Лион Моисеевич Измайлов (род. 1940) – известный телеведущий, поэт, писатель, артист эстрады, входит в число самых популярных сатириков и юмористов в нашей стране. Член Союза писателей с 1979 года. Автор нескольких сборников рассказов и повестей, в том числе: «Хорошее настроение» (1984), «Доля истины» (соавт. В. Чудодеев, 1986), «Четыре мушкетера» (соавт. В. Чебуров, 1989), «Порнуха» (1990), «Объезд по кривой» (1992), «Конец света, или Хорошее настроение» (совм. с Михаилом Задорновым, 1993), «Вася! Шашлык!» (книга рассказов и воспоминаний об А. Мене, 1995), «Учащийся из кулинарного» (1991), «Шут с нами» (1997). В 1998 году вышла в свет его авторская видеокассета «Шут с нами». Лион Измайлов окончил Высшие курсы сценаристов при Госкино СССР (1973–1975) и написал несколько пьес, «которые были по достоинству оценены и потому никогда не будут поставлены». В 1973,1977,1979 годах был удостоен премии «Литературной газеты» «Золотой теленок».
Отличительной чертой новой книги Лиона Измайлова, как, впрочем, и всего его творчества является интеллигентный юмор, поток добрых улыбок, смеха и веселья. Рассказы, пародии, байки и две светлые, трогательные повести, входящие в настоящий сборник, наполнят читателей оптимизмом и подарят хорошее настроение.
V 1.0 by prussol
© Л. Измайлов, 2023
© К. Прокофьев, иллюстрации, 2023
© ИД «Городец», 2023
В ненастный день 1876 года в бедной деревенской усадьбе родилась никому не известная девочка Мотя Харитонова. На нее никто не обратил внимания. Подрастая, она часто смотрела на далекие звезды и мечтала о будущем. Девочку заметил известный в то время купец по прозвищу Афанасий.
Однажды он собрался поехать за три моря. Тайком он захватил с собой Мотю. До Индии купец не доехал: его арестовали во Франции, а Мотю Харитонову выслали как немецкую шпионку. Голод гулял по Франции. Надо было работать, а у девушки не было никакой специальности. В детстве она много читала и по самоучителю, без музыки, разучила индийские ритуальные танцы. Теперь это пригодилось. Так она стала танцовщицей Матой Хари. Слава ее загремела по всей Западной Европе. К ее ногам были положены громкие титулы и имена. Великие люди говорили о ней в кулуарах и частных беседах. Станиславский, узнав о ней, тепло улыбнулся. Немирович-Данченко, услышав о ее танцах, молча огляделся вокруг себя. Она была в зените славы, когда началась Первая мировая война. По ночам ее тянуло домой. Но судьба распорядилась иначе. Ее арестовали. Единственное, что могли ей инкриминировать, – это неразборчивость в связях. Но судьи были глухи и обвинили ее в шпионаже. Умерла Мотя Харитонова 15 октября 1916 года, не дожив всего восьми лет до появления стриптиза.
– Смотрю я на вас и думаю: что у вас за жизнь, у семейных!
– Но ведь вы тоже, кажется, женаты? И даже знакомили меня со своей женой…
– Я? Да что вы! У меня же фиктивный брак. Стал бы я жениться на ней!
– А мне показалось, что ваша жена симпатичная.
– Да нет, она красивая женщина, но все равно брак фиктивный.
– А свадьба у вас была настоящая?
– Настоящая.
– И «горько» кричали?
– Конечно, я сам кричал.
– И вы целовались?
– А как же не целовались! Надо же было, чтобы никто не догадался, что брак фиктивный. Да нет, в принципе, она хороший человек, но вот походка…
– Некрасивая?
– Не то слово. Такое впечатление, что она все время подкрадывается ко мне.
– Простите, а какое значение имеет ее походка, если брак фиктивный? Что вам, ходить, что ли, куда-нибудь вместе?
– А как же! В кино, в театр, к родственникам, к друзьям. Надо же, чтобы никто ни о чем не догадывался.
– Так, значит, вы к ней приезжаете, а потом вместе идете?
– Куда приезжаю? Я у нее и живу.
– Вот так в одной квартире и живете? Это же, наверное, очень неудобно?
– Конечно, неудобно. Она, муж ее тут же рядом… Между нами говоря, муж-то ее и зарабатывает мало… Слабо зарабатывает.
– Кто он, муж-то ее?
– Да я, кто же еще-то!
– Знаете, такое впечатление, что вы женаты по-настоящему.
– Я?! Что я, дурак, что ли, – по-настоящему? У нее же двое детей!
– Ах вот оно что!.. Тогда другое дело. А как они вас называют?
– Папой.
– Привыкли, значит?
– Привыкли. Уже двенадцать лет как вместе.
– Извините, а от кого дети?
– От меня, от кого же еще! И дети так думают.
– А на самом деле?
– От меня и есть.
– Ничего не понимаю. А до замужества у вашей жены были дети?
– Были. Один был.
– Ах вот в чем дело!
– Ну конечно!
– А от кого?
– Пошляк какой-то! Да от меня, от кого же еще! Я еще вам говорю: живем вместе, я ей зарплату отдаю. Она мне стирает, готовит – все делает, чтобы никто ни о чем не догадался.
– Ерунда какая-то! Живете вместе, дети общие, зарплату отдаете – все как у меня, а брак фиктивный. Ради чего это нужно?
– Ради свободы. Раз брак фиктивный, значит, я что хочу, то и делаю. У вас брак настоящий, а свобода фиктивная. А у меня брак фиктивный, зато свобода настоящая.
– Но ведь это незаконно – фиктивный брак, за это же наказать могут!
– А кто об этом знает? Кто об этом догадывается?
– А вдруг узнают?
– Ну, я надеюсь, что этот разговор останется между нами?
– Конечно. Но вы не боитесь, что ваша жена вдруг кому-нибудь расскажет, что брак фиктивный? Вдруг она вас выдаст?!
– Да что вы! Как это – выдаст! Она об этом понятия не имеет. Она об этом и не догадывается.
– А-а…
– Вот так, милый мой!.. Вы куда сейчас пойдете?
– Домой.
– Вот. А я куда хочу, туда и пойду.
– Куда же вы хотите?
– Домой, куда же еще?!
Если запрета нет, то можно.
И все прекрасно. Впереди лето. Мы все загорим. И солнце будет светить каждому из нас. Все встречные девушки будут улыбаться нам. А кто не будет, тех мы простим. Вот человек с метлой метет там, внизу под балконом, и я вижу по взмахам метлы, что у него прекрасное настроение, такое же, как у меня. Хочется отметить этот день. Он так хорошо начался. Хорошо бы в такой день повсюду висели флаги, а милиционеры раздавали детям милицейские свистки. Хорошо бы висели флаги.
Я выношу на балкон флаг, и он висит над нашим домом. Он висит на моем четвертом этаже и всем виден. Сегодня праздник. Праздник хорошего настроения. Я иду на кухню и готовлю яичницу. Яичница шипит и хлопает глазами. У нее тоже хорошее настроение, ее будет есть такой хороший человек, как я.
Я ем яичницу и слышу радостные голоса внизу. Там во двор выходят люди. Наверное, они поздравляют друг друга, не важно с чем. Кто-то внизу зовет меня. Я выхожу на балкон и приветственно машу им руками. Сколько их там, внизу!
Один из них что-то кричит мне. Это домоуправ. Он кричит громче:
– Ты чего это флаг выставил?
– А просто так, – кричу я ему, – ради праздника!
– Сымай флаг! – кричит он мне.
– Нет, – кричу я, – пускай все знают, как сегодня хорошо!
– Я те дам – хорошо.
Он скрывается в подъезде. И вот он уже у меня.
– Ты зачем флаг вывесил? – спрашивает он.
– Здравствуйте, – отвечаю я.
– Здорово. Зачем флаг вывесил?
– А что, нельзя?
Он молчит. Он думает. Ему это дается тяжело. Видно по лицу.
– По какому случаю?
– По случаю хорошего настроения. А что, флаг некрасивый?
– Нормальный флаг.
– Попробовали бы вы сказать что-нибудь другое.
– Не положено, – говорит он.
– Кто сказал?
– Я.
– А вам кто сказал?
– Мне? Никто.
– Ну вот.
Он садится.
– Чайку хотите?
– Я тебе говорю – сымай флаг! Его надо вывешивать, когда праздник.
– А у меня сегодня праздник. Хорошее настроение. Знаете, как редко оно у меня бывает?
– У тебя хорошее, а у кого-нибудь плохое.
– А я вывесил флаг – и у всех станет хорошее. Вот когда вы увидели этот флаг, у вас повысилось настроение?
– Вообще-то повысилось.
– Вот и у всех повысится.
– А вдруг нельзя? В обычный день – и вдруг флаг. Что люди скажут?
– А чего они скажут? Если б какой другой, а то ведь наш флаг, верно?
– Верно.
– Чайку хотите?
– Сымай флаг.
– А вот руками вы зря размахиваете. Вы не у себя дома.
– Я сейчас дворника позову, мы тебе покажем!
И действительно, через пять минут они приходят с дворником. Я приоткрываю дверь, но держу ее на цепочке.
– Открой дверь! – говорят они.
– Не открою. Товарищ дворник, – перехожу я в наступление, – вы где-нибудь читали, что нельзя вывешивать наш флаг?
Оказывается, дворник нигде этого не читал. Оказывается, он вообще уже несколько дней не видел печатного слова. Потом я вижу, как они лезут по пожарной лестнице ко мне на балкон. Я выношу ведро и окатываю их сверху. Начинается осада. Дворник спускается, вытаскивает поливальный шланг, и они снова идут на приступ. Я весь мокрый, но не сдаюсь, закрывая своим телом флаг. Тогда домоуправ командует:
– Держи его на прицеле. А я вызову милицию.
И вот так, под напором струи, я защищаюсь до тех пор, пока не приходит милиционер. Теперь я понимаю, что мне уже ничто не поможет. Милиционер говорит дворнику:
– Ну-ка, прекрати поливать!
Дворник направляет струю в сторону. Я отхожу от флага, и он развевается на ветру. Милиционер кричит мне снизу:
– А почему только красный повесил?
Я не знаю, что ему ответить. Домоуправ тоже оторопел.
– Вы что, с Луны свалились? – говорит милиционер. – По всей Москве флаги развешаны – наш, советский, и их, кемарийский. Сегодня же король Кемарии приезжает.
– Ура! – кричу я. – Мы победили! А какого цвета у них флаг?
– Желтого, – отвечает милиционер.
Я бегу в комнату и выношу желтый носовой платок.
– А чего такой маленький? – спрашивает милиционер.
– У них страна поменьше, – отвечаю я.
– Правильно, – говорит он. – Больше нашей страны нет. – Отдает мне честь и уходит.
– Газеты надо читать, – говорю я дворнику.
– Мерзавец, – отвечает он мне.
Домоуправ кричит мне снизу:
– Отойди от флага, дай погляжу, ровно ли висит.
А я ему отвечаю:
– Может, ко мне подниметесь? Заодно и чайку попьете?
– Мерзавец, – отвечает он мне.
Вот говорят, что сейчас любви настоящей нет. Что, дескать, раньше из-за любви чего только не делали, а теперь все лишь бы как. В связи с этим я вам расскажу одну грустную историю.
Значит, один молодой человек – имени называть не буду, чтобы вы ни о чем не догадались, – влюбился в одну девушку. Красивенькая такая девушка. Ну и он парень тоже ничего. И так он в нее влюбился, что сил никаких нет. А она вроде на него ноль внимания, фунт презрения. Он уж и цветы носил, и письма посылал. И чего только не делал! И с работы встретит, и на работу проводит. До того дошел, что прямо на асфальте у ее дома написал: «Я люблю тебя, Лена». Чтобы она каждый день эту надпись видела.
Вода камень точит, и он потихоньку своего добился. Стала она на него внимание обращать. И начали они встречаться. Повстречались так некоторое время. Ну, что между ними было, этого я рассказывать не буду. Не наше это дело о том рассуждать. Меня это не касается и вас тоже, но только дело уже к женитьбе шло.
И вот так получилось, что из-за чего-то они поссорились. То ли настроение у нее плохое было, то ли у него что случилось, но только слово за слово – и поругались.
Знаете, как бывает. Просто кто-нибудь скажет: «Глупый ты», – и ничего. А как от любимого человека такое услышишь – нет сил терпеть. Ну, в общем, он ей говорит: «Раз так, я тебе докажу, какой я» – и ушел. И вот началась у них не жизнь, а мука. Каждый боится гордость свою уронить, и каждый молчит. Ей бы подойти к нему, сказать: хватит тебе, дескать, и все, или ему то же самое. А они нет. Вот он около ее дома походит, походит, а зайти не может. Она утром на работу идет, а там на асфальте надпись: люблю тебя, дескать, и все. Был, значит, здесь, да весь вышел.
И она так же. Допустим, день рождения у него случился. Она ему открытку в ящик – и ходу.
Время идет, а он ей все доказывает. И вот ведь человек какой: на одни тройки учился, а тут взял и институт с отличием окончил. Ему бы подойти, показать диплом, да и помириться. А он нет – гордый. Другой бы на его месте уж с пятой познакомился, ту бы из головы выкинул. А он и этого не может.
А тут еще так случилось. В метро он ехал. Вдруг смотрит, она в вагон входит с молодым человеком. Так он не то чтобы поздороваться – его как будто кто ударил. Остолбенел аж. И у нее то же. Смотрят друг на друга, глаз оторвать не могут. Она чуть в обморок не падает. Еле до остановки доехали. Он выскочил тут же и неизвестно с чего в другую сторону поехал. Вот дела какие.
После этого им бы созвониться, поговорить бы, выяснить все. А он, видишь, думал, что она сидит дома и ждет его. А она девушка молодая, красивая. Ухажеров разных полно. Разве дома усидишь? Тем более ей уже казаться начало, что возраст поджимает. Ей к тому времени двадцать два стукнуло. А тут подруги замуж все повыходили. Ну вот, она так подождала, подождала, да и вышла за кого-то замуж. А добрые люди, они всегда найдутся. Конечно, ему об этом и донесли. Тут он света божьего не взвидел. Пролежал на диване неделю, не ел, не спал, мучился. Потом взял и диссертацию по какой-то научной теме защитил.
И вот защитил он диссертацию, денег прикопил, купил машину и на этой машине к ее дому подкатил. Давно об этом мечтал.
Глядь, она с ребенком гуляет. И вот стали они друг против друга. Шагах в двадцати. Он рядом с машиной, она с ребенком. Смотрят друг на друга. Глаз отвести не могут, да подойти боятся.
Взял он тут осколок кирпича и написал на асфальте: «Я люблю тебя, Лена». Сел в машину и укатил. Она стоит и плачет. Может, хоть тут бы ей плюнуть на все, позвонить бы ему и объясниться. А она опять нет. Может, ей и не нужно это было. А тогда чего плакать? А он прождал ее звонка-то, сел и какое-то такое открытие сделал, что ему через год доктора дали безо всякой защиты.
И тут ему совсем плохо стало. И начал он по телевизору выступать, ему бы жениться на ком другом, а он нет, не может.
И все свое доказывает. И вот уж он совсем знаменитым стал, вся грудь в премиях. Да все вы его, может, знаете, почему я его имени и не называю.
И вот умирать ему уже время пришло. И приехал он в ее двор. Взял осколок кирпичный и пишет на асфальте: «Я люблю тебя, Лена». А тут и Лена вышла, с внуками уже. Смотрит, как он пишет это. Он глаза на нее поднял, а уж самому подняться трудновато. Помогла она ему и говорит:
– Доказал? Доволен теперь?
А он ей отвечает:
– Ничего мне не надо.
Мне бы видеть только тебя, разговаривать бы только с тобой.
А она ему только волосы погладила, а они уж все седые. Вот так вот.
– Глупый ты, – говорит.
А он-то всю жизнь доказывал ей, что это не так, а теперь взял да сразу с этим и согласился. Сели они на лавочку, и он ей говорит:
– Все бы премии отдал, только бы эти внуки моими были.
А она вообще двух слов связать не может. Слезы ручьем.
Он после этого, конечно, и умирать совсем передумал. Так вот каждый день на лавке этой и сидят. Говорят все между собой, как будто и не расставались никогда. А чего говорить-то! Раньше говорить надо было.
Душа Пафнутия пела. Он изобрел круглое колесо. Мимо него по улице громыхали телеги с квадратными колесами. На перекрестке движение застопорилось. Регулировщик, дед Аркадий, опять забыл переключить изобретенный им самим светофор. Осыпаемый бранью, дед Аркадий взял шест, поджег на его конце прессованную солому и положил ее в зеленое гнездо. Движение возобновилось. Пафнутий постоял с дедом Аркадием. Поделились планами на будущее. Дед хотел подать заявку на будку регулировщика и фосфоресцирующий жезл. Конечно, экономии от этого никакой, и светлячков ловить замучаешься. Но все же усовершенствование. Прогресс.
Пафнутий про круглое колесо говорить не стал, знал легкость дедова характера на плагиат. Сел в трамвай, доехал в бюро патентов. В трамвае быстро надоело.
Устал крутить трамвайную лебедку. Народу было мало, приходилось работать за троих.
Вышел из трамвая, пошел пешком.
По обе стороны улицы начались инстанции. Пафнутий зашел в первую. Шло заседание небольшого ученого совета. Обсуждался вопрос об окончании бронзового века. С бронзовым веком покончили быстро. Пафнутий дождался паузы, встал и нарисовал на доске большое круглое колесо. Все замерли.
Председатель взял квадратный графин, налил воды в квадратный стакан. Посмотрел на Паф-нутия квадратными глазами и сказал:
– Красиво, ну и что?
Народ заерзал, зашумел, предчувствуя развлечение.
– Круглое колесо, – сказал Пафнутий, – получаем экономию материала на углах, и стука не будет.
– Телега не поедет, – возразил председатель.
– Почему?
– Нет углов. От земли отталкиваться нечем.
– Имею опытный образец, – парировал Пафнутий. – Силы трения достаточно для движения.
– Демагогия! – выкрикнул с места дед Антип, энтузиаст бионики, большой любитель подглядывать все у природы. – Углов у колеса четыре. По числу ног кобылы. А оборви кобыле ноги, далеко ли она уползет? Неизвестно. А то и не встанет.
– А что технолог думает? – спросил председатель.
– Вообще-то можно, – сказал технолог, – путем увеличения числа сторон квадрата приблизиться к его окружности. Но у нас уже налажено массовое производство квадратных колес. Переделывать не имеет никакого смысла.
– А что дорожный отдел думает? – спросил председатель.
– Новое колесо – это новые дороги. Новые дороги – это значит старые ремонтировать. А ремонт у нас на будущий год запланирован. Значит, раньше, чем года через два-три, не начнем. А колесо – что ж, конечно, оно хорошее.
– Ездить быстрее будем, – сказал Пафнутий, – велосипед сделаем.
И тут поднялся сам дед Пахом, родоначальник квадратостроения.
– Хорда, – сказал он, – есть диаметр окружности, не проходящий через центр. Это аксиома. А попирать аксиому мы никому не позволим. Даже такой талантливой молодежи, как дед Пафнутий.
– Правильно, – поддержал с задней лавки дед Пантелей. – У нас этими квадратами все амбары завалены. Куда же их теперь?
– Лучше бы ты, Пафнутий, электричеством занялся, – сказал председатель. – А то сидим как сычи в темноте, глаза портим. – А уже официальным тоном добавил: – Конечно, изобретение круглого колеса имеет значение для развития науки, но практического применения пока не имеет. – Подумал и еще добавил: – А колесо свое в цирк отдай. Пусть клоуны на нем покатаются. Смешно будет.
– Ладно, – сказал Пафнутий.
Он пошел домой и сунул колесо в печку. Посидел, глядя на ночь. Пригрелся. Стал изображать электричество. И душа его снова запела.
– Ты меня любишь?
– Люблю.
– Сильно?
– Сильно.
– Тогда давай поженимся.
– Ну, я в общем-то не против…
– Что же нам мешает?
– Мне ничего не мешает.
– Тогда пойдем и поженимся.
– Пойдем… А где мы будем жить?
– Ну… На первое время комнату снимем.
– Да, пожалуй. А на какие финансы мы ее снимем?
– Перейдем на вечернее и начнем работать.
– Это хорошо. А кто будет готовить?
– Моя мама хорошо готовит, и твоя бабушка будет приходить.
– Так. А для чего нам, собственно, жениться?
– Ребенка заведем, воспитывать будем.
– А он кричать будет, с ним сидеть надо, кормить. В кино не сходить, а в театр и подавно.
– Ну, тогда не будем ребенка заводить. Будем в кино ходить, в театры и собаку заведем.
– С собакой в театр не пустят.
– Тогда не будем заводить собаку, а будем просто ходить в кино и театры.
– Но ведь мы и сейчас ходим в кино и театры.
– Ходим.
– Ну?
– А тогда будем все время вместе.
– А ты хочешь, чтобы мы были все время вместе?
– Ну, все время, пожалуй, надоест… Если мы будем работать, то получится, что не все время.
– Значит, нам нужно работать, чтобы не быть все время вместе, ведь так?
– Ну, тогда не будем работать…
– Тогда жить вместе будет не на что.
– Ну, тогда не будем жить вместе…
– Тогда и комнату не надо будет снимать.
– А не будет своей комнаты, тогда моя мама будет у меня дома готовить.
– А моя бабушка – у меня дома.
– Но тогда и жениться незачем.
– А я что говорил!
– Вообще-то, конечно, какое имеет значение, женаты мы или нет. Главное, что мы любим друг друга. Ведь ты меня любишь?
– Люблю.
– Сильно?
– Сильно.
– Тогда давай поженимся…
Лето. Жара. Недалеко от меня расположилась полная семья. Папа полный, мама полная и двое мальчишек тоже полные. Время обеда, и на коврике с узором, в тарелках из фольги, все, что только можно пожелать на пляжном обеде: курица, истекающая жиром, зеленый лук, редиска, огурцы, помидоры, яблоки, сливы, виноград. В центре бутылка «Цинандали». Мальчишки хрустят огурцами, мама режет хлеб. Папа, крупный, розовощекий, с «Сейкой» в руке, под музыку из транзистора с неимоверной скоростью поглощает курицу, запивая ее сухим вином. На лице у папы полное блаженство, а на груди черным по белому наколка: «Нет в этой жизни счастья».
Люди с наколками. Где только мы их не встречаем. Каких причудливых картин не увидишь на самых различных частях тела! Орел, распростерший крылья, портреты знаменитых людей, кочегары, бросающие уголь в топку, клятвы, уверения. Что заставляет этих людей терпеть боль и с риском для здоровья выкалывать на коже эти незамысловатые произведения искусства? В чем тут дело? Тяга к прекрасному? Желание выделиться? Или что-то другое, загадочное и необъяснимое?
Однажды в Сандуновских банях я увидел человека средних лет, крепкого, мускулистого. На плече у него было выколото: «Не забду мать родную». Сверху галочка, а в галочке – пропущенная буква «у».
Я не выдержал и спросил:
– Вот я вижу у вас на плече наколку. Что вас заставило ее сделать?
– Чего? – спросил он.
– Я говорю, у вас наколка на плече. Зачем вам это?
– Нуты даешь!
– Нет, серьезно. Ведь для чего-то вы сделали эту наколку?
– Ну, я тебя не спрашиваю, почему у тебя грудь волосатая?
– Волосы – это произведение природы, так сказать, не зависящее от меня, а наколка – это рукотворное произведение. Что это, ваша прихоть или необходимость?
– Слушай, тебе промеж глаз когда-нибудь врезали?
– Ну что вы, сразу промеж глаз. Лучше ведь поговорить, выяснить. А потом, вы ведь меня не знаете. Вы мне промеж глаз, а вдруг я боксер?
– Я вот тебе врежу сейчас шайкой, а ты потом разбирайся, боксер ты или нет.
– Ну что ж, извините, я хотел по-хорошему, пиво тут у меня, и вообще поговорить.
– Ну сразу и обиделся, стой, давай свое пиво. Давай, не обижайся. Ну спрашивай, чего уж там.
– Значит, так. Вот у вас написано: «Не забду мать родную». Букву-то, вероятно, для смеху пропустили?
– Да нет, парень один, ну, в общем, нерусский он, ну и наколол «не забду». Я-то просил «не забуду», а он – «Не забду». Понял?
– Понял.
– Ну а потом кореш говорит: «Давай галочку поставим, стереть-то не сотрешь». Ну и сделали галочку-то.
– А зачем вам все это нужно было? Это что, вызов окружающим?
– Ну ты даешь! Вызов! Клятва это. Ну клянусь я вроде, что не забуду.
– А если бы не написали, то забыли бы?
– Да нет, я бы не забыл, но ты бы этого не знал. Верно я говорю?
– Верно.
– А потом, красиво.
– Знаете, для красоты можно было бы что-нибудь поинтереснее придумать.
– А кто выкалывать будет?
– Ну, этот, нерусский.
– Обиделся.
– Чего это он?
– Ну я б тебе шайкой промеж глаз врезал, ты бы не обиделся?
– Наверное.
– Точно бы обиделся. Я знаю. Ну, кореш потом мне пытался на спине выколоть, во посмотри: «Пламенный привет из Севастополя». Видно?
– Плохо.
– То-то и оно, не получилось. Орла хотел еще заделать, да я уже не стал: не умеешь – не берись.
– А заражения крови вы не боялись?
– Салага ты. Он же тушью, а тушь, она на чистом спирту.
– А для чего вам этот привет из Севастополя?
– Это не мне, это им.
– Кому им?
– Ну, кто смотреть будет. Может, женщина какая на пляже клюнет. Тоже приятно! Она из Кулунды, а ей привет из Севастополя.
– Теперь все понятно. Я пойду.
– Нет, ты постой. Дай-ка я тебя теперь спрошу.
– Я вас слушаю.
– Ты мне вот на какой вопрос ответь. Если ты такой умный, то почему у тебя ни одной наколки нет?
– Чего?
– Чего – «чего»! Наколки, – говорю, – почему нет?
– Нет.
– Да это я вижу, что нет, а почему нет-то?
– Я даже не знаю.
– Ты неженатый?
– Нет.
– То-то и оно. Кто ж на тебя такого позарится? Теперь вот что скажи. Ты мать свою когда в последний раз видел?
– С месяц назад.
– Не уважаешь мать-то, не помнишь, а она тебя поила-кормила. Небось последний кусок от себя отрывала, а ты мать-то родную ни в грош не ставишь. А была бы наколка, глянул, вспомнил, хоть платок ей к празднику и послал.
– Да она здесь же, в Москве, живет.
– Тем более ничего съездить не стоит. Пошли дальше. Вот ты ко мне подошел, ни здрасьте, ни привет, ни как зовут, не спросил, ни как себя, не сказал. А была бы у тебя наколка, хоть на пальцах, – красиво и вежливо. Понял?
– Понял.
– Или, допустим, картина у тебя на груди выколота: «Иван Грозный сынишку убивает» – незабываемый шедевр. Но ты же настоящую картину с собой носить не будешь, верно?
– Верно.
– А наколка – она всегда с тобой. Пришел в баню, разделся, сам посмотрел, людям показал. Всем удовольствие. Так-то, друг, а ты говоришь, зачем наколка. Выходит, нужна она. Да ладно, ты не расстраивайся. Давай так. В следующее воскресенье… Слышь меня?
– Слышу.
– В это же время сюда приходи. С корешем тебя познакомлю, он тебе живо это дело поправит. Знаешь, он как с того раза наловчился, что хошь зашпандорит: хошь «привет», хошь орла со змеей. Змея-то тебе ой как к лицу будет.
– А что же вы ее, эту змею, себе не пришпандорите?
– Я бы с удовольствием. Жена не дает – ревнует. Понял?
И мы расстались, довольные друг другом. Я вышел из бани. Ярко светило солнце. Дрались на асфальте воробьи. Дворник подметал улицу. На руке дворника синели слова: «Жизнь – обман». Я шел и думал, что, может, он и прав, этот парень с галочкой. Надо к матери съездить. Платок ей к празднику подарить.
Я одного инженера знаю: он где бы ни находился, чем бы ни занимался, а все равно о своей работе думает. Он на отдыхе в лесу вынимает такую маленькую книжечку и чего-то там обязательно рисует и придумывает. Потому что он настоящий профессионал.
Или другой человек – бухгалтер. Он трехзначные цифры в уме перемножает и всегда помнит дни получки и аванса. Среди ночи разбуди его, и он тут же скажет – восьмого и двадцать третьего. Конечно, в этом смысле мы все профессионалы, но вот трехзначные цифры только этот бухгалтер и умеет перемножать.
Значит, речь о профессионалах пойдет. И еще о том, что если не можешь обманывать – и не пытайся. Не можешь мухлевать – и не берись.
А то так вот получилось, что один мужик – фамилии его называть не буду, потому что ему еще жить и жить, – поехал в Одессу в командировку. А у него там родственник был, Володька. В возрасте тридцати четырех лет. Он, этот Володька, дядю своего любил, и в связи с этим дядя решил в гостинице не останавливаться, а пожить эти дни у племянника, потом вернуться в Москву и получить квартирные по семьдесят копеек в день. Значит, за неделю он бы выгадал четыре рубля девяносто копеек. Я намеренно называю эту сумму, чтобы понятно было, из-за какой ерунды человек решил обмануть государство.
И вот он, дядя, приехал к Володьке, не зная, что его родственник Володька, вообще-то говоря, личность темная и даже сидел один раз в тюрьме. Чтобы скрыть это дело, Володькина жена написала дяде, что ее муж уехал работать на Север. Причем она и не соврала ничего: он действительно ездил на Север и работал там три года. А потом вернулся, с темным прошлым завязал и оставался для дяди просто Володькой.
И вот Володька встретил дядю и стал принимать его у себя как ближайшего родственника. Тем более что дядя был человек обеспеченный, а обеспеченных родственников вообще приятнее принимать, тем более из Москвы.
И может быть, ничего бы такого не случилось, не скажи дядя, что его жена в Москве отсутствует и находится сейчас на излечении в городе Трускавце.
И вот когда дядя раскрыл, можно сказать, свои карты, у Володьки даже дух захватило. Но он эти мысли гнал от себя прочь. И гнал их успешно до того момента, когда дядя не сказал, что он устал с дороги и хочет прилечь.
И не только сказал, но и сделал: улегся почивать в девять часов вечера.
И тут Володька стал бороться с собой всерьез. Он минут шесть боролся, а на седьмой положил себя на лопатки, потом встал, подошел к дядиному пиджаку, вынул из него ключи от квартиры, где деньги лежат, и побежал на улицу. На улице он поймал такси и на этом самом такси приехал в аэропорт.
И так получилось, что именно в эту пору пассажиров в аэропорту было немного и билеты на самолет продавались свободно.
Была бы нехватка мест – Володька ни с чем бы домой и воротился, а так он билет купил и в Москву полетел. Вот некоторые жалуются, что на самолет билеты трудно взять. А я так скажу: хорошо, что трудно, сколько из-за этого плохих дел не совершается, и еще подумать надо, стоит ли вообще улучшать обслуживание или, может, наоборот.
Но не в этом дело. Прилетел племянник в Москву, взял такси и поехал по известному адресу. Приехал, надел на лестничной площадке белые перчатки, открыл ключом дверь и давай все в чемоданы складывать.
Он и раньше в этой квартире бывал и очень хорошо знал расположение денежных мест. Поэтому он брал только дефицитные вещи, а именно деньги. А кроме того, он не брезговал кольцами, мехами и облигациями.
Единственное, что он из ценных вещей не взял, – это столовое серебро и китайский сервиз. Ему очень нравилось, будучи в гостях у дяди, есть из китайского сервиза за этим самым столовым серебром. И он не хотел себе отказывать в этом маленьком удовольствии. Ведь он не собирался ссориться с дядей, а, наоборот, намеревался и в дальнейшем приезжать в гости и дружить. Больше того, он даже хотел впоследствии, когда дядю постигнет удар в смысле пропажи ценных вещей, помочь ему деньгами.
И вот взял Володька все это в два чемодана, которые здесь же, в квартире, и нашел. Один чемодан черный, а другой коричневый. Я давно о таком мечтаю, но не знаю, где его купить. А вот дядя знал и купил себе.
Ну вот, уложил Володька все в чемоданы, посыпал квартиру дешевым табаком, а потом позвонил по телефону 225-00-00 и вызвал такси.
А пока такси не подъехало, Володька вынул из холодильника бутылку вермута и немножечко выпил. Потом надел на нос очки, приклеил себе усики и вышел из дома с двумя чемоданами.
Сел в такси и поехал на Казанский вокзал. По пути он снял с себя ботинки и незаметно выбросил их в окно. Естественно, потом надел на ноги другие туфли, потому что в одних носках ходить неудобно и бросается в глаза.
Приехал, значит, Володька на Казанский вокзал, расплатился с таксистом, дал ему на чай – немного дал, чтобы в глаза не бросалось.
А то некоторые своруют что-нибудь и начинают деньгами швыряться – тут их и накрывают. А Володька, он же профессионалом себя считал, ему это ни к чему – деньгами швыряться, поэтому он тридцать копеек отстегнул, так сказать, ни нашим, ни вашим.
Вышел он из такси, подождал, когда машина уедет, и тут же в другое такси сел, на котором и покатил в аэропорт. По пути рассказывал таксисту, что приехал из города Казани и едет по бесплатной тридцатипроцентной путевке в Крым отдыхать. Вот такой нахал. Ему государство бесплатную путевку дает, а он, понимаешь, квартиры грабит.
Но не в этом дело. А в том, что приехал Володька в аэропорт, а билетов на Одессу нет. Вот такая метаморфоза. Из Одессы – пожалуйста, а в Одессу – извините-подвиньтесь.
Но он же профессионал, он сразу к кассирше. То, се, третье, десятое, дескать, за нами не пропадет, – короче, дала она ему билет, а он ей за это шоколадку «Аленка» подарил за рубль двадцать копеек. Надо бы, конечно, рубля за два, а он, видишь, и здесь решил, что так сойдет.
Короче, прилетел он в Одессу в пять утра, а в семь уже в постели лежал.
Утром просыпаются они с дядей, и дядя, что характерно, рассказывает Володьке, что он плохо спал, какие-то кошмары ему снились из жизни древних греков, а Володька, наоборот, говорит, что спал отлично и снилось ему всю ночь Черное море.
А дальше дядя начинает обделывать свои дела в городе Одессе, а по вечерам Володька водит дядю по ресторанам и всюду платит за него, потому что по-своему его любит и ничего плохого ему не желает. Просто он профессионал и не удержался от такого прекрасного дела.
Но он, в свою очередь, хочет, чтобы дядя надолго запомнил эту поездку в Одессу, хотя дядя и так никогда потом в жизни этой поездки не забывал.
Короче, кончается срок дядиной командировки, возвращается он домой и видит, что творится в его квартире. Он, конечно, тут же падает в обморок, нет, сначала звонит в милицию, а уже потом падает в обморок.
Милиция приезжает и не находит никаких следов. Нет следов, и все. И никто этого вора не видел. И все бы так и закончилось, но Володька не учел, что есть на свете профессионалы почище, чем он, а именно следователь, который занялся этим делом.
Володьке и в голову не пришло, что этот следователь обойдет все таксомоторные парки и опросит там всех на предмет этих двух чемоданов. И надо сказать, что среди шоферов были как раз те двое, которые везли Володьку.
Причем, что знаменательно. Первый, который вез Володьку на вокзал, ничего вспомнить не мог, кроме тридцати копеек. А второй, который вез Володьку от Казанского вокзала в аэропорт, вспомнил оба чемодана, и особенно тот, коричневый.
Он еще сказал, что сам мечтал о таком чемодане, но не знал, где он продается. И заметьте, что значит профессиональная память, шофер через два месяца не только чемоданы вспомнил, но и усы вспомнил, и очки, и даже то, что от Володьки пахло итальянским вермутом.
Вот что значит профессионал.
А дальше следователь нашел и кассиршу, которая Володьке билет выписывала. Она тоже профессионалкой оказалась. Вспомнила человека, который ей «Аленку» подарил. Потому что за такую услугу, если хотите знать, ей в прошлом году один артист бутылку коньяка поставил, а этот, понимаешь, «Аленкой» ограничился. Короче, запомнила она и Володьку, и «Аленку», и Одессу.
Ну а там уж дело совсем простое было. Подняли корешки билетов и разыскали родственничка.
Надо сказать, что дядя очень удивился, когда вором Володька оказался. А Володька тоже расстроился, потому что не мог уже дяде очки втереть, не мог он ему сказать, что едет на Север работать.
И к неприятности с кражей добавилось еще огорчение, связанное с родственными чувствами, а именно с тем, что не смог Володька скрыть от дяди свое неэтичное поведение.
Потому что Володька по-своему очень любил своего дядю, о чем свидетельствует и его последнее слово на суде. Он так прямо и сказал в нем: «Дядя, прошу вас, не обижайтесь на меня. Потому что я все равно люблю вас как родного, но ничего с собой поделать не мог. Не обижайтесь на меня, дорогой мой дядя. Я больше не буду».
Она: Вот честно скажи, ты меня любишь?
Он: Честно?
Она: Честно.
Он: Честно-честно?
Она: Честно-честно.
Он: Люблю.
Она: А за что ты меня любишь? Только честно.
Он: Честно-честно?
Она: Честно-честно.
Он: Не знаю.
Она: А ты мне когда-нибудь изменял?
Он: С кем?
Она: Не знаю. Я просто спрашиваю вообще: ты мне изменял с кем-нибудь?
Он: С кем конкретно?
Она: Ну, вообще, ты мне изменял?
Он: Когда?
Она: Ну, никогда, всегда?
Он: Честно?
Она: Честно.
Он: Всегда не изменял.
Она: А никогда?
Он: И никогда тоже не изменял, так же, как и всегда.
Она: Ни с кем?
Он: Ну а с кем я могу тебе изменить?
Она: Ну, допустим, с Танькой.
Он: Ты что, с ума сошла, она же меня близко к себе не подпустит.
Она: Ну с Нинкой.
Он: Типун тебе на язык! Ты ее лицо помнишь?
Она: Помню.
Он: Ну а чего тогда спрашиваешь? Ты мне хоть сколько доплати, а я изменять не стану.
Она: А сколько, сколько доплатить?
Он: Да хоть миллион.
Она: Ну вот, допустим, даю я тебе миллион, ты мне изменишь?
Он: Честно?
Она: Честно.
Он: Если честно, то нет.
Она: А почему?
Он: Потому что у тебя миллиона нет.
Она: Ну а если, допустим, даю тебе миллион, можешь ты предположить, что мне изменяешь?
Он: Могу.
Она: Как – можешь?
Он: Предположить могу, изменить ни за что.
Она: А за два миллиона?
Он: Да ведь ты не дашь.
Она: А если предположить, что даю я тебе два миллиона, что ты будешь делать?
Он: Один миллион положу в сберкассу.
Она: А на второй?
Он: А на второй куплю тебе семечек.
Она: Для чего?
Он: Чтобы у тебя рот был всегда занят.
Она: А изменить бы не мог?
Он: Ни за что.
Она: Значит, ты меня любишь?
Он: Люблю.
Она: Честно?
Он: Честно.
Она: А если очень честно?
Он: Тогда очень люблю.
Она: И никогда в жизни не врал?
Он: Врал.
Она: Честно?
Он: Если врал, то всегда только честно.
Давай, Кердыбаев, киртикуй меня, не бойся. Сейчас новое время, Кердыбаев. И в нашем драматическом театре имени оперы и балета сейчас полный свобода критики.
Давай, киртикуй, Кердыбаев, киртикуй, а мы тебе за это «спасибо» скажем. Давай, начинай. Так, молодец, Кердыбаев. Понял тебя. Ты спрашиваешь, почему моя жена, заслуженная артистка всех республик, играет все главные роли: Джульетты, Зухры, великий русский ученый Тимирязев? Это очень интересный факт, нам совсем неизвестный. Скажи, Кердыбаев, а чей жена должен играть все главные роли? Может быть, твой, Кердыбаев? Вот когда ты будешь главный, хотя бы режиссер, тогда твоя бездарная жена станет талантливый. Она будет все роли играть. А пока ты киртикуй, а мой жена будет дальше играть.
Давай, киртикуй, Кердыбаев. Ты только смело киртикуй, ты ничего не бойся, раз я тебе разрешаю. Так. Ты хочешь знать, Кердыбаев, почему я старинный мебель из театра перевез к себе домой? Отвечаю. Потому что этот старинный мебель очень дорогой. Скажи, где мне взять так много денег, чтобы такой мебель купить? Ты знаешь, главный режиссер как мало денег получает? Еще меньше, чем министр культуры.
Давай дальше киртикуй, Кердыбаев. Давай, не стесняйся, показывай, какой змея мы пригрели на свой волосатый грудь. Киртика нам сейчас нужна, как тебе деньги.
Так, вопрос понимаю, не понимаю, как такой вопрос может задавать порядочный человек. Почему мой мама работает в кассе театра, а моя папа в буфете театра торгует? Отвечаю, Кердыбаев. Потому что родителей надо уважать. Чтобы у них был обеспеченный старость. Ты о своем мама, папа не заботишься. Они у тебя нигде не работают. Они у тебя сидят ждут, когда им бог пошлет кусочек сыра. Моя мама-папа не ждут милости от природы, они сами у нее сыр берут. Родителей, Кердыбаев, надо уважать, тогда у тебя дома будет много сыра.
Давай дальше киртикуй, Кердыбаев, мы тебя потом не забудем, если вспомним. Так. Ты спрашиваешь, почему в санаторий «Актер» из всего театра езжу только я. Ай, зачем неправду говоришь? Почему только я езжу? И дочь моя ездит, и муж дочери, и его мама-папа оттуда не вылезают. Мой жена ездит, заслуженная артистка, только что роль Чапаева сыграла. Очень хорошо сыграла, ей даже усы приклеивать не надо. Все ездим. Ты, Кердыбаев, киртикуй, только объективно. Субъективно и подло мы сами умеем киртиковать.
Киртикуй, Кердыбаев. Если хорошо будешь киртиковать, премию дадим. Государственную. Если найдем такое государство, которое согласится дать тебе премию. Так ты, Кердыбаев, спрашиваешь, почему я встречаюсь с молодой, красивой артисткой Шмелевой? Ай, молодец, Кердыбаев, настоящий юный следопыт. Отвечу тебе, Кердыбаев: потому что со старой и некрасивой мне встречаться неинтересно. Сам не понимаю почему.
Ну, давай еще киртикуй, Кердыбаев. Так. Ты, Кердыбаев, спрашиваешь, почему у меня нет театрального образования, а я главный режиссер? Отвечу тебе прямо и откровенно, так, чтобы ты, Кердыбаев, понял. Отвечаю: потому что это не твое дело! Понял? Все!
Теперь я тебя буду киртиковать, Кердыбаев. В самую суть тебя буду поразить. Ты подлый человек, Кердыбаев! Учись, Кердыбаев, киртиковать. У нас здоровый коллектив, а ты мерзавец. Ты успеваешь следить, как я тебя киртикую? Я тебя принял в театр. Не взял с тебя почти ни копейки. Роль тебе дали второго верблюда. Подавай, Кердыбаев, заявление о самовольном уходе. Все. Иди и завтра опять приходи.
Только в другой театр.
Что ни говорите, но ихним женщинам до наших далеко. Нет, я, конечно, с ихними женщинами близко не знакомился. Они меня близко не подпускали, но чувствую, что им до наших далеко, слабые они перед нашей женщиной.
Возьмем, к примеру, француженку. Вот они, говорят, пикантные, кокетливые. А перед нашей все равно слабы. Представь себе, эта француженка, вся из себя пикантная, приходит в понедельник с утра на работу к миллионеру. Она у него секретаршей работает. А он ей говорит: «Пардон, мадам, вам сегодня в связи с конверсией придется на овощной базе картошку разгружать». И вот она, француженка, вся из себя пикантная, вся во французских духах и вся, можно сказать, в «шанели номер 5», а ей на спину мешок с картошкой – хлобысь! – и нет француженки. А нашей, она в шинели номер 56, ей хоть мешок на спину взвали, хоть два – хлобысь! – и нет картошки.
Филиппинки, говорят, тонкие, стройные, нежные. А перед нашими все равно слабы. Они, понимаешь, тонкие. Между прочим, и у нас тонких навалом. Я лично, правда, не видел, но один мужик говорил, что есть. Правда, у нас их дистрофиками называют. Они, понимаешь, стройные. А покорми-ка их вместо всяких авокадо и бананов картошечкой три раза в день, да надень на эту филиппинку вьетнамскую одежку, «челноками» нашими из Турции привезенную прямо из Караганды, с итальянскими наклейками, да впусти ее в наш автобус в час пик – ей сразу места для инвалидов уступать начнут.
Немки, говорят, хорошие хозяйки. Каждая немка, говорят, может приготовить до пятидесяти разных блюд из разных продуктов. Ну, так то же из разных. Я бы посмотрел, сколько она блюд приготовит, когда у нее всего три продукта: картошка, спички и сковородка. А моя Нинка из одной картошки шестьдесят три блюда сделает, а если с постным маслом, то и все сто. Она из этой картошки в воскресенье такой супец сварганила, что ем уже третью неделю и все равно жив.
Англичанки, говорят, сдержанны, немногословны. А чего тут много говорить, когда пришла в магазин, купила, пошла домой. Ты попробуй быть сдержанной, когда два часа в очереди за этой картошкой отстояла, а пьяные… Потому что пьяные джентльмены все время без очереди лезут, да еще орут на тебя: «Щас как дам фейсом об тейбл!»
Американки активные, спортивные, целеустремленные, а перед нашими все равно слабы. У нашей каждый день кросс по пересеченной местности. Утром проснулась, всех разбудила, накормила, в детсад отвела, на работу отправила, сама на работу прибежала, восемь часов отсидела, потом по магазинам пробежалась, домой пришла и как впервые за день навернула семьсот грамм колбасы, пока картошка жарится! Может твоя американка навернуть семьсот грамм колбасы за один присест целеустремленно? А сдать литр крови затри отгула?
Японки, говорят, тихие, вежливые, миниатюрные. Ну, наших, конечно, миниатюрными не назовешь. А нам и не надо. У нас, между прочим, женской обуви маленьких размеров – раз-два и обчелся. Импортные кусаются, а своя промышленность только сороковой размер выпускает. Вот и представь себе миниатюру: стоит японка в кимоно с веером, а снизу сороковой размер.
Нет, ихним женщинам до наших далеко. Слабы они перед нашими женщинами. Наша тихая, как японка, вежливая, как эскимоска, активная, как американка, на соседей может поорать не хуже итальянки, веселая, как чукча, и нежная, как филиппинка, если ее филиппок рядом.
Товарищи, что сегодня творится в нашей стране? Сегодня в нашей стране происходит коренная перестройка всего нашего образа жизни. Так что многие наши люди вполне могут оказаться лишними. Разные прохиндеи, болтуны, вымогатели, дармоеды и другие паразиты на теле нашей страны. Что с ними делать? Конечно, можно их просто уволить с насиженных мест, и дело с концом. Но ведь они тут же вопьются в наше тело с другой стороны и снова будут пить кровь трудового народа. Спрашивается, как использовать их богатый опыт, который они накопили в деле развала народного хозяйства? От себя лично предлагаю бросить их всех на борьбу с империализмом.
Объясняю. Для начала собираем человек двести этих дармоедов, обучаем их иностранному языку, и весь этот боевой отряд лишних людей забрасываем в какой-нибудь город на Диком Западе.
Они, конечно, быстро там акклиматизируются, быстро с кем надо покорешатся, заведут связи, они это умеют, и быстро внедрятся во все отрасли капиталистического хозяйства.
И вот в один прекрасный день ихний миллионер, капиталист и эксплуататор, приходит в магазин с целью приодеться получше. А там уже наш человек надевает на него костюмчик из сэкономленных материалов, сделанный нашим же человеком в ихней швейной промышленности в конце года. Глядит миллионер на себя в зеркало и теряет дар речи. На нем пиджачок зеленого цвета в косую линейку со стоячим воротничком на пол-лица. Рубашечка типа «мечта комбайнера» с тракторами по всему полю и брючата с капюшоном. Одним словом, в таком виде ему лучше всего выбегать на арену цирка с криком: «Привет из психбольницы!»
Поэтому он бежит в кино, чтобы в темноте отдышаться. А там уже идет наш фильм, сделанный нашими людьми в ихнем Голливуде. То есть фильм о производстве чугунных болванок кокильным способом. Где все еще решается проблема – брать премию или отдать ее врагу. Миллионер кидается в ужасе к такси, а они уже все идут в парк. Наши люди постарались. А своя машина у миллионера давно уже не работает, поскольку он ее нашим ребятам в автосервис сдал. У его «мерседеса» дверца не закрывалась… Через неделю приходит – дверца закрывается, но трех других вообще нет. Он – скандалить. Через месяц приходит – все дверцы на месте, машина ездит, но только в том случае, если ее поставить на гору и сильно толкнуть. Короче, через полгода он получает свой «мерседес» как новенький с колесами от грузовика, движком от «запорожца», все остальное от инвалидной коляски.
Миллионер звереет и бежит в суд, а там уже наш бюрократ требует от него справку с места работы, справку из ЖЭКа, ходатайство от Бермудского треугольника, заявление, две анкеты, три характеристики и четыре фотографии в профиль, фас, стоя и сидя – на всякий случай, а вдруг придется сидеть.
Миллионеру становится плохо, и он бежит в поликлинику, а там уже очередь в регистратуру на месяц вперед, и без флюорографии никого не принимают, а флюорография закрыта на ремонт навсегда. Наконец, через неделю он со скандалом добирается до участкового врача, и тот ставит ему диагноз: ОРЗ с плоскостопием. Дает ему бюллетень на три дня с ежедневной сдачей анализов в соседней поликлинике. И он, миллионер, уже не думает об эксплуатации человека человеком, а думает, как бы ему выжить в этих каменных джунглях.
Вот так, если действовать с умом – любого дармоеда можно заставить лить воду на нашу мельницу.
Нет, что ни говорите, но, чтобы болеть, надо иметь лошадиное здоровье.
Я иной раз в поликлинике гляну – больные в очереди стоят в регистратуру, и думаю: это какое же надо иметь здоровье, чтобы эту очередь выстоять! Доберешься наконец до окошка регистратуры, а оттуда:
– Что у вас?
– Болит, – говоришь.
– У всех болит.
– Мне бы талон на сегодня.
– Только на завтра.
– Помру я до завтра.
– Ну тогда и талон вам ни к чему.
Подходишь к кабинету врача, а там народу опять – жуть.
Опять думаешь: это же какие силы надо иметь, это же как надо любить жизнь, чтобы такую очередь выстоять! Пока бюллетень получишь, чего только не насмотришься, чего не наслушаешься.
Зашел однажды в кабинет врача. Там двое в белых халатах и шапочках.
– Раздевайся, – говорят.
Я, ничего не подозревая, разделся. Они осматривали меня, осматривали, потом говорят:
– Плохо твое дело, запустил ты себя.
Я говорю:
– А что такое?
Они отвечают:
– А это ты у врача спроси.
Я спрашиваю:
– А вы кто?
– А мы маляры. Потолки здесь белим.
И что интересно, они ведь до меня уже человек десять осмотрели, и никто не жаловался.
Но зато если тебе бюллетень не нужен, каждый врач тебя вылечить норовит. К какому ни зайди, каждый свою болезнь найдет. Я ходил, специально проверял. А чего терять? Мне бюллетень все равно не дают. Зашел к «ухо-горло-носу».
– Чего-то, – говорю, – у меня в боку екает.
Он говорит:
– Это все от носа. Перегородка в носу кривая, воздух не туда идет, легкое раздувается, давит на печенку, печенка екает.
Ладно, думаю, пойду к хирургу. Говорю:
– Чего-то у меня глаза болят.
Он говорит:
– Это все от ног.
Я говорю:
– Как же так?
– А так, – говорит, – вот вы, когда идете, на ноги наступаете?
Я говорю:
– Ну, вообще-то бывает.
– Ну вот, земля на них давит, глаза и болят.
Я спрашиваю:
– Какая связь? Ноги вон где, а глаза вон где.
Он говорит:
– Связь самая прямая. Вот вы молотком себе по ноге стукните – глаза на лоб полезут.
Ладно, иду к глазнику и говорю:
– Что-то у меня живот болит.
Он говорит:
– Это все от глаз.
– Как же, – говорю, – от глаз? Я что, глазами ем, что ли?
Он говорит:
– Вы глазами на еду смотрите, рефлекс срабатывает, сок выделяется, язва получается.
Я говорю:
– Вот те на. Значит, если я на женщин смотрю, что у меня получается?
Он говорит:
– Правильно. Если много смотрите, потом уже ничего не получается.
Ну, думаю, схожу с ума. Пошел к психиатру. Рот открыть не успел, как он мне заявляет:
– Все болезни от нервов.
Я говорю:
– Да я вроде нормальный.
Он говорит:
– Считать себя нормальным – уже сумасшествие. Вот у вас бывает такое ощущение, будто у вас что-то есть, но все время пропадает?
– Да, – говорю, – деньги. Особенно когда лечусь.
Нет, что ни говори, но, чтобы в нашей поликлинике бюллетень получить, надо иметь лошадиное здоровье.
У нас в городе решили памятник поставить. Фигуру рабочего, трудом которого создаются все промтовары. Пригласили на наш завод скульптора. Известный скульптор. Он до этого уже не раз лепил образы рабочих: сталевара с кочергой, шофера с баранкой, повара с поварешкой в кастрюле.
Скульптор приехал, стал выбирать, с кого рабочего лепить. Долго ходил по заводу, присматривался. Наконец нашел одного.
– Типичный, – говорит, – рабочий, лицо простое, плечи широкие, руки мозолистые.
Типичный рабочий – это наш главбух оказался. Дирекция завода категорически против выступила, чтобы наш главбух посреди города на площади стоял. Тем более что его вот-вот под суд должны были отдать за хищения социалистической собственности.
Короче, выдвинули меня. Стали работать. Скульптор мне кувалду в руки сунул и давай ваять. Ваял долго, серьезно. Интересно так лепил. За месяц всего вылепил. И похож, знаете, особенно кувалда и кепка. Да что там говорить, хороший скульптор, ему и звание заслуженного хотели дать, но он сам отказался, сказал, что лучше деньгами.
Послали мы эту скульптуру на специальный завод – отливать в бронзе. Открытие памятника назначили на День металлиста. А я себе снова слесарем работаю в родной бригаде.
Подходит День металлиста. В газетах про открытие памятника написали, по радио объявили, из столицы народ приехал. А памятника нет. Не отлили. Может, бронзы не хватило, может, еще чего – нет памятника. Что делать? Вызывают меня к начальству и говорят:
– Мы тут с народом посоветовались, есть мнение. Надо тебе денек отстоять.
Я сразу-то не понял.
– О чем речь, – говорю, – надо так надо, не в первый раз, отработаем.
Они говорят:
– Ты не так понял. Надо тебе в качестве памятника отстоять. Я говорю:
– Как это так?
Они говорят:
– Стоймя. Денек постоишь, а там, глядишь, и памятник к вечеру подвезут.
Стали на меня давить со всех сторон, на сознательность напирать. Да что, я думаю, надо так надо. Намазали мне лицо и руки бронзовой краской. И встал я как миленький с утра на постамент. Накрыли меня простыней. Стою. Полусогнутый, с кувалдой. Стою и думаю: «Вдруг кто до меня дотронется, а я ведь еще теплый. Сраму не оберешься».
В двенадцать часов народ собрался. Речи говорили. Символом меня называли. Собирательным образом. Оркестр мазурку играл. Стали с меня простыню стаскивать, заодно и кепку потащили. Еле успел я ее свободной рукой схватить да на макушку напялить. Сдернули с меня простыню, и в глазах у меня аж потемнело. Вокруг народищу – тьма, и все на меня в упор смотрят. А я стою полусогнувшись с кувалдой в руках и на всех на них гляжу исподлобья. И они все на меня уставились.
Слышу разговоры:
– Вылитый Семенов.
Это я – Семенов.
– При жизни, – говорят, – себе памятник отгрохал.
И даже захлопали все, а жена моя, Клава, заплакала, поскольку хоть и живой, а все равно уже памятник.
Тут все начали скульптора поздравлять. До чего же здорово Семенова вылепил. А при чем здесь скульптор? Кувалда и кепка настоящие, а остальное мать с отцом вылепили.
Ну, пошумели, пошумели и разошлись. А я стоять остался. Солнце печет, а я стою – ни поесть, ни попить. Едва до вечера достоял. Стемнело – я домой побежал. Еле спину разогнул. Только поел – начальство в дверь:
– Спасай, дорогой, памятник не сделали. Давай снова вставай.
Я говорю:
– Завтра с утра – пожалуйста, а в ночную – вот вам, сменщика давайте.
Кого-то они на ночь нашли, а утром я опять на вахту заступил. К вечеру обещали памятник завезти. Стою. Люди разные подходят, глядят, любуются искусством монумента, то есть моим собирательным образом.
– Молодец, – говорят, – хорошо стоит.
К вечеру опять ничего не сделали, пошел на третий день. Потом на четвертый. На пятый день около меня пионеры караулом стали. Стали караулить. А тут еще голуби эти на голову садиться начали. А смахнуть не могу.
– Кыш, – говорю, – поганцы!
А они по-русски ни слова не понимают. Вечером я говорю:
– Извините-подвиньтесь, товарищ, что ж я целыми днями без еды и питья? Брюки, понимаешь, сваливаются – так похудел. Я же вам все-таки памятник, а не верблюд.
Тогда жену мою оформили при памятнике уборщицей – за мной ухаживать. Она одной рукой вроде веником меня отряхивает, а другой втихаря еду в рот сует. Прикроет от людей и кормит из руки, как собаку в цирке.
А тут пионер один подглядел, как она кормит. Я ему говорю:
– Чего уставился, не видал, что ли, как памятник ест?
Так он с перепугу чуть язык не проглотил.
Однажды Витюха подошел, дружок по бригаде. Смотрел, смотрел. Потом говорит:
– Вань, пойдем пиво пить.
Я молчу.
– Хватит, – говорит, – придуриваться, идем, пивка попьем!
Я ему тихо так говорю:
– Кончай, Витюха, не срывай мероприятие.
Но ему, дуролому, не объяснишь. Он на другой день с другими ребятами пришел из бригады.
– Вань, – говорит, – поди тяжело стоять-то?
– А то нет, – говорю, – не так физически, как морально.
– А почему, – говорят, – морально?
– Ну как же, – говорю, – моргать-то нельзя.
Ну что там говорить, на десятый день ко мне экскурсии стали водить. Потом ко мне новобрачные стали приезжать. Клялись в верности. Цветы клали к подножию. Один дядька даже хотел об меня бутылку шампанского разбить.
Осенью дожди пошли, у меня поясницу схватило. Но не уходить же с поста средь бела дня. Вызвали врача из ближайшей поликлиники. Он мне сквозь брюки укол в бронзу сделал. Полегчало. Кабель от столба отвели – стали электрофорез делать.
Где-то к ноябрю я возмущаться стал. Дожди идут, бронзу смывает, я мокну.
– Мне, – говорю, – здоровье дороже.
– Потерпи, – говорят, – совсем чуть-чуть осталось. Кувалду и кепку отлить.
А уже терпения нет. И голуби на нервы действуют. Особенно один. Все время на нос садится. Причем одна лапка на носу, а другая все время соскакивает и в рот попадает.
Однажды курица подошла, в ногу клевать начала. И надо же, место нашла между брючиной и ботинком, прямо в кожу попадает. Тут уж я не выдержал, кувалдой ее шуганул. И сейчас же бабка набежала, кричит:
– Чтой-то ты размахался! Ежели ты памятник, то стой себе, кувалдой не размахивай!
Зима пришла. Я говорю:
– Давайте мне тулуп. Без тулупа даже милиция не стоит.
Выдали тулуп. На работе зарплату повысили, только стой. Стою. Жена говорит:
– А что, Вань, может, это призвание твое – стоймя стоять. Зарплата хорошая, люди к тебе с уважением, цветочки несут.
Стою. Ночую дома, а утром, ни свет ни заря, – на пьедестал.
А тут совсем ерунда. Жена забеременела. Вначале мы скрывали. А тут уж скрывать трудно стало. И пошла потеха. Народ стал говорить:
– Ишь ты, памятник, а туда же…
Гадать стали, какой ребенок родится – бронзовенький или чугунненький.
Весна пришла. Народ в скверики высыпал. Потеплело. А я стою, как пень.
Можно, конечно, и стоять. Зарплата идет. А с другой стороны, думаю: кто ж я такой? Памятник рабочему человеку, трудом которого все на земле сделано. Или этот самый рабочий человек и есть. А если я рабочий, то чего я здесь делаю? И зарплата моя липовая, и сам я липовый. И руки мои по простому напильнику соскучились. И сказал я:
– Все, ребята.
А тут и памятник привезли. Ночью меня на этот памятник и обменяли.
Утром народ пришел, а там настоящий памятник стоит. Поглядел народ и говорит:
– А Ванька-то наш лучше стоял. Ванька ну прям как живой был.
Вообще это хорошее дело – устраивать на предприятиях подсобные хозяйства. Ну, там выращивать в оранжереях лук, чеснок и другую закуску. А потом продавать ее в столовой тем, кто ее выращивал. В некоторых хозяйствах кроликов разводят, а у нас, в НИИ электроники, вообще не знали, чем тоже заняться.
Собрали общее собрание. Директор говорит:
– Товарищи, давайте решать, средства у нас есть, пристройка на первом этаже пустует, кого будете разводить?
Одни кроликов предлагали, другие сусликов, а вахтер наш встал и говорит:
– Давайте крокодилов разводить.
Его спрашивают:
– А почему крокодилов?
Вахтер говорит:
– А потому, что из них потом кобура хорошая получается.
А Сидоров, он у нас шутник, говорит:
– А зачем крокодилов, давайте лучше нашего вахтера разводить. И продавать в слаборазвитые страны. Почище любого крокодила будет.
Вахтер обиделся, стал кричать, что не позволит себя разводить, что у него справка есть, что у него никого быть не может. Одним словом, еле успокоили.
Тут технолог Петров встает и говорит:
– Давайте нутрий разводить, все будем тогда ходить в дубленках.
Народ у нас в институте грамотный, все с высшим образованием, стали доказывать Петрову, что это совсем разные животные – нутрии и дубленка.
А он говорит:
– Вы меня не так поняли: мы нутрий будем на рынке продавать, и все будем ходить в дубленках.
Народ, конечно, обрадовался. Но директор говорит:
– Чушь это все, нам надо электроникой заниматься, а мы еще будем по рынкам шляться. Вот что, у нас от столовой отходов полно, будем разводить свиней, если, конечно, они не отравятся.
А Сидоров говорит:
– А чего их разводить, когда у нас и так каждый второй…
Директор говорит:
– Что-что?
Сидоров говорит:
– Нет-нет, вы первый…
Но директор его перебил:
– Раз вы так хорошо в свиньях разбираетесь, вы и будете отвечать за их размножение.
Одним словом, в воскресенье поехали в колхоз, закупили пятьдесят штук поросят, привезли их на работу и запустили в пристройку.
Они шустрые такие, хрюкают, визжат, бегают, ищут чего-то.
Директор говорит Сидорову:
– Спросите у них, чего они хотят.
Сидоров говорит:
– Я вам что, переводчик, что ли, со свинского? Сами не видите? Есть они хотят.
И действительно, мы про еду-то забыли, а столовая в воскресенье закрыта. Побежали в соседний магазин, накупили чего было: хлеба, макарон… Стали кормить.
Директор говорит:
– Вот что, тут пятьдесят свинюшек, каждый из нас должен взять шефство над одной из них.
Стали выбирать. А они же все одинаковые. Тогда принесли масляной краски, и каждый на своей фамилию вывел. И теперь бегают по пристройке: свинья Иванов, свинья Сидоров, а который без надписи, тот директорский.
Директор говорит:
– У кого будет больше веса и приплода, тому зачтем как кандидатскую диссертацию.
И началось! С утра приходим – и сразу к этим дармоедам. Каждый к своему – и давай кормить. Кто кашей гречневой, кто селедкой. Сидоров своему даже один раз с дня рождения торт принес. Кремом ему всю физиономию вымарал, но все же заставил с чаем съесть.
Дней через пять у нас в институте с кислородом как-то значительно хуже стало. Прямо какое-то кислородное голодание началось. Нет, мы, конечно, за ними убирали, но они делали в два раза быстрее, чем мы убирали.
Недели через две народ книжки уже читает не по электронике, а по свиноводству. Стойла сделали, кормушки, свет – все по науке, и для лучшего роста музыку включили. Заметили, что под Пугачеву свиньи едят в два раза больше. А от симфоний их просто несет. А растет эта живность не по дням, а по часам. Еще бы, каждый своего чем может ублажает. Я лично видел, как директор поил своего чешским пивом, кормил воблой, а по воскресеньям возил на персональной машине за город загорать.
Месяца через три они у нас так созрели, что мы стали ждать от них приплода. Неделю ждем, другую, третью. Никого.
Сидоров первый догадался.
– Напрасно, – говорит, – ждете, поскольку они все как один – свиноматки, им для размножения нужен хоть один свинопапка.
Директор говорит:
– Надо доставать быка.
Сидоров говорит:
– И что он с ними будет делать?
Директор ему говорит:
– Вот вы ему и объясните, что делать, если сами не забыли.
Сидоров говорит:
– Я в том смысле, что у свиней бык хряком называется.
Директор говорит:
– А мне все равно, как он у них называется, главное, чтобы он был. Иначе вы у меня сами им станете.
Сказал, а сам в Лондон укатил, станок покупать. Недели через две возвращается, открывает огромный баул, а оттуда выскакивает здоровенный английский боров. Сбил директора и кинулся к свиньям.
Сидоров говорит:
– Да, такому ничего объяснять не надо, такой сам что угодно объяснит.
Ну и жизнь, я вам скажу, у нас пошла. Народ работу бросил и выстроился в очередь к борову. Скандалы начались:
– Почему Семенова без очереди?! Вы здесь не стояли!
Зато хрюшки по институту довольные ходят. На наших женщин гордо поглядывают. Ну а уж когда опорос пошел, тогда у нас такое свинство началось, что в округе разговоры пошли, будто мы выпускаем секретное химическое оружие, которое убивает запахом в радиусе ста восьмидесяти километров.
А мы принюхались. Нам – ничего.
У нас тут старичок после тяжелой и продолжительной жизни заснул летаргическим сном. Ну, это потом стало известно, что он заснул. А в тот момент все подумали, что он умер. Или, другими словами, его кондратий обнял.
И надо сказать, что этот старичок был, по мнению окружающих, очень вредный. Он работал бухгалтером в потребсоюзе и своей честностью и принципиальностью буквально никому не давал житья. Ему, бывало, товарищи по работе скажут: «Степан Егорович, подпиши эту бумажку, и мы втроем по тысяче рублей получим». А он – ни за что. И главное, ничего особенного ему за это не грозило. Ну, максимум года три. А он – ни за что. Не хочет сидеть, хоть ты лопни! Вот такой был принципиальный! И из-за своих принципов он прожил всю жизнь в одной комнатенке в коммунальной квартире. Со всей своей семьей. Значит, он, здесь же его дочка, прямая наследница по части вредности, муж дочки, тоже тот еще тип… И ихний ребенок. Вылитый старик. Только с зубами.
Старичок встал на очередь на жилье в райисполкоме в тысяча девятьсот… вот что в тысяча девятьсот – помню… В общем – как райисполкомы организовались… Короче говоря, наконец подошла его очередь, а он взял и, по мнению окружающих, отдал концы. Без старика не дадут, метража хватает. А уже деньги на мебель в долг собрали. А старик взял и отбросил сандалии. Отбросил, значит, сандалии и так без сандалий и лежит.
День лежит, второй… На третий день сосед по коммуналке заподозрил чего-то неладное и говорит:
– А где это наш дорогой Степан Егорович, что его третий день не видать?
Дочка говорит:
– А он занят!
Сосед говорит:
– Чем же он так занят, что третий день в туалет не ходит?
Дочка говорит:
– А вы откуда знаете? Вы что, за ним следите?
Он говорит:
– Почему – следите? Я сам третий день не выхожу оттуда! – и рвется в комнату.
А дочка его не впускает.
Тогда он на них наслал «скорую помощь». И вот часа через два появляется врач из больницы, судя по грязному халату, старичка слушает и потом говорит:
– Мне сдается, что он на тот свет перекинулся. Вы его, случайно, не отравили?
Дочка говорит:
– Что вы такое мелете? Как же могли его отравить, если мы его дома вообще не кормили?
А муж дочки заявляет:
– Вы нам голову не морочьте. Или делайте ему какой-нибудь укол от ОРЗ, или убирайтесь!
Врач говорит:
– Нас не учили мертвых лечить!
Тут дочка видит, что врач уперся, и говорит:
– Мы, конечно, все понимаем, может, он и действительно умер, но нельзя ли как-нибудь так, чтобы еще дней семь – десять он был бы для нас живой?.. То есть не то что он совсем умер, а так… частично скончался…
Врач говорит:
– Мне все равно. Я сейчас напишу в справке по-латыни «дал дуба», а вы сами расшифровывайте, что с ним.
Короче, делать нечего, квартира накрылась, значит, надо старика хоронить.
Правда, когда на работе узнали, что старик приказал долго жить, от радости до потолка запрыгали и, не жалея никаких общественных денег, стали оформлять похороны. Лишь бы побыстрее увидеть дорогого Степана Егоровича в гробу в светлой обуви.
Всем потребсоюзом приехали на кладбище, устроили митинг, говорили, какой это был героический старичок и как его принципиальность помогала строить в ихнем потребсоюзе светлое будущее. И даже дочка речь толкнула про отца, про то, какой он был в быту неприхотливый.
А двое сослуживцев стоят в почетном карауле и между собой говорят, что эти мужики, которые могилу рыли, восемьдесят рублей содрали. Но, слава богу, на венки было выписано двести сорок рублей, а на оркестр триста двадцать на восемь музыкантов.
И что вечером все неистраченные деньги будут делить.
И когда все стали к старичку подходить, чтобы в лоб поцеловать, один из этих двоих нагибается и говорит:
– Прощай, незабвенный Степан Егорович!
А Степан Егорович обнимает сослуживца за шею и говорит:
– Ах ты, сукин сын! Не прощай, а здравствуй! Я давно не сплю и все слышу! И все давно подсчитал. Тут венков всего на двадцать два рубля тринадцать копеек! И музыкантов не восемь, а четыре штуки!
У сослуживца глаза на лоб полезли. Он рванулся на свободу, но старик его крепко зажал. Тот давай его от себя отдирать, гроб опрокинулся, старик из него выпрыгнул и давай белыми тапочками размахивать:
– Я вам сейчас покажу светлое будущее!
Народ врассыпную. Дочка ему наперерез с криком:
– Папаня вернулся! Идем скорее за ордером!
Он и дочке врезал:
– Думала меня вместо восьми метров на двух уложить?!
В общем, народ, ломая ноги, понесся с кладбища.
А старичок еще долго над своей могилой буянил. Отобрал у мужиков восемьдесят рублей. Орал, что за эти деньги он им сам могилу выроет! Возмущался, что гроб дешевый, а речи формальные.
Потом вернулся домой и стал по себе поминки справлять. Ел и говорил, что при жизни его так вкусно никогда не кормили. На следующий день явился на работу и сказал:
– Сукины дети! Запомните! Я к вам и с того света с ревизией заявлюсь!
Поскольку у председателя колхоза дел было полно, решили послать в Канаду районного инструктора, человека проверенного, который до этого уже тридцать лет работал в районе. Инструктор знал, что Канада – страна контрастов, что там стоят небоскребы, а рядом трущобы. Приехав в Канаду, Петр Сергеевич сразу увидел рядом с небоскребами двухэтажные дома на одну семью.
«Это и есть, видно, ихние трущобы», – подумал Загоруйко.
В первый день его возили к мэру на прием. Мэр Петру Сергеевичу понравился. Человек общительный, он все время старался поговорить с Загоруйко напрямую, без переводчика. Ну и поговорили: Загоруйко знал всего одно английское слово «гууд морнинг», амэртри: «водка», «ка-ра-шо» и «Евтушенко».
На другой день Петра Сергеевича привезли на ферму, где суждено ему было прожить целых полгода.
Встретили его два молодца – Майкл и Джон – и их мама Мэри.
– Гууд морнинг, – сказал Загоруйко.
Ответ он услышал на чистом канадском:
– Здоровеньки булы, дядьку.
Фермеры оказались выходцами с Украины. Сразу после революции их дед драпанул сюда, подальше от исторического материализма.
Показали Загоруйко дом, большой и чистый. Столовая метров тридцать напополам с кухней, две спальни и два туалета.
«Один, видно, для гостей, – подумал Загоруйко. – Что же это за гости такие, что в хозяйский сходить не могут?»
Внизу в подвале оказался бар, в нем было полно спиртных напитков и никакой очереди.
Против нас, в смысле выпить, они, конечно, слабы оказались. Мы пьем сильнее, чем они работают. Петр Сергеевич в этот вечер четыре литра выпил и еще бы мог, но на соседней ферме все спиртное кончилось.
С утра фермеры были изрядно помяты, а Петр Сергеевич Загоруйко был свеж как огурчик. Пошли осматривать хозяйство. Хозяйство большое – тысяча гектаров земли, семьдесят коров и тысяча пятьсот бычков – основной продукт фермы. Осмотрели все, Загоруйко говорит:
– Ну что ж, мужики, собирайте народ, будем проводить общее собрание.
Но никто не сдвинулся с места. Загоруйко снова:
– Зовите всех, мать вашу так.
– Кого звать? Мы все уже собрались. Майкл, Джон и мать наша так Мэри.
Загоруйко говорит:
– Как же собрались, вас же всего трое, а где механизаторы, зоотехник, агроном, бухгалтерия? Где, наконец, представитель правящей партии в виде парторга?
Майкл говорит:
– Это мы все и есть.
– Ладно, – говорит Загоруйко, – тогда приступим к работе.
Встал на бугорок и закричал:
– Товарищи, граждане фермеры, сегодня мы вместе с вами вступаем в решающий этап борьбы за продовольственную программу. Мобилизуем все силы! Обгоним США по молоку и мясу. Мы все как один!
Майкл и Джон говорят:
– Нам коров кормить пора.
– Вперед, – кричит Загоруйко, – к победе свободного труда!
Тем временем Майкл подъехал на грузовике, опустил моток сена, проехал вперед, сено размоталось, коровы подошли, стали сено жевать. Загоруйко даже дар речи потерял от такой быстрой победы свободного труда. На все ушло минуты три, не больше.
«Ладно, – подумал Загоруйко, – мы свое возьмем».
Наступила весна. Загоруйко снова собрал собрание. Встал на пригорок.
– Мужики, – закричал он, – встретим посевную во всеоружии, все как один возьмем повышенные обязательства, развернем соцсоревнование!
Фермеры говорят:
– Дядьку, о чем это вы? Мы все понять не можем, о чем это вы кричите и руками размахиваете.
Загоруйко говорит:
– Ну как же, должен же я вас на трудовой подвиг вдохновить!
Они говорят:
– Работать надо!
– Ладно, – говорит Загоруйко, – вы все начинайте, а я поеду в район, нет ли каких распоряжений от начальства.
Они говорят:
– Нет распоряжений, и начальства тоже нет.
Вот так-то. У них с начальством плохо, зато с продуктами хорошо. У них продуктов приблизительно столько, сколько у нас начальства.
В общем, пришлось Петру Сергеевичу Загоруйко вкалывать. Давно он так не вкалывал. От зари до зари. Вечером уже с ног валился.
– Отбой, – говорит, – мужики.
– Нет, – отвечают, – коров надо доить.
– Зовите, – говорит Загоруйко, – доярок.
Они говорят:
– Мы эти самые доярки и есть.
Пошли доить.
«Ладно, – подумал Загоруйко, – не боги горшки обжигают».
Подставил ведро под первую попавшуюся корову – и давай наяривать. Фермеры долго смотрели на то, как он доит, потом Майкл сказал:
– Дядьку, оставьте в покое быка. Он ни в чем не виноват. У нас в Канаде доят только коров.
Завели корову в специальное устройство и в два счета отдоили.
Подошла осень. Загоруйко рассчитывал, что приедут инженеры, помогут собрать урожай. Однако пришлось собирать втроем: Майкл, Джон минус Загоруйко – он тоже внес свой вклад: сломал две косилки и трактор.
Думал также Загоруйко, что вот придется быков на бойню гнать, сколько веса потеряется. Но приехали какие-то мужики, погрузили всех бычков и отвалили за это миллион. Загоруйко аж обомлел.
– Ребята, – говорит, – мы что же, грабители какие? Куда же этот миллион девать?
Фермеры говорят:
– Мы свою долю в банк положим под проценты, а вы на свои тридцать тысяч делайте что хотите.
Загоруйко говорит:
– Ребята, за что же мне тридцать тысяч, я все же не так вкалывал?
– А за то, – говорит Майкл, – чтобы никогда в жизни вас здесь больше не видеть.
А Джон говорит:
– Да шутит он, если хотите, на будущий год снова приезжайте, только не работать, а в гости, отдыхать. Это нам дешевле обойдется.
И поехал Загоруйко домой. Половину денег в посольство отдал, а на десять тысяч избу себе построил с двумя туалетами, а остальные пять тысяч в банке держит. Вот как в железную банку положил, там и держит.
Когда канадский фермер Сэм Воткинс приехал в Советский Союз, кто-то сказал ему, что здесь успехам в сельском хозяйстве мешают всего лишь четыре объективные причины. Этими причинами оказались: осень, зима, лето и весна. Канадец вежливо посмеялся, думая, что это шутка, но когда он приехал в колхоз, то понял, что в этой шутке есть доля правды.
На площади возле правления стояло много народу. По всей видимости, они ждали приезда дорогого гостя и готовились к встрече основательно. Некоторых уже держали под руки.
Фермер до этого изучал русский язык, знал его не очень хорошо, но все же понял, что многие из собравшихся вспоминали его родную маму, а некоторые еще и бабушку. Мужики клялись, что лично знали родственников фермера по женской линии, хотя предки его приехали в Канаду не из России.
Затем все пошли в правление, и там началось общее собрание. На сцену вышел человек в пальто и стал говорить о сокращении ракет средней и ближней дальности. Этот человек был из райисполкома, и фермер понял, что они там, в исполкоме, производят ракеты, а теперь в связи с приездом фермера хотят прекратить этим заниматься.
Потом на трибуну вышла женщина, которую фермер никогда раньше не видел, и стала кричать, что, хотя фермер из Америки, он тоже человек, ударник капиталистического труда, но, если американцы не уберут свои руки от Никарагуа, она лично сделает фермеру козью морду. Фермер не понял, зачем ему лицо козла, но почувствовал, что Никарагуа надо оставить в покое.
На следующее утро Сэм Воткинс пошел в правление. В комнате сидели шестеро мужчин и что-то мерили линейкой на карте района, потом что-то считали на калькуляторе, потом проверяли на счетах, потом снова мерили. Они были очень увлечены своим делом, но все же один из них объяснил, что в деревне запретили продавать водку и они теперь рассчитывают, куда ближе за ней ездить.
Затем Сэма повезли на ферму крупного рогатого скота. Так у нас называют обычных деревенских коров. Когда фермер и сопровождающие его лица подошли к ферме, стало ясно, что через ворота они внутрь не попадут, потому что ворота лежали перед фермой вместе с забором.
Навстречу им не то бежал, не то плыл человек в резиновых сапогах, сатиновых джинсах, телогрейке и галстуке на голое тело. Фермер подумал, что галстук в его костюме предмет лишний, но, когда человек высморкался в этот галстук, стало ясно, что галстук ему просто необходим. Это был зоотехник Коля. Он сказал: «Все путем», – и этим самым одному ему известным путем провел всех на ферму.
Скот был действительно рогатым, но совсем не крупным.
Фермер спросил:
– А где же крупный?
Коля ответил:
– Был, да весь вышел.
Фермер не понял идиомы и спросил, куда вышел скот и когда вернется. Но Коля не объяснил. Видно, сам не знал.
Тогда фермер спросил:
– А почему коровы лежат?
Коля быстро нашелся и ответил:
– А это порода такая, всегда после обеда лежат.
Фермер спросил:
– А когда был обед?
Коля почесал в затылке и ответил, что последний раз обед был осенью.
Фермер спросил:
– А не пробовали кормить чаще?
– Пробовали, – сказал Коля, – но тогда самим жрать нечего.
После этого фермер потребовал, чтобы собрали животноводов. Пришла одна пожилая женщина в платке.
Фермер спросил:
– А где остальные?
Женщина сказала, что остальные в составе городского десанта. Фермер насторожился. Он, конечно, и раньше слышал о советской военной угрозе, поэтому поинтересовался, на какие объекты будет сброшен десант.
– На колбасу, – ответила женщина.
На следующий день фермер с главным инженером пошли проверять трактор и механизмы. Половина из них не работала, потому что не было запчастей.
Фермер спросил механика:
– Где можно взять запчасти?
– Где-где? – сказал механик и дальше объяснил «где» буквально одним словом, но переводчик переводил это слово почему-то очень долго, а в конце сказал, что по этому адресу найти запчасти совершенно невозможно.
Фермер сказал, что надо начинать сев, иначе не успеть. На что механик почему-то посоветовал ему пройтись пешком и посмотреть, как растет на полях русская огородная культура – хрен.
Загадочная русская душа. Сэм Воткинс не понимал ничего. Он не понимал, почему эти люди все время друг друга куда-то и зачем-то посылают. Но никто никуда и ни за чем не идет. Он не понимал, почему вдруг в самую жару во всех избах сразу начинают дымить трубы, а агроном говорит: «Все, завтра все будут в лежку».
Он не понимал выражения: «взять то, что плохо лежит». Стоило что-нибудь положить, как кто-то решал, что лежит плохо, и брал домой, чтобы лежало хорошо.
Еще он не понимал, почему колхозники столько пьют. Ему объяснили, что пьют здесь всего лишь по двум причинам: с горя или на радостях. Он наблюдал одного человека, который на радостях выпил столько, что ему стало плохо, тогда он с горя выпил еще больше.
Однажды Сэм шел по улице и увидел, как один человек копал ямки, а другой шел за ним следом и эти ямки закапывал. Сэм удивился и спросил:
– Почему первый копает, а второй закапывает?
Ему ответили, что копает действительно первый, а закапывает третий, а не второй. Второй должен был сажать деревья, но не вышел на работу.
И этого Сэм Воткинс тоже понять не мог. Зато он понял, что это великий народ.
– Если вы, – сказал он, уезжая, – в этих невероятных условиях, которые сами же себе и создаете, все-таки собираете урожай, который, правда, потом негде хранить, и при этом сыты и здоровы, значит, ваш народ непобедим. И это мы у вас должны учиться!
Председатель сельсовета колхоза имени 8 Марта Ступкин положил трубку и сказал председателю колхоза Будашкину:
– Ну что ты будешь делать, что ни день, то нелегкая.
– Что еще? – равнодушно спросил Будашкин.
– Американцы к нам приезжают.
– Ну и что? – сказал Будашкин. – Есть что показать. Работаем не хуже других.
– Это верно, – сказал Ступкин, – да по сегодняшнему дню мало. Сейчас, вишь, время гласности, долой, так сказать, лакировку действительности. Надо вскрывать теневые стороны жизни.
– Вскроем, – сказал Будашкин. – И на солнце есть пятна. Самсониху недавно поймали: самогон гнала. Сенькин прогулял неделю.
– Эх, друг мой Будашкин, мелко ты мыслишь. Тут ведь не какие-нибудь итальянцы приезжают, которым макароны на уши навешать можно. Американцы! У них там наркомания, гангстеры, СПИД, а мы все по мелочам – самогонщики да прогульщики.
– Да где ж мы этих гангстеров возьмем?
Правда, у нас вон в прошлом месяце Колька Дерябов коромыслом инженеру голову пробил.
– Ну и что?
– Может, за гангстера сойдет?
– Нуты, Будашкин, даешь, – усмехнулся Ступкин. – Начальство требует показать недостатки на уровне мировых стандартов. Время сейчас, Будашкин, такое – критиковать надо все по-черному.
– Ну вот Степанькина на прошлой неделе баклажанной икры съела две банки, отравилась вдрызг, так фельдшер ей на три литра клистир поставил. Она так орала, что в соседних домах люди спать не могли.
Ступкин уставился на Будашкина:
– Ты хоть понимаешь, что ты несешь? Какой клистир, какая икра? Это что ж, нам идти вперед мешает?
– Ну не спали же люди всю ночь. Работать на другой день не могли.
– Да ты рехнулся, что ли? Ты почитай газеты, что в стране творится! В Сочи, в Туапсе проститутки гуляют. В Москве в обществе «Память» антисемиты завелись, молодежь на голову целлофановые мешки надевает, дезинсекталем для кайфа дышит, а ты – клистир. Ты что, газет, что ли, не читаешь?
– Я вкалываю, – сказал Будашкин, – мне разлагаться некогда.
– Ты это брось, – сказал Ступкин, – мы с тобой одно общее дело делаем. Все самокритикой занялись. Неужели мы с тобой в хвосте плестись будем? Давай готовься, газеты почитай и собирай общее собрание.
Вечером в правлении колхоза собрали общее собрание.
– Товарищи, – сказал Будашкин, – завтра к нам приезжает американская делегация. Вы, конечно, знаете, народ грамотный, у нас сейчас линия взята на вскрытие недостатков. Сейчас в печати правильно пишут про всех, кто мешает нам жить, – это, значит, бюрократы, пьяницы, хулиганы. Кое-где нет-нет да еще встречаются наркоманы.
– Это где же они встречаются? – спросил конюх Митрич. – Чтой-то я их давно не встречал?
– Кого? – спросил Ступкин. – Кого ты не встречал?
– Ну, этих, наркоманов. У нас вроде наркоманы до войны были, а уж после войны министры повелись.
– Вот чучело, – сказал Ступкин. – Не наркоманы, а наркоманы. Это люди, которые курят марихуану. Понял?
– А-а-а, – почесал в затылке Митрич, – марихуану – это тогда конечно.
– Есть еще в зале кто, которые не знают, кто такие наркоманы? – спросил Ступкин, пристально вглядываясь в зал.
Все молчали. По всей видимости, знали или, во всяком случае, догадывались.
Ступкин все равно объяснил:
– Марихуану делают из конопли.
Народ зашумел облегченно. Коноплю знали. Эвон на пустыре травка растет.
– Вот из этой конопли и делают такое зелье, которое дурманит почище водки, ясно?
– Эхма! – сказал слесарь Артемкин. – Кабы раньше-то знать!
– А как зелье-то делать? – спросили из зала.
– Это кто спросил? – стал всматриваться в зал Ступкин. – Я тебе сделаю зелье!
– Значит, продолжаю, – сказал Будашкин, – наркоманы есть, значит, антисемиты.
– А это что ж за пугала такие? – спросила доярка Свиридова.
– Антисемиты, – сказал Ступкин, – это такие шовинисты, которые не любят семитов.
– А это кто ж такие? – спросила Свиридова.
Народ ее поддержал. Всем было интересно, кто это такие.
– Это нация такая, – сказал Ступкин, – маленькая, но шустрая. Помните, в прошлую осень к нам из института приехали инженеры картошку копать? Рабинович у них был, помните? Так вот этот еврей и есть семит.
– Хороший мужик, – сказала Семеновна, – моего оболтуса по арифметике на четверку натянул, а у него сплошные двойки были.
– А я что говорю? Люди как люди. А эти антисемиты их не любят. Одни негров не любят, другие семитов.
– Так это что ж, – закричал конюх Митрич, – вот эти антисемиты к нам из Америки и приезжают, что ли, наших семитов бить?! Дождутся, мы к ним попадем – всех ихних семитов перебьем!
– Ну вот что, – сказал Ступкин, – хватит дебатов. Дело такое, приезжает к нам американская делегация фермеров. Приличные, можно сказать, люди, то есть классовые враги. Одним словом, представители рабочего класса трудовой Америки, другими словами, агрессоры. Поступило указание показать им наши недостатки во всей ихней красе. Значит, я так понимаю, чтобы были у нас и наркоманы, и проститутки, которых называют почему-то путанками, и антисемиты – в общем, чтобы был процент морального разложения. В небольшом, конечно, количестве. Какие будут предложения?
Зал долго молчал. Потом поднялась почтальонша Нюра и сказала:
– Я, может, чего не поняла, но вот эти путанки – это что ж, которые с разными мужчинами за деньги или так?
– Как это – так? – спросил Ступкин.
– Ну, так, – зарделась Нюра, – ну, с разными, и все за так.
– С нашими – за так, с иностранцами – за деньги, – сказал Ступкин. – Прессу читать надо.
Тут вскочила Мария Дмитриевна, завмаг, и закричала:
– Что же это такое?! Мы тоже молодыми были, но чтоб за деньги – никогда в жизни! Это же разврат получается! И кто же призывает нас к разврату – сам председатель!
– Вот что, граждане, – сказал Ступкин, – никто вас к разврату не призывает. Речь идет о том, чтобы показать американцам, что у нас есть то, чего у нас на самом деле нет.
– Ну давайте, – предложил кто-то, – покажем им, как крыша на скотном дворе прохудилась.
– Залатали уже, – сказал председатель.
– Ну самогонщицу покажем.
– Ее уже в район увезли.
– Ну хорошо, – предложил кто-то, – давайте Васька Ежов напьется и обматерит их так, что они всю жизнь вспоминать будут.
– Товарищи, – сказал Ступкин, – ну что это за распад?! «Крыша протекла», «пьяный обматерит». Это же прямо по-нищенски, когда в мире СПИД, мы с вами будем ерундой заниматься.
– Эвон, – задумались мужики, – ты что предлагаешь-то?
– Я предлагаю, – сказал Ступкин, – назначить на завтра, на один день, кто у нас будет антисемитом, кто проституткой, кто наркоманом, кто голубым.
– Кем-кем? – спросили с первой лавки. – Белых помним, а голубые – это кто?
– Голубые – это когда мужик встречается с мужиком.
– И тоже за деньги? – спросил слесарь Артемкин.
– За еду! Как получится, – сказал Ступкин. – Вот через них и получается этот СПИД.
– Это кто же из них спит? – закричал кто-то.
– СПИД – это болезнь, которой болеют в Америке из-за этих голубых, чтоб им всем пусто было. Одним словом, давайте предложения. Кто сам добровольно на завтра пойдет в путанки?
Желающих не было.
– Давай ты, Глаша, – сказал Ступкин секретарю комсомольской организации. – Ты у нас человек проверенный.
– Ни за что! – Глаша пошла пятнами. – Мне замуж выходить, а я в путанки пойду.
– А валюту дадите? – спросила вдруг продавщица сельпо.
– Два отгула дам, – сказал председатель.
– Годится, – сказала продавщица. – Но только на один день. Послезавтра – никто не подходи!
В антисемиты выбрали самого скандального и злющего человека в деревне – счетовода Микиткина.
Наркоманами согласились за две машины навоза стать Свеколкин и Базаров.
Голубым долго никто становиться не соглашался. Нашли одного командированного, которого до этого не отпускали домой, пока он не наладит сепаратор. Вместо сепаратора он обещал отработать один день голубым. Ну и по мелочам уговорили кое-кого.
На другой день делегация американских фермеров прибыла в колхоз имени 8 Марта. Фермеры были загорелые, крепкие, некоторые с женами. Встретили их хлебом-солью. Долго водили по полям, показывали сад, ферму, комбайны. Днем угощали обедом, а уже во второй половине дня повели по злачным местам.
Первым злачным местом была изба счетовода Микиткина. Семен Макарович сидел на лавке под кумачовым лозунгом, где черной краской было выведено: «Бей жидов – спасай Россию!» Переводчик перевел лозунг фермерам. Они насторожились и стали задавать вопросы.
– За что же вы их так не любите? – спросил один из фермеров.
– А как же их любить, – отвечал счетовод, – ведь они же все как один – семиты. Вот, к примеру, первый из них семит Егоров Ерофей Кузьмич или этот – яблоки на базар вез. «Возьми, – говорю, – моих полпуда». Где там! Жадные, одно слово – жады! Весь колхоз как один – семиты! Только в прошлую осень один приличный человек был, да и тот Рабинович.
Американцы вышли несколько озадаченные. Следующей была изба продавщицы нашей, Клавдии Ивановны. Председатель, входя, сказал:
– Вот, познакомьтесь, это наша передовая проститутка, так сказать, валютная путанка.
А путанка Клавдия Ивановна, пятипудовая женщина, сидела у самовара, распаренная, в тренировочных штанах, грудь колесом, размалеванная и в бигуди.
Председатель Будашкин сказал:
– Работает уже в счет будущей пятилетки. Производительность нашей путанки неуклонно растет.
Клавдия Ивановна томно посмотрела на фермеров, вытерла пот со лба и сказала:
– Желающие есть?
Желающих не оказалось. Один из фермеров спросил:
– А какие у вас условия работы?
– Оплата у нас, проституток, сдельная, – отвечала Клавдия Ивановна. – Сколько заработаешь, столько и получишь. Клиент всегда прав. Бывает, правда, машина подъедет, а грузчиков нет, сама, как проститутка, мешки на себе таскаешь. Подсобник запил, товаров с базы не дождешься. Всему начальству давать приходится на лапу. Ой, батюшки, трудно нам, колхозным путанкам, ой трудно!
Американцы уходили довольные. А один фермер, маленький такой, даже норовил остаться, объясняя, что он желающий. Но Клавдия Ивановна, пользуясь тем, что вся делегация ушла, поднесла к носу фермера свой кулачище величиной с его голову, и фермера как ветром сдуло.
В следующей избе разместился целый вертеп: в сенях Федька Базаров курил кальян, сидя по-турецки, в валенках и телогрейке, в комнате передовик Костя Свеколкин, нанюхавшись вместо героина сахарной пудры, орал не своим голосом, что видит светлое будущее, а в углу Костя Баранов с оглоблей в руках предложил американцам «рашн балдеж», а Ступкин пояснил:
– Тем, кто хочет побалдеть, Костя сильно бьет оглоблей по балде, и клиент балдеет до тех пор, пока не вынесет свою балду из реанимации.
Голубой, которому не нашли пары, грустно сидел в углу и, обливаясь слезами, демонстрировал свой любимый сепаратор. Американцы радовались как дети. Они долго хлопали по плечу председателя и говорили, что у себя в Америке они такого разврата никогда в жизни не встречали. Когда американцы уехали, председатель Будашкин сказал:
– Хотели по мясу обогнать, обогнали по разврату.
– Ничего, – сказал Ступкин, – мы их раньше по вранью обгоняли, а теперь по правде уделали.
Председатель Будашкин грустно посмотрел на Ступкина и сказал:
– Дурью маемся, а надо бы делом заниматься.
– Доктор, болит голова. Температура небольшая, но противная. И ломит в суставах перед непогодой.
– Спите нормально?
– Не очень.
– А бывает так, что кофе выпьете и заснуть не можете?
– Да, точно бывает.
– Особенно от бразильского кофе?
– Да от любого.
– Нет, не скажите, бразильский самый лучший. Я лично пью бразильский, когда достаю. Сейчас трудно с бразильским, а другой я не пью.
– Доктор, температура небольшая, но противная.
– А позавчера в магазине за чаем стояла. Индийский давали. Передо мной кончился, а я другой вообще не пью. Только индийский. Но где его теперь взять, ума не приложу!
– Доктор, и суставы ломит. Если перед плохой погодой. Отчего это?
– Это от погоды. Если погода меняется, у вас суставы ломит, верно?
– Точно.
– Это от погоды. Это бывает. Погода меняется, суставы болят. Это от погоды.
– И температура небольшая, но противная. От нее чувствую себя плохо.
– Крабы пропали. Раньше один больной доставал. Потом сам пропал. Либо вылечился, либо перешел к другому врачу. Нет, он вылечиться не должен был так быстро. Он секцией в продуктовом заведовал, такие болеют подолгу, если попадут к хорошему врачу. Значит, перешел к другому. Или переехал. Но только не вылечился.
– И болит, доктор, голова.
– А не подташнивает?
– Тошнит.
– А отчего?
– Даже не знаю.
– От икры?
– Нет, от икры не тошнит, это я точно знаю.
– Вот и меня тоже. От икры не тошнит, особенно от черной не тошнит. От красной тоже не тошнит, но уже не так сильно. Воту меня один больной был…
– А что у него было?
– Он икру доставал.
– Я говорю, у него что было-то?
– Так я вам говорю: икра у него была. Он мне ее доставал. Потом перестал. И все. Пропал.
– Уехал?
– Да, насовсем.
– За границу?
– Еще дальше.
– Это куда же дальше?
– Туда, где нет ни икры, ни крабов.
И где бюллетени не нужны.
– Мне бюллетень не нужен. Мне главное – чувствовать себя хорошо.
– Как же чувствовать себя хорошо? Голова болит, температура противная, суставы ломит…
– Доктор, а это вылечивается?
– Ну, конечно, а кем вы работаете?
– Инженером.
– А-а-а. У инженеров это все плохо лечится. Тем более все это без крабов, без игры, без кофе и чая.
– Да я могу безо всего этого обойтись.
– Вы-то можете, а другие никак.
– Но меня другие не интересуют. Ведь болит-то у меня. И здесь болит, и здесь…
– У вас, видно, и с головой не все в порядке.
– Вы так думаете, доктор?
– Убеждена. Надо голову проверить, и в первую очередь. К невропатологу вам надо, дорогой, к невропатологу. А как только головку наладите, так сразу ко мне. И все тут же пройдет.
– Ладно, доктор, я пойду. Значит, все, что у меня в портфеле, – икру, крабов, кофе, – все это к невропатологу нести? Счастливо, доктор.
Секретарь парткома НИИ машиностроения зашел в кабинет директора и сказал:
– Иваныч, отстаем мы от народа.
Семен Иваныч от испуга стал таращить глаза так, будто хотел увидеть тот самый народ, от которого отставал.
– Так ведь же повесили в цехах лозунги: «Даешь гласность!», «Берешь демократию!».
– Мало, – сказал Селезнев.
– Вахтеру выговор объявили за отсутствие самокритики.
– За что, за что?
– Ну, в его дежурство, пока он спал, из столовой два мешка сахара вынесли, с него кепку сняли и штаны.
– Ерунда это все. Демократия – это инициатива масс. Посмотри, на соседнем заводе люди сами директора выбрали.
У Семена Иваныча глаза снова полезли на лоб.
– Ты что же, от меня избавиться хочешь?
– Я хочу, чтобы люди пар выпустили, кипят люди-то. Вон позавчера скандал устроили, кричали, почему столовая в обед не работает, – обнаглели вконец. Короче, – сказал Селезнев, – надо нам кого-нибудь из завотделами переизбрать. Ну, к примеру, Ивана Сергеевича Загоруйко.
– Да ты что, – возмутился директор, – он же приличный человек, не пьет, знания, опыт…
– Вот и хорошо, – сказал Селезнев. – Головой работать надо, а не другим местом. Пораскинешь мозгами, поговори с Загоруйко, потом позвони в отдел, намекни: мол, молодым дорогу, пора развивать инициативу масс.
Директор набрал номер отдела. К телефону подошел Поляков, инженер довольно склочный. «Как раз то, что надо», – подумал директор и стал намекать со свойственной ему изобретательностью:
– Слышь, Поляков, ты завотделом хочешь стать?
– Ну, – сказал Поляков.
– Баранки гну, – остроумно ответил директор. – Это тебе не при старом прижиме. Сейчас народ сам тебя выбрать должен. Бери народ и дуй к секретарю парткома. Так, мол, и так, хотим выбрать нового завотделом.
Через десять минут в кабинет секретаря парткома ворвались пятеро под предводительством Полякова. Это были Тимофеев Сергей Васильевич, человек скромный, неразговорчивый. Тамара Степановна, женщина полная и болтливая, Аркашка, так его все называют – Аркашка, есть такие люди, им уже под пятьдесят, а они все Аркашка да Аркашка, Галька Зеленова – наша отечественная секс-бомба. Вот уже сколько лет не может найти себе бомбоубежище, и Поляков.
Вот он, Поляков, и начал:
– Всюду люди перестраиваются, начальников себе выбирают, а мы что, космополиты, что ли, какие?
Секретарь парткома Селезнев говорит:
– Вот они, первые ростки нашей демократии. Давайте собирать собрание.
На следующий день собрались. Директор пришел, председатель месткома.
Селезнев говорит:
– Мы собрались сегодня здесь по просьбе трудящихся. Иван Сергеевич Загоруйко, который успешно руководил отделом, оказался неперспективным работником. Как считаешь, Иван Сергеевич?
Загоруйко говорит:
– Я давно уже за собой стал замечать, что я неперспективный. Чувствовал, что надо меня переизбрать, а сказать стеснялся.
– Вот, – сказал Селезнев, – Иван Сергеевич это вовремя понял, с первого раза. Два раза объяснять не пришлось. Так что давайте выбирать. Какие будут предложения?
Тимофеев тихо так, скромно встает и говорит:
– Я предлагаю Тимофеева. У него опыт, связи, трезвый взгляд на дело.
Народ заволновался. Все думали, что он Полякова выдвинет. А тут он сам выдвинулся.
Тогда Мария Степановна говорит:
– А я чем хуже? Я себя тоже предлагаю. У меня тоже связи. Два раза замужем была.
Галька Зеленова вскочила, кричит:
– Как вам не стыдно? Это нескромно. Я тоже в начальники хочу. Я молодая, активная.
Аркашка говорит:
– А я что, рыжий, что ли?
Поляков, который всю эту кашу заварил, кричит:
– Товарищи, что же это такое?! Что же вы все без очереди лезете? Каждый себя предлагает, а меня кто же предложит? Я должен быть начальником. У меня и поддержка сверху.
Он посмотрел на директора, но тот сделал вид, что в первый раз его видит.
Селезнев говорит:
– Молодцы, дружно взялись за дело. Смелее, товарищи, резче. Давайте обсуждать кандидатуры. Кто предложил Тимофеева?
Сергей Васильевич говорит:
– Я предложил Тимофеева. Он человек непьющий, негулящий. Знания его вам известны. Да чего там, вы меня все знаете.
Тамара Степановна говорит:
– Знаем, знаем, снега зимой не допросишься.
Галька Зеленова говорит:
– А позавчера в лифте ехали. Народу много было. Он ко мне прижался так, будто холостой. Я ему на пятом этаже говорю: «Сергей Васильевич, что же вы ко мне прижались-то так, ведь мы с вами в лифте уже одни остались», а он мне говорит: «Ой, извините, я вас не заметил».
Поляков говорит:
– А чего его в начальники выбирать, его, того и гляди, ногами вперед понесут, а туда же – в начальники.
В общем, четверо проголосовали против одного.
Мария Степановна встает и говорит:
– Голубчики вы мои, всем за свой счет давать буду, отпуск всем летом дам, тебе, Аркаша, безвозмездную ссуду выбью, вам, товарищ Поляков, квартиру будем хлопотать.
Сергей Васильевич говорит:
– А мне чего?
– А вас в начальники выберем, но в следующий раз.
Сергей Васильевич говорит:
– И вас в следующий раз. А сейчас я против. Она два часа по телефону треплется, в обед по магазинам бегает, а потом ест два часа и чавкает, как устрица.
Мария Степановна покраснела и говорит:
– А устрица, между прочим, не чавкает.
Сергей Васильевич говорит:
– Вот видите, даже устрицы не чавкают, а вы чавкаете.
Галька Зеленова говорит:
– Да, Мария Степановна, вы столько едите, что у вас вся кровь к желудку приливает, голове ничего не остается, поэтому вы ничего не соображаете.
Четверо проголосовали против, одна воздержалась.
Аркашка стал говорить:
– Ребята, вы меня знаете, за отдел буду глотку драть. В обиду вас не дам.
– Ты сначала мне десятку отдай, – сказал Сергей Васильевич.
– Да возьмите вы свою десятку, – говорит Аркашка и сует Сергею Васильевичу в руку трешку.
Пока тот бумажку рассматривал, Галька Зеленова опять вскочила:
– А что ты мне говорил?
– А что? – побледнел Аркашка.
– Жить, – говорит, – без тебя не могу. Потом пожил и говорит: «Жить с тобой не могу». Так можешь или не можешь? Скажи при всех.
Аркашка говорит:
– Да что же это такое? Я с женой еле-еле живу, а тут еще одна пристает.
Мария Степановна опомнилась и говорит:
– Аркаша, как же вы можете быть начальником отдела, если вы постоянно портите в комнате воздух… Своим гнусным одеколоном по шестьдесят копеек литр. Я вас все спросить хотела: вы им брызгаетесь или внутрь употребляете?
Судьба Аркашки была решена. Видно, он настолько сам себе стал противен, что все пятеро проголосовали против.
– Вот это активность масс, – сказал, потирая руки, секретарь парткома. – Смелее, товарищи, жестче. Всю правду в глаза. Это по-нашему, по-советски.
Тут Гальки Зеленовой очередь подошла. Она говорит:
– Товарищи, сегодня, когда весь наш советский народ в едином порыве сплотился для великих свершений, я, как и весь наш народ…
Сергей Васильевич говорит:
– Какой «наш народ», если у нее по первому мужу фамилия Цукерман?
Галька так и села с открытым ртом.
Мария Степановна говорит:
– Да уж, Галочка, какой уж тут народ, если вы, извиняюсь, с Аркашкой жили. А чтобы с Аркашкой жить, это вообще надо веру в коммунизм потерять.
Аркашка вскочил:
– Какое вы имеете право оскорблять светлое будущее всего человечества! Я здесь вообще ни при чем. Это она со мной жила, а я об этом понятия не имею. Я женатый человек.
Короче, против Гальки проголосовали.
Полякова очередь настала. Все приготовились. Поляков встает ни жив ни мертв.
– Я, – говорит, – свою кандидатуру снимаю. Лучше жить рядовым, чем облитым грязью.
Все говорят:
– Нет уж, извините, всем так всем.
Сергей Васильевич говорит:
– Стукач вы, вот вы кто.
Поляков говорит:
– Почему стукач?
– А потому что, когда вы после обеда спите, все время головой об стол стучите.
Секретарь парткома говорит:
– Ну что ж, я считаю, что выборы проходят в поистине демократической атмосфере. Активность масс достигла предела. И поскольку других кандидатур нет, я предлагаю на пост начальника отдела Ивана Сергеевича Загоруйко. А что, он человек надежный: с Галькой Зеленовой не жил, ест мало, головой не стучит. Думаю, с отделом справится. Одним словом, кто за то, чтобы начальником был он?
Все подняли руки. На том собрание и кончилось. Уходя, Селезнев сказал директору:
– Вот так надо с народом работать.
А на другой день в газете появилась заметка, в которой сообщалось, что в институте в обстановке принципиального обсуждения и инициативы масс единогласно был выбран новый завотделом Иван Сергеевич Загоруйко.
Сейчас все богатые предприниматели: татары, армяне, евреи – все они называются «новые русские».
Я думаю: дай-ка я тоже стану этим «новым русским». Куплю чего-нибудь подешевле, продам подороже и разбогатею.
Один приятель мне говорит:
– Не связывайся, от этого бизнеса одна головная боль!
«Ничего, – думаю, – главное – начальный капитал добыть». Прихожу к другу, говорю:
– Дай денег на начальный капитал!
Он говорит:
– Не дам, не хочу друга терять.
Я говорю:
– Как же ты меня потеряешь?
Он говорит:
– А вот как деньги дам, так сразу и потеряю.
«Ладно, – думаю, – мы пойдем другим путем».
Собрал дома все шмотки: два костюма тренировочных, пальто ратиновое, пуховую перину и бюстгальтер жены девятого размера. Поехал на вещевой рынок, развесил все, стою, жду, когда разбогатею. Уже минут десять жду, а все никак.
Подошел мужик с бородой, говорит:
– Ты за место платить собираешься?
Я говорю:
– Как разбогатею, так сразу, а пока у меня всего три монетки на метро.
Весь день простоял – ничего. К концу дня опять этот с бородой подходит, говорит:
– Хочешь, я у тебя все это барахло за сто тысяч куплю?
Я думаю: ну не тащить же мне все это назад…
– Бери, – говорю.
Положил сто тысяч в карман, только уйти хотел, как этот с бородой говорит:
– Ну что, разбогател?
Я говорю:
– Ну так, чуть-чуть.
– Ну, – говорит, – плати за место.
Я говорю:
– Сколько?
– Двести тысяч.
Я говорю:
– Знаешь, кто ты после этого? Козел бородатый!
И тут же рядом с ним амбал появляется и говорит:
– А за козла ответишь!
Я сразу сто тысяч и отдал. Бородатый говорит:
– Обыщи его, Коля!
Коля взял меня за ноги и поднял. Потом как тряхнет: из меня все три монетки и высыпались.
Я кричу:
– Отпусти!
Бородатый говорит:
– Ну раз просит…
Коля и отпустил. Я с высоты прямо на голову и пришел. Приехал домой, думаю: верно говорят, от этого бизнеса одна головная боль.
Но я на достигнутом не остановился. Я решил в Турцию поехать, чтобы там стать «новым русским». Денег занял и заделался «челноком». В Турции мне понравилось. Номер у нас в Стамбуле был трехместный, то есть с двумя узбеками на одной кровати. Потом меня на турецком базаре чуть в гарем не продали. Но это не важно, главное, что я там обувь нашел прямо на фабрике-изготовителе и по дешевке. Классная обувь! Хозяин клялся, что еще ни один клиент не жаловался. Купил целых 800 пар. Привез в Москву. Притащил в магазин, говорю директору:
– Вот обувь – суперлюкс, ни один клиент еще на качество не жаловался.
Директор посмотрел обувь и говорит:
– А как же они пожалуются, если это туфли для покойников? Вот, гляди, подошва картонная.
Я сначала дар речи потерял, а потом в себя пришел, говорю:
– Что ж, по-вашему, покойники обычно мало ходят, они в основном, как правило, лежат.
Я говорю:
– Правильно, но они обычно лежат в обуви, и в хорошей обуви им лежать будет приятнее.
Он говорит:
– Где же я тебе столько покойников возьму, здесь же у тебя обуви на два кладбища вперед.
«Что ж, – думаю, – делать?» Думал, думал и придумал. Продам-ка я их у метро, пока-то народ до дома дойдет, пока разберется, а я уже у другого метро. Сел у метро, продаю по дешевке. Идут нарасхват. Но я же не думал, что они так быстро… Минут через пятнадцать смотрю, они меня уже окружают с туфлями на руках.
– Ты, – говорят, – гад, почему нам туфли для покойников всучил?
Я говорю:
– Мужики, вы чего, все равно рано или поздно все там будем.
Они говорят:
– Но ты значительно раньше.
И давай меня этими туфлями лупить. Деньги отобрали, туфли не вернули. Пошел я в бюро ритуальных услуг, сдал им остатки по дешевке.
Они говорят:
– Вот если бы ты нам гробы из Америки поставлял, ты бы сразу миллионером сделался. Такие гробы есть американские – с ручками, с бахромой, с кондиционером.
Я думаю: чего мне в Америку ездить, лучше здесь налажу выпуск наших отечественных американских гробов. И тогда уж точно этим «новым» стану, а заодно и «русским». Заложил в банке свою квартиру, продал все, что в доме оставалось, снял сарай, нашел двоих столяров, говорю:
– Мужики, обогатиться хотите?
Они говорят:
– А бутылку поставишь?
Я им две поставил. Они говорят:
– Считай, обогатились.
Короче, начали работать. Они гробы строгают, я бегаю материалы достаю. Они такой первый гроб сделали, сам бы лежал, да некогда. Ну просто настоящая палехская шкатулка. Потом этот гроб первое место получил в Монреале на выставке несгораемых шкафов.
Стали мы гробы в бюро поставлять за большие деньги. Нарасхват пошли. Многие богатые люди их при жизни покупали. Одни в них деньги хранили, другие спали прямо в офисах. Но недолго музыка играла. Где-то месяца через два приходят два амбала. Говорят:
– Ты, что ли, «новый русский»?
Я говорю:
– Новый, но пока не совсем.
Они говорят:
– У тебя крыша есть?
Я наверх показываю, говорю:
– Да вроде вот она.
Они говорят:
– Да, видать, у тебя эта крыша поехала, мы тебя про другую крышу спрашиваем.
Я говорю:
– Мужики, вы чего, крыши, что ли, ремонтируете? Говорите прямо, чего хотите.
Они говорят:
– Охранять тебя хотим, пока на тебя не наехали.
Я говорю:
– Я вроде по улицам осторожно хожу, никто вроде не наезжает.
Они говорят:
– Дома наехать могут.
Я говорю:
– Да вы что, у меня квартира маленькая, там даже не развернешься, кто ж туда заедет?
Один говорит:
– Вот я сейчас развернусь и заеду. Хочешь, охранять тебя будем, тогда плати!
Короче, плачу им тридцать процентов. И они меня от себя охраняют. Месяц проходит – меня в налоговую инспекцию вызывают.
– Плати, – говорят, – новый налог ввели.
Я говорю:
– На что налог?
Они говорят:
– На «новых русских». Ты в прошлом месяце шесть миллионов заработал?
– Да, – говорю, – вот у меня и документы есть.
Они говорят:
– Ну вот, плати теперь налог семь миллионов.
Пришел к своим мужикам, говорю:
– Мужики, сделайте мне гроб получше.
Они мне такой сделали, с инкрустацией, и на борту золотыми буквами вывели: «Слава КПСС». Выпили мы с мужиками, лег я в гроб, и понесли меня хоронить. Несут меня, впереди оркестр, сзади народ толпой валит. Слышу, одна тетка объясняет:
– Генерала хоронят, который Белый дом два раза защищал.
Я мимо рэкетиров своих проезжаю, сел в гробу, говорю:
– Хрен вам, а не тридцать процентов!
Они говорят:
– Это почему?
– А потому что, – говорю, – я дуба дал и коньки отбросил, так что вы свои тридцать процентов можете получить на том свете угольками.
Мимо налогового управления проезжаю, встал во весь рост и кричу:
– Эй, вы, наложники, хрен вам, а не семь миллионов, в гробу вы меня все видали!
Они кричат:
– А налог на наследство?
Я кричу:
– Кому я должен, всем прощаю. А кому это не нравится, могут все мои деньги получить с моего наследника, «нового русского» – Сергея Мавроди.
Вот дожили, все торгуют. Раньше торговали в магазинах. В крайнем случае в ларьках, теперь – в ларьках, с лотков, с рук, с ног, с ближним зарубежьем, с дальним. Один мужик, рассказывают, перевез через границу в Польшу в штанах 10 граммов радиоактивного урана. Ему говорят: «Ты что, дурак, детей же никогда в жизни не будет!» Он говорит: «Да фиг с ними, с детьми, зато внуков на всю жизнь обеспечу!»
В общем, шли к рынку, а пришли к базару. У метро не протолкнешься, кто что продает. Один колбаску, другой унитаз. Тетка одна что-то в коробочке продает, пригляделся – клопы. Три маленьких, а один здоровый такой, мордастый, глядит исподлобья и матерится. Военный из-под полы шинели продает ядерную боеголовку. Крепенькая такая, кругленькая, во взведенном состоянии. Того и гляди, сейчас рванет. Мужик продает попугая, который голосом Горбачева говорит: «Усе, перестройка закончилась, следующая станция “Павелецкая”».
А один мужик стоит, вроде ничего не продает, ничего не покупает, стоит себе, не трогает никого. Одна тетка подходит, говорит:
– Из одежды ничего нет?!
Мужик говорит:
– Да вроде нет.
Тетка постояла, подумала, потом говорит:
– А чего продаешь?
Мужик тоже подумал, подумал, потом говорит:
– Скелет продаю.
Тетка говорит:
– Какой еще скелет?
Мужик говорит:
– Какой-какой? Человеческий.
Тетка говорит:
– А на кой мне скелет?
Мужик говорит:
– Ну, может, дети по нему будут анатомию изучать, или, допустим, стоит в комнате скелет – красиво, икебана. Или ежели с соседями живете, то можно в кухне скелет поставить.
– Зачем?
– А затем, что сосед ночью выйдет по малой нужде и лицом к лицу со скелетом столкнется.
– Ну и что?
– А ничего, больше ни в чем нуждаться не будет!
Тетка постояла, подумала, потом говорит:
– А ну, покажь скелет!
Мужик раздеваться стал. Тетка говорит:
– Ты чего, бесстыжий, раздеваешься?
Мужик говорит:
– Ну ты же сама сказала скелет показать, я и показываю. – Снял майку, ребра свои худые обнажил. – Вот, – говорит, – хороший скелет. Крепкий, небитый, молью не етый. Правда, палец у меня еще был, но я на лесопилке работал, но, если надо, я донесу.
Тетка говорит:
– Ты что, сдурел?
– А что?
– Ты что, сдурел? – кричит тетка. – Ты мне скелет продаешь. Так ты же ведь еще живой!
Мужик говорит:
– А ты что хотела, чтобы я здесь мертвый стоял?
– А если ты живой, как же ты мне скелет-то свой продашь?
– Как? – говорит мужик. – Ну, деньги вперед, а как окочурюсь, так…
Тетка говорит:
– Откуда же я знаю, когда ты окочуришься?
Мужик говорит:
– Ты только деньги дай, а я тут же…
Тетка говорит:
– На кой мне твой скелет, он мне и даром не нужен. Может, чего еще есть?
Мужик говорит:
– Ну, почка еще есть.
Тетка говорит:
– На кой мне твоя почка? У меня и со своей почкой все хорошо.
Мужик говорит:
– Ну а то, с чем у тебя плохо, я тебе пока что продать не могу, потому что мозги мне пока самому нужны. Но могу тебе, предположим, копчик продать. Хороший копчик, крепкий, молью не етый. Понимаешь, деньги позарез нужны. Бери чего хочешь.
Тетка так на него внимательно посмотрела и глаза куда-то вниз опустила, в район пояса уставилась. Мужик проследил за ее взглядом и говорит:
– Ну, знаешь, это уже слишком.
Тетка говорит:
– А что «слишком», сам же сказал: бери чего хочешь.
Мужик подумал, подумал, а потом спросил:
– А почем?
– Ну я уж не знаю, – говорит тетка, – он у тебя наш или импортный?
Мужик говорит:
– Ну откуда же импортный, наш, отечественный.
Тетка говорит:
– Небось синтетика?
Мужик говорит:
– Да ты что, натуральный.
Тетка говорит:
– Небось поношенный.
– Да ты что, – говорит мужик, – последние годы вообще нетронутый, пьем все, до него руки не доходят.
Тетка говорит:
– Ну и почем отдашь?
Мужик говорит:
– Ну тысяч пятьдесят-то он должен потянуть?
Тетка говорит:
– Ты что, сдурел?
Мужик говорит:
– Что «сдурел», ты бы хоть посмотрела, какой, а потом уж…
Тетка говорит:
– Как же я посмотрю-то, если вон он у тебя где?
Мужик говорит:
– Ну стесняешься – давай руку в темноте на ощупь.
Тетка говорит:
– Какая же тут темнота?
Мужик говорит:
– Ну ты глаза-то закрой, вот тебе и будет темнота.
Тетка говорит:
– Зачем мне твоя темнота нужна, мне же его посмотреть надо, какой он по качеству, по размеру подойдет ли?
Мужик говорит:
– Ты кому берешь, себе, что ли?
Тетка говорит:
– Почему себе? Мужу.
Мужик говорит:
– А у него что – нет, что ли?
Тетка говорит:
– В том-то и дело. Он в баню пошел, в кабинке разделся, из парной возвращается, а у него и сперли.
Мужик говорит:
– Что сперли-то?
Тетка говорит:
– Как что, ремень.
Мужик говорит:
– Так ты что, ремень, что ли, у меня хочешь купить?
Тетка говорит:
– А ты что подумал… – И аж задохнулась. – Ах ты, козел бесстыжий, ты мне, оказывается, свой обмылок за пятьдесят тысяч всучить хотел. Ах ты, негодяй!
Один раз русские войска дошли до Парижа, второй раз до Берлина, а сейчас «новые русские» завоевали весь мир без единого выстрела.
Русскую речь сегодня можно услышать на любом континенте, в любой стране, в любом магазине.
– Леня, мене это платье не налазит ни на одну грудь!
Это наши люди оккупировали Брюссель. Во Франции в солидном магазине сам слышал, как одна дама говорила другой:
– Нинка, бери что подороже, пока Ашотик тебя любит, за все заплатит.
А «новый русский» Ашотик, маленький, щупленький, но с большим достоинством, стоит у зеркала в сером советском макинтоше, ковбойской шляпе, ковбойских сапогах по пояс и смущенно говорит:
– И во всем этом надо еще прыгать на лощадь?
«Новые русские» сейчас везде: на горном курорте в Австрии, на пляже в Анталии, в Сингапуре и Бразилии. На неприступной скале Сейшельских островов так, что видно только с самолета, по-русски написано: «Гадом буду, не забуду этих островов».
Мы не устаем удивлять мир. Нас уже всюду знают и ждут. Мы хотели силой заставить весь мир учить русский язык. Не вышло. А теперь сами учат как миленькие: деньги наши получить хотят.
В Турции только и слышишь:
– Кожа, кожа! Наташка, заходи!
То ли действительно кожу хочет продать, то ли Наташку купить!
В Египте на базаре:
– Ваня, Ваня, давай, давай, давай!
Нет чтобы «возьми» – «давай» кричат! В Австрии на горных курортах самая дефицитная профессия – инструктор со знанием русского, там и чехи, и поляки – все под русских теперь косят. В Америке на одном магазине видел объявление: «У нас продается черный хлеб с красным икром!» В иностранных путеводителях наконец-то появились тексты на русском. Нас знают, нас узнают всюду. Вот хоть как вырядись и ни слова по-русски не говори – все равно узнают.
Один мой знакомый «новый русский» все удивляется:
– Слушай, как они узнают, что я русский? Пиджак на мне американский, туфли немецкие, рубашка голландская, брюки английские. У меня одни трусы российские, а они все равно узнают.
Я ему говорю:
– А ты не пробовал молнию на брюках застегнуть?
Нам, конечно, многое непривычно, непонятно, особенно язык. То и дело слышишь в магазинах и на улице: «Ну козлы, ни шиша по-нашему не волокут. Слушай, сколько мы уже к ним ездим, а они все никак русский выучить не могут».
Некоторые из нас, конечно, учили иностранный язык, но то ли не так учили, то ли не тот язык.
Один «новый русский» мне рассказывал:
– Ты представляешь, я в Англии десять дней жил.
Они, англичане, тупые. Десять дней с ними по-английски разговаривал, хоть бы кто понял!
Да, теперь, чтобы ездить за границу, надо знать язык, ну хоть пол-языка. Иначе чего только не случается. Один наш «новый русский», здоровенный мужик, решил в Карловых Варах в бар сходить, разбавить карловарскую слабительную чешским пивком. Заходит в бар, а там сплошные немцы. Он пива взял у стойки и по пути, пока к столу шел, один хлебок сделал. А у него хлебок как раз полкружки. И он оставшиеся полкружки поставил и пошел селедочку искать. А уборщица увидела полкружки беспризорные и убрала. Мужик назад возвращается, а на его месте уже немец сидит и свое пиво пьет. Мужик нахмурился и говорит:
– Ты, что ли, мое пиво взял?
А немец радостный такой, говорит:
– Я, я, я!
Мужик говорит:
– Ты взял, а заплатил-то я!
Тот опять радостно:
– Я, я, я!
Мужик совсем озверел и говорит:
– А кто в глаз хочет получить?
Ну, это и было его последним «Я». Все остальное он видел уже с пола и одним глазом.
Другой «новый русский» возмущался ихними обычаями дурацкими. «Представляешь, – говорил он мне, – у них, оказывается, в Германии принято спать с женой в определенный день. Вот назначает субботу, и все – только в субботу. А если я в понедельник захотел, значит, сиди и жди. Вторник жди, среду, четверг, пятницу. Суббота приходит, а я уже не помню, чего я в понедельник хотел».
Американцы – тоже чудные мужики. У них перед Рождеством ставят Санта-Клауса с гномиками перед домом, и никто их не трогает. А представь себе, что ты этого Деда Мороза у нас поставил возле подъезда нашей хрущобы. Вот как думаешь, долго он простоит? Отвечу: пока ты двери не закроешь. А как закроешь, можешь сразу и открывать. Его уже нет. Ни Деда Мороза, ни гномиков, ни двери.
Не можем мы также категорически понять, как это они, французы, едят лягушек. Мы с одним русским попробовали. Заказали эту жабу. Взяли бутылку для храбрости. Выпили ее всю.
Я говорю:
– Ну, теперь, Вася, давай!
Он говорит:
– Не могу!
Я говорю:
– Надо, Федя, надо. Ешь, они, говорят, лягушки, по вкусу очень напоминают цыплят.
Он говорит:
– А нельзя нам съесть цыпленка, и пусть он нам по вкусу напоминает лягушку?
Узнают нас там и по одежде, и по языку, но главное – по манерам.
Вот рассказывал один:
– Были мы в Германии. Решил я кофейку попить. Сел, заказал, пью. Официант говорит:
– Вы русский.
– Как догадался?
– А вы, – говорит, – русские, когда кофе пьете, ложечку из чашки не вынимаете, да еще глаза прищуриваете, чтобы ложечка в глаз не попала.
На другой день привожу друга, приличный человек. Предупредил: ложечку вынь. Он вынул. А официант говорит:
– Вы русский.
Я из засады выскакиваю, спрашиваю, как догадался, он же ложечку вынул.
– Да, – говорит, – вынул, а глаз все равно прищуривает, чтобы ложечка в глаз не попала.
Взяли профессора, предупредили. Он все сделал: и ложечку вынул, и глаз не прищуривает. А этот все равно:
– Вы русский.
– Как догадался? Он ложечку вынул!
– Вынул и в карман положил!
Конечно, у нас многие воруют, практически все, есть человек триста, которые не воруют, – они уже сидят. Пьем. Многие пьют. Практически все до одного. Не пьет только тот, кто лечится. Но не надо думать, что мы хуже всех. Бывает, конечно, что мы держим нож в левой руке, а бифштекс в правой, но все же, извините, если за границей в ресторане сидит компания и все они не смеются, а ржут, то это не русские, а немцы; если человек кладет ботинки на стол, то это тоже не русский, а американец; если человек на ходу чешет при женщинах все, что попало под руку, то это не русский, а араб; если лежит прямо на газоне, а потом встает и писает прямо на улице, то это не русский, а индиец. А если вообще ничего не понимает и по сто раз переспрашивает на чудовищном английском языке, то это точно японец.
Про «новых русских» много анекдотов рассказывают. Мне особенно один понравился. Крутой такой мужик пришел в турбюро и говорит:
– Куда бы поехать отдохнуть, обстановку сменить?
Сотрудница говорит:
– Вот в Кению можно поехать, поохотиться, козлов пострелять!
Он говорит:
– Ты чего, ваще, что ли? Я тебе говорю, обстановку сменить, а ты опять – пострелять козлов!
Но все это ерунда, мы, конечно, научимся и вести себя там, и языкам, и обычаям. Лягушек, может, и не станем есть, а вот устриц уже наворачиваем килограммами. И как бы там к нам ни относились, а я лично испытываю чувство морального удовлетворения от того, что наши люди, пусть «новые», но русские, заставили всех относиться к нам с уважением. Мы теперь там водку с «Зенитами» не продаем и матрешек с кипятильниками не обмениваем. Мы теперь людьми себя за границей чувствуем, потому что он, этот «новый русский», теперь с деньгами туда едет, а это их, иностранцев, более всего убеждает. И правильно сказал когда-то поэт: «Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог!»
Уважаемый господин Хазанов!
Так получилось, что живу я в маленьком городке довольно средней полосы России. Вы никогда в нашем городке не были, о чем, я думаю, ни капли не жалеете. И напрасно, потому что в нашем городе, бывает, порой случаются события, достойные пера Николая Васильевича Гоголя.
Но последним писателем, посетившим наш город, был Радищев, проездом из Петербурга в Москву, так что придется мне, вашему покорному слуге, попробовать описать необыкновенное происшествие, случившееся не так давно в нашем замечательном Климовске.
Артисты у нас, как и писатели, – редкие гости. Предпоследний концерт был у нас в рамках предвыборной кампании в пятую Госдуму, и приезжала к нам тогда от «Вашего дома – Россия» Людмила Зыкина с хором. Концерт ее проходил на главной площади, где по-прежнему стоит, ожидая возвращения большевиков, вождь мирового пролетариата Ленин и указывает рукой на морг, будто говорит: «Верной дорогой идете, товарищи!»
Вот как раз посреди площади между Лениным и моргом построили сцену, на которой и пела Людмила Георгиевна с хором. Причем в хоре вначале народу было больше, чем зрителей на площади. Потом, конечно, набежали, а вначале никто не верил, что Зыкина настоящая. Поговаривали, что это двойник Зыкиной под фонограмму рот открывает. У нас уже было так – двойники приезжали Горбачева, Киркорова, Ельцина и Лайзы Минелли. Народ перепутал и пошел к Ельцину с прошениями, причем понесли вместе с прошениями яйца, кур, самогон, а тот все взял и сказал, что все вопросы решит, а ответ пришлет через Черномырдина. Тогда и остальные двойники – Горбачев, Киркоров и Лайза Минелли – тоже стали говорить, что все выполнят, если им принесут еду. Ну, Лайзе ничего не дали, потому что не знали, на кого она похожа, а те, кто знал, никаких особых просьб к Биллу Клинтону не имели. Один только мальчик-отличник попросил Лайзу передать привет Шварценеггеру, на что она ответила: «Щас, подпрыгни».
Киркорову преподнесли бутылку водки. У нас поговаривали, что Киркоров капли в рот не берет, вот и решили проверить. Может, сам Киркоров и не пьет, но двойник наклюкался так, что даже Муромову не снилось. Что касается Горбачева, то ему в качестве подарка два раза дали в глаз: один раз за гласность и второй – за перестройку. Ну а потом, когда разобрались, что это двойники, народ подарки отобрал, а поскольку у Горбачева отбирать было нечего, то ему дали во второй глаз – за Раису Максимовну. У нас в городе до сих пор считают, что если бы не она, то Горбачев вывел бы нас к победе коммунизма.
Да, так вот по аналогии с предыдущим случаем население нашего города твердо было убеждено, что и вместо Зыкиной поет двойник. Кто-то даже утверждал в публике, что двойник Зыкиной не женщина, а мужик, потому что женщин-двойников такого размера не бывает. И тут же после первой песни на сцену полез местный хулиган Сидорчук, чтобы лично в этом удостовериться. Он приблизился к великой певице и хотел было уже дотронуться до нее собственной рукой, но Людмила Георгиевна, не прерывая творческого процесса, так сама его тронула, что он слетел со сцены и так ударился головой об землю – хотели даже «скорую» вызвать. Но тут Зыкина своим неповторимым голосом запела: «Я – Земля, я – Земля, я своих посылаю питомцев…»
После этих слов Сидорчук очнулся и сказал:
– Гадом буду – Зыкина, мужик бы в жизни так не послал.
И было это все где-то в ноябре. А уж в конце марта к нам в рамках президентской кампании привезли зарубежного гастролера. Хоть бы почаще эти выборы были, все-таки и о нас вспоминают как о живых, а не о мертвых душах. Где-то числа 11 марта, как раз когда мужики протерли зенки после женских праздников, появились у нас в городе афиши. Написано было: всего один показ проездом из Африки в Улан-Удэ, навстречу президентским выборам, и, дескать, спонсирует эту гастроль независимый кандидат Зарубин Степан Андреевич, и представляет он знаменитого на весь мир людоеда Асафа Мугамбу, который уже съел там у себя в Африке восемнадцать человек, причем не в голодный год. И видели его уже в разных странах, и даже в одной стране под названием Бенилюкс он сбежал из клетки и сожрал еще троих бенилюксовцев. В общем, везде от него были в восторге, кроме Израиля, где он не стал никого жрать из чисто религиозных соображений.
И вот если этот людоед произведет на нас благоприятное впечатление, то мы должны будем проголосовать за Зарубина Степана Андреевича. Весь город, конечно, всполошился. Людоедов у нас не видели со времен Гражданской войны, да и тех практически никто уже не помнил. Город забурлил. Мы ведь люди не совсем темные, телевизор смотрим, помним, как в декабре прошлого года «Наш дом – Россия», чтобы помочь неокрепшей российской демократии, приглашал в Москву Клавдию Шиффер. У нас тогда еще слух прошел, что эту Шиффер к нам завезут по пути в Санкт-Петербург. Народ сбежался, думали, что под выборы шифер бесплатно давать будут, номерки уже на руках писать начали, но не то что шифера, а даже и рубероида паршивого никому не обломилось. А тут вдруг людоед. Все гадали, что он делать будет и кого у нас сожрет, если убежит из клетки. Надеялись, что кого-нибудь из местного рэкета, уж больно они всем на нервы действуют. А тут плакаты вывесили с физиономией не то людоеда, не то самого кандидата. Скорее все же людоеда, поскольку у нас вряд ли может быть кандидатом в президенты темнокожий и голый по пояс тип с кольцом в носу. Хотя, правда, сейчас чего хочешь уже можно ожидать. Но физиономия у него была препротивная и жутко напоминала одного нашего местного жителя, лет пятнадцать назад сбежавшего от Прасковьи Тарасовны Бегиной и с которого она безуспешно все эти пятнадцать лет пыталась получить алименты на сына, который, правда, был не от него, а от предыдущего ее мужа, который эти алименты исправно платил, не подозревая, что его преемник чадо усыновил.
А надо вам сказать, уважаемый Геннадий Викторович, что от этой Прасковьи кто только не сбегал. Она сама почище любого людоеда была. Да вы бы и сами, приведись вам, не дай бог, сойтись с ней, сбежали бы от нее на третий день, несмотря на все ваши возможности. Здоровая, горластая, всю жизнь в пивном ларьке проработала, пьяных шоферов без милиции скручивала. Весь город у нее в прошлые времена в долгу был: кто за водку, кто за пиво. Хорошо, перестройка пришла. Народ подождал, когда цены на водку подскочили. И уж когда водка по пять тысяч была, стали ей возвращать, кто десять рублей, кто двадцать. Ох уж она лютовала, скольких же она тогда людей покалечила! Муж ее теперешний тогда к ней в кабалу и попал. Парень безответный, золотые руки, в оборонке работал. А когда оборонка развалилась, из него ни коммерсант, ни бандит не получился, ну он и пошел к ней в подсобники, а там по пьянке и в постель к ней попал и должен ей был немало, так и втянулся. Как он с ней живет, никто понять не может. Она же, если он домой поддатый придет, так лупит его прямо батогом, колошматит его, а он только приговаривает: «Хорошо, что не война, а то бы всех выдал».
И вот, представляете, этот людоед в наш обойденный прогрессом город приезжает. Народ, конечно, в назначенный день на площадь хлынул, а площадь уже огорожена веревками, на входе у всех подписи собирают за будущего президента. Тут тебе уже не двойники, не Зыкина, тут уже гастролер зарубежный. На помосте клетка стоит, вся материей затянутая. Сначала девочки под музыку фигурами вертели, потом певец спел: «Выбери меня, выбери меня». А потом уже эта «Птица счастья завтрашнего дня» появилась. То есть кандидат вышел и начал излагать свои мысли вслух:
– Свободные граждане свободной России! Наконец-то вы можете проявить свою волю и выбрать того, кого вы хотите выбрать. Смотрите сами. Вы, конечно, можете выбрать Зюганова. Но спрашиваю я вас: привезет вам Зюганов в ваш замечательный город выдающегося людоеда современности? Я вижу, что печать задумчивости легла на ваши прекрасные и одухотворенные лица. Потому что вы знаете? Шиш он вам привезет. Они, коммуняки, всегда втихаря лопали свои пайки из распределителей. Сами смотрели всяких заграничных людоедов, а нам показывали Савелия Крамарова и шиш с маслом. Верно я говорю?
Мои земляки согнали задумчивость со своих прекрасных лиц и дружно заорали:
– Верно!
– Ну хорошо, – сказал кандидат, – пойдем дальше. Вы, конечно, можете выбрать Ельцина. И что же он вам привезет сюда – людоеда? Шиш он вам привезет. Он вам Чубайса привезет в лучшем случае. А что вам этот Чубайс? Ну вот если бы в этой клетке сидел Чубайс, сбежались бы вы на него смотреть?
Все дружно заорали:
– Да!
– То-то, – сказал кандидат. – А если бы он Шумейко сюда привез? Хрен бы вы сюда сбежались. Так вот Чубайса он вам не привезет, да и Шумейко тоже, я уже не говорю о людоеде. Тогда зачем он вам сдался? Верно я говорю?
– Верно! – заорали все. – Пущай сам приезжает вместо людоеда!
– Ну хорошо, – продолжал кандидат, – а если вы выберете Жириновского, то вместо людоеда он сам сюда прискачет и будет вам орать, что поведет вас всех мыть сапоги в Индийском океане. А зачем вам их там мыть? Пока вы вернетесь, сапоги опять будут грязные. Так, я вас спрашиваю? Нужно вам это Жири-жири, Хари-Хари?
– Нет! – заорали все.
– Так, – сказал кандидат, – а теперь скажите мне: нужен вам людоед?
– Нужен! – заорали все.
– Хотите вы посмотреть, как он будет есть все что ни попадя?
Толпа заревела:
– Хотим!
– Вот, – сказал депутат, – и если вы меня выберете, то будете весь мой президентский срок тоже есть все что ни попадя.
Все заорали: «Ура!» Включилась музыка, затрещал барабан, материю с клетки сдернули, и нашим изумленным взорам предстал жутко страшный, заросший волосами, с темным лицом, в одной набедренной повязке людоед – Асаф Мугамба. Геннадий Викторович, он как глянул на толпу, так все в ужасе замерли. Тишина стояла над площадью кладбищенская. И вдруг он с диким ревом бросился на решетку. Народ прямо так и шарахнулся от сцены. Людоед зарычал еще сильнее, а кандидат пояснил:
– Есть хочет, – и швырнул ему курицу.
Людоед моментально эту курицу разорвал и слопал. Причем чавкал так, что у всех на площади слюнки текли. Потом он оглядел долгим взглядом толпу и так рыгнул в ее сторону, что несколько женщин упали в обморок, а мужики стали быстро разливать и пить, не закусывая.
Депутат швырнул ему утку. И людоед даже не дал ей приземлиться, пожирал ее урча и все время зыркал глазами в сторону Прасковьи. Та аж затряслась и спросила у кандидата:
– А решетка-то у вас хоть крепкая?
Кандидат говорит:
– Почти ни разу не подводила. – Но на всякий случай швырнул людоеду еще гуся. Так людоед его, этого гуся, минут за пять до костей обглодал и остатки швырнул в толпу.
Народ аж взвыл от удовольствия.
– Нравится вам? Хотите так питаться? – крикнул кандидат.
Ну, все, конечно, издали возгласы одобрения. Поди плохо, в один день куру, утку и гуся!
– А теперь, – говорит кандидат, – может, кто-то из вас хочет войти в клетку к знаменитому людоеду?
Все, конечно, притихли.
– Все же понимаете, – продолжал кандидат, – что из соображений гуманности мы не можем поставлять ему человечину, но если кто-то хочет сам, то пожалуйста, милости прошу! Есть желающие? Ставлю миллион рублей на своего людоеда!
Желающих, конечно, не было. И уже хотели было закончить представление и начать отмечать это небывалое для нашего города событие, как муж Прасковьи, Николай, которому она уже на сегодня пообещала, вдруг говорит:
– Я желающий.
А ему уже, видать, все равно. Он уже поддатый был, и батога ему было не миновать к вечеру. Ну, он и решил, видно, таким способом закончить свое бренное существование. А может, подумал, что миллион его спасет от экономической зависимости. В общем, шагнул он вперед и заявил:
– Я желающий!
Кандидат говорит:
– А вы подумали, на что вы решились?!
Колюня говорит:
– Подумал!
– Вы понимаете, что идете на верную гибель?
– Понимаю, – твердит свое Колюня.
И тут раздается голос Прасковьи:
– Я тебе дам «понимаю»! – И она, засучив рукава, стала пробираться сквозь толпу.
Но толпа сомкнулась перед ней и заорала:
– А ну, не трожь, пущай идет!
Прасковья кричит:
– А что же вы своих-то к людоеду не посылаете?
А ей в ответ:
– А наши не рвутся!
– Ах так, – сказала Прасковья, – тогда я сама желающая!
Народ аж взвыл от радости.
– Давай! – заорали все. – Давай, Прасковья, покажи ему козью морду!
Прасковья ринулась к клетке. Кандидат закричал:
– Вы понимаете, на что вы идете? – и не пускает ее.
Тут толпа как заорет:
– А ну пусти ее к людоеду, а то голосовать за тебя не будем и людоеду и тебе задницу надерем.
– Ну и черт с вами, – сказал депутат, – жри ее! – И открыл клетку.
Прасковья рванула на себе рубаху и решительно ворвалась в клетку. И тут произошло самое неожиданное. Людоед упал на колени и закричал:
– Прасковья, прости, черт попутал!
Прасковья накинулась на него так, что от этого людоеда перья полетели. Людоед визжал так, будто его резали. Депутат попытался было войти в клетку, но Прасковья так ему заехала, что он заверещал еще сильнее своего людоеда. А тут и толпа нахлынула, клетку разнесла, так что депутат со своим людоедом еле ноги унесли. В общем, концерт этот с милицией заканчивали. На этом представление зарубежного гастролера и закончилось. А с тех пор никаких артистов к нам и не привозили. А жаль, хочется насладиться настоящим искусством. Так что приезжайте, Геннадий Викторович, вы ли или какой-нибудь другой Петросян. А то про нас вспоминают, только когда выборы, когда наши голоса нужны. А ведь мы еще не только голоса, а ведь мы люди живые, у нас еще и души есть. И, слава богу, пока не мертвые.
Сколько же у нас, граждане, аферистов развелось, просто можно экспортировать в другие страны. Иду по улице, никого не трогаю. Остановился возле телефонной будки. Мужик какой-то звонит. Жду. Мужик позвонил и пошел. Я в будку, глядь, а там бумажник. Я бумажник схватил и за мужиком кинулся. Тут какой-то парень мне дорогу преградил.
– Стой, – говорит.
Я стою.
– Ты чего? – говорю.
Он говорит:
– Я видел, как ты бумажник нашел.
Я говорю:
– Ну и что, я его вернуть хочу.
Он говорит:
– Стой с бумажником здесь, я его сейчас догоню.
Я как дурак стою. Парень возвращается.
– Не догнал, – говорит, – ну-ка посмотри, что там.
Открываю бумажник, там пачка денег.
Парень говорит:
– Ну, что будем делать? – Взял бумажник, пересчитал. – Здесь, – говорит, – полмиллиона.
Я бумажник у него забрал.
– Пойду, – говорю, – отдам в милицию.
Он говорит:
– Ты что, сдурел, они же деньги себе возьмут.
Я думаю: «А вдруг действительно возьмут?»
Парень говорит:
– Слушай, мы ведь не украли, мы ведь нашли. Давай делить.
И я, представляете, соглашаюсь. Ну а что, мужик пропал, а в милицию идти просто глупо. Заходим мы в подворотню, начинаем делить, и тут этот мужик возвращается.
– Бумажник с деньгами не находили? – спрашивает.
Только я хотел сказать: «Вот они», – как парень мне говорит:
– Заткнись, а то тебя посадят.
И я, представляете, молчу. Парень говорит:
– Нет, ничего не видели.
Мужик отходит, а парень тихо так, с опаской, говорит:
– Он наверняка за нами следит. Здесь в бумажнике пятьсот тысяч, давай в темпе двести пятьдесят, держи бумажник, и разбежались.
И я как дурак вынимаю свои кровные двести пятьдесят тысяч, сую ему и с бумажником ухожу. И только в метро, раскрыв бумажник этот потрепанный, вижу, что там нарезанная бумага и никаких денег. Я назад, а их уже и след простыл. Ну, думаю, убью! А потом поостыл и решил: на кого злиться? На себя. Сам же не отдал бумажник. Сам себя и наказал. «Ладно, – думаю, – в следующий раз буду умнее».
Месяц приблизительно проходит, и на том же самом месте прохожу возле той самой будки, а там тот же самый мужик звонит, и бумажник такой же самый задрипанный рядом лежит. Сначала хотел в рожу сразу заехать, а потом думаю: нет, погодите, я вам сейчас устрою козью морду. Мужик из будки выбегает, я беру бумажник, тут же подбегает тот же парень, меня, конечно, не узнает и сразу говорит:
– Раз нашли – делим.
Я говорю:
– Делим.
Зашли в подворотню. Он говорит:
– Здесь пятьсот тысяч, – при мне считает.
Тут вбегает мужик и говорит:
– Ребята, бумажник с деньгами не находили?
И не успевает парень ничего сказать, как я говорю:
– Как же не находили, вот он, – и отдаю ему бумажник.
Мужик обнимает меня.
– Родной, – говорит, – спасибо.
Я говорю:
– Вы пересчитайте, там пятьсот тысяч.
Он говорит:
– Да что там считать, я вам верю, вижу, вы честный человек.
А тот парень стоит, вы бы лицо его видели, не лицо, а козья морда.
Я говорю:
– Нет, вы пересчитайте.
Мужик говорит:
– Да чего там считать, – а сам открывает, считает и говорит: – А здесь только двести тысяч, а где же еще триста?
Парень говорит:
– Я бумажник вообще в руках не держал, значит, он спер, – и на меня показывает, – я свидетель.
Тут у меня лицо становится козьей мордой. Мужик говорит:
– Сам отдашь или в милицию тащить?
И я как миленький, возмущаясь, отдаю свои кровные триста тысяч и говорю:
– Ну, я вам устрою!
Злой домой еду, сил нет. Дурак дураком!
Полгода забыть не мог, но этих аферистов нигде не встречал. Наверное, в другой район перешли.
А тут где-то через полгода иду и на том же месте, в той же будке стоит мужик, я лица-то его не вижу, а вот бумажник тот же драный рядом лежит. Я к будке. Мужик позвонил, ушел. Бумажник, естественно, остался. Я из будки с бумажником выхожу и, пока тот второй не подбежал, хватаю первого попавшегося парня и говорю:
– Слышь, друг, помоги, будь свидетелем, мужик оставил, там полмиллиона, сейчас аферюга за ним прибежит.
И такой парень отзывчивый оказался.
– Ладно, – говорит, – помогу.
И тут этот самый мужик возвращается и говорит:
– Вы здесь бумажник не находили?
Я говорю:
– Еще как находили, а где же второй?
Он говорит:
– Какой еще второй, у меня только один бумажник.
Я говорю свидетелю:
– А ну, тащим его в милицию, а второго они сами найдут.
И вот приволакиваем мы этого мужика в милицию.
– Вот, – говорю, – товарищ капитан, поймали аферюгу, который бумажники оставляет с пятьюстами тысячами, а потом честных людей грабит.
Мужик говорит:
– Чего это я граблю, я бумажник в будке оставил, а эти меня сюда привели.
Капитан открывает бумажник, вынимает оттуда паспорт и говорит:
– Смирнов Валентин Николаевич.
– Я, – говорит мужик.
Капитан говорит:
– А где же пятьсот тысяч?
Мужик говорит:
– А это пусть он скажет, – и на меня показывает.
Капитан смотрит на свидетеля и говорит:
– А это кто?
Парень говорит:
– Свидетель.
Капитан говорит:
– Ну, рассказывайте, свидетель.
Парень говорит:
– Стою я у будки, и вдруг этот мужик говорит, будь свидетелем, в этом бумажнике пятьсот тысяч. А тут этот возвращается и говорит: «Мой бумажник».
Капитан поворачивается ко мне и спрашивает:
– А где пятьсот тысяч?
Я не знаю, что сказать, начинаю лепетать, что в прошлый раз они у меня взяли триста тысяч.
Мужик говорит:
– Да я его первый раз в жизни вижу.
Капитан говорит:
– Ага! Давно я вашу шайку поймать хотел, наконец-то попались, голубчики. Вы, Смирнов Валентин Николаевич, все опишите и свободны, а с вами мы сейчас разберемся.
И два часа я этому капитану доказывал, что я не верблюд, хорошо еще, этот мужик порядочным оказался, сказал, что у него там денег не было, а то бы сидеть мне, да и свидетелю тоже.
С тех пор думаю, ну их на фиг, ни за что ни с какими афе-рюгами связываться не стану… А тут три дня назад иду в совершенно другом месте, и опять этот тип, мужик тот самый, роняет прямо передо мной бумажник, тот самый, потрепанный, и дальше идет. И тут же подскакивает второй тот же самый тип, поднимает бумажник и говорит:
– Видал?
Я говорю:
– Нет, не видал.
Он говорит:
– Ну вот же, бумажник.
Я говорю:
– Какой бумажник? Никакого бумажника не вижу.
Он говорит:
– Да вот же, мужик шел, бумажник обронил, а в нем пятьсот тысяч.
Я говорю:
– Ни мужика не видел, ни бумажника, ни тем более пятьсот тысяч.
Парень говорит:
– Сейчас будем делить.
Я говорю:
– Ничего не видел, ничего не слышал, вы делите, я пошел.
Тут мужик возвращается:
– Ребята, бумажник не находили?
Я говорю:
– Вот этот тип нашел, а я нет, я ничего не видел, ничего не слышал и сейчас ничего не вижу и не слышу.
Мужик смотрит на свой бумажник и говорит:
– Где же я бумажник потерял?
Я говорю:
– Вот он нашел, а я пошел.
А те тоже как глухие. Один говорит:
– Где же мой бумажник?
А второй ходит за мной и говорит:
– Давай деньги делить.
Я говорю:
– Ни за что!
Мужик говорит:
– Ребята, у вас, что ли, мой бумажник?
Парень говорит:
– Я с ним поделиться хочу, а он не соглашается.
Мужик мне говорит:
– Зря ты не соглашаешься, он очень приличный человек. Ты давай бери деньги и делись, а то мы тебе темную устроим и все твои деньги заберем.
Я как заору:
– Милиция! Грабят!
Они бумажник бросили на землю, а тут милиционер подходит и говорит:
– Это ваш бумажник?
Я говорю:
– Нет.
А эти из-за угла:
– Это его, его, он делиться не хочет.
Милиционер говорит:
– А чего ты не делишься, они приличные люди, я их хорошо знаю, бери бумажник-то!
И тут я как заору:
– Караул! Милиция грабит! – да как дам деру, да так, что меня ни милиция, ни эти двое в жизни не догнали.
Созывает нас недавно президент нашего закрытого акционерного общества открытого типа Егорыч на собрание. Созывает нас в бывший наш Дом культуры. Теперь этот дом какой-то бизнесмен арендует, а ежели мы там собираемся, он нам это помещение сдает, то есть требует оплаты. Он ее, конечно, может требовать, но президент наш, Егорыч – бывший наш председатель, на это отвечает своей любимой поговоркой: «Хрен тебе в грызло!» И все. Может еще добавить: «Скажи спасибо, что вообще еще этот Дом культуры не спалили. Вот это и есть наша плата, что не спалили».
В общем, собрали нас всех. В президиуме президент наш, потом председатель сельсовета Будашкин, бывший наш парторг. И мент с маузером. Бывшие коммунисты, а ныне демократы. Мент, кстати, трезвый как стеклышко, с маузером еще с революции. Обычно-то он пьян в доску. Поэтому если какой инцидент у нас в деревне случается, его, мента, будят, опохмеляют, под руки к инциденту подводят и отпускают, а уж тут он и начинает маузером размахивать и орать: «Всех пересажаю!» Егорыч объявил собрание открытым и что на повестке дня следующие вопросы.
– Таперича, значит, все как один будем предъявлять декларацию о доходах. Вот я первый самолично вслед за любимым нашим президентом предъявляю всему народу свою декларацию. Месячная зарплата, помноженная на двенадцать.
И никаких книжек в Германии не издавал, и никаких гонореев не получал. Вот он, мой годовой доход, и я теперь честно могу смотреть народу в глаза. – И он устремил в зал свой мутный взор, а народ стал дружно отводить свои глаза от его упорного, честного и нахального взгляда. – А таперича, – продолжал председатель, – пущай наш фермер Иващенко подаст свою декларацию, и мы тогда поглядим, как у нас будет развиваться фермерское хозяйство на селе.
А надо сказать, когда у нас объявили фермерство, народ, конечно, в это дело хлынул, но не весь. Всего трое их хлынуло – Степанов, Горохов и Иващенко. Пришли они к председателю и потребовали землю и свою долю колхозного имущества.
Председатель сказал:
– Точно, положено вам три участка за лесом до болота. А что касается колхозного имущества, то оно вам, конечно, тоже положено в размере одного хрена на одно грызло. А ежели права качать начнете, то народ меня тут же поддержит и может привести аргументы. Не верите?
Фермеры сразу поверили, но народ аргументы все равно привел. Одному фермеру сразу дом спалили, другой не стал дожидаться аргументов, взял ссуду и ударился в бега. А Иващенко, самый упорный, купил ружье помповое, собаку завел, помесь волкодава с горлохватом, и стал бычков разводить, оставаясь бельмом на глазу у всей деревни. Не любили его шибко. И не потому, что он плохой, а потому, что не любили, и все. Однако побаивались. Однажды полезли к нему двое наших. Просто так, «на вшивость проверить». Так он их обоих поймал и под дулом ружья заставил одного сечь другого. И что вы думаете, один портки снял, а другой его выпорол, потом поменялись. А затем втроем выпивать сели. Правда, сидел фермер один, остальные стоя пили. И заявлять потом ни на кого не стали, а на кого заявишь, сами же себя выпороли. Вся деревня потом со смеху помирала.
– А второй вопрос, – продолжал Егорыч, – это то, что наш дорогой президент объявил беспощадную войну коррупции в высших эшелонах власти, чем мы и будем с вами сегодня заниматься. Вот что, оказывается, уважаемые граждане-господа, мешало нам здеся жить по-человечески. И мы на этот призыв откликнемся, а затем вместе с генеральным прокурором Скуратовым пойдем к нашим базарно-рыночным отношениям светлого будущего капитализма с человеческим лицом. А кто поведет себя как на выборах в Думу, тому я устрою козью морду без человеческого лица!
А надо вам сказать, что перед выборами в Думу появились у нас в деревне подозрительные личности, которые призывали голосовать за Жириновского, а не то грозились всех отправить в Израиль и сделать там не то обрезание, не то харакири. Народ, конечно, перепугался, и в день выборов напились все так, что вообще голосовали только за закуску. Егорычу тогда, конечно, попало, и он теперь старался вовсю.
– Какие, – спрашивает, – будут предложения по поводу борьбы с коррупцией в высших эшелонах власти?
В зале повисла гробовая тишина.
– Ну, может, вопросы есть? – спросил Будашкин.
Прасковья-скотница спросила на всякий случай:
– Вот это, в эшелонах, это что же, опять в эвакуацию, что ли?
– Какая эвакуация? – психанул Егорыч. – Никакой эвакуации. Высшие эшелоны власти – это начальство. То есть надо бороться с коррупцией, невзирая на должности. Вот в газете пропечатано: «привлечены к уголовной ответственности замминистра, еще два замминистра уже сидят». В общем, теперь даже начальство сажают за коррупцию в высших эшелонах власти.
– А у нас-то в деревне, я извиняюсь, кто в этих эшелонах катается? – спросил конюх Семенов.
– А то ты не знаешь, кто у нас начальство. Вот Егорыч, вот я – председатель, таперича мент наш Кузьмич тоже начальство.
– И что же, – продолжал Семенов, – вас теперь, что ли, сажать за это?
– Ну, если ты меня уличишь в коррупции – сажай! Давай, уличай меня, гнида! – сказал Будашкин.
Опять нависла гнетущая тишина, в которой раздался голос доярки Насти:
– Вы меня, конечно, извините, но я хочу узнать, что такое коррупция. Я ведь в этих ваших эшелонах не шибко разбираюсь.
Сторож поддержал:
– Вот она что такое, эта коррупция, чтоб за нее сажать?
– Ну, коррупция, – сказал Егорыч, – это, понимаешь, взятки. Я дал, ты взял, – сказал он сторожу.
– Чего-то я не помню, чтобы ты мне дал, а я чего взял.
– Значит, у нас с тобой нет коррупции, – сказал Егорыч.
– А наоборот было, – продолжил сторож.
– А вот этого я не помню, – сказал Егорыч.
– Ну, это к примеру, – вступил Будашкин, обращаясь к Насте. – Вот мне, допустим, что-то от тебя нужно. Чего у тебя есть. А у меня нет. Я говорю: дай! А ты говоришь: подпрыгни! Тогда я тебе чего-то даю. Ты берешь. После чего и ты мне уже даешь, поняла?
– Поняла, – сказала Настя, – только все равно я тебе не дам, стар ты для меня.
Все засмеялись.
– Нужна ты мне больно, – сказал Будашкин, – это я тебе объясняю, что такое коррупция. Поняли теперь, мужики?
Мужики почесали головы, а один сказал:
– Вот это то, что ты у Настьки просил, раньше это по-другому называлось.
Все опять засмеялись.
– Ладно зубы скалить, – сказал Егорыч, – коррупция – это взятка. Ты мне, я тебе. Не подмажешь – не поедешь. И вот пришла бумага, чтобы мы боролись с теми должностными лицами, кто эту коррупцию насаждает. Иначе урожая нам не видать, а вам от меня кормов.
– Ну, хорошо, – сказал конюх Митрич, – а вот, допустим, прихожу я к Будашкину…
– Только без конкретики, говори – к должностному лицу.
– Ну, хорошо, к должностному, неудобно даже эту будку так называть. И говорю: мне бы справку насчет стажу, пенсию оформить. А он говорит: «Ты чего, козел, с пустыми руками пришел?» Я тогда на стол бутылку самогона, шмат сала. Он мне справку выписывает. Это как, значит, коррупция или взятка?
– Это магарыч, – сказал Будашкин.
– А магарыч – это не взятка?
Будашкин почесал в затылке и сказал:
– Магарыч – это магарыч.
– Ладно, – встала самая скандальная в нашей деревне тетя Маруся, – а вот когда я в прошлом году участок у деревни просила под сено, ты чего мне, гад, сказал?
– Кто гад? – возмутился Егорыч.
– Ну, не гад, а должностное лицо гадское. Что оно мне, граждане, сказало, это должностное рыло? Оно мне сказало: что, с пустыми руками хочешь лучший участок получить? И я тогда этой должностной роже огурцов соленых банку поставила, помидоров маринованных, капусты квашеной и три бутылки самогона. Это коррупция или чего?
Сзади крикнули:
– Это закуска!
Все опять засмеялись.
– Ну, хорошо, – сказала продавщица наша Галя. – А когда некоторые должностные лица приходят ко мне в магазин, пьют чего хотят, едят чего хотят, а потом еще говорят: ложись, Галька, жить будем, а иначе житья тебе не будет. Это коррупция или разврат?
– Ну и чего, легла? – спросил кто-то.
– Шиш им!
– Ну, тогда это не коррупция, а разврат, – сказал кто-то.
И опять покатились.
– А когда мент наш по домам в субботу ходит, наганом трясет и всех опивает и обирает, это чего? – спросила доярка Настя.
– Чего у тебя обирать-то! – возмутился мент. – В прошлый раз, мужики, щей налила, а стакан пожалела, всего только рюмашку и поставила.
Зал возмущенно загудел. Всем стало противно, все-то менту обычно стакан ставили.
– А мешок картошки с меня содрали, когда машину давали за мебелью съездить, – завопила Дарья Кузьминична, – это чего за коррупция?
– Хочу, между прочим, сказать, – встал Будашкин, – что в даче взятки обычно участвуют два лица. Один – кто берет, второй – кто дает, а сроки получают оба. Какие еще есть предложения по коррупции?
Все затихли, и надолго. И тут, на свою шею, встал фермер Иващенко:
– А я не боюсь обвинений в коррупции, потому что есть еще вымогательство взятки. И когда вы с меня за самую последнюю землю содрали такие деньги, это уж точно называется коррупцией.
– А свидетели есть? – спросил Егорыч.
– Свидетелей нет, – сказал Будашкин.
– Так и запишем. Все слышали, что фермер Иващенко предлагал должностному лицу взятку?
Конечно, всем были глубоко противны и Будашкин, и Егорыч, но ненависть к свободному фермеру все же перетянула, и все закричали:
– Все!
– А кто видел, что мы эту взятку взяли?
– Никто, – сказал Будашкин. – Вот это и есть коррупция. И с ней мы сейчас будем бороться.
В решении собрания так и написали, что абсолютно согласны с борьбой против коррупции в верхних эшелонах власти и полностью поддерживают в этом и президента, и генерального прокурора и в качестве почина в этой борьбе просим компетентные органы разобраться с фермером Иващенко, при всех признавшегося в нанесении взятки должностным лицам. А в конце добавили: «Чтобы больше не выпендривался». И все расписались.
На следующий день фермер Иващенко притащил Будашкину и Егорычу огромную бутыль самогона и закуски человек на десять. Сели все вместе, позвали мента, продавщицу и Настьку для красоты да напились так, что разорвали старый протокол собрания и написали новый, в котором клялись в любви как к товарищу Ельцину, так и к генеральному прокурору. Обещали все силы бросить на борьбу с коррупцией в высших эшелонах власти. Но просили при этом не путать коррупцию в высших эшелонах власти с магарычом в низших. Потому что магарыч – это дело святое, и если его отменить, то жизнь в стране просто остановится!
Зовут меня, предположим, Александр, а отчество, допустим, Севастьянович, хотя, конечно, не в этом дело.
А она, предположим, красавица была. Венера. Только в одежде, и руки не отбиты.
И каждый вечер эта самая Венера с работы мимо нашего местожительства ходила. А мы с брательником на нее издали глазели.
Но ведь к ней не подойдешь, потому что она красивая, а это у них хуже всего. Но я все-таки сообразил. Брат у меня хороший парень. Только с придурью. В театральное училище два раза поступал, летом снова будет. А пока он драмкружок ведет при городском ипподроме.
Я с ним, с братом, обо всем и договорился. И вот когда эта Венера опять мимо нашего дома шла, он вылетает к ней в парике и давай приставать. Дескать, как вас зовут и так далее. Она в крик. Я на помощь. Брательника через бедро и об землю. Мы этот бросок три дня репетировали. Но не все получилось. Он на спину упасть должен был, а получилось – на голову. Но не в этом дело, главное – разговор начать.
– Здесь, – говорю, – хулиганов пруд пруди, а я самбист, боксер, разрядник по прыжкам вперед. Разрешите до дома проводить.
Слово за слово. Пока до ее дома дошли, договорились завтра в ресторан пойти.
Назавтра я в ресторан пораньше забежал, со всеми договорился. Вечером с Венерой приходим. Швейцар двери распахивает:
– Здравствуйте, Александр Севастьянович. Вас уже ждут.
Метрдотель подбежал:
– Прошу за этот столик, Севастьян Александрович.
Перепутал все-таки. Плохо, значит, я с ним договорился. Зато официантка все по высшему разряду оформила. Венера удивляется, но ест с аппетитом. Поужинали мы с ней, официантка подходит.
– Спасибо, – говорит, – Николай Афанасьевич, что зашли.
Я встаю и, не расплачиваясь, к выходу собираюсь. Венера вспыхнула.
– Вы же, – говорит, – расплатиться забыли!
Официантка тут же закудахтала:
– Что за мелочи! Да кто же считается! Почетный гость.
Ждем вас всегда с нетерпением.
Еще бы ей не ждать, я бы на ее месте тоже ждал.
Венера говорит:
– Кто же вы такой? Где на работе оформлены?
– Да так, – отвечаю, – подрабатываю в одной артели по космической части.
На улице к Венере, конечно, «хулиган» пристал. Я его, конечно, через бедро швырнул. Парик с него слетел. Он и отстал. Венера, правда, посмотрела на него как-то подозрительно и даже спросила потом:
– Где-то я его видела?
– Да, наверное, в кино снимается, бандюга. В передаче «Человек и закон».
Дня через три в театр с ней ходили. Из театра вышли, и тут же к нам «Чайка» подкатила. Как брательник шофера уговорил, не знаю, только сели мы в нее, как в мою персональную. Там, правда, человек еще какой-то сидел, ни слова по-русски не знал, но я сказал, что это мой телохранитель и ему говорить не разрешается. До дома ее добрались. В подъезде опять к ней «хулиган» пристал. Настырный такой оказался. Пришлось его в подъезде опять отметелить.
Через неделю Венера ко мне в гости пришла. Родню я, конечно, всю в кино сплавил на двухсерийный фильм. Сидим с Венерой в «моей» квартире, сухое вино попиваем, танцуем под радиостанцию «Маяк».
Вдруг в определенный момент музыка прекращается, и брательник мой голосом Левитана произносит:
– Герасимову Александру Севастьяновичу за важное научное открытие в области космического пространства присудить премию в размере годового оклада.
С годовым окладом брательник, конечно, переборщил, но все равно эффект был потрясающий. Венера даже загрустила от моей знаменитости.
Чувствую, созрела девчушка для серьезного предложения, но не тороплюсь. Пусть, думаю, для верности в одиночестве дозреет.
Неделю к ней не появлялся. Сама не выдержала, позвонила.
– Здравствуй, – говорит, – это я. – Голос грустный. Влюбилась окончательно. – Знаешь, этот тип опять ко мне приставал.
Я возмущаюсь:
– Псих какой-то, давно пора его в милицию отправить.
Она говорит:
– Нет, он не псих. Он такой несчастный. Я, наверное, за него замуж пойду.
Я кричу:
– Как это «замуж», а я как же?
Она говорит:
– У тебя и премия, и машина, и квартира, а у него только синяки. Ты не сердись, но раз он столько из-за меня вытерпел, значит, любит по-настоящему.
И все. Кончился роман. Вот и разбери, что этим самым женщинам надо. Ведь все у человека было, а она к другому ушла. Верно про них, про женщин, в народе говорят: «Как волка ни корми, он все равно в лес смотрит».
Главный режиссер театра Ступкин очень волновался. И было отчего. Телепередача на всю страну. Творческий отчет театра. Хотелось, чтобы прошел он как можно более ярко и празднично.
Передачу долго готовили. Сам Ступкин писал сценарий, помогал телережиссеру. Репетировал, бегал, волновался. И вот наконец запись. Ступкин давал своим актерам последние наставления перед выходом на сцену.
– Не волнуйтесь, – убеждал он, хотя сам дрожал как осиновый лист. – И еще очень прошу вас всех… Это у нас общее, актерское… Пожалуйста, не говорите этого омерзительного слова – «волнительно». Нет такого слова в русском языке. А раз нет в русском, значит, нет его и ни в каком другом языке. Сам вчера словарь смотрел. Нет такого слова – «волнительно». Вы поняли?
– Поняли, поняли, – успокоили его артисты. – Вы только не волнуйтесь. Ну, нет такого слова, и не надо. Что волноваться-то?
– Да! – кричал Ступкин. – Нет такого слова, а почему-то все говорят! Есть слово «волную», «волнение», «волнующе», в конце концов, а «волнительно» – нет!
– Все будет хорошо, дорогой мой, – сказала Бельская многозначительно и погладила Ступкина по плечу.
– Ну все, – сказал Ступкин, – пошли!
И все пошли на сцену. Ведущим был, естественно, Ступкин. Он долго рассказывал о становлении театра вообще и его театра в частности. Говорил о верности традиции, о финансовом плане, о классике и современности, а потом передал слово старейшему актеру театра Невзорову.
Невзоров оглушительно откашлялся и хорошо поставленным голосом сказал:
– Товарищи, нам, артистам, всегда волнительно…
И дальше пошел как по писаному. Ступкин сморщился так, будто узнал о хорошей прессе на спектакль соседнего театра.
– Старый индюк, – прошептал он, имея в виду не соседний театр, а Невзорова, вспоминавшего в это время о своих встречах поочередно со Станиславским, Щепкиным и Фонвизиным. – Мог бы, между прочим, у него русскому языку поучиться. Небось у Фонвизина не услышал бы «волнительно». Ну ничего, получишь ты у меня роль. Всю жизнь будешь у меня воспоминания писать.
Выступление Невзорова благополучно подошло к концу. Артисты театра с умилительными улыбками поаплодировали старейшему актеру, и Ступкин объявил следующее выступление. Следующей выступала актриса Алевтина Боряева, тянувшая на себе две трети репертуара последние пятьдесят лет.
– Не подведите, голубушка, – прошептал Ступкин.
Боряева долго и обаятельно улыбалась в камеру, а затем сказала:
– Товарищи, нам, актерам, всегда волнительно…
– Уволю, – процедил Ступкин и сделал такое лицо, будто узнал, что соседний театр поехал играть на родину Шекспира. – Уволю! – шипел Ступкин. – Бездарь!
Но актриса Боряева уже читала отрывок из «Грозы», в котором она поочередно играла Катерину, Кулигина и разбушевавшуюся стихию.
Ступкин за спиной Боряевой говорил артисту Силуэтову:
– Учти, Вася, сейчас тебе идти. Я скоро «Лес» ставить буду. Тебе сразу три роли дам. Но если я от тебя «волнительно» услышу, выгоню, и устроишься только во Владивостоке. Там меня еще не знают.
– Как можно, Коля! – сказал Вася и пошел выступать. – Товарищи… – обратился он к телезрителям и сделал большую паузу. – Нам, артистам… – сказал он и сделал еще более длинную паузу, – всегда радостно выступать перед вами, зрителями.
Силуэтов перевел дух и победно глянул на Ступкина. И дальше пошел как по писаному:
– Нам, артистам, всегда волнительно… – В ужасе остановился, потом махнул рукой и стал рассказывать об образе современника, воплощенном им в незабываемых им же ролях.
– Зарезал, – сказал Ступкин, – уволю! Всех уволю, а тебе пробью голову. Сам поеду во Владивосток, чтобы ты вообще нигде устроиться не мог, когда выйдешь из больницы.
Ступкин проклинал все: ГИТИС, который окончил двадцать лет назад, восемнадцать театров, в которых он за эти годы работал, и всех актеров, каких только знал на свете, – от первобытных до народных.
– Ну что ж ты так убиваешься, – вдруг услышал он тихий голос Бельской. – Я сейчас выйду и все исправлю.
И она действительно вышла и действительно все исправила. Нежным голосом, в котором слышались стальные нотки, придыхая и пришептывая для большей прелести, она радостно сказала:
– Товарищи, вот тут мои друзья-актеры говорили, что им выступать перед вами волнительно. Ну что говорить, товарищи, действительно волнительно.
Дальше Ступкин не слышал, он стонал:
– Ни за что, никогда в жизни не оскверню себя ее поцелуем. Никогда!
Последним было слово Ступкина. Он поблагодарил зрителей, пообещал им множество творческих успехов, пожелал всего хорошего и попрощался. К нему бросились все, кто был в студии, поздравляли, говорили, что давно не было такой телепередачи. Ступкин стоял удивленный, радостный, счастливый, и на душе у него было волнительно.
Один мой знакомый, по профессии писатель, напечатал рассказ, в котором в доступной форме изложил мысль, что правду надо говорить прямо в глаза и, дескать, дружба от этого только укрепляется. Мне эта мысль так понравилась, что я, как только его встретил, сразу и начал:
– Знаешь, правильно ты в своем рассказе написал, что надо все в глаза говорить.
Он обрадовался:
– Значит, тебе рассказ понравился?
– А как же, – говорю, – еще как понравился, я давно не читал таких правильных рассказов. И пусть он написан корявым языком, пусть создается впечатление, что автор этого рассказа ни в институте, ни в школе никогда не учился, но мысль в этом рассказе правильная, а это самое главное.
Он после этих слов на меня посмотрел как-то странно, а я дальше продолжаю:
– Это верная мысль – правду в глаза говорить, потому что это дружбу укрепляет. Вот я тебе сейчас всю правду и скажу. Понимаешь, когда этот рассказ читаешь, невольно думаешь, что автору лучше не рассказы писать, а заняться, пока не поздно, чем-нибудь другим. Но это кто-нибудь другой может так подумать, кто тебя не знает, а я тебя знаю и поэтому понимаю, что чем-нибудь другим тебе заниматься уже поздно. Может быть, тебе, конечно, лучше кому-нибудь платить, чтобы за тебя кто-нибудь другой рассказы писал, но ведь ты наверняка редактору платишь, чтобы тебя печатали, так что денег тебе и так мало остается, поэтому ты сам рассказы и пишешь. И за это я тебе благодарен.
Тут я дыхание перевел, а он весь бледный стоит:
– Я не думал, что ты ко мне так плохо относишься.
– Что ты, если бы я к тебе плохо относился, я бы этого всего не говорил, а так как я тебя люблю, я тебе все как есть выложу и про тебя, и про твою жену.
– А при чем здесь жена? – говорит он и за сердце хватается.
– Вот то-то и оно, что она здесь ни при чем, а при ком. Ты-то думаешь, что она при тебе, а она вообще неизвестно при ком. Я не знаю, почему это происходит. Может, потому, что ты одеваешься так плохо, что с тобой выйти стыдно, то ли потому, что пишешь так, что тебе руки и ноги пообрывать хочется. Но ты все равно пиши, потому что не важно, что ты там пишешь, все равно этого никто не читает. Главное, что ты человек хороший, жадный, правда, но не это в тебе самое плохое, а то, что ты можешь любого друга предать в одну минуту, поэтому и друзей у тебя нет.
– За что ты меня так ненавидишь? Что я тебе плохого сделал?
– Ничего ты мне плохого не сделал. Ты написал, что надо правду говорить, вот я и говорю.
– Мало ли что я там написал! Нельзя же так буквально понимать.
– А, тогда другое дело. Тогда рассказ твой плохой, а писатель ты замечательный и человек очень симпатичный. И жена твоя хорошая и ни в чем сомнительном не замешана. И друзей ты никогда не предашь, за это мы тебя и любим, а не за то, что ты читателей обманываешь.
Он обрадовался:
– Это правда?
– Конечно, правда. А если ты еще писать бросишь, я тебе этой правды столько наговорю – всю жизнь будешь радоваться.
«Я должен любить людей, я должен любить людей». Каждое утро я просыпаюсь и говорю себе эти слова.
А к вечеру зверею, прихожу домой без сил. Ненавижу всех, особенно людей. Ложусь спать и думаю: «Почему я их должен любить? За что?»
Жена моя, дай ей Бог здоровья, она хорошая женщина, но полюбить ее, как своего ближнего, вот так, просто, без доплаты? Ни за что. Нет, я, конечно, люблю есть то, что она готовит, люблю чистоту, которую она соблюдает. Но ее саму? Я пробовал. Нет, она не страшная. Многие даже считают ее привлекательной. Те, кто не видел ее с утра в бигуди и с утюгом наперевес. А я с ней однажды ночью в постели со сна столкнулся лицом к лицу. И потом до утра уже заснуть не мог.
К тому же она молчаливая. Говорит редко, практически раз в день, но с утра до вечера. И рукодельница, руки золотые. Вот к чему она эти золотые руки ни приложит, того уже нет. А умная! Недавно с рынка пришла, говорит: «Все наши деньги на доллары обменяла, по хорошему курсу, у цыган».
И все время: «это купи», «то купи».
– Купи платье, я в нем хорошо выгляжу, купи костюм, я в нем хорошо выгляжу, купи шляпу, я в ней хорошо выгляжу.
В парандже ты хорошо выглядишь. Вот ее я тебе и куплю.
Я должен любить людей.
А как я могу полюбить нашего соседа? Урод. Когда видит меня в новых туфлях, у него лицо таким становится, будто он похоронил всех своих близких родственников и при этом съел три таблетки пургена.
Иду к мусоропроводу, несу пакет с мусором. Он – тут как тут.
– Хорошо жить стали, уже колбасу на помойку выкидываете!
Я говорю: «Могу не выбрасывать, могу вам подарить». И к носу его колбаску зеленую, которая месяц на подоконнике на солнце лежала.
Его как ветром сдуло и полдня тошнило.
А стоит машину у подъезда поставить, как он тут же:
– Что это вы свою машину под мое окно ставите?
А у него окно на седьмом этаже. Куда ни поставь, все под ним будет.
Жена моя моет пол в коридоре в тренировочном костюме и резиновых перчатках.
Он тут же, из двери высовывается:
– Что это вы вырядились, как на спартакиаду гинекологов?
Тебе-то что? Где ты видел гинекологов на спартакиаде?
В милицию на меня жаловаться ходил: «Что это он с собакой каждый вечер под кустики ходит?»
Ему говорят: «Ну и что?» – «А то, что под этими кустиками в день получки трудящиеся люди отдыхают».
И я почему-то должен его любить.
Почему? А потому, что я должен любить людей.
Может, я и начальника своего должен любить? Урод. Шнобель такой, что голову от ветра разворачивает. А туда же!
– Эта женщина не в моем вкусе.
Был помоложе, так все были в его вкусе. Ни одной не пропускал. Косил все, что движется и колышется. Даже моей жене говорил: «Да брось ты его!»
Она говорит: «Как же я его брошу?
Он говорит: «Часа на три брось, потом вернешься».
Мыслитель. Нет, он, конечно, соображает, но так туго, что слышно, как вращаются со скрежетом в его голове ржавые шестеренки. А он еще утверждает, что окончил институт. Наверное, это какой-то особый институт: для выпускников спецшкол для дефективных детей с английским уклоном.
Но вы бы видели это лицо в момент распределения премии.
Лицо людоеда, который на голодный желудок встретил в джунглях любимую тещу с бутылкой соуса «Кальве».
Теперь, мои товарищи по работе, которых я тоже почему-то должен любить.
Марья Степановна, молодка, тридцати с гаком лет. А в «гаке» еще двадцать. Полдня она красится. Хороша после этого, как некрашеный танк. Вторые полдня говорит по телефону.
– Ах, Де Ниро, мой кумир! Ах, Челентано, мой кумир!
Пуговкин твой кумир, вместе с Крачковской.
Да, она же еще когда обедает, чавкает так, что даже шеф однажды не выдержал, сказал: «Вы чавкаете, как устрица».
Она в ответ: «А устрицы, между прочим, не чавкают».
Но тут уж наш шеф нашелся: «Вот видите, даже устрицы не чавкают, а вы чавкаете».
«Я, – говорит она, – все время сижу на диете Клаудии Шиффер, колготки надеваю от Ким Бессинджер, платье ношу, как Николь Кидман».
А выглядит все равно как Масяня, и голос такой же противный.
Я должен любить людей. Я должен? Я должен. Кому я должен? Всем прощаю.
Вот как можно полюбить моего закадычного дружка Витальку Орлова, который приходит ко мне раз в месяц, напивается у меня в стельку, в первом часу ночи еле встает со стула и говорит нам с женой:
– Все, ребята, пока, идите домой, а то мне завтра рано вставать.
А когда мы, наконец, надеваем на него пальто, он идет в ванную комнату, наливает в ванну теплой воды, снимает ботинки и ложится в ванну, в пальто.
А Резникова как можно полюбить? Занял у меня сто долларов, обещал через месяц отдать, и я жду обещанного уже три года.
А когда я его спрашиваю: «Когда отдашь деньги?» – он говорит: «Откуда я знаю, я что, пророк, что ли?»
Да, я должен любить людей.
А Галька Зеленцова? Наша секс-бомба. Вот уже сколько лет ищет свое очередное бомбоубежище. Красотка. Пришла недавно: юбка с разрезом до плеча, блузка в косую линейку, будто крашеным забором по спине огрели. На голове прическа типа «барсучья нора». Говорят, очень нравится холостым барсукам. И главное, спрашивает:
– Ну, как я вам в таком виде?
Я ей говорю: «В таком виде вам лучше всего в безлунную ночь от людей прятаться под одеялом».
А она в ответ: «Вы оттого злитесь, что я на вас внимания не обращаю, петух вы общипанный».
Почему петух? Уж скорее орел общипанный.
Спросил ее как-то: «Кто вам больше нравится, Меньшиков или Михалков?»
Она говорит: «Больше всего мне нравится мой муж».
А может, я действительно об искусстве поговорить хотел? Муж ей нравится. А каждый день новый ухажер встречает.
Я говорю: «А что же вы со мной-то не встречаетесь?»
Она говорит: «Чтобы с вами встречаться, это надо вообще веру в человечество потерять».
Я говорю: «А – за деньги?»
Она говорит: «Да? И сколько же вы мне заплатить хотите?»
Я говорю: «Мне на вас даже долларов двадцать не жалко».
Она говорит: «На двадцать долларов купите себе мыла и веревку».
«Ну да, – говорю, – чтобы помыться и в горы, где вас нет».
В общем, поговорили.
Вот и полюби их. День рождения скоро, просто не знаю, кого звать. Начальника не позовешь – обидится, отпуск летом не даст. Так и скажет:
– Поскольку ты не любишь теплую водку и потных женщин, в отпуск пойдешь в декабре.
Он, конечно, сундук конченый, помощи никакой, да хоть не вредит, и то спасибо.
Марью Степановну не позвать тоже неудобно. Когда болел, приходила, печенье приносила. Хорошее печенье, крепкое. До сих пор под ножки стола подкладываю. Пусть сидит, не обеднеем.
Резникова не позвать, подумает, из-за стольника. Тоже его пожалеть надо. Влип он с садовым участком. Теперь, чтобы долги отдать, способ придумал. Берет у всех 1000 долларов на месяц. И ровно через месяц приносит 900. Все рады, что хоть 900 вернул, о стольнике и не вспоминают.
Я ему давно уже говорил: «Брось ты свой участок осушать!»
У него там – сплошное болото. Лучше на этом болоте клюкву посадить и продавать ее на рынке. Глядишь, и коттедж на Рублевке купишь, лет через пятьдесят.
Витальку Орлова как не позвать? Он ведь почему пьет? Потому что каждый день свое лицо после вчерашнего в зеркале видит. А если его лицо с утра увидеть, то запросто спиться можно.
А Гальку Зеленцову как не позвать? Хоть одна красотка будет за столом. Тем более я на нее точно виды имел, но и она меня, как говорится, имела в виду.
Они с женой моей подруги. «Как же, – говорит, – я ей потом в глаза буду смотреть?»
А чего тебе в глаза ее после этого смотреть? Тебе что, больше смотреть некуда будет? Да ладно, пусть живет, причем с кем хочет.
А вот соседа точно не позову. Хотя и его понять можно. Песик мой его из кустов поднял и гнал до тех пор, пока на дерево не загнал. Пожарные его, бедного, под утро снимали. Вот тебе и спартакиада без гинекологов.
Что касается жены, то ее на день рождения и звать не надо. Сама придет. Это же ей готовить придется. И за гостями убирать тоже ей. И нас с Орловым из ванны вынимать. И не такая она, между прочим, некрасивая. Это она с утра только такая плохонькая, а ближе к ночи она все лучше и лучше становится. А в темноте так вообще глаз не оторвешь.
Вот так полежишь, отдохнешь, пригреешься, и вроде не самые плохие люди вокруг. И полюбить их вроде можно.
Вот утром опять и повторяешь: «Я должен любить людей». А к вечеру опять думаешь: «Так людей же, а не этих уродов!»
Засыпаю и твержу про себя: «Я должен, я должен, я должен любить людей!»
– Ты слыхал, Вась, деревня Семеновка отделилась?
– Куда это она отделилась? В другую, что ли, область передали?
– Да нет, вовсе отделилась, начисто. Мужики вчерась в магазине говорили, Семеновка, дескать, отделилась – и все.
– Может, спьяну?
– Почему? Это тебе не Первое мая, не Седьмое ноября, когда вся деревня спьяну, это же обычный день, что ж спьяну-то?
– Да мужики, говорю, спьяну сбрехнули, а ты уши-то и развесил.
– Ну мужики-то, ясное дело, спьяну. Но я-то сходил, проверил. Точно отделилась.
– Ну дела! Ну а чего ж у них это, отделилось-то? Это чего?
– А то. Шмагбаумы с двух сторон поставили, и таперича, значица, ездить через них не моги.
– Ну а как же, ежели тудыть к родичам надо?
– Все накрылось. Одним местом. Хочешь туда попасть – выписывай в сельсовете заграничный паспорт. А может, в городе Москве выписывай.
– Ну а чего ж далее-то, чего же они, отделимшись, делать-то будут?
– Жить будут.
– И с кем же они, отделимшись, жить будут?
– Ну, у кого с кем есть, с тем и будут.
– Ну и в чем же теперь разница-то?
– Ну в чем… Они таперича сами по себе, а мы, значит, сами.
– Ну а в чем они сами?
– Ну язык у них, значит, свой.
– Свой. А раньше у них какой, чужой, что ли, был?
– Ну, раньше обчий был с нами, а таперича свой государственный. Ты, я вижу, темный, как валенок. В Прибалтике свой язык, значить, прибалтийский. А у них, значит, свой.
– Семеновский, что ли?
– Ну да.
– Ну а какой он, семеновский? У них же, как и у нас, – через слово мат. Так они чего оставлять-то будут, нормальные или матерные?
– Ну уж не знаю. Знаю только, что у них таперича свой государственный семеновский язык. И герб у них таперича ихний деревенский.
– И герб у них таперича есть? И что же они на этом гербе – свинью нарисуют или кучу навоза?
– Это почему ж такое безобразие?
– А что у них еще-то есть? Свиньи да навоз, и боле ничего.
– Ну не скажи. Они две оглобли могут нарисовать. Быка с коровой.
– Быка? Да у них отродясь быка не было. Они за быком-то к нам всегда прибегали.
– Все, теперь не прибегут. Теперь за быка валюту надо платить.
– Как у ишшо валюту?
– Как у… Так у! У них же таперича и деньги свои – «валюта» называется. У нас рубли, а у них – валюта.
– Ну и как это – у нас рубли, а у них валюта?
– Ну как, значица, сто наших рублей на сто ихней валюты. Понял?
– А… тады конечно. Это че же, керенки, что ли, или, может, доллары и тугрики?
– Да не тугрики, а валюта, понял? Валюта обеспечивается золотом.
– А у них чем обеспечивается? Навозом, что ли?.. А ежели, допустим, к ним корова из-за бугра перейдет?
– Не перейдет. Они плетнем все огородили и пограничников ночных с берданками выставили.
– Ну а хлеб им откуда возить будут?
– Ниоткуда. Сами сеять будут, сами печь, сами самогонку гнать. Значит, у них на самогонку будет государственная монополия.
– А что же, партия-то у них одна будет ай две?
– Ну уж не знаю, думаю, что две-то они навряд ли прокормят.
– А сельсовет-то у них останется?
– А хрен их знает. Может, у них какой рейхстаг с президентом, а может, вождь какой, как в Африке. Их теперь не разберешь. Одно дело – по-своему, и все.
– Ну а где же они трактора возьмут, комбайны, это ж им не под силу?
– Ну, это они, значица, на валюту покупать будут.
– А валюту-то где возьмут?
– Ну вишь, они контракт хотят заключить. Свиней в Америку продавать, а навоз – в Швейцарию.
– Да кому там в Швейцарии их навоз сдался?
– Не скажи, столько охотников набирается. Канада запросила. Там украинцев полно. У них тоска по родине.
– А мы, значит, к ним по турпутевкам, что ли, ездить будем?
– Точно. Захотел Нюрку Косую повидать – плати пятьсот рублей, и тебе ее экскурсовод покажет от начала до конца.
– Я так и думаю, хрен с ней, с Семеновкой, а нам в сельсовет бечь надоть.
– Это ж зачем?
– А кто ж его знает, а вдруг наше сельпо тоже надумает отделиться и в Америку водку продавать?
– Не, Вась, я за это не беспокоюсь. Это Семеновка без нас может обойтись. А сельпо никак. И мы свое сельпо никому не отдадим.
Встретил я соседского парнишку Ваню Сидорова, и у нас с ним произошел такой разговор. Я говорю:
– Ваня, как дела?
Он говорит:
– Дела – отпад. Ваще. Тут два корешка встретились, один чмо, другой чукча, но оба такие фуфлогоны. Замастырили какую-то марцифаль, слегка отъехали и давай друг друга грузить с понтом под зонтом. Оба забалдели, этот ему в бубен, тот ему по тыкве, такая махаловка пошла, чуть не до мочиловки. Один чуть жмура не схватил. Чума. Ну, ваще, улет!
Я говорю:
– Погоди, он что, летал?
– Кто?
– Ну этот, который чмо?
– Да нет, чмо базарил с чукчей.
– А чего он базарил?
– Ну, они заторчали, вот он и забазарил, стали грузить друг друга, махаловка и началась. Вот такая байда.
– А кому они махали?
– Да никому. Один другому дал по балде, тот ему в репу, этот ему в хлеборезку.
– Он что, репу сунул в хлеборезку?
– Да нет, просто врезал по тыкве.
– Там еще и тыквы росли?
– Какие, на фиг, тыквы, вы, дядь Лень, совсем не сечете. Они пошабили, отъехали, помахались, отключились, и полный Кобзон.
– Там что, еще и Кобзон оказался, он что, там пел?
– Кобзон – это абзац. Полный абзац. Другими словами, бильдым. Поняли?
– Я понял, что ты совершенно забыл русский язык.
– Как это так?
– А вот так, представляешь, что было бы, если бы все говорили на этом твоем бильдыме?
– А что?
– Помнишь, у Шекспира пьеса «Гамлет»? Фильм еще был «Гамлет»?
– Помню, принц датый.
– А теперь послушай, как это на твоем языке звучит. Значит, этот мазурик фуфлогон, кликуха Гамлет. Его пахану мамин хахиль марцифаль какую-то в ухо влил, он кегли и откинул. А тень его Гамлету и настучала. Гамлет оборзел, взял черепушку шута и говорит: «Бедный жмурик». Да призадумался.
– Сечешь? Сказал и ласты склеил. Ну, в общем, там все вляпались по самые помидоры. Одним словом, полный Кобзон. Или абзац.
Он посмотрел на меня просветленными глазами и сказал:
– Ну, чума кино. Пойду по видаку полукаю. – И побежал, выкрикивая: – Полный бильдым!
В какую страну ни приедешь – везде живут лучше, чем мы. Хоть в Монголию, а все равно лучше. Монголы довольны: «Хорошо живем, с Америкой торгуем. Мы им лошадей по железной дороге, они нам – Майкла Джексона по телевизору. Еще жевательную резинку привозят. Очень полезная вещь. Если ее много разжевать, дырки в юрте конопатить можно».
Что уж говорить о высокоразвитых странах? В Европе люди спокойные, обеспеченные, на улицах никакого мордобоя. Полиции не видно, а кругом порядок. У нас милиция на каждом шагу, а на улицу выйти страшно. И неудивительно, не зря же анекдот появился: «Девочка в песочнице пистолет нашла, подходит к милиционеру: “Дяденька, это не ваш пистолет?” – “Нет, девочка, я свой еще в прошлом году потерял”».
В Японии ни одного полезного ископаемого, а весь мир заполнили своими компьютерами и машинами. У нас – вся таблица Менделеева, но ничего, кроме этой таблицы, продать не можем. Так хорошо делаем. Один японец про нас сказал: «Зато дети у вас прекрасные, замечательные дети. А вот все остальное, что вы руками делаете, у вас не получается».
Почему же мы так плохо живем? Разве мы такие бездарные? Взять науку, технику. Мы столько пооткрывали, что весь мир до сих пор закрыть не может. Все человечество читает Толстого и Достоевского, слушает Чайковского и Рахманинова, и это они еще не видели нашего Борю Моисеева.
Нет, мы, конечно, не глупее других. Так в чем же дело? Давайте разберемся. Возьмем для примера японцев. Чем они берут? Известно, что японцы жутко трудолюбивые. Нас в этом никак заподозрить нельзя. У них рабочий в понедельник с утра пришел на работу – сразу начинает работать. У нас не сразу, а только во вторник. Есть, конечно, отдельные несознательные личности, которые вкалывают с утра до ночи, но мы такие законы выпустим, такие налоги придумаем, чтобы духу их на нашей земле не было.
Теперь возьмем немцев: чем они берут? Работящие – раз. Бережливые – два. Точные – три. Во всем любят порядок. Мы бережливые? Какой там. Немка булку купит и только через два дня, когда булка кончится, за другой пойдет. А наша хозяйка пару батонов возьмет, краюху бородинского, буханку ржаного, да еще саечек штук десять по мелочам. Оно, конечно, все через неделю зачерствеет и заплесневеет, зато за хлебом неделю ходить не надо.
А уж о точности я и не говорю. Немец сказал «в четверг в три», так уж будьте уверены, в четверг в три он будет на месте. Наш сказал «в четверг в три», но забыл год уточнить. Поэтому в четверг в три его можно будет встретить в любом месте, кроме того, где договорились.
Американцы и работящие, и бережливые, и точные, и расчетливые. Американец заработал – и в дело, еще заработал – и еще в дело вложил. Наш «новый русский» хапнул куш, а дальше по известному маршруту: «мерседес», коттедж, «Армани», гульба, стрельба и шиш в кармане.
Чем мы еще от них отличаемся?
Тем, как мы пьем. Немец себе брюхо пивом залил и сидит радостный: «яволь, яволь», а потом «шпациерен» домой. Американец себе 50 граммов виски налил, стаканом содовой разбавил и сидит весь вечер посасывает. Это он выпивает. А уж если напиться захотел, так еще 50 граммов врежет, поорет – и можно выносить. Китаец рисовой водки чашечку выпьет и хохочет потом весь вечер, и как был до выпивки косым, так косым и остался.
Наш как литруху водки засосет, рукавом занюхает, и на неделю в запой. И ржет, как немец, и орет, как американец, и глаза наутро как у китайца.
Иностранцы по разным причинам пьют – кто для возбуждения, кто для настроения, кто для аппетита. Наши люди всегда пьют по двум причинам – с горя или на радостях. Я видел одного человека, который на радостях выпил столько, что ему стало плохо, так он с горя выпил еще больше.
Если свадьба, то напьемся так, что обязательно с дракой. Утром просыпаются в одной постели жених с тещей, в другой невеста со свидетелями. Если поминки, то так помянем, что еще троих похороним и снова помянем.
Ну и, конечно же, воруем. От мала до велика берут все, что плохо лежит, и несут домой, чтобы лежало хорошо. Не воруют в стране человек, наверное, триста тысяч, да и то потому, что уже сидят.
Они там, за границей, сейф изобрели, который никакой отмычкой открыть нельзя. Да кто его здесь у нас открывать-то будет? Сопрут вместе со стеной от дома. Все деньги оттуда выгребут, да еще сейф на металлолом сдадут.
Сколько же мы за эти годы вывезли да вынесли с заводов, фабрик, рудников и банков! Это же про нас сказал поэт:
Не могу сказать, что я плохо женился. Нет, моя жена – симпатичная женщина. Некоторые даже могут назвать ее красивой, кто других не видел. Она симпатичная, миниатюрная. Метр восемьдесят. Ножки багорчиком, ручки ухватиком, губки мозолистые. И косая сажень. Причем не только в плечах. По всему телу косая сажень. А рукодельница какая! Ой, что руками выделывает! Вот к чему своими золотыми руками ни притронется, того уже нет.
А если, допустим, на нее косо взглянул… Или, предположим, в дверь вошел, а ее, как женщину, забыл вперед пропустить – все, так головой об косяк долбанет, что потом неделю косяк ремонтируешь. Но отходчивая, сразу отходит и с разбегу – ногой в живот. Но зато незлопамятная. Сразу все забывает и поет себе, и поет. Слуха вообще нет, голос сильный, но противный. Так что уж лучше головой об косяк, чем эта пытка пением. И вот все это счастье мне одному досталось. Я даже от нее один раз уходил, вернее – попытался. Так она вены вскрыла. Да не себе – мне. И с тех пор живу как за каменной стеной. Правда, стена эта с решетками.
А тут вдруг мода пошла – людей воруют, а потом выкуп требуют. Ну, думаю, мне-то вряд ли так повезет. Но на всякий случай стал слухи распускать, что наследство из Парижа получил. Вот-вот документы оформлю и стану миллионером. «Ходить у меня, – говорю, – Люся, будешь вся в шелках, пить только шампанское, закусывать только золотыми зубами». А сам думаю: «Хоть бы ты пропала».
Она и пропала. День нет, другой нет, а на третий день звонит какой-то тип и говорит:
– Если хочешь видеть свою жену живой и здоровой, положи в свой почтовый ящик пятьдесят штук зеленых!
– Щас, – говорю, – только штаны надену.
Пошел, положил в свой почтовый ящик три рубля. Ночью тот опять звонит:
– Ты свою жену видеть хочешь?
Я говорю:
– Конечно, конечно… нет.
Он даже дар речи потерял. Потом в себя пришел, говорит:
– Ну, тогда ты ее сейчас услышишь.
И тут же Люська трубку взяла:
– Ты, козел, собираешься меня выкупать?
– Ну да, – говорю, – подпрыгни сначала.
Она говорит:
– Домой вернусь – убью!
Я говорю:
– Ты попробуй сначала вернись.
И слышу крики, удары, вопль какой-то:
– Ой, мамочка, больно!
Но вопль не женский, а мужской. Ну, думаю, началось. Трубку положил.
На другой день снова звонок:
– Сейчас с тобой пахан говорить будет.
А по мне, хоть президент.
Пахан трубку взял, говорит:
– Ты свою жену собираешься выкупать?
Я говорю:
– Ты посмотри на нее внимательно. Ты бы такую стал выкупать?
Он даже в трубку плюнул.
На другой день снова звонит:
– Забирай жену!
Я говорю:
– За сколько?
Он говорит:
– Тысяч за пятнадцать.
Я говорю:
– Нет, только за двадцать.
Он говорит:
– За двадцать мы лучше тебя самого пришьем.
Я говорю:
– Тогда Люська у вас навсегда останется.
А там слышу опять удары, звон разбитой посуды. Трубку положил.
На следующий день этот пахан опять звонит:
– Как человека прошу, забери жену.
Я говорю:
– Да что вы с ней цацкаетесь, выгоните, и все.
– Пробовали, упирается, прижилась, бьет нас, стерва.
– А споить не пробовали?
– Пробовали, все вокруг вдупель, у нее – ни в одном глазу, – и заплакал. – А ведь она как напьется, петь начинает, вот где пытка-то, – и зарыдал. Потом успокоился, говорит: – Может, в милицию заявить?
Я говорю:
– Ну вы, братаны, даете – в милицию. Что ж вы в милиции скажете, что вы человека украли? Это же срок.
Он говорит:
– Лучше век свободы не видать, чем твою жену хоть один день.
Видно, не послушались меня, потому что на другой день все менты ко мне пришли.
– Иди, – говорят, – освободи пацанов, она их в заложники взяла.
Поехали на эту малину, дверь выбили, ворвались. Я такого не ожидал. Один бандит стоит – посуду моет, второй сидит – картошку чистит, третий лежит – пятки Люськины чешет.
Увидели меня, на колени упали:
– Братан, не дай погибнуть, спасай.
Я, конечно, для порядка покочевряжился немного, десять штук с них срубил. Пять себе, пять ментам. Люська орать начала, за пять штук хотела всех ментов за Можай загнать. Но потом успокоилась. Я ведь средство против нее знаю, у нее за ухом такая точка эрогенная есть, если я ее туда поцелую, она как шелковая становится. Так вот, пять ментов с собакой ее держали, пока я до этой точки дотянуться смог.
Пройдут годы, десять, двадцать лет, подойдет ко мне мой внук, рыженький мальчуган, с моей книжкой, изданной в 1990 году, и скажет:
– Дедушка, я вот твою книжку прочитал и ничего не понял.
– Что ж тебе там непонятно? – спрошу я, поглаживая по головке конопатенького внука.
– А все непонятно, – ответит он мне. – Вот и заглавие этой книжки непонятно. Написано «Учащийся кулинарного и др.». Кто этот учащийся? Его что, все знали?
– Еще как знали, – скажу я, – был у нашего знаменитого артиста Хазановатакойперсонаж, которыйпоявилсяв 1974 году. А я для него писал монологи. Очень были смешные истории.
– Про что?
– Ну, была, например, история, как он, этот учащийся, ходил в военкомат.
– Военкомат – это что?
– Это военный комиссариат.
– А это что?
«Да, – подумаю я, – это ж теперь и не объяснишь, что это».
– Ну, были, – скажу, – такие пункты, где людей раздевали и смотрели, годятся они в армию или нет.
– Ой, дедушка, – скажет внук, – это же было еще в прошлом веке.
«И точно, – подумаю я, – в прошлом». Для него, для моего внука, вся моя жизнь – это прошлый век.
– А вот, дедушка, продолжит внук, – у тебя еще рассказ, называется «Очередь». Что это – очередь?
– О-о-о, – встрепенусь я, – очередь – это замечательная примета прошлого века. Без очереди жизнь наша была бы просто невозможна. Это значит, люди стояли за чем-нибудь, стояли один за другим и смотрели в затылок друг другу.
– А зачем они смотрели в затылок? Они там что-нибудь интересное видели?
– Да как тебе сказать… Что они там видели… Кепки, шляпы, лысины, у некоторых женщин начес был, или «бабета», или даже «хала».
– Хала – это же хлеб, – удивится внук.
Пойму я, что не смогу толком объяснить, и только скажу:
– Вот так, с хлебом, и ходили, и стояли. Иногда даже номерки на руках писали: I, ю, 120, чтобы не перепутать, кто за кем.
– Номерки писали? – удивится внук. – А что же вы в этой очереди, без компьютеров стояли?
– Да, вот так получается, что без компьютеров обходились. Даже, бывало, в ГУМ с ночи очередь стояла, и все равно без компьютеров.
– Ну а за чем же стояли?
– А за всем, что выбросят, за тем и стояли. Бывало, сыр выбросят или сапоги, а то, к примеру, колбасу, а уж если сосиски выбрасывали, до драки дело доходило.
– Странный ты какой-то, дед. Пишешь какие-то глупости. Одни стоят в затылок смотрят, другие чего-то выбрасывают, а третьи дерутся. Непонятные вы какие-то были. А вот у тебя в одном рассказе написано: «коммунист, а еще проворовался». Кто такой этот коммунист?
– Ну, это уж совсем просто. Коммунист – это член партии.
– Член? – удивится внучек. – Член – это же рука или нога, в общем, конечность.
– Это, милый мой, и была такая конечность, которая являлась одновременно умом, честью и совестью нашей эпохи, одним словом – партия.
– И что это такое – партия?
– Э-э-э… – скажу я, – партия, брат, это был наш рулевой. Как говорил поэт, «партия и Ленин – близнецы-братья, вот что такое партия».
– Нет, – скажет внучек, – ничего я не понимаю, какая-то партия, она же рулевой, и она же была братом какого-то Ленина. И почему вдруг этот коммунист проворовался?
– Ну, бывало такое, проворуется – и придется ему класть партбилет на стол.
– Это что же, так страшно?
– Это, внучек, для коммуниста было просто как конец света, партбилет на стол положить.
– А если не на стол, а на подоконник?
– Ну, это так говорилось – «на стол», а на самом деле это означало вылететь из партии.
– А они, значит, еще и летали, эти коммунисты?
– Еще как летали, как вылетит, так уж и отовсюду, и с работы тоже.
– Нет, ничего не понятно. Или вот еще: «вперед, к победе коммунизма». Что это?
– Ну как тебе объяснить, это такое светлое будущее, как горизонт: чем ты к нему ближе, тем оно от тебя дальше.
– И вы все к нему шли вперед, да?
– Шли, топали под руководством Политбюро. Это такие люди были, которых выбирали, чтобы они нас вели.
– Они были самые умные, да? Умнее академиков?
«Эх, – подумал я, – видел бы ты лица этих академиков», а вслух сказал:
– Ну вроде бы, а во главе этого Политбюро стоял генсек. Это вроде самый заслуженный. Одно время Брежнев был.
– Он был самый хороший, да? У него никаких недостатков не было?
– Да, пожалуй, был один недостаток: в последние годы не узнавал никого, а так вроде ничего мужик был.
– А еще кто был?
– Да много их было. А на Горбачеве все это и закончилось. Ну, сказка эта, с коммунизмом. А Горбачев и был самый главный сказочник.
– Он вам сказки рассказывал?
– Да, знаешь, бывало, усадит всю страну у телевизоров и давай часов по пять подряд и про курочку Рябу с золотыми яйцами, и про колобка из теста будущего урожая, в общем, такая сказка про перестройку. Про то, как нам будет хорошо, если не будет плохо, – задумался я, вспоминая то бурное время.
– А потом, деда, не спи, потом-то что было?
– А потом такая чехарда началась! Страна наша развалилась, и стали мы вместо коммунизма строить капитализм, но тем же способом.
– Ну и что, построили?
– Построить не построили, но всему миру показали, как строить надо. – Тут я совсем отключился и стал вспоминать прошлые годы. Жизнь свою. Ведь целая жизнь пролетела. Закрыл я глаза и вспомнил парткомы, райкомы, репертко-мы, собрания, демонстрации, забастовки. И институт свой авиационный вспомнил, и любовь вспомнил, вся жизнь моя передо мной пролетела. Жизнь моя единственная и неповторимая, счастливая и несчастная.
– Уснул, – сказал внук и отошел от меня.
Не понять ему наших книг, не понять нашей жизни, как никто ее в мире не понимает, а он-то и тем более, потому что у него она совсем-совсем другая.
Мы при царизме жили не очень хорошо, при социализме жили очень нехорошо, а при капитализме так живем, что хуже некуда.
Собрал тогда Ельцин самых важных людей и сказал:
– Такши, понимаешь, наши предки не глупее были. Значит, понимаешь, надо на трон варягов звать. Рурика, понимаешь, какого-нибудь.
Чубайс сказал:
– Надо немца звать, вон у них порядок какой, тем более наш народ тоже пиво с сосисками любит.
Селезнев сказал:
– Неудобно как-то, мы их победили, а они нас теперь учить будут.
Ельцин добавил:
– Дер фатер унд ди муттер поехали на хутор, понимаешь.
Все, конечно, засмеялись.
Кто-то сказал:
– А может, француза позвать, они вина пьют не меньше нас, а живут хорошо.
Строев ответил:
– Ну и будем всю жизнь это вино лягушками закусывать.
Чубайс сказал:
– Лучше лягушки, чем ничего.
– Такши, – сказал Ельцин, – может, позвать моего друга Билла?
– Ага, – сказал Жириновский, – он нам всех девок перепортит, это однозначно. Лучше уж моего друга Саддама, тогда в мире останется только одна сверхдержава.
– Россия? – наивно спросил Ельцин.
– Ирак, – сказал Жириновский.
– На фига нам это надо, – сказала Ирина Хакамада, – давайте лучше японца позовем, они наши ближайшие соседи и мои близкие родственники.
– И едят мало, – добавил Лужков.
– А страна, понимаешь, процветающая, – сказал Ельцин, – мне Примаков рассказывал. Где он, кстати?
– Так вы ж его уволили, – сказал Лужков.
– То-то же, – сказал Ельцин и многозначительно посмотрел на Лужкова.
На том и порешили. Позвали руководить страной японца. Зарплату дали миллион долларов в год, чтоб не воровал. И если справится, отдадим Японии Курилы. А на фига они нам, если у нас все нормально будет. Они же нам, Курилы, только тогда нужны, когда нам плохо. Тут мы без них просто жить не можем. А потому что прецедент не хотим создавать. Допустим, отдали мы Японии Курилы. И там лет через пять будет уже нормальная жизнь. Так? А мы все по-прежнему в этой самой, ну, вы знаете где… И тогда все так захотят. Московская область, допустим, потребует, чтобы мы ее Японии отдали. Вот и будем мы тогда в Тулу из Москвы ездить через две границы за колбасой.
А задачу японцу такую поставили. Чтобы уровень жизни – как в Японии. Чтобы равноправие и демократия, в смысле зарплата всем вовремя, и всякая такая экология.
В общем, собрались все встречать господина Кукимори-сан в Шереметьеве. Народу собралось миллиона два. Всех с работы отпустили на этого японского варяга поглазеть. От Шереметьева до самого Кремля по обе стороны дороги стоят с лозунгами: «Кикимора – банзай!»
Кукимори-сан ехал в шикарной машине, за ним еще пять сопровождения, мотоциклистов сто человек, охраны сотни две, правительство, Госдума. Вроде радоваться такой встрече надо, а Кукимори-сан мрачный. Спрашивает:
– Какое сегоданя деня?
Он язык-то русский выучил, но произношения еще не освоил.
Ему говорят:
– Вторник.
– А посему все не работать?
– Так вас же встречают.
– Сецас зе всех на работа, – сказал и даже ножкой топнул.
Ему говорят:
– Кукимори-сан, это невозможно.
– Посему?
– А потому, что поддатые все. Какая уж тут работа.
И нечего Кукимори возразить.
– А посему тогда ситорько охраны? – только и спросил.
– Да мало ли что. У нас же здесь столько экстремистов – баркашовцы всякие, лимоновцы разные. Еще перепутают вас с каким-нибудь кавказцем или еще хуже – с евреем и начнут палить.
И опять возразить нечего.
– Радио, – сказал Кукимори-сан, – но ситобы посредний раз!
Все, конечно, согласились, головами закивали.
В последний, не иначе.
Въехали в Кремль, а там уже в Георгиевском зале стол накрыт на шесть тысяч персон. И чего только на этом столе нет! И осетры, и гуси, и икра в хрустале, и из напитков все, кроме самогона. Как говорится, по сусекам наскребли и на стол поставили.
Кукимори-сан как все это великолепие увидел, так и обомлел:
– Мине зе говорири, сито у вас город?
Все глаза потупили, закивали, лица скорбные сделали:
– Да, голод, ой какой страшный голод в стране.
– А как зе, – не унимается Кукимори, – мы висе это есть будем?
– Молча.
Селезнев добавил:
– Стоя. Фуршет называется.
Хакамада пояснила:
– У них, у русских, обычай такой – гостей встречать хлебом-солью.
– Хребом позариста, – сказал Кукимори-сан, – сорью сограсен, а все остарьное надо раздати народу.
Все сразу хором сказали:
– Не поймут.
Селезнев сказал:
– Никак нельзя, передерутся. Кремль разнесут, и сами не поедят, и нам не дадут.
А Строев добавил:
– И перед общественностью неудобно, – и показал на толпу. – Вон ведь она, общественность, напротив стоит. Она ведь тоже голодает с утра со вчерашнего. Уважить вас хочет.
– Как она меня увазит? – спросил Кукимори-сан.
– Да вот так и уважит, – сказал Селезнев, – вы только их к столу пустите, а они уж так вас уважат, век помнить будете.
– Дай народ, – добавил Строев, – тоже требует. Где тут у нас народ?
Выскочил тут же из толпы народный артист в сапогах, смазанных дегтем, и косоворотке с медалью Героя, бухнулся в ноги Кукимори и закричал хорошо поставленным нечеловеческим голосом:
– Ваша япона мать, Кукиморушка-сан, не вели казнить, вели гулять во славу твою!
Махнул рукой Кукимори-сан:
– Радно, но ситобы завтра…
Все согласно закивали. Завтра оно, конечно, завтра, уж будьте уверены. А сегодня как загуляли! Кинулся народ к столам. Первой к столу, конечно же, бросилась творческая интеллигенция. И начался бой в Кремле. Ничего подобного Кукимори-сан в своей жизни не видел. Да и не слышал. Потому что стук зубов, вилок и ножей заглушал музыку самого президентского оркестра. В самый разгар битвы в зал вошел Борис Николаевич. Все затихли, и президент сказал речь.
– Такши, – сказал он, – то ись понимаешь. – Повисла пауза. – Давай, – продолжил президент, – давай, Какимора, понимаешь, сан. Мы, чего могли, сделали, все, что надо, развалили, очистили тебе площадку, и этот процесс демократизации необратим. Чтобы, понимаешь, тебе было где новую жизнь строить. Может, у тебя что, японский городовой, получится. – И сделал паузу, чтобы все смогли засмеяться. – А мы, понимаешь, теперь спокойно отдохнем. Наливай!
И началось. К Кукимори-сан все время подводили известных людей, и с каждым он почему-то должен был выпить, причем до дна.
– Традиция такая, – объяснили ему, – иначе народ обидится и вообще пить перестанет.
На это, конечно, Кукимори-сан пойти не мог. Приходили от разных партий и движений. От НДР Черномырдин тост произнес.
– Надо, – сказал он, – выпить, если что не так, то мы всегда, а то вчера, допустим, а завтра уже, чтобы никогда больше, а оно ведь обязательно будет, и будет у всех.
Кукимори-сан тост понравился, хотя он ничего не понял. Он спросил у Строева, что имел в виду Черномырдин.
Строев сказал:
– Виктор Степанович хотел сказать как лучше, а вышло как всегда.
Потом подошел какой-то генерал и сказал, что вообще-то он жидов не любит, но Кукимори-сан исключение, за что и выпил.
Потом подбежал какой-то жутко активный человек и закричал:
– Это наймит империализма и сионизма!
– Посему так? – спросил Кукимори-сан, изумленно глядя на человека.
– Потому что это однозначно, – сказал человек и никаких других аргументов не привел.
Подходили все. И только когда к Кукимори попытался приблизиться какой-то быстрый, чернявый, небольшого роста человек с явно выраженной семитской внешностью – все вдруг стеной встали вокруг Кукимори-сан и приблизиться человеку не дали.
– Перед лицом смертельной опасности общество консолидируется, – пояснил Строев.
– А сито это за лицо? – поинтересовался Кукимори-сан.
– Это враг рода человеческого. И имя этому дьяволу во плоти – Березовский.
И тут же человека вытолкали общими усилиями в дверь. Но буквально через минуту враг рода человеческого влез в зал через окно. Его тут же заметили и хотели выбросить в то же окно, однако вступился Борис Николаевич:
– Рано еще, понимаешь, не на кого будет потом списывать все беды российские.
Проснулся Кукимори-сан с жуткой головной болью. Рядом с ним в постели почему-то лежал пьяный Жириновский. Владимира Вольфовича на всякий случай сфотографировали в паре с Кукимори и выгнали взашей. Жириновский жутко матерился и орал, что все эти самурайские штучки в России не пройдут.
Голова у Кукимори-сан раскалывалась.
– Это с бодуна, – пояснил Селезнев со знанием дела.
– И сито тепери дерати? – спросил Кукимори-сан.
– В России, – сказал Строев, – в последние годы лучшим средством от бодуна является Коржаков.
Позвали Коржакова. Александр Васильевич пришел и сказал:
– Дураков ищите в зеркале, чтобы я за так лечил. Создавайте при Думе комиссию по бодуну, меня назначайте председателем, а то будет как в прошлый раз.
– А как быро в просрый раз? – спросил любознательный Кукимори-сан.
– А вот так, семь лет с бодуна Бориску-сан спасал, а потом под зад коленом. И вот что из этого вышло.
– А сито высро?
– А то, что вся страна наперекосяк. Бодун в России – это дело серьезное, пострашней, чем тайфун в Японии.
Однако сжалился Александр Васильевич, уговорили, принес своего фирменного рассола коржаковского. Выпил Кукимори-сан. Оклемался. Воспрянул духом. Созвал всех и сказал:
– Я дориго изутяри этот страна. И поняри, все прохо оттого, сито здеся все пьют, воруют и не работают. С завтрасняго дня вся страна встает в сесть тясов, морится и идет работати.
– Это, конечно, хорошо, – сказали ближние, – но все не смогут. Которые с бодуна, как же они в шесть встанут? Вы же сами теперь знаете, что такое российский бодун.
– Хоросе, – сказал Кукимори-сан, – те, кито с бодуна, того освобоздаем.
– Это сорок процентов, – сказал Селезнев.
– Не мозет быти! – вскричал Кукимори-сан.
Пересчитали. Кукимори-сан оказался прав: не сорок, а шестьдесят процентов.
– Радно, – сказал Кукимори-сан, – теперя за работа.
Но поработать в этот день не пришлось. Мэр Лужков пригласил всех на открытие памятника российско-японской дружбы. Автором памятника совершенно случайно оказался Зураб, он же Церетели. Ради экономии памятник совместили с ранее воздвигнутым памятником Петру. Изумленному взору Кукимори-сан открылась величественная панорама. На руках у 50-метрового Петра Первого сидел трехметровый Кукимори-сан в бронзе. Узнав себя, Кукимори заплакал. Во время плача японской Ярославны Олег Газманов в белом кимоно и накинутой на плечи казачьей шинели пел песню с припевом:
На другой день, несмотря на то что Кукимори-сан снова был с бодуна, он все же собрал правительство и сказал:
– Все дорзны во сито бы ни старо работати, нациная с понедерник.
– Не дай бог! – закричали министры. – Они же в понедельник лыка не вяжут. Все перепутают. Реки вспять пустят. Дороги распашут, шпиндели в другую сторону раскрутят…
– Хоросё, – сказал Кукимори-сан, – тогда введем закон о том, ситобы все заработанные дениги оставарись в стране.
Все согласились, но при условии, что узкий круг людей, близких к президенту, будет иметь право переводить валюту за рубеж.
С близкими Кукимори-сан согласился. Близких оказалось полтора миллиона человек.
Тогда Кукимори решил зайти с другой стороны. Он потребовал привести к нему обыкновенного рабочего и спросил его, как он работает.
– Ну что, – сказал рабочий, – значит, начал, да? Пока в себя пришел, пока то да се, только работать начал, а тут уже и обед. После обеда пока в себя пришел, пока то да се, только работать начал, а тут уже и домой.
Кукимори-сан сказал, что он все понял, кроме одного. Что такое «то да се» и почему оно занимает так много времени.
Что такое «то да се», никто ему толком объяснить не смог, но, кого бы он ни спрашивал, от крестьянина до академика, большую часть работы занимало это самое «то да се». И обязательно почему-то день у всех начинался «после вчерашнего».
– А сито, есри всем бросити пити? – наивно спросил Кукимори-сан.
– Никак нельзя, – ответили ему. – Такой стресс в стране начнется. Вон Горбачев с Лигачевым пробовали – страна развалилась. Многие просто позагибались: организм без водки пищу не принимал.
– Радио, – сказал Кукимори-сан, – давайте тогда бросим воровата!
– А как тогда жить? – спросили его.
– Как во всем мире, на зарплату.
– А у нас давно уже никто не живет на зарплату.
– Посему? – спросил Кукимори-сан.
– А потому, что зарплату не платят.
– А как зе все зивут?
– Сами удивляемся.
Затопал ногами Кукимори-сан, закричал:
– Сейцас зе выплатить всем зарплату, сейцас зе перевести всем дениги!
– Пробовали уже.
– Ну и сито?
– Пока деньги дойдут, пока их прокрутят, пока то да се…
– Опять то да се! – закричал Кукимори-сан. – Сито это то да се? Какое в нем содерзание?
– А никакого. Пока то да се, а денежки тю-тю!
– Посадить тех, кито нарусает закон! – вскричал Кукимори-сан.
– Ну да, – ответили ему, – так и будем все по тюрьмам сидеть. А кто же работать будет?
– Но ведь и так никито не работает!
– Но страна-то все-таки живет. Значит, кто-то работает.
– Кито? – закричал Кукимори-сан.
– Кто, кто, – ответили ему, – дед Пихто и конь в пальто.
После этих слов Кукимори-сан попытался сделать себе харакири, но ножи в Кремле были такими тупыми, что он только лишь натер себе живот.
Провожали Кукимори-сан торжественно и в то же время весело. Вся страна гуляла. Мировая общественность стала свидетелем того, что Россию с наскока не сдвинешь. Ясно стало, что японским умом Россию не понять и японским аршином не измерить.
Ельцин на прощанье сказал:
– Такши, ты, Кукиморыш, извини, видишь теперь, что и мы здесь не хухры, понимаешь, мухры.
Лужков подарил на прощанье кепочку.
Чубайс попытался перевести деньги за Курилы на счет РАО ЕЭС.
Селезнев сказал, что только представитель японской компартии мог чего-то здесь добиться, а не какой-то буржуй.
Строев договорился с Кукимори-сан насчет выдвижения его кандидатуры в губернаторы Токио.
А Жириновский выучил два слова по-японски и при всех их выпалил:
– На-кася выкуси! Я говорил, надо было Саддама звать, сейчас бы уже в Персидском заливе сапоги мыли. Это однозначно!
Я раньше, когда в кулинарном техникуме учился, совсем здоровым был. Меня даже на медосмотрах в пример ставили. Поставят к стенке и говорят: «Это пример». А уж потом, когда я в ресторане стал работать, у меня такой хороший аппетит появился, что мне от него даже плохо стало. Я съел что-то не то, ну, не из своей кастрюльки, а из общего котла, и у меня… как бы это поприличнее сказать… в общем, у меня одно место заболело. Чего ты хихикаешь, как будто у тебя никогда не было…
И я в поликлинику пошел. Я там в регистратуру два часа в очереди стоял, потому что я постою, постою… и убегу. А назад возвращаюсь – а они говорят: вы здесь не стояли. Потому что я уже по-другому выгляжу. У меня лицо счастливое. И вот я с этим счастливым лицом опять в конце очереди встаю. Потом наконец к окошку регистратуры подошел, она оттуда говорит:
– Вам чего?
Я говорю:
– Мне бы талон на сегодня.
Она говорит:
– Только на завтра.
Я говорю:
– Помру я до завтра.
Она говорит:
– Тогда вам и талон ни к чему.
Но потом сжалилась надо мной.
– Раз вы, – говорит, – такой пришибленный, идите в шестнадцатый кабинет.
Зашел я в кабинет, а там два мужика в белых шапочках и халатах.
– Раздевайся, – говорят.
Ну я, ничего не подозревая, и разделся. Они смотрели на меня, смотрели, осматривали, осматривали, потом говорят:
– Ой, жить тебе до понедельника осталось.
Я говорю:
– А что у меня такое?
Они говорят:
– А это ты у врача спроси.
Я говорю:
– А вы кто?
– А мы маляры, потолки здесь белим.
Я говорю:
– Что же мне, все теперь назад надо надевать?
Они говорят:
– А это ты как хочешь, хочешь – назад, а хочешь – наперед. А хочешь, так пойди, погуляй.
И тут вдруг доктор входит и говорит:
– Это что за безобразие, вон все отсюда!
Ну я, в чем был, в коридор выскочил. А там очередь. Старушка говорит:
– Вот тебе и бесплатная медицина, среди бела дня человека до нитки обобрали.
Я назад. Маляров выгнали, а меня на кушетку положили. Доктор спрашивает:
– Ну, что у нас болит?
Я говорю:
– Что у вас, не знаю, а у меня… тут медсестра, я стесняюсь.
Он говорит:
– Отвечайте, что у вас болит.
Я говорю:
– Ну, у меня одно место болит.
Он говорит:
– Ну показывайте ваше место.
Я говорю:
– Так вот же оно – перед вами.
Он говорит:
– Ну тогда рассказывайте, с кем, когда и что у вас произошло?
Я говорю:
– У меня происходит одно и то же каждые полчаса.
Он говорит:
– Ну это прямо патология какая-то. Ничего удивительного, что у вас так болит. У вас когда болит, когда вы это совершаете или потом?
Я говорю:
– Нет, сначала болит, а потом уже совершаю.
Он говорит:
– Это что же, у вас сигнал такой?
Я говорю:
– Да, такой сигнал, что даже удержаться не могу.
Он говорит:
– И что же вы делаете?
Я говорю:
– У нас там, в ресторане, такая маленькая комнатка есть, я сразу туда и бегу.
Он говорит:
– А она вас там уже ждет?
Я говорю:
– Да не она, а он меня там уже ждет.
Он говорит:
– Так вы что же, из этих, что ли, из голубых?
– Нет, – говорю я, – я из красных.
Он кричит:
– Говорите сейчас, кто вас ждет?
– Ну, черный такой, с белой ручкой.
Он говорит:
– Негр, что ли?
Я говорю:
– Почему негр?
Он кричит:
– Не знаю почему! Идите отсюда вон!
И пошел я как миленький на работу. Но ничего, этот доктор тоже к нам когда-нибудь в ресторан придет. Я ему такое блюдо пропишу, всю жизнь будет принимать больных в маленькой комнате.
Я как кулинарный техникум окончил, так с тех пор в столовой и работал. А как перестройка началась, так продукты и кончились. У нас в столовой как было. Если клиент у нас поел и назавтра снова пришел, значит, повара хорошие, а если уже больше не смог прийти никогда, значит, продукты плохие. При Брежневе продукты хорошие были, при Андропове они портиться начали, а при Горбачеве совсем исчезли.
И тогда нашу столовую купил один предприниматель с большими деньгами и с лицом кавказской национальности. Он шторы на окна повесил и сделал из столовой ночной ресторан. И даже название сам придумал: «Русский сакля».
Хороший ресторан, только мне там работать долго не пришлось. Однажды поздно ночью, когда в ресторане уже никого не было, вошли трое мужиков. Смурные какие-то, ищут чего-то, за стол не садятся.
Я говорю:
– Может, присядете?
Они говорят:
– Еще чего, мы свое уже отсидели. Где бабки?
Я говорю:
– Бабки уже все домой ушли.
Они говорят:
– Не придуривайся.
И пистолет вынимают.
Я говорю:
– Вы что, пистолет мне хотите продать?
Они говорят:
– Ну да, только не весь, а одну пулю из него.
Я говорю:
– А мне пуля не нужна.
Тогда один говорит:
– Слушай, ты, придурок, ты вот эту дырочку в пистолете видишь?
Я говорю:
– Вот эту кругленькую? Вижу.
Они говорят:
– Бабки не принесешь – оттуда птичка вылетит.
Я думаю: «На фига мне птичка?» – и вынул им все, что у меня было – 218 рублей.
Они говорят:
– И это все?
Я говорю:
– Нет, вот еще 34 копейки.
Тут один как закричит:
– Хватит фуфло гнать, тащи зелень!
Я испугался и притащил им пять пучков петрушки.
Тут другой как закричит:
– Тебе сказали – капусту тащи, а ты чего принес?
Я говорю:
– А капуста вам не понравится, она у нас сегодня кислая.
Он говорит:
– Если у тебя капуста кислая, то ты у нас сейчас будешь моченый. Мочи его, Федя!
Я говорю:
– Не надо, лучше я сам, – и пошел в туалет.
И тут как они начали во все стороны стрелять, что я даже до туалета не дошел.
На этом наш ресторан и закончился, остался я без работы и думаю, что же мне делать. И решил, что буду работать сам на себя. Стану предпринимателем, буду ходить по богатым домам и готовить там шикарные обеды. Вот я и дал объявление в газету: «Кулинар, мужчина с большим мастерством, полностью организует и обслуживает любых желающих на дому». Но я же не знал, что они там в газете все слова сокращают. Это я только потом узнал, что они напечатали: «Кул. муж. с бол. м. пол. орг. обсл. любых ж. на дому».
И буквально на другой день – звонок. Женщина приятным голосом говорит:
– Это все правда, что в объявлении напечатано?
Я говорю:
– Конечно. У меня даже книга отзывов есть.
Она говорит:
– Это интересно, и что же там пишут?
Я говорю:
– Вот одна женщина пишет: «Никогда в жизни не пробовала ничего подобного. Сама занимаюсь этим с 16 лет, но не думала, что мужчина может доставить такое удовольствие».
Она говорит:
– Понятно, а сколько это будет стоить?
Я говорю:
– Не волнуйтесь, цена приемлемая. Ветеранам и участникам войны – скидка.
Она говорит:
– Мне пока скидка не нужна, приезжайте.
Я собрался и приехал. Смотрю, женщина такая меня встречает симпатичная, полная такая, думаю: «Значит, любит поесть». Сажает меня в кресло и говорит:
– Может, мы сначала выпьем?
Я говорю:
– Нет, сначала надо дело сделать.
Она говорит:
– Ну что ж, тогда давайте начинайте, – и садится на диван.
Я говорю:
– Здесь неудобно, я привык это делать на кухне.
Она говорит:
– Оригинально. А где именно на кухне?
Я говорю:
– Ну, сначала на столе, потом на плите, а уж потом только в комнате.
Она говорит:
– Потрясающе, я согласна.
Я говорю:
– Ну, тогда вы здесь немного подождите. Можете пока тут все приготовить, – и пошел на кухню.
Минут через пятнадцать она мне кричит:
– Я уже готова.
Я говорю:
– А я еще нет.
Она говорит:
– А что вы там делаете?
Я говорю:
– Я яйца в салат кладу.
Она кричит:
– Вы большой оригинал!
Я говорю:
– На том стоим. Все-таки профессионалы.
Минут через десять она опять кричит:
– Сколько можно ждать? Что вы там делаете?
Я говорю:
– Что я делаю? Сейчас как раз хрен тру.
Она кричит:
– Все, больше ждать не могу, идите!
Я думаю, надо же, бедная женщина как изголодалась. Поставил на поднос салат, сковородку с котлетами и пошел. Вхожу в комнату, а там темно.
Я говорю:
– Зачем же вы свет выключили? Я же так не найду ничего.
Она говорит:
– Идите, идите, я сама все найду.
Ну, я и пошел на голос. Чувствую, уперся в кровать. Чувствую, она меня одной рукой за шею обняла, а другой рукой за сковородку и говорит:
– О, какой ты горячий, – и как потянет меня к себе.
Ну, я на нее и рухнул вместе с подносом.
Она кричит:
– Что это?
Я говорю:
– Извините, не удержался.
Она свет включила, вся в салате, на груди котлеты, кричит:
– Ты что, жрать пришел? Вон отсюда!
Я говорю:
– Вы же даже не попробовали ничего, а уже меня гоните.
В общем, она обиделась, денег не заплатила. Я тогда все понял, и, когда на другой день какая-то женщина опять меня к себе пригласила, я сразу безо всякой подготовки на кухне разделся и в одних носках в комнату вошел, а там целая компания сидит и как начнут хохотать, а один дядька сказал:
– Кушать подано!
Вызывают меня в кабинет директора. Там уже и заместитель его, и метрдотель, и говорят:
– Завтра к нам президент обедать приезжает.
Я говорю:
– Какой президент?
Они говорят:
– Наш президент – самый главный. Он после обеда любит с простыми людьми поговорить. Может поговорить с первым попавшимся. Вот ты и будешь этим первым попавшимся.
Я говорю:
– А почему я, других, что ли, нет?
Они говорят:
– А другие еще хуже тебя.
Я говорю:
– Учтите, я врать ничего не собираюсь.
Они говорят:
– А врать тебя никто не заставляет, а вот правду сказать мы тебе поможем. Допустим, спросит тебя президент, откуда продукты, что ты скажешь?
– Откуда я знаю, наверное, с рынка.
– Вот так и говори – с рынка.
– А на самом деле откуда?
– А на самом деле это не твое дело.
– А-а-а, – говорю, – то-то я из них ничего хорошего сделать не могу.
– Поехали дальше, – они говорят, – допустим, спросит тебя президент: «А какая у тебя зарплата?»
– Ну и что мне говорить?
– Говори: «Хорошая».
– Ничего себе, хорошая.
Они говорят:
– Будешь много говорить, и такой не будет. Понял?
– Понял.
– Теперь, допустим, спросит тебя президент: а каковы условия вашей работы? Что ты скажешь?
– Что есть: жара, душа нет. Оборудование старое. Я врать не буду.
– А ты не ври. Говори, на кухне не холодно, тепло, мол. Оборудование отлаженное, руководство подчиненных в баню возит раз в неделю.
– Ага, – говорю, – возит, только почему-то одну Зинку-буфетчицу.
– А ты хочешь, чтобы мы вместо Зинки тебя возили?
– Нет уж, – говорю, – спасибо.
– Ну вот мы тебя и не возим. А вот, допустим, спросит он: как посетители, довольны? Что ты скажешь, если честно?
– Скажу – очень довольны. Особенно один такой довольный был, что на «скорой» отсюда уехал с отравлением.
– Вот так скажешь – сразу перейдешь на другую работу – на кладбище.
Я говорю:
– Сторожем, что ли?
– Нет, – говорят, – покойником. Говори, посетители жутко довольны, цветы дарят, в книгу отзывов благодарности пишут. Учти, благодарности мы уже в книгу написали. Все понял?
– Все.
– Ну, иди, готовься. И не забудь: если что не так скажешь, будешь потом всю ночь в котле с супом цыпленка изображать.
На другой день в ресторане переполох. Действительно, большие люди приехали. Официанты все туда-сюда бегают.
Продукты хорошие завезли. Ну, и я, конечно, постарался, все как следует приготовил. Часа два у них обед шел, потом приходят за мной.
– Иди, – говорят, – президент с тобой на десерт разговаривать будет. Жить хочешь – лишнего не болтай.
Подхожу к столу, там их человек десять сидит. В центре – президент. Поблагодарил за хороший обед и говорит:
– Расскажите, как живется-можется?
Я говорю:
– А мы про как можется не договаривались. Вы должны спросить, откуда продукты.
Президент посмеялся и говорит:
– Ну что ж, расскажите, откуда продукты.
Я говорю:
– Известное дело, продукты все с рынка, раз вы приехали.
– А обычно?
Я говорю:
– А обычно – из магазина.
Директор такую мину скорчил, будто губу прикусил.
Я говорю:
– Там на рынке магазин есть, оттуда и берем.
Директор только в улыбке расплылся, как я дальше:
– Хорошее мясо частникам продают, а остатки – в этот магазин.
Директор аж за голову схватился.
– Так что, – говорю, – все с рынка, как договаривались.
– Ну что ж, – говорит президент – это интересно, а зарплата у вас какая?
Я говорю:
– Зарплата у нас хорошая, – директор расплылся, – хорошая, – говорю, – но маленькая.
Президент говорит:
– А что же вы не уходите?
Я говорю:
– Погодите, вы еще должны про условия работы спросить.
– Ну что ж, – он говорит, – и каковы же ваши условия работы?
Я говорю:
– Условия хорошие, у плиты не холодно, тепло, как в Африке. Оборудование отлаженное. Вот как его отладили в восемьдесят пятом году, так оно и работает. Душа нет, поэтому начальство кого выберет, того и везет в баню.
Президент говорит:
– И кого же оно выберет?
– А все время почему-то выбирают Зинку-буфетчицу.
– Да, – говорит президент, – а как же посетители ресторана, довольны ли обслуживанием?
– Еще как довольны. Один клиент даже, когда из больницы выписался, приезжал, благодарил. Спасибо, говорит, что отравили не насмерть.
– Да, – говорит президент, – хороший ресторанчик. Что же это здесь такое творится, придется разбираться.
Я говорю:
– Пока вы с ними разбираться будете, они из меня цыпленка табака сделают и в супе плавать заставят.
– Нет, – говорит президент, – разбираться будем прямо сейчас, а вас переведем на другую работу.
– Ага, – говорю, – я знаю, покойником на кладбище.
– Нет, – говорит президент, – вы нам еще в ресторане нужны.
Вот так и стал я директором ресторана. И оборудование нам поменяли. И мясо мы берем теперь на рынке. Душа, правда, пока что у нас нет, и поэтому в баню буфетчицу Зинку я теперь сам вожу.
В основном у нас народ вежливый, культурный. Бывает, конечно, так иногда подойдет ко мне человек незнакомый, скажет:
– А на экране ты лучше выглядишь, не такой страшный.
Но это редко, не чаще раза в день.
А так в основном народ тактичный, подходит, интересуется: «Как дела?»
Я вначале не отвечал, а потом, думаю, невежливо как-то. Буркнул: «Нормально», – и пошел дальше.
Нехорошо как-то. Поэтому, когда в очередной раз подошел ко мне мужик какой-то, руку пожал, спросил: «Как дела?» – и дальше пойти хотел. А я руку его ухватил покрепче и говорю: «Сейчас расскажу, как дела. На прошлой неделе насморк подхватил, гриппом зимой болел, а тут летом поел рыбы несвежей – и такая диарея!»
Он руку пытается вырвать. «Извини, – говорит, – мне идти надо».
Я говорю: «Ну уж нет, когда мы еще с вами увидимся? Раз уж вы спросили, я вам как следует расскажу. С женой ругаемся по каждому пустяку. Она вещи по квартире раскидывает, а я этого терпеть не могу».
Он говорит: «Извини, спешу, на работу опаздываю», – и руку выдернуть пытается.
Но не тут-то было. Я руку еще крепче схватил и говорю: «Еще она тюбик от пасты не закручивает, представляете, почистит зубы, а тюбик открытый оставляет. Ну это же возмутительно! Тебе чего, трудно тюбик закрыть? Нет, не закрывает, и все».
В общем, он уже взмолился: «Отпусти, – говорит, – с работы выгонят».
Я говорю: «Жаль, я тебе еще хотел анализы свои показать».
«Нет!» – закричал он, руку выдернул – и бежать.
Совсем, видно, неинтересны ему мои дела. А чего тогда спрашивал?
Нет, народ у нас в основном вежливый, не хамит в основном. На ногу наступит – извиняется. Только не вздумайте в ответ сказать:
«Ладно, ничего». Тут же вторую ногу отдавит.
Вежливый у нас народ, даже где-то застенчивый. У нас застенчивыми называют тех, кто выпьет и за стенку держится.
Один мужик вот так добрался до дома. Идет по квартире, за стенку держится, а тут сынок навстречу.
«Пап, – говорит, – почини велосипед».
Папа остановился, узнал сына, узнал все-таки, и говорит:
– Вот так сейчас все брошу и буду чинить велосипед.
Серьезный человек никогда важное дело из-за пустяков не бросит.
Нет, в целом у нас народ хороший, добрый, вежливый народ.
В автобусе как-то ехали. Все такие приличные, вежливые. Женщина одна чихнула, парнишка рядом стоял. «Будьте здоровы», – говорит.
Она: «Спасибо».
Он: «Пожалуйста».
Она говорит: «Не выпендривайся».
Он говорит: «Да пошла ты!»
И она пошла, хотя ей дальше ехать надо было. И опять тишина. Все так вежливо: «будьте любезны», «не сочтите за труд».
И вдруг на ровном месте. Одна тетка мужика вежливо так спросила: «Простите, вы на следующей сходите?»
Он ей: «Сходят с ума, а из автобуса выходят».
Тетка говорит: «Значит, я правильно спросила, вы-то уж точно не с автобуса сходите, а с ума».
Он ей: «Да ты на себя-то посмотри, курица общипанная!»
«А ты-то на себя в зеркало смотрел? Не лицо, а квазиморда, поносник несчастный».
Он ей: «Это я поносник? Да я без слабительного в туалет не хожу!»
Она ему: «Знаешь, ты кто? Недоношенный».
Он: «Кто?»
Она: «Жертва аборта».
Он говорит: «Да меня вообще в пробирке делали».
Она кричит: «Значит, пробирка немытая была!»
Тут народ окружающий подключился:
– Ты чего, козел, к женщине пристал?
– А ты чего зенки вылупил, по тыкве захотел?
– Да ты сам сейчас по кумполу схватишь. Ты на кого клювом щелкаешь? Закрой поддувало и не сифонь.
Мужик говорит: «Вы чего? Вас чего сегодня без намордника выпустили?»
Такой шум поднялся, крик. И вдруг один стриженый как заорет:
– Вы че, блин, оборзели все?! Вы чего по делу базар гоните?! Накого, козлы, батон крошите?! Комутюбик пасты давите?! Да я вас всех сейчас урою!
Все затихли.
Одна бабулька только в тишине сказала: «Во излагает, как по писаному».
Стриженый встал, пошел к выходу, повернулся, сказал:
– Извините, нервы расшатались, – и вышел из автобуса.
Я же говорю, интеллигентный у нас народ. Тихий, приветливый, незлобивый. Ну, иногда разгромит что-нибудь, революцию устроит, барскую усадьбу спалит, а так пальцем никого не тронет, мухи не обидит.
Мне повезло. Я достал билет на балет «Ромео и Джульетта» в Большой. Прихожу, сажусь в восьмом ряду возле прохода. Окружение театральное. Правда, рядом со мной мужчина совсем небалетных габаритов. За ним англичанин, который все время извинялся. «Эскьюз ми», – говорил, особенно когда интеллигентно отдавил мне обе ноги.
Оркестр инструменты настраивает. Сосед справа поворачивается ко мне и говорит:
– Шибко орут.
Я говорю:
– Ничего, сейчас настроятся и перестанут.
Моего соседа ответ, по-видимому, не удовлетворил, потому что он повернулся к англичанину и повторил:
– Я говорю, шибко орут.
Англичанин сказал:
– Эскьюз ми, я плохо говорить по-русски.
Сосед сказал:
– Ты, по-моему, и по-английски-то не очень, – и переспросил англичанина: – Шпрехен зи дойч?
В это время зазвучала увертюра, подняли занавес, стала видна площадь Вероны, замки, дворцы. Сосед поглядел на сцену, потом повернулся ко мне и спросил:
– А где же озеро?
– Какое озеро?
– Лебединое.
Я говорю:
– Какое же здесь озеро, если это – «Ромео и Джульетта»?
– Ни фига себе, – сказал сосед, – за такие бабки, и без озера.
А на сцене в это время уже разворачивалась драка между Монтекки и Капулетти.
– Во дают! – оживился сосед. – Слышь, это чего, разборка?
– Это так по музыке написано, – ответил я.
– Да я вижу, – сказал сосед, – если б музыка не мешала, они бы вообще его давно замочили.
Я сказал:
– Давайте смотреть.
– Смотреть так смотреть, – сказал сосед, потом повернулся к англичанину и ни с того ни с сего сказал: – Эвритайм, после еды во рту нарушается кислотно-щелочной баланс.
– Ес, ес, – сказал англичанин, – эвритайм.
– Тупой, тупой, – сказал сосед, – а тоже туда же.
Раздались аплодисменты. Мужчина, сидевший впереди нас, так громко крикнул «браво», что я вздрогнул.
– Слышь, ты, – сказал сосед, тронув за плечо впереди сидящего, – еще раз так гаркнешь – не узнаешь, чем здесь дело кончится.
– Что вы имеете в виду? – возмутился впереди сидящий.
Сосед вынул ножик и сказал:
– Не знаю, что ты имеешь в виду, а я что имею, то и введу.
– Понял, – сказал впереди сидящий и больше «браво» не кричал.
Занавес опустился, я пошел в буфет. Сосед догнал меня и сказал:
– Слышь, мужик, ты, я вижу, человек грамотный, объясни, чего они только ногами дрыгают, а петь когда начнут?
Я сказал:
– Это балет, все чувства выражают только движениями.
– Не скажи, ответил он, – у меня один дружбан балет смотрел в казино. Заплатил, и балерина спела.
Второе действие мой сосед начал смотреть во всеоружии знаний. Он прочитал две страницы либретто и знал буквально все. Показывая на пожилую кормилицу, он громко сказал:
– Это – Джульетта!
Я тихо прошептал ему:
– Джульетте тринадцать лет.
Сосед подумал и сказал:
– Статья 119 пункт два, от трех до восьми.
Потом он повернулся ко мне и сказал:
– Слушай, ты, смотрю, все здесь знаешь, скажи мне, этот Ромео действительно такой могучий мужик или ему в колготки чего подкладывают?
Я не успел ответить на этот потрясающий вопрос, как начался антракт, я пошел в буфет.
В буфете сосед нашел меня, держа в руках бутылку коньяка и два стакана.
– Давай, – сказал он мне, – тяпнем за здоровье Ромки с Джулей, за автора давай тяпнем, как его, кстати?
– Прокофьев, – ответил я.
Он сказал:
– Ну что ж, про кофе, так про кофе. Кофе «Якобс-аромат» – лучшее начало дня. – После чего он опрокинул стакан в рот.
Мы пошли в зал, стали усаживаться. Сосед дыхнул на англичанина. Англичанин сказал:
– Эскьюз ми, – и помахал рукой, дескать, амбрэ.
Сосед сказал:
– Я ж тебе говорил, кислотно-щелочной баланс нарушается, блин.
– Блин, блин, – радостно согласился англичанин, – блин, икра, водка, – вспомнил он все, что знал по-русски.
– Соображать начал, – сказал сосед и добавил: – Эскьюз ми.
Англичанин тут же ответил:
– Эвритайм, блин.
В это время Ромео на глазах у всех вынул яд. По лицу соседа я понял, что он попытается предотвратить неизбежное, но не успел я ничего сказать, как мой сосед встал и заорал на весь зал:
– Не пей, козленочком станешь!
Зал замер, а потом разразился хохотом. У Ромео затряслись руки, и он едва не пронес яд мимо рта. Джульетта стала делать фуэте, наполовину сделала, упала и досрочно закололась.
– Жалко девку, – сказал сосед, – с ней бы еще жить да жить.
Подошла сотрудница театра и сказала:
– Покиньте зал, иначе я вызову милицию!
– Ага, – сказал сосед, – они там людей мочат, а милицию ко мне.
Монтекки и Капулетти пожали друг другу руки, навстречу нам по проходу двигалась охрана. Мы с соседом кинулись к выходу. На улице я спросил его:
– А зачем вы вообще пошли в Большой театр?
– Да от братвы прятался, ведь они меня где хочешь найдут, но только не в театре.
Она и ходит как-то не так. Походка у нее какая-то утиная. Но мне же с ней не в балете танец маленьких индюков исполнять. А так, по комнате, пусть себе переваливается.
Забыть не могу, как только познакомился с ней, как только глянул на нее, в голову почему-то все время лезли детские стихи: «Приходи к нам, тетя Лошадь».
Да, кому-то она могла показаться не очень красивой. Нет, она, конечно, не Синди Кроуфорд и даже не Нонна Мордюкова. Скорее уж Василий Иванович Шандыбин, только поменьше. Он поменьше.
А кто-то мог подумать, что она недостаточно образованна. Да, она по сей день считает, что столица Украины – Львов. Но это проблема не ее, а Украины.
Я ничего этого не замечал. Я был очарован ее обаянием. Я как увидел ее впервые, сразу понял, что это – любовь до гроба, то есть года на два. Больше вряд ли удастся. Никогда не забуду ту ночь, после свадьбы. Она так сжала меня в своих объятиях, что я понял – эта первая брачная ночь будет моей последней. Дальше не помню ничего. Помню только, уже под утро она призналась, что до меня у нее уже был один. Муж.
– Что с ним? – только и спросил я. – Где он сейчас? На каком кладбище?
Молчание было мне ответом. Она вообще редко говорила. Практически раз в день. Но с утра до вечера.
А как она готовила! Боже мой! Вершина ее кулинарного искусства – пельмени, если я их предварительно куплю в магазине, вскипячу воду, посолю и из пачки в кастрюлю высыплю.
Вот почему у меня рост – метр шестьдесят восемь в кепке и на роликовых коньках. Врачи говорят, оттого что я на ней в 18 лет женился.
– Если бы, – говорят, – хотя бы до двадцати подождал на ее харчи переходить, успел бы подрасти.
Она ведь еду обычно не солит, чтобы не пересаливать, потому что я ем и плачу, а слезы и так соленые.
К нам как-то в гости один мой друг пришел, штангист и йог одновременно. Гвозди мог есть, ядом запивать. Все переваривал. Она его своим фирменным перцем маринованным угостила. Он всего одну луковицу съел. Долго потом головой мотал, будто обухом его огрели. И потом только спросил: «А совсем без внутренностей человек сколько может прожить?»
Меня как-то по ошибке в милицию забрали, с каким-то рецидивистом спутали. Так я те три дня тюремной баландой питался. До сих пор как самые сытные в своей жизни вспоминаю.
И прическа у нее какая-то странная: то ли воронье гнездо, то ли барсучья нора. Но очень нравится холостым барсукам и незамужним воронам. Они все время туда пытались яйца откладывать.
Она и меня под «бокс» стригла. Была такая прическа после войны. Многие ее забыли, и те боксеры уже давно вымерли. А она помнит и меня все стригла под них. И после ее стрижки дня два собаки от меня врассыпную и на луну выть начинали.
Нет, конечно, и мне не все в ее внешности нравилось. Не все у нее с личиком, конечно, получилось. Глазки подозрительные, как у вахтера, ножки багорчиком, ручки ухватиком и губки мозолистые. А носик таким шнобелем торчит, что голову от ветра разворачивает.
А какая у нее родня! Помню, только поженились, прихожу домой. На полу ковер восточный лежит. Я думал – приданое. Шагнул на него. Такой хай поднялся! Оказывается, это не ковер, а ее родственник в халате и тюбетейке, из Ташкента, отдохнуть прилег.
У нее полно родственников, и нет чтобы в Швейцарии, чтоб денег занять. Тут братец из Сибири телеграмму мне дал: «Вышли денег на дорогу». Я выслал. Он приезжает. Я спрашиваю: «Зачем приехал?». Он говорит: «Как – зачем, денег у тебя занять».
А она и садовод-любитель. Весь наш участок, шесть соток, цветами засеяла. Хоть бы одна тычинка взошла. Я уж не говорю о пестиках. Кучу денег на семена истратила, а весь участок голый, как череп Фантомаса. А она поливает все лето, удобрения сыпет. Осенью говорит: «Наверное, я семена не тем кончиком посеяла, все цветы внутрь земли выросли».
Ох и умная. Тут где-то на рынке на все деньги, что были, долларов накупила. По выгодному курсу. У цыган. Довольная такая пришла.
Говорит: «Я проверила – настоящие. Зеленого цвета, и на них американский президент нарисован».
Я посмотрел. Зеленые-то они зеленые, только Джордж Вашингтон на них с бородкой, в кепке, и написано по-русски «Сто долларов».
Я о ней часами могу рассказывать. Ровно столько, сколько она в гости собирается. Мы как-то к друзьям на Новый год ходили. Уже и президент всех поздравил, и куранты двенадцать пробили. Соседи за стенкой напиться и подраться успели, а она только вторую ресницу красить начала.
Уж эти друзья звонят, говорят: «Если вы еще приходить не раздумали, зайдите по дороге в магазин, водку с закуской захватите, а то мы уже все съели».
Она вообще у меня везучая на редкость. Вот если поскользнется и на спину упадет, обязательно нос расшибет.
А аккуратная какая! Полы каждую неделю тряпкой моет, а ее, тряпку, раз в полгода стирает.
Я как-то летом, по рассеянности, в домашних тапочках на улицу вышел. Так мне дворник замечание сделал, что я асфальт пачкаю.
И при этом такая педантка, такая аккуратистка. Вот ночью встанешь водички попить, назад в спальню возвращаешься, а кровать твоя уже застелена.
И в то же время храпит так, что стекла дребезжат. Пока с ней жил, три ушанки сносил, причем на улицу ни разу не надевал, только по ночам.
И с характером у нее все тоже в полном порядке. Всегда и во всем виноват я. Даже когда американцы вторглись в Афганистан, она влетела в комнату с криком: «Допрыгался, козел?»
Видно, спутала меня с бен Ладеном.
Сижу как-то у телевизора, слушаю песню, вдруг она как заорет: «Что ты уставился на эту певицу? Что у тебя с ней было?»
А что у меня могло быть с Сергеем Пенкиным? А то, как-то сижу за столом, никого не трогаю.
Она входит в комнату с чашкой. Чашка падает на пол и разбивается. Она на меня зло так смотрит. Я говорю: «Ну что, не придумала ничего». Сижу, молчу. Она как заорет: «Молчишь тут под руку!» Нашлась, умница.
А когда ее спрашивают: «Ты своего мужа любишь?», она отвечает: «А как же, я вообще мужчин люблю».
Мне, конечно, друзья намекали, что не все в моей жизни хорошо складывается, не все получается, как у нормальных людей. Говорили, что если бы я взял себя в руки, ушел бы от нее, переоделся, хотя бы в телогрейку, постригся, хотя бы наголо, и перестал бы всякие лишние слова употреблять, которым у нее научился, то лет бы через пять, когда выветрится запах ее духов, от которого вянут не только цветы, но и уши, удалось бы мне жениться на какой-нибудь женщине, которой тоже нечего терять.
И я послушался, собрал свою волю в кулак и ушел от нее. И долго жил один. Дня три. А потом сложил все свои вещи в целлофановый пакетик и вернулся назад. А она увидела меня и заплакала.
Мне и сейчас часто говорят: «Брось ты ее, не пара она тебе». А мне она нравится.
И отстаньте вы все от нас!
Теперь людей лечат по телевизору. Все рассказывают о болезнях, иногда так рассказывают, что потом не уснешь, щупаешь себя, симптомы увиденного ищешь. В некоторых передачах не только врачи, но и целители участвуют, лекари, вразумляют народ, а бывает, и просто обычные люди рассказывают, как они от чего-то вылечились, и другим советуют.
Вот, к примеру, один мужик рассказывал по ТВ, что он нашел верный способ снятия нервных напряжений. Он с утра берет пачку дрожжей, съедает ее, потом полкило сахару, запивает все это литром кипяченой воды, потом на два часа садится на теплую батарею. И все. К 12 часам веселый, жизнерадостный, и главное – весь день потом свободен.
Одна женщина рассказывала, как можно быстро похудеть. Значит, берешь сало, хлеб, чеснок, борщ, котлеты с картошкой и ничего этого не ешь. День, другой, третий, через неделю – худой такой, что утром себя в постели не можешь найти.
А другая женщина рассказывала, что у нее суставы скрипели, причем так, что собака выть начинала и шарахалась от нее. И чего она только не делала, – и горячий песок, и клизмы, – ничего не помогало.
И вот, представляете, сосед смазал ей машинным маслом пол, и все – никакого скрипа.
А у одного мужика была жутчайшая импотенция. Просто кошмарная. Не то что с женой, а вообще ни с кем, включая соседей. И что только он не делал: сок сельдерея пил – ничего, кроме энуреза; грецкие орехи на спирту – такой запор, что из туалета не вылезал; и женьшень привязывал – ничего. Жена его бросила. Он уже вешаться хотел. А потом вдруг – бац, женился на другой. И все как рукой сняло. И живут душа в душу, трое детей, и все – копия соседа. Вот какие чудеса.
А один мужик пришел прямо на передачу. С детства заикался. Два слова за полчаса выговаривал. Его в детстве напугали. Так один знахарь вылечил его прямо в прямом эфире. Говорит: «Клин надо вышибать клином. Надо его снова напугать». Взял киянку – это кувалда такая деревянная, подкрался незаметно сзади и как даст заике по башке этой кувалдой! И все. Никакого заикания. Лежит в реанимации и вообще не заикается.
А еще одна женщина пришла. У нее диарея. Это если по-ученому. Понос, по-нашему. Если у нас, то понос, если у ученых, то диарея. И чего только не делали. Профессоров приглашали к ней. Но они даже подойти к ней боялись, не то что рецепт выписать. Издали выписывали.
И вот пришла она на передачу и там даже сидеть не могла, каждые пять минут убегала и возвращалась. Стали ее лечить, дали водки с солью. Она при всех выпила и на две недели – запор. Тогда ей на следующей передаче дают стакан водки с касторкой. Опять понос. И вот она через день стала принимать: день – водку с солью, день – водку с касторкой. Через месяц спилась, но зато никакой диареи. Ни диареи, ни поноса. Одна белая горячка.
А то еще одна семья пришла. Их всех пучит. И чего только не делали – пучит, и все. На передачу пришли – пучит. При всех – пучит, на всю страну. Целитель их спрашивает: «А чего вы едите?» Они говорят: «Да ничего особенного. Суп гороховый, свеклу вареную, соленые огурцы, потом запиваем все это молоком».
Целитель говорит: «Нормальная здоровая еда. Даже не знаю, в чем дело».
И тут одна тетка говорит: «А пусть они к газовой трубе подключатся, хоть на газе сэкономят».
На том и разошлись. Хоть какая-то польза.
Один народный умелец всех научил народному средству, как избавиться от ячменя. Вытащили из публики мужика. У него, правда, ячменя никакого не было, но сказали: – Представьте себе, что у вас ячмень.
– Представил.
– На каком глазу?
– На правом.
Умелец разгоняется, подбегает к мужику, как плюнет ему в глаз с разбегу. Мужик обалдел и со всего размаху как даст умельцу кулаком в глаз. И вот результат – у умельца синяк под глазом, а у мужика никакого ячменя, но ушел со сцены как оплеванный.
И еще один импотент приходил. Вообще на женщин не реагировал. Ну, ничего, кроме желания перестать краснеть. Принял один сеанс у психотерапевта, и все. Не пропускал ни одной, косил все, что движется и колышется. Допустим, уборщица идет с ведром – все, его. Причем ему все равно, что уборщица, что ведро. Пришлось пойти к другому целителю. Три сеанса – и как рукой сняло, никаких проблем, кроме энуреза. Но не всегда, а только днем и только на людях. А ночью – спи спокойно, дорогой товарищ.
А как-то девица одна пришла и научила всех женщин, как быстро и безболезненно избавиться от веснушек.
Оказывается, чтобы избавиться от веснушек, надо лицо на два-три часа опустить в муравейник.
А как избавиться за пять минут от ангины? Одна женщина показала. Оказывается, надо часто-часто дышать сблизи на жабу.
Принесли жабу, большую, зеленую. Эта тетка приблизила свое лицо к жабе. А у тетки такое лицо, что жаба как сблизи ее увидела, так глаза выпучила, начала орать и вырываться. Подействовало. У жабы ангина прошла.
В общем, чего только в этих передачах не насмотришься.
Да ладно, главное, чтобы помогало, пусть не нам, так хоть телевизионщикам. Это ж какие деньги они на нашем здоровье делают!
«Дорогая редакция! Мы с мужем оба немолодые. Нам уже под пятьдесят, и ослаблены разными болезнями. У меня радикулит, у мужа – боли в спине, но мы не хотим отказываться от сексуальной жизни, просто не знаем, как ее лучше наладить. Подскажите, какая поза подошла бы нам больше всего.
«Дорогие А. и В. Хохловы. Мы получили ваше письмо. Рады, что вы подписываетесь на наш журнал и что вас волнуют проблемы секса. Советуем тем, кто слабее, выбирать позиции, при которых вы находитесь внизу. Ослабленному партнеру надо лечь на спину, тогда второй партнер может сесть верхом и даже поставить одну ногу рядом с кроватью, чтобы снять с партнера нагрузку. В любом случае, толчки и фрикции должен совершать тот, у кого лучше со здоровьем. Желаем удачи».
«Уважаемая редакция! Спасибо вам за совет. Мы сделали все так, как вы посоветовали. Я легла на спину, а мой муж, Анатолий, сел верхом. Но у нас так почему-то ничего не получалось. То ли мой радикулит мешал, то ли мы уже привыкли за тридцать лет. Ведь мы до этого знали всего две позы: стоя, когда стояли в очереди за квартирой, и лежа, когда эту квартиру получили. Где-то через полчаса у мужа уже и по-старому тоже перестало получаться. Тогда мы на другой день попробовали, как вы советовали. Муж, Анатолий, опустил одну ногу на пол, чтобы разгрузить мой радикулит. И что-то даже начало получаться. Поскольку на тот момент у мужа со здоровьем было лучше, чем у меня, то все толчки и фрикции, как вы советовали, совершал именно он, до тех пор, пока не поскользнулся. А поскользнулся он потому, что кошка наша, Муська, стала тереться о его ногу, и он, не прекращая толчков и фрикций, попытался ее той же ногой отогнать. Но сделал это так неудачно, что полетел с кровати, потянув за собой меня с моим радикулитом. Мы оба грохнулись на пол и долго не могли разнять объятий, хотя было уже не до толчков и фрикций. Сейчас муж, Анатолий, уже выздоравливает. При падении его от напряжения так скрючило, что теперь у него радикулит сильнее, чем у меня, и на ногу наложили гипс. Но, несмотря на то что он теперь ходит с костылем, мы от секса отказываться не собираемся и просим вас все же подсказать нам, какая еще поза теперь, учитывая костыль, могла бы нам подойти. Ведь мы еще не старые и хотим полноценно участвовать в общественно-сексуальной жизни страны.
«Дорогие А. и В. Хохловы! Приятно узнать, что жизненные невзгоды не отбили у вас тяги к сексуальным композициям. Что касается позы, то при ослабленном здоровье самое простое, что можно вам порекомендовать, это чтобы мужчина сидел на стуле, а партнерша была сверху, стимулируя друг друга по мере возможности. Желаем успеха.
«Дорогая редакция! Спасибо вам за вашу заботу. Мы все сделали так, как вы написали. Муж мой, Анатолий, сел на стул, а я попыталась сесть сверху, для чего придвинула к стулу стол и уже с него стала спускаться, скользя по телу мужа. Он в это время пытался стимулировать, готовясь проводить толчки и фрикции. Но именно в это время наша кошка Муська, видно, испугавшись нашей композиции, кинулась нас разнимать и при этом вцепилась когтями в живот мужа. Муж рванулся, и мы оба грохнулись на пол. Сейчас, когда я пишу вам это письмо, мы оба находимся в гипсе. Однако мы еще не старые, но отказываться от секса не собираемся и просим вас: подскажите нам позу, при которой и мы могли бы получать наслаждение, а кошка наша, Муська, не очень пугалась.
«Уважаемые А. и В. Хохловы! Приятно, что вы снова нам написали. Значит, жизненные невзгоды не смогли сломить вашего духа и тяги к сексу. Что касается позы, то, поскольку вы уже имеете немалый опыт, можем порекомендовать вам позу “водопад”, которая, мы уверены, доставит вам массу удовольствия. Это наиболее экзотический и легкий вариант позы 69. (Схема прилагается.) А что касается вашей кошки Муськи, налейте ей в блюдце молока, чтобы она вам больше не мешала.
«Уважаемая редакция! Проклинаем тот день, когда подписались на ваш журнал. Лучше бы мы вас не знали, ни вас, ни ваших сексуальных поз. Мы сделали все, как вы посоветовали. Муж стал надо мной, я обняла его ногами за шею. Он отбросил костыль и поднял меня. Я, естественно, дернулась, а он от тяжести моего веса попятился вместе со мной задом, а тут – блюдце с молоком, которое мы, по вашему совету, налили кошке Муське. Муж, Анатолий, наступил ногой в блюдце и стал заваливаться. Я стала хвататься рукой за первое, что мне попалось под руку. Но удержаться за это первое и последнее попавшееся не смогла и штопором врезалась головой в пол, а Анатолий, падая назад, треснулся головой об стол и вырубился. В результате мы сейчас оба лежим в клинике. Но, как только выздоровеем, приедем к вам в редакцию и устроим вам такие толчки и фрикции, что вы навсегда забудете все свои позы и композиции, потому что мы хоть и слабые здоровьем, но от секса отказываться не собираемся!»
Не знаю, как вы, а я в приметы больше не верю, а то больно накладно.
А раньше – как дурак. Помню, поженились мы с моей Настенкой. Из ЗАГСа домой приехали, хотели в квартиру зайти, как теща говорит, что примета такая есть, кто первым в квартиру войдет, тот и будет в семейной жизни главным. Жена как услышала про это, как рванет вперед, а я ее как схвачу за платье, да как назад дерну. Она мне как раз локтем в физиономию и заехала, то есть первый раунд у нас закончился вничью. Она с платьем разорванным, я с носом разбитым.
Теща говорит: «Вы так до семейной жизни не доживете. Ты, – говорит, – лучше возьми ее на руки, вместе и войдете».
Взял я Настюшку на руки, но она вверху не проходила, я ее поперек положил, только вперед пошел, как о платье ее длинное споткнулся и хрясь ее башкой об косяк.
И целую неделю я главным был в доме, пока она в себя не пришла.
Потом, конечно, помирились, забыли все это. Причем она быстрее забыла, у нее после удара об косяк вообще память на три месяца отшибло.
И вот живем мы семейной жизнью, хорошо живем, но чего-то не хватает.
И вот как-то я с утра по шел на работу и вдруг вспоминаю, что мобильник дома забыл, а она еще дверь за мной не успела закрыть, а примета есть, что возвращаться нельзя, а то дороги не будет.
Я говорю жене: «Принеси мобилу».
Она приносит и дает мне через порог, а есть примета – нельзя через порог ничего брать, это к ругани.
Я ее, чтобы в коридор вытащить, за руку как дерну, она как об косяк врежется башкой, и опять с катушек. Ну дался ей этот косяк.
В больнице потом, конечно, отлежала, но зато же не поругались.
А если бы вернулся, верняк дороги бы не было. А так на «скорой» домчались, всюду зеленый свет.
Но ничего, живем потихоньку, в театр где-то на третий год пошли. Идем, опаздываем уже, и на тебе, кошка черная дорогу перебежала. Я жену за руку, разворачиваюсь, и в обход, к другому метро, километра два лишних протопали, но зато никаких неприятностей. Только с контролером в театре подрались. Он после третьего звонка не пускал в зал. Так что жена одна балет досматривала, а я в отделении милиции в «обезьяннике» танцевал.
А если бы пошли на черную кошку, вообще неизвестно чем кончилось. А так десять суток отсидел и на свободу с чистой совестью.
А тут на работу опаздываю, а дорогу тетка переходит с пустыми ведрами. Где она их взяла-то в городе? Может, купила, домой несла, но не донесла. Я как дуну ей наперерез. Она, видно, подумала, что я ее грабить собираюсь, и еще быстрее вперед кинулась. А мне ведь ее обогнать да оббежать надо. Она до подъезда добежала, дверь открыла, но я успел ногой по двери врезать. Дверь ей по башке, она с ведрами загремела, я ее так аккуратненько обошел, а тут как раз из двери два амбала на шум выскочили. Один ее муж, другой – сын, и так меня отметелили, но не насмерть. А если бы она успела мне дорогу с ведрами перейти – все, конец, вообще бы убили.
Оклемался я, из больницы вышел, прихожу, а жена вещи собирает.
– Ухожу, – говорит, – от тебя. Плохая примета – с дураком жить.
– Иди, – говорю, – я же у тебя первый муж, а это верная примета, первый блин комом.
В общем, я у нее первый, а она у меня, даст Бог, не последняя.
Но уже без примет.
Она была в Москве проездом. А познакомились мы с ней в метро. Погуляли по Тверской, потом пошли в кафе «Пушкин». Там в этот вечер было полно знаменитостей. Она с любопытством расспрашивала: «Кто это? С кем, когда, от кого».
Мы вышли на улицу, и я пригласил ее к себе на чашку кофе.
– Нет, – сказала она, – я кофе на ночь не пью, потом не засну.
Я сказал:
– Можно выпить кофе утром.
– Это что же, утром надо к вам приезжать?
– Ну почему утром? – возразил я. – Можно остаться с вечера и утром выпить со мной кофе.
– Ну да, как же! Вы что?! Выходит, мне придется ночевать с вами в одной квартире?
– Выходит, так.
– Да вы что? Вы же меня после этого уважать перестанете!
– С чего это я вас перестану уважать?
– Ну как же, в первый же раз осталась у вас ночевать.
– Хорошо, – согласился я. – Давайте приедем ко мне, попьем кофе, потом выйдем на улицу, вернемся домой, и вы останетесь, можно сказать, во второй раз.
– Это другое дело, – сказала она.
Мы поехали ко мне. По дороге она спросила:
– Надеюсь, у вас дома есть вторая кровать?
– А как же! – поспешил ответить я.
– Обещайте, что будете себя вести прилично.
– Обещаю.
– И не будете приставать ко мне.
– Не буду.
Мы приехали ко мне. Вошли в квартиру. Она увидела, что в моей однокомнатной квартире всего один двуспальный диван.
– А где же вторая кровать?
– Так вот же она, – показал я на диван, – это и есть моя вторая кровать. У меня первой нет, а вторая – пожалуйста.
Она засмеялась и пошла в ванную.
Когда мы укладывались спать, она напомнила мне:
– Вы обещали вести себя прилично и не приставать.
Я не приставал к ней целый час. Она жутко обиделась и сказала:
– Вы не даете мне спать.
– Но я обещал вести себя прилично.
– А ведете себя неприлично, – сказала она и засмеялась.
Смех у нее был как колокольчик. Этот колокольчик я потом слышал целых три года, каждый вечер, когда мы укладывались на нашу вторую кровать. А первой у нас как не было, так и нет.
Я в санатории отдыхал – «Марьино». И однажды объявили, что в 15 часов состоится лекция о простатите. На лекцию пришли всего два человека – обе женщины.
О чем это говорит? О том, что женщины любознательнее, чем мужчины. У них есть это здоровое любопытство к мужским болезням.
К тому же женщины куда уважительнее мужчин. Я в самолете летел, пошел в туалет. Очередь была из трех женщин, я встал четвертым.
Одна женщина повернулась ко мне и говорит: «Мы вас пропускаем без очереди».
Я говорю: «С чего это?»
Она говорит: «Из уважения к вашему таланту».
Вот так вот: меня благодаря таланту женщины без очереди в туалет пропускают.
Когда сравниваешь женщин и мужчин, сравнение не в пользу последних. Еще Чехов говорил: «Конечно, женщины умнее мужчин, где вы найдете женщину, которая выйдет замуж только потому, что у мужчины красивые ноги?»
А мужики сплошь и рядом женятся на ногах, а потом не знают, как ноги унести, потому что не о чем с этими ногами поговорить.
А с женщиной, между прочим, всегда есть о чем поговорить. Например, о ней самой.
Спросите любую женщину: «Как поживаешь?»
И все. Дальше можешь два часа отдыхать. Сам можешь уже ни о чем не говорить. Да просто и не удастся.
А у мужика спроси: «Как ты живешь?» В лучшем случае скажет: «Не дождетесь».
Женщина всегда все знает.
Спроси мужика: «Почему машина остановилась?» Он начнет тебе варианты перебирать, объяснять, как мотор работает, книжку достанет.
Женщину спроси: «Почему машина остановилась?»
Тут же ответит: «Потому что ехать перестала».
И все. Добавить нечего.
Женщины и романтичнее мужчин. Вот как те и другие рассказывают о своих партнерах?
Мужик говорит: «Вчера с чувихой познакомился. Маракасы – во! Корма – во!»
Кошмар какой-то, никакой поэзии.
Женщина говорит: «Вчера с парнем познакомилась. Глаза голубые и денег до фига».
Тут тебе и лирика, и забота о будущем своего потомства.
Женщины и одеваются куда лучше, чем мужчины. Им все к лицу, даже то, что они у мужчин отняли. Женщина в брюках – это же удовольствие посмотреть. Или кепки мужские как на женщинах изящно смотрятся.
А теперь представьте себе мужчину в женской шляпке, блузке с декольте и лямками на широкой мужской спине, юбке с разрезом до пояса и кирзовых сапогах на высокой платформе.
А какие женщины аккуратные! Вы не поверите, они все моются каждый день, причем утром и вечером, и не то что руки и лицо, а с головы до ног и обратно. Да еще духи, кремы, от них и пахнет, как от роз и фиалок. От мужика пахнет, как от пепельницы, полной окурков.
Иной в автобусе руку поднимет за поручень взяться, и всех, кто рядом стоял, как ветром на ближайшей остановке сдувает.
Женщины, конечно же, и порядочнее нас, мужчин. Мужик, он ведь может просто так взять и изменить. Женщина никогда просто так не изменит. Всегда со смыслом. Только по любви. По любви к мужчине или по любви к деньгам.
Мужик, если его приперли фактами к стене, может признаться: «Ну, изменил, а куда было деваться после 700 граммов?»
Женщина никогда не скажет: «Я тебе изменила».
Она скажет: «Ты меня довел».
А какие женщины самоотверженные и доверчивые!
Стоит мужчине сказать: «Я на тебе женюсь», – и женщина ради него готова на все. Последнюю рубаху с себя тут же снимет.
Мужики в этом смысле куда сдержаннее.
Вот лежат в постели двое. Он и она. Она говорит:
– Ты меня любишь?
– Люблю.
– Тогда давай поженимся.
У него сразу лицо такое, будто он ложку горчицы проглотил.
– Не, ну нельзя же так резко тему менять. Лежали так хорошо, разговаривали, вдруг – бац, как обухом по голове.
Или одному моему знакомому девушка сказала: «Давай поженимся».
Знаете, что он ей ответил?
Он сказал: «Да на фиг мы кому нужны?»
Она потом два часа думала, что он имел в виду.
В вопросах красоты у женщин и мужчин тоже подход разный, но близкий.
Женщины считают, что если мужчина чуть красивее обезьяны, уже порядок.
А мужики считают, что не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки.
То есть, в принципе, позиции близкие. Но вот как бывает. Женщина симпатичная, все, как говорится, при ней. И мужики на нее клюют. Жениться не женятся, а клевать клюют. Уже всю ее исклевали. А жениться не женятся.
А другой мужик всем хорош: и высокий, и стройный, и красивый, и поет хорошо. А Пугачевой почему-то не нравится. И не то чтобы она его не любила, а как-то недолюбливала. Одним словом:
– Видеть тебя – одно удовольствие, а не видеть – другое. Еще большее.
Вот поди и разберись. Значит, для женщин не в красоте дело.
Вот если так все суммировать, то мне, конечно, женщины больше нравятся. Может, конечно, я лесбиян, но я женщин больше люблю, чем мужчин.
Все у них лучше. Одно только меня смущает. Есть у них один недостаток, из-за которого я не хотел бы быть женщиной. Вот когда в театр идешь или на концерт. Вот, допустим, антракт. Так вот, в женский туалет всегда огромная очередь.
И с этим ничего не поделаешь.
И последнее, женщины, они, конечно, более сосредоточенные, а мужчины более рассеянные.
Вот была ситуация. Час ночи. Жена лежит и, засыпая, сосредоточенно ждет мужа. Он приходит, слегка навеселе, свет не включает, чтобы не будить. Раздевается, ложится в постель и начинает такое вытворять с женой, что она просто обалдевает от счастья. Потом встает, быстро одевается, говорит: «Я пошел домой», – и уходит. Через двадцать минут возвращается, говорит: «Извини, задержался на работе», – ложится и засыпает.
А жена до утра не спит и думает: «К кому же он первый-то раз приходил?»
Что мы, граждане, все время на заграницу смотрим? Что мы так перед ними преклоняемся? У них все хорошо – у нас все плохо. Да если хотите знать, у нас столько хорошего, если, конечно, хорошенько поискать. Ну что у них там? Машины, продукты, одежда, сервис, демократия.
Давай с машин начнем. Ну купишь ты ихнюю иномарку, сядешь да поедешь? И много ты в ней наездишь по нашим дорогам? Вот разок на дачу съездишь, и все – выхлопной трубы нет, вместе с багажником. Или, допустим, подъехал ты на своем «мерседесе» к своему дому, вошел в подъезд, дверь захлопнул – и все. Можешь снова ее открывать, твоего «мерса» уже нет. Его уже на запчасти растащили и пропили.
То ли дело наша «Волга». Ты ее купил и сразу начинаешь чинить. Ты гайки подвернул, тяги подтянул, бензопровод заменил, антикорром все покрыл. То есть на полгода у тебя есть чем заняться. Зато потом – ездишь спокойно целый месяц. И никакие ухабы тебе не страшны. Потомучто она, «Волга», по ухабам лучше всего ездит. По ровному у нее колеса в разные стороны разъезжаются. А мощна, а крепка! Тут один мужик на «Волге» в кирпичную стену врезался.
Был бы на «мерсе» – все, кранты. А так – стенку отремонтировал и дальше поехал.
А продукты их с нашими разве можно сравнить? Ты ихнюю сметану ел? Проскочила – и все. Нашу съешь стакан – и она целый день вот так в тебе и стоит. И уже ты можешь больше ничего не есть. Вернее, есть ты уже больше ничего не можешь.
А простую воду возьми, вот хотя бы ихний «Спрайт». Ты стакан его выпил – и тебя от сладкого уже тошнит. А нашего кваску пару литров заглотнул – и он в тебе как забродит! И так и бродит всю ночь одиноко… а под утро тебя так пронесет, что никакого «Гербалайфа» не надо!
Или тебе медицину ихнюю подавай. А наша чем тебе не подходит? Да у нас лучшая в мире диагностика – от чего лечат, от того и умирают. Ну вот, допустим, пришел ты к немецкому врачу и говоришь: «Голова болит». И сразу тебе энцефалограмму, томографию, хренографию. Одними анализами добьют. То ли дело – наш врач. Ты к нему пришел, сказал: «Голова болит», – и он тебе сразу же диагноз поставит: плоскостопие. Ты говоришь по темноте своей: «Какая связь? Где голова, а где ноги?» А он тебе: «Связь – самая прямая. Вот вы себе врежьте молотком по ноге, сразу глаза на лоб полезут».
Или возьми, к примеру, одежду ихнюю. Ведь вот всем вам теперь только французский костюм подавай. Да ты посмотри на себя в зеркало: какой из тебя француз? Вот, помню, ездил я в Париж. Специально надел туда наш костюмчик спортивного типа без лацканов с клапанами. Я в нем в собор Парижской Богоматери зашел, так все на колени попадали. А священник заплакал, сказал: «Русский сирота», – и в шляпу мне монетку бросил.
Ну а что за сервис у них? Нет, они, конечно, и подадут, и подберут, и подведут, и всем: «Будьте любезны», и всем: «Господа». А нам оно нужно? Ты представь себе, если у нас в винном магазине продавщица будет всем алкашам: «Господа!» «Господа, перестаньте мочиться в торговом зале!»
Теперь еще посмотри, мода какая пошла – на иностранках жениться. Они, дескать, изящные, миниатюрные и сексуальные.
Скажи, а тебе что, просто позарез нужно, чтобы твоя жена была миниатюрная? Дюймовочка, блин. Это значит, ей ни огород на даче не вскопать, ни на овощной базе поработать? Миниатюрные! Вот на твою миниатюрную иностранку мешок картошки взвали, и все – нет иностранки. А на нашу хоть мешок взвали, хоть два. Хлобысь – и нет картошки.
А певцов теперь сколько к нам понаехало со всех стран! Кого только не было – Паваротти, Пол Маккартни, Элтон Джон, Майкл Джексон. Ну и что? Ну что Паваротти – все равно наша Бабкина больше ест.
А что Маккартни? Наш Макаревич все равно лучше готовит. А Элтон Джон, говорят, «голубой». Да наш Боря Моисеев по сравнению с ним просто синий.
Я уже не говорю о Кобзоне. Майклу Джексону рядом с нашим депутатом Госдумы просто нечего делать. Кобзон все равно дольше поет. На своем шестидесятилетии, 11 сентября, – двенадцать часов подряд пел.
А люди первого января следующего года звонили в зал «Россия», спрашивали: «Концерт Кобзона закончился или еще идет?»
И политики ихние рядом с нашими – просто дети.
Одним словом, хватит нам, граждане, на заграницу смотреть. Нам надо идти своим путем, тогда все у нас будет путем.
А война придет, они все еще у нас учиться будут, как правильно портянки заворачивать.
Сижу как-то в Анталии на пляже, а напротив меня – женщина, бюстгальтер сняла и так вот без него и сидит.
Я два дня терпел, а на третий говорю: «Чего это вы так вот с голыми этими сидите?»
Она говорит: «Вам с этими голыми можно, а мне нельзя?»
Я говорю: «Но мы, мужики, на пляже все с голыми грудями».
Она говорит: «Вы что, хотите, чтобы все женщины на пляже разделись?»
«Нет, – говорю, – я хочу, чтобы вы их прикрыли».
Она говорит: «А что, они у меня такие плохие?»
«Нет, – говорю, – они меня от моря отвлекают».
Она говорит: «А вы не смотрите».
Я говорю: «Пробовал, не получается».
Она говорит: «Вы, мужчина, странный какой-то, это же топлес».
«Какой, – говорю, – еще топлес-утоплес? Сама сняла бюстгальтер, а виноват какой-то топлес».
Она говорит: «Мужчина, вы что, с ветки только что слезли? Вон еще женщины топлес сидят, и никто не возмущается».
Я говорю: «Ну, вы тогда и все остальное снимите».
Она говорит: «Ага, сейчас, только подпрыгните».
Я подпрыгнул.
Она говорит: «Еще чего. Это вам не нудистский пляж, чтобы я полностью перед вами раздевалась за бесплатно».
В общем, умыла меня.
«Ладно», – думаю. На другой день прихожу на пляж, а она уже там лежит вместе со своим топлесом. Я рубашку снял, брюки снял, плавки снял, остался в одной белой кепке.
Она говорит: «Мужчина, вы чего?»
Я говорю: «У меня сегодня топлес»
Она говорит: «Какой топлес? Это не топлес, это – голая задница».
Я говорю: «Вам можно, а мне нельзя?»
Она говорит: «Я не голая, я в трусах».
Я говорю: «Я тоже в кепке. Хотите, еще шлепанцы надену?»
«При чем здесь шлепанцы, если у вас все остальное голое?»
Она говорит: «Вы меня от моря отвлекаете».
Я говорю: «А вы не смотрите!»
Она говорит: «Как же не смотреть, если вы голый? Почему вы в одной кепке? Ведь вокруг все мужчины в плавках».
«А вы что, хотите, чтобы они ради вас все разделись?»
«Я хочу, чтобы вы оделись».
«Почему я должен одеться? Ведь вы-то раздетая. Почему вы раздетая?»
Она говорит: «Потому что у женщины загорелая грудь – это красиво».
Я говорю: «Да кто это у вас зимой увидит?»
«Но я перед мужчиной разденусь, и он увидит, какая у меня загорелая грудь».
«Ага, – говорю, – а я, значит, должен всю зиму в темноте раздеваться?»
«Да вам-то все равно!»
«Мне-то – да, а женщины обижаются».
«На что обижаются?»
«На то, что не загорелый. Вот в прошлом году перед одной разделся, она посмотрела и говорит: “Фу, какой бледный, аж противно”».
«А она до вас что, только с неграми встречалась?»
«Не было там никаких негров».
«Тогда какое имеет значение, что у вас там загорелое, а что – нет?»
«Для тех, кто понимает, имеет».
«Значит, я ничего не понимаю».
«Не знаю. Вот вы посмотрите. Я сейчас незагорелый. Смотреть противно?»
«Противно».
«А чего же смотрите?»
«А интересно».
«Ну вот, а когда все загорит, вообще глаз не оторвешь. Как от вашей, извините, груди».
«Да? – она говорит. – А вас никто и не отрывает».
В общем, мы с ней уже пять лет вместе загораем. Она без бюстгальтера, а я – в кепке. И оба – в одной постели.
У нас сейчас не жизнь, а прямо сексуальная революция. По телику какую программу ни включишь, либо – про то, либо – про это. На улице на каждом ларьке – порнуха, в газетах – сплошные объявления о секс-услугах. Сам читал объявление: «Уборщица, 68 лет, ищет работу. Интим не предлагать». Видно, достали бабульку.
Но что интересно, что при всем этом сексуальном разгуле мы, по статистике, по сексу отстаем от самых слаборазвитых стран. А знаете, почему? Потому что мы все 75 лет советской власти отдавались только партии. И она при помощи своего аппарата… оставила всю страну в интересном положении, из которого мы не можем выйти до сих пор.
Вы все, конечно, помните, что при коммунистах у нас секса не было вообще. Одна гражданочка так на всю страну по телику и заявила: «Секса у нас нет!» То есть дети у нас были, а секса – ни-ни… Нет, сами-то коммунисты этим баловались. Но народу – ни слова. В постели если и была борьба, то только классовая. И у Ленина с Крупской, и у Маркса с Энгельсом. Однако Ленин по этому вопросу даже целую работу написал: «Лучше меньше, да лучше». О чем это он, как не о своем личном, наболевшем.
Да что там Ленин, вспомните гимн революционный «Интернационал». Это же чистый секс-гимн. Начинается он довольно оптимистически: «Вставай!» Причем не просто, а проклятьем заклейменный. Потом продолжение уже более пессимистическое: «Никто не даст нам!» А заканчивается уже совсем пессимистически: «Своею собственной рукой».
Сталин пошел по ленинскому пути. Хотя делал вид, что он не по этой части. Однако есть сведения, что во время ссылки в Туруханском крае он жил в избе у одной крестьянки. Он что там, ночами с ней занимался вопросами ленинизма? Тогда почему в этой деревне до сих пор все дети говорят с грузинским акцентом?
Хрущев разводил свою кукурузу, однако тоже был на сексе зацикленный. Всюду совал свой кукурузный початок. Он вообще какой-то странный мужик был. Например, всех художников-абстракционистов называл пидарасами. Представляете, что бы с ним сегодня было, если бы он вблизи увидал Борю Моисеева…
Зато Леонид Ильич – тот красавец был. Как же он целоваться любил! Причем, по молодости, только с женщинами. А уж потом, когда зрением ослаб, так без разбору, со всеми подряд. С Хонеккером, с Живковым. С Цеденбалом целоваться не любил. Утверждал, что Цеденбал плохо держит засос.
Потом – перестройка. Горбачев. Можно было, конечно, подумать, что он не по этой части, однако все эти его «начать, принять, обострить и, главное, углубить»… Нет, начать-то он начал нормально, и даже углубить ему удалось, а вот закончить по-человечески – не вышло.
Что касается Бориса Николаевича, то он, конечно, мужчина видный, женщинам нравился. Но, правда, в его митинговое время кто из женщин-то рядом был? Новодворская, да Хакамада. Новодворская его, как бывшего коммуняку, близко к себе не подпускала, а Хакамаду он все время путал с Хиросимой, поэтому сам к ней близко не подходил.
Ну кто у нас еще? Жирик – тот вообще сдвинутый на этом вопросе. Это однозначно. Клинтон в Америке пару раз с Моникой что-то изобразил, так его чуть из президентов не выкинули. А наш Жирик всему миру про всех своих проституток рассказал, он же на всю страну обозвал Клинтона сексуальным маньяком. Во уделал!
Что касается Путина, то тут пока ничего плохого сказать не могу, знаю, что он сейчас всерьез укрепляет свою властную вертикаль. Так что у него еще все впереди. Нет, что касается Путина, то тут ничего плохого сказать не могу, потому что пока что сам пожить хочу. Хоть с кем-нибудь, но посимпатичнее.
Любовь – великое, замечательное чувство, на котором держится мир. Собственно, не будь любви, человечество бы просто вымерло.
Любовь возвышает человека, делает его счастливым. Вдохновляет на великие дела. Сколько стихов написано из-за любви, сколько открытий совершено, сколько глупостей сделано.
Как часто бывает: умный человек – и вдруг резко поглупел, стал слабо соображать, мозги набекрень, дурак дураком – влюбился.
Ходит как сомнамбула, в ней видит только хорошее. Она и красавица, и умница. Да, любовь слепа. Да что там любовь, сам слепым становишься.
– Она у меня – самая красивая! Красивее всех! Посмотри, какая красавица!
Я глянул. Потерял дар речи. Ножки кривоватенькие, ручки ухватиком, щечки узловатенькие, губки мозолистые. И шнобель такой, что голову от ветра разворачивает.
Я рот открыл, минуту слова сказать не мог – опешил. Потом справился с собой, говорю:
– Ты ее больше никому не показывай.
Он говорит:
– Почему?
– Отобьют.
Что любовь с людьми делает? Вдохновляет на подвиги. Один, альпинист, в честь любимой открыл вершину «Тамаpa»; другой, астроном, в честь любимой открыл звезду «Надежда»; а третий – бизнесмен, в честь любимой открыл платный туалет «Глафира Степановна». Первые две не видят ни вершины, ни звезды, а Глафира каждый день меняет туалеты и бесплатно ходит в заведение своего имени.
А один мужик от великой своей любви решил после свадебного ужина жену на руках отнести в постель.
– Мы, – говорит, – весь медовый месяц проведем в постели.
Как в воду смотрел. Невеста у него не худенькая была – 86 килограммов. Да еще съела на свадьбе не меньше. А он к тому же еще выпил. Короче, поднял он ее на руки и заваливаться стал. Куда-то их в сторону понесло, стол опрокинули, тещу сбили с ног, выбили окно и грохнулись со второго этажа на мостовую. Но он свое слово сдержал – медовый месяц провели в постели, в гипсе.
Ой, что только любовь с людьми не делает! У меня друг женился по любви. И жили вроде бы неплохо дня три. А потом он ее ревновать начал к каждому столбу. Чего ревновать-то? На нее охотников, даже если заплатить, не найдешь. Но он просто с ума сходил. Всюду соперников искал.
А в этом деле кто ищет, тот всегда найдет.
Однажды домой возвращается, а у него в ванной мужик полуголый в одной майке. Он же не знал, что это слесарь-водопроводчик. Муж его к стенке и давай орать:
– Что у тебя с ней было?
Тот говорит:
– А чего было? Я ей трубы поменял, вентиль сменил, патрубок поставил, все прокачал, два часа над ней работал.
– Два часа! – Муж за голову схватился.
– Да, вот деньги получу и пойду.
Муж его за горло схватил:
– Она тебе еще и деньги за это платит?
– А как же, – тот кричит, – за бесплатно ты сам с ней мучайся.
Чуть до смертоубийства дело не дошло.
А с женщинами любовь что творит! С этой женской любовью тоже никакой логики. Жены как считают: если муж дома не ночевал, значит, изменял. Ну как можно целую ночь изменять? Откуда столько здоровья? Один мой знакомый пришел в пять утра. Без сил, поддатый, в помаде, – с совещания. Жена спит. Он только ботинки снял, думает: «Сейчас наконец отдохну». И вдруг она просыпается, выхватывает скалку из-под подушки и кричит: «Ты где был?!»
Он говорит: «Где был, где был? Не видишь, на работу иду».
Ботинки надел и пошел. Отдохнул, называется.
Нет, женщинам любовь точно ума не прибавляет. Вот у одного моего знакомого артиста жена ревнивая жутко. Он у нее народный, и она его ревнует ко всему народу. Ходит на все его спектакли.
Он Дездемону в первом акте поцеловал, так в третьем акте душить некого было – жена в антракте сама ее чуть не задушила.
А в детском спектакле он должен был Бабу-ягу поцеловать, чтобы она в Елену Прекрасную превратилась. А из зала крик:
– Я тебе дам Елену Прекрасную! Так дам по башке, что ты на всю жизнь останешься Иванушкой-дурачком!
Выскочила на сцену и так эту Бабу-ягу отмутузила, что эту сцену на бис повторяли два раза.
Вот что любовь с людьми делает. Да, любовь глупа. Берите пример с умных.
Умный, он весь в делах, весь в проблемах, весь в доходах. А глупая любовь – это же сплошные убытки. Умные – хорошеют, а глупые – убивают себя любовью. И все же мы не такие дураки, мы не хотим быть умными, потому что нам нравится любить. И нет ничего прекраснее этой глупости!
Дело было в сельской местности. Пошли с женой в магазин. Я у входа стою, жду жену. Подходит в дупель пьяный мужик, встал перед входом и задал самому себе совершенно гамлетовский вопрос:
– Идти или не идти?
Все вокруг сразу оживились. Один закричал: «Иди», другой: «Не иди!» Третий: «Да иди ты!»
Мужик решил не ходить, повернулся к женщине, которая тут же у входа продавала хлеб. У нее ничего, кроме хлеба, не было. Он подошел к ней и спросил: «Скажи, у тебя что-нибудь, кроме семечек, есть?»
Она сказала: «Семечек нет».
На этом их разговор закончился.
Я иногда думаю, что вокруг идет пьеса театра абсурда.
Ионеско и Беккет могут отдыхать.
Бессмысленные вопросы, идиотские ответы, абсурдные действия. Как в анекдоте: «В машине не совсем нормальный мальчик и папа на передних сиденьях, а мама – сзади. Мальчик спрашивает:
– Папа, а где мама?
– Сзади, сынок.
– Папа, а где мама?
– Сзади.
– Папа, а где мама?
– Да вот она, сзади.
– Мама, а где папа?»
Или такой случай был. В аэропорту. Откладывались рейсы. Мы все ждали. Стояли за столиком, выпивали. Среди нас – летчик в форме. Разлили по полстакана, потом еще по полстакана. После чего летчик сказал: «Все, мне больше нельзя, мне после рейса еще на машине ехать».
Абсурд – он кругом. Я однажды попробовал, на улице задал первому встречному идиотский вопрос:
– Скажите, эта дорога туда идет? – и показал вдоль дороги.
Получил сногсшибательный ответ: «Нет, оттуда». Он прав.
Мне один врач рассказывал. Входит пациентка. Врач говорит:
– Садитесь, пожалуйста.
Она:
– Кто, я?
Он говорит:
– Естественно. Ведь я уже сижу.
Она садится. Он говорит:
– Фамилия.
– Чья, моя?
– Естественно. Свою-то я ведь знаю.
– Петрова.
– Раздевайтесь до пояса.
– А снизу или сверху?
Зачем ей раздеваться снизу, если он врач «ухо-горло-нос».
Женится новый русский. Администратор ЗАГСа говорит дежурную фразу:
– Согласны ли вы взять в жены гражданку Петрову Раису Васильевну?
Жених в ответ:
– А я чего, блин, сюда шутить пришел?
Этот театр абсурда можно наблюдать на всем постсоветском пространстве.
В Одессе:
– Скажите, как пройти к морю?
– Откуда я знаю, я с работы иду.
Это не юмор, это – образ мышления. В Баку в кондитерском отделе гастронома продавались конфеты «Гусиные лапки», а на ценнике было написано «Лапки Гуссейна».
На окраине Ташкента в магазине на прилавке продавались трусы. На них было написано «Турус женский». А рядом трусы с панталонами, и там надпись – «Турус с рукавом».
В одном подмосковном городке я видел такой предвыборный плакат: «Наш кандидат Петров – директор бюро ритуальных услуг. Подумайте о своем будущем!»
Мы когда-то гастролировали по Волге. Жили на теплоходе, а на концерты ездили на машинах. И вот везут меня на машине «Волга». Окно открыто. Справа едет «мерседес» с открытым окном. За рулем – новый русский. У него звонит мобильник. Я решил пошутить и говорю: «Если меня, меня нет». Он берет телефон и говорит: «Его нет».
В армии абсурд давно в порядке вещей. Никого не удивляют фразы: «От меня до другого столба» или «Копать от забора до обеда».
Но вот одна история меня все же поразила. Дело было в военно-воздушном десантном училище. Шло ночное занятие по ориентированию. Преподаватель перед строем из тридцати курсантов скомандовал:
– Товарищи курсанты! Прямо перед вами Полярная звезда. Она указывает на север. Задрать головы!
– Товарищ полковник, шапки падают.
Долгая пауза. Потом потрясающая команда:
– Взвод! Десять шагов назад, шагом марш!
Еще один шедевр абсурда. Жизненная история. Охотники на зимовье не знали, чем заняться. Один додумался. Решил приколоться над остальными. Взял патрон с картечью, дробь оттуда высыпал, набил войлочными пыжами, а сверху оставил картонный пыж с надписью «К» – картечь. Потом поспорил с другом на ящик пива, что тот с двадцати метров ему из ружья в задницу не попадет. Знал, что войлочный пыж летит не более десяти метров. Вышли на улицу. Первый отошел на двадцать метров, снял штаны, нагнулся. Второй открывает ружье. Видит картечь, думает: «Так и убить можно». Берет и заряжает мелкой дробью на утку. Стреляет и, естественно, попадает. Ну а дальше им было уже не до пива. Все оставшееся время они выковыривали дробь. Пошутил, называется.
Мы часто спрашиваем, когда было лучше, тогда, при социализме, или сейчас, неизвестно при чем?
Я на этот вопрос отвечаю: «Конечно, тогда, когда женщины были моложе». И нервы были моложе, и руки, и ноги, да все было моложе. А в школе у меня какая любовь была! Меня даже учительница ботаники хвалила за то, что я целуюсь лучше всех.
Раньше медицина дешевле была. Потому что бесплатная медицина всегда дешевле, чем платная.
Раньше мы в поликлинике ничего не платили и нас ровно на эту же сумму лечили. Теперь все тебя вылечить норовят. Теперь, если деньги есть – все, что угодно: и отдельная палата с сиделкой – главврачихой. А хочешь, прикупи себе любой орган на запчасти. Да что там орган, пол можно поменять. Поменял пол и завтра уже пошел в другую баню.
Косметологические клиники на каждом шагу. Из любого лица могут сделать конфетку.
Одна известная актриса пришла себе внешность перекраивать.
– Сделайте мне, – говорит, – глаза как у Шерон Стоун, нос как у Клаудии Шиффер, губы как у Майкла Тайсона, все остальное как у Ким Бессинджер.
Но клиника-то наша, вышла она – вылитая Масяня.
А сейчас еще модно на диетах сидеть. По Шелтону, по Бреггу, по Волкову. Один мой знакомый в один день сбросил с себя 60 кг – с женой развелся. А если кроме шуток, то посмотрите, как наши артисты похудели: Винокур, Басков, Бабкина вообще скоро исчезнет. И диета, главное, такая интересная. Платишь 300 долларов в день, и тебе за эти деньги весь день не дают есть.
Все теперь имеет цену, от женской красоты до футболистов. Недавно, говорят, Абрамович купил украинского футболиста с русской фамилией на чукотские деньги для английской команды.
А чукчи довольны: «Хорошо живем, свою команду в Лондоне имеем, чумы имеем, олени имеем, жену имеем, а нас только Абрамович имеет, и то редко и издали».
Мужики теперь за женщинами ухаживать ленятся. Да я бы сказал, что любовный пыл у населения поугас. Страсти поутихли. В парках, где раньше стояла честная девушка с веслом, стоят теперь другие девушки и занимаются не греблей, а другими видами спорта.
А молодые люди теперь расчетливые, и весь их пыл в бизнес ушел. Самое сексуальное сейчас – это деньги: все их любят и все их хотят.
Как теперь часто бывает – она вся из себя красивая, а ему лень, потому что потом провожать надо.
Один тут познакомился с девушкой на танцах и в духе времени сразу к делу.
– Давай, – говорит, – займемся сексом.
Она всего-то его и спросила:
– У тебя или у меня?
Все! Он ей говорит:
– Ну, ты проблемная! Иди! Свободна.
А еще удивляемся, что рождаемость падает. Это, вы думаете, Путин за ребенка 250 тысяч доплачивает? Это он мужиков стимулирует.
В молодости, помню, дискуссия была «Как далеко человек ушел от животного». Сейчас уже так вопрос не стоит. Ясно, что далеко. Ну, у кого из животных сейчас есть секс по телефону? Нам у них, у животных, многому учиться надо. Волк всю жизнь живет с волчицей, и все дети только от него. Рыбы-угри, где бы ни жили, размножаться плывут в одно место, в Саргассово море.
У нас человек живет в Туле, прописан в Москве, женат в Воронеже, а размножается по всей России.
Зато казино на каждом шагу. В Думе вопрос ставили, все казино из Москвы перенести за окружную дорогу. Так все казино скинулись и чуть Думу туда не перенесли.
Тут из одного казино под утро вышли двое. Один в трусах, второй – вообще голый. И этот второй говорит: «Вася, я тобой восхищаюсь, как ты умеешь вовремя остановиться».
Хотя надо сказать, что экономика наша укрепляется и рубль крепнет. Вы не поверите, но некоторые чиновники уже начали брать взятки рублями. Раньше у нас в стране подворовывали потихоньку. Считалось, то, что ты не вынес с работы, ты украл у своей семьи.
Сейчас отхватывают такими кусками, что наконец понятно стало, какая у нас богатая страна. Ни одна другая страна такого бы воровства не выдержала. А у нас все наоборот. Да у нас, если все воровать перестанут, жизнь остановится.
И главная примета времени – все друг другу должны и друг друга кидают. От банков до лучших друзей.
Дал одному 700 рублей на месяц. Через месяц он говорит: «Дай еще 300, и через полгода отдам две тысячи». Дал. Через полгода говорю: «Где деньги?» Он вынимает список, кому он должен, я там на 15-м месте. Он говорит: «Дай еще три тысячи, и я тебя переставлю на 7-е место и верну через год 10 штук, гадом буду, век свободы не видать». Я дал, как дурак. Он тут же становится гадом. А я под номером I три года жду обещанного, а ему еще два года свободы не видать.
Большой бизнес требует честной конкурентной борьбы. А в честной борьбе, как известно, всегда побеждают жулики. Недавно состоялся митинг обманутых взяточников. Закон, он, конечно, для всех един, и для тех, кто берет, и для тех, кто дает, но всех посадить нельзя, кто же тогда голосовать будет? И так уже мало кто на выборы ходит. Сейчас вот отменили графу «против всех». А если бы вместо «против всех» написали бы «да пошли вы все», гарантирую юо%-ную явку.
Аферистов развелось жуткое количество. Что раньше за аферы были: разведут сметану кефиром, вот вся афера. Сейчас просто и гениально. Звонит человек по любому телефону и говорит: «Ваш сын попал в милицию, просил меня позвонить вам, сказать, если сейчас же не пришлете на такой-то счет 300 долларов, его посадят».
И все присылали, пока его не посадили. Он человек 30 так развел. Одному позвонил, он тут же отослал деньги и только потом вспомнил, что у него нет детей.
Перейдем к искусству. Какие раньше фильмы были: «Мимино», «Баллада о солдате», «Война и мир», теперь в кино сплошное ЧП, то есть чернуха и порнуха. Если в фильме за первые 10 минут никого не убили и не изнасиловали, значит, вы смотрите «Ну, погоди!».
В театре еще лучше. И та же порнуха, и мат-перемат. Даже из классики ухитряются такую современность устроить! Если «Три сестры», то – лесбиянки, если «Дядя Ваня», то педик, если «Гамлет», то бандюган, который мочит всех, и Офелию, чтобы приватизировать замок Эльсинор и потом продать его под торговый центр вместе со всем датским королевством.
На телевидении главное – реклама. «Зубная щетка “Аквафреш” чистит зубы в самых труднодоступных местах!» Кто им сказал, что там растут зубы?
А моющее средство, которое убивает микробы в унитазах? И такие рожи показывают, что ночью страшно в туалет войти.
В соответствии со всем этим и дети изменились. Им даже сказки другие читают. Слышу, нянька рассказывает малышу: «Иван Царевич спьяну поцеловал лягушку. А она потом три дня отплевывалась. Брезгливая попалась».
Вот так вот, если сравнить, то вроде бы получается, что тогда, раньше, не так плохо было. Однако ни за какие деньги я бы не захотел возвращаться в наше прошлое.
Мы себе не выбирали жизнь ни тогда, ни теперь. За нас это делали другие. Что же нам остается? Не так мало. И тогда, и сейчас неизменными остаются любовь к женщине, к детям, к Родине, к друзьям. При любой власти, при любой погоде. Надо как следует делать свою работу и не делать того, за что потом будет стыдно.
А если Бог к тому же даст тебе еще немного здоровья, то будет тебе при любых временах твоя порция счастья. И не будешь ты зависеть от загула троих крутых мужиков в Беловежской пуще.
Как мы раньше жили? Кое-как. Хамили друг другу, не знали, как друзей заводить. Как влиять на окружающих людей. Хорошо, нашелся человек, который объяснил всем, как надо жить. Зовут этого человека Дейл Карнеги. Я его книжку недавно прочитал и просто обалдел. Как правильно, как верно.
Если по этой книжке жить, то все тебя будут уважать и даже любить, для всех ты будешь авторитетом, в хорошем смысле этого слова.
Только надо, конечно, чтобы все по этой книжке жили, иначе ты к ним со всей душой, а они книжку Карнеги не читали и в душу тебе запросто наплюют.
Итак, этот Карнеги говорит, что перво-наперво надо быть со всеми вежливым, всем говорить «спасибо», «пожалуйста», «будьте любезны», «не сочтите за труд».
А то вот в жизни случай был. На остановке автобуса женщина стояла, а рядом с ней – парень. Женщина чихнула, парень говорит: «Будьте здоровы!»
Она говорит: «Спасибо».
Он: «Пожалуйста».
Она: «Не выпендривайся».
Он говорит: «Да пошла ты…»
И она пошла, хотя ей ехать надо было на автобусе.
О чем это говорит? О том, что не все еще книгу Карнеги читали. Или читали, но невнимательно. А он там, Карнеги, такие умные советы дает.
Так, например, Карнеги говорит, что не надо человека ругать. Надо говорить ему приятное, и тогда он будет делать то, что тебе надо.
Вот, к примеру, ехал я в троллейбусе, и какой-то мужик мне на ногу наступил. Раньше бы я ему устроил, я бы ему раньше сказал: «Ты куда прешь? Глаза разуй, не видишь, что ли, человек стоит».
А теперь, когда я Карнеги начитался, я знаю, что я ему для начала должен сказать что-нибудь приятное. Поэтому я ему и говорю: «Мужик, как ты хорошо выглядишь сегодня».
Он поворачивается ко мне и наступает на вторую ногу. Раньше я бы заорал: «Ты чего, козел, мне обе ноги отдавил, совсем, что ли, оборзел!»
А теперь-то я по Карнеги живу. И я ему, улыбаясь, говорю: «Где вы такую шапку хорошую купили? Даже ваше лицо в этой шапке симпатично выглядит. У меня в жизни такой шапки не было».
Он говорит: «И не будет».
Я говорю: «Почему?»
Он говорит: «Потому что ты рылом не вышел».
Я ему говорю: «Ты на себя-то сегодня в зеркало смотрел?» Но вспоминаю, как Карнеги учит, и добавляю: «Вы сегодня очень хорошо побрились».
Он говорит: «Жалко, сходить надо, а то бы я и тебя как следует отбрил». И пошел, на прощанье отдавив мне обе ноги разом.
А если бы я до этого Карнеги не читал, так он бы уже из троллейбуса сам не вышел, его бы уже вынесли. А так я целым и невредимым до дома добрался. Спасибо Карнеги.
Дальше этот самый умный из всех Карнеги учит, что не надо никого критиковать. Хочешь что-то неприятное сказать – скажи так, чтобы человек не обиделся.
Вот, к примеру, на работе сидит рядом с тобой Вася, и ты у него спрашиваешь: «Скажи, Вася, сколько будет, если сто разделить на четыре?»
А Вася берет калькулятор и отвечает: «Двадцать».
Это он по калькулятору сосчитал, а представляете, если бы он в уме сто на четыре разделил, сколько бы у него получилось?
Ну, что мы в таких случаях обычно говорим? «Ты чего, Вася, совсем сдурел? У тебя шарики за ролики зашли?»
Или еще того проще: «Дебил ты, Вася!»
И все, Вася на тебя обиделся на всю жизнь.
А по Карнеги надо ему так сказать, чтобы он не обиделся.
Я и говорю: «Хороший ты парень, Вася, но тупой».
И он не обижается, потому как думает, что хороший он все-таки больше, чем тупой.
И так со всеми надо уметь разговаривать, даже с женой. Карнеги так и пишет: «Хочешь кому-то отказать, найди такую форму, чтобы человеку было приятно».
Вот, к примеру, прихожу я с работы домой в десятом часу. Сил нет никаких. А жена меня встречает радостная такая, веселая, шутит, ручонки ко мне тянет шаловливые, и вид у нее такой, будто ей что-то сегодня обломится.
Что мы в таких случаях говорим? «Люсь, ты чего, сегодня у плиты перегрелась?»
И все, жена обижена на всю оставшуюся жизнь.
А по Карнеги так надо суметь отказать, чтобы она еще и довольна была.
Поэтому я ей, прежде чем уйти на всю ночь в соседнюю комнату, говорю: «Какая ты, Люся, сегодня красивая! Такая красивая, что я до тебя даже дотронуться боюсь».
И все. Она на меня и не думает обижаться. А думает она всю ночь, как бы ей пострашнее стать.
А еще этот Карнеги учит: лучший способ заставить кого-нибудь сделать что-либо для тебя – это дать ему то, что он хочет.
И вот жалуется мне одна знакомая, что ее начальник ни за что не повышает ей зарплату. Она и работает за двоих, и предложения разные вносит, и ничего, никакого толку.
Тут я ей и посоветовал поступить по Карнеги, то есть дать ему, то есть начальнику, то, чего он хочет.
Она меня, то есть Карнеги, послушалась и дала ему то, что он хотел. Прямо в кабинете. И он ей не то что зарплату повысил, он вообще ее уволил. Потому что он в тот день вообще повеситься хотел, а она ему яблоки из своего сада принесла. Но Карнеги тут не виноват, она должна была точно узнать, чего он от нее хочет.
А еще Карнеги говорит: «Чтобы заставить кого-то что-то сделать, надо заставить его страстно этого пожелать».
И приводит пример, как один мальчик плохо ел. И как его ни ругали, он все равно плохо ел.
А другой мальчик плохой, был побольше первого и все время отнимал у этого первого велосипед.
И тогда папа додумался. Он сказал мальчику: «Если будешь как следует есть, быстро вырастешь и отлупишь обидчика». И больше не было проблем с едой.
Представляю себе, если бы у нас была такая же история. И наш папаша тоже пообещал мальчику: будешь есть – отлупишь. И тот как стал лопать! Я уж не говорю о том, что просто у наших отечественных родителей денег уже не хватало прокормить этого обжору. Он рос не по дням, а по часам. На одежду уходила уйма денег, а он все лопал и лопал. Года через три-четыре этот пацан вымахал в огромного верзилу и так отмутузил своего обидчика, что тому уже было не до велосипеда, попал в больницу, а этого обжору посадили в колонию для малолетних преступников. Причем, он клянется, когда выйдет на волю, он и папашу своего прибьет за то, что тот испортил ему жизнь. И самому Карнеги обещал башку оторвать. А ел бы себе по-прежнему плохо, глядишь, и учился бы хорошо, и институт окончил престижный, сейчас бы маме-папе помогал без этого Карнеги.
Нет, некоторые вещи, которые Карнеги советует, они нам не очень подходят, особенно насчет кормления детей. Но в основном советы хорошие, толковые. Например, он пишет, что больше всего человек интересуется самим собой, и если хочешь расположить его к себе, поговори с ним о нем.
Ну, там, когда у него день рождения, что он любит, тогда он для тебя все сделает. А если будешь говорить о своих нуждах, вряд ли чего добьешься.
Как это правильно, как верно. Я вспоминаю, как раньше в ЖЭК звонишь, говоришь, что у тебя то не так, это не так, часами потом слесаря ждешь. А потому, что его твои проблемы мало трогают, у него своих проблем туча: как и где сыну хороший велосипед достать подешевле или мало что еще. У слесаря всегда проблем полно. Не говоря уже о постоянной проблеме – как опохмелиться. И вот, представляете, как только я это место прочитал у Карнеги, так у меня на другой день на кухне кран сломался.
Я сразу звоню в этот ДЭЗ и как раз попадаю на слесаря-водопроводчика. Раньше бы я орать стал, требовать, чтобы он пришел ко мне, и ничего бы не добился. А тут я его по Карнеги разговорил, спросил, когда у него день рождения, спросил, что он любит, какой напиток для выпивки, какой для опохмелки. И он мне все подробно рассказал. Ему же интереснее всего о себе говорить. Его, может, никто в жизни о нем самом не расспрашивал. И только мы с ним дошли до велосипеда для сына, как ко мне с криком и воплями ворвался сосед снизу. Я его, оказывается, затопил, а до ЖЭКа он дозвониться не мог – телефон был занят.
Ну, оплатил я ему ремонт его кухни, но зато со слесарем мы теперь – лучшие друзья. И теперь, если у меня в квартире что-нибудь испортится, водопровод или канализация, я ему тут же звоню, и мы часами с ним можем говорить про его проблемы.
Все-таки Карнеги, он молодец, он настоящий психолог, знаток человеческой души. Вот он еще говорил: чтобы нравиться людям, надо всегда им улыбаться. Нечего ходить с постным лицом. Кого скорее возьмут на работу? Человека с улыбкой или смурного? И даже если нет у тебя настроения, спой чего-нибудь, вспомни что-нибудь смешное, в общем, надо себя настроить на хорошее настроение – и всем будет с тобой приятно.
И вот иду я как-то вечером, вооруженный знаниями Карнеги, а навстречу мне два мужика. Остановили меня, вынимают ножи и говорят:
– Мужик, давай деньги, часы и мобильник.
Мне, конечно, не до смеха, но я все по Карнеги делаю. Сначала я им улыбнулся, потом засмеялся. Потом как запою: «Муси-муси, пуси-пуси, миленький мой».
Они у меня деньги отобрали, часы сняли, мобильник реквизировали, а я анекдот вспомнил, стою, со смеху умираю.
Они говорят: «Чокнутый, из психушки сбежал».
А у меня слезы от смеха, настроение хорошее стало.
Один развернулся, врезать мне хотел, второй говорит: «Ну его на фиг, бешеный какой-то, еще укусит», – и как дунули оба.
А если бы я с кислой физиономией им попался? Убили бы. Я бы им точно не понравился. А если бы я орать стал? Вообще бы им настроение испортил. А так разошлись по-хорошему. У меня настроение хорошее, я сам его себе поднял, и они обо мне с улыбкой, наверное, вспоминают. Тем более что часы не работают, в кошельке – десять рублей всего, а за мобильник я еще долг за разговоры не заплатил. Так что спасибо Карнеги, опять я в порядке.
А еще пишет Карнеги, если хочешь быть хорошим собеседником, будь внимательным слушателем. Задавай вопросы, на которые собеседник будет с удовольствием отвечать. Заставь говорить его.
А я теперь Карнеги во всем слушаюсь. Прихожу домой, жена ко мне с вопросами: что на работе, как с друзьями, что у родственников, как с деньгами? А я по Карнеги молчу. Она кричать начинает: «Почему ты не отвечаешь?»
А я молчу.
Она кричит: «Я для чего замуж выходила?»
Я снова молчу.
Она – в слезы. Да пусть хоть на стенку лезет, а я все равно буду жить по Карнеги.
Я и на работе так же. Начальник спрашивает: «Вы вчера сделали то, что я вам поручал?»
А я ему: «А вы помните, как в первый раз влюбились?»
Я же понимаю, что ему об этом интересно говорить.
Он опять: «Вы вчера факс в банк отправили?»
А я: «А как вы выходные провели?»
Он: «Вы деньги оформили бюджетные на второе полугодие?»
А я: «Вчера девица приходила из министерства, по-моему, вы ей понравились».
Он так полюбил со мной беседовать! Так и говорит: «Зайдите ко мне после работы, я с вами серьезно хочу поговорить».
Я думал, действительно, а он психиатра вызвал.
А еще Карнеги говорит, что надо заставить человека говорить «да», тогда ему труднее будет ответить «нет».
Вот я у одного мужика хотел денег занять. И говорю ему: «Хорошая сегодня погода, да?»
Он говорит: «Да».
Я говорю: «А от хорошей погоды и настроение улучшается, да?»
Он говорит: «Да».
«Ну, – думаю, – пора уже, два раза “да” сказал. Как ему теперь “нет” сказать? Никак».
«Дай, – говорю, – 500 долларов взаймы».
Он мне «нет» не сказал, то есть Карнеги прав оказался, но так он меня матом крыл, что Карнеги не снилось!
«Ты, – кричит, – козел, мне еще прошлый долг, 1000 долларов, не отдал!»
Крыл долго, но слова «нет» ни разу не сказал. А «да» сказал. Я ему говорю: «Значит, не дашь».
«Да, – говорит, – не дам ни за что».
И тут Карнеги прав оказался.
Теперь такое дело. Он, Карнеги, утверждает, что не надо требовать и приказывать, лучше задавать собеседнику вопросы типа «Как вы считаете, может, лучше сделать так?» или «Каково ваше мнение об этом?».
Я решил этот способ общения на жене попробовать. У нас дома хлеб кончился. Обычно что мы в таких случаях говорим? «Люсь, сходи за хлебом!»
То есть мы приказываем, категорично так: «Люсь, сходи!» – и все.
А я по Карнеги ей вопросы задаю наводящие: «Люсь, как ты думаешь, чего у нас дома не хватает?»
Она мне: «Ума у тебя, как всегда, не хватает».
А я продолжаю: «Люсь, как ты думаешь, если хлеба в доме нет, стоит ли нам обедать?»
Она говорит: «А тебе никто обед и не предлагал».
Тогда я ей уже ближе намекаю: «Люсь, как ты думаешь, кому из нас лучше сходить за хлебом? Тебе, если ты все равно на улицу собираешься, или мне, хотя я вообще выходить не собирался?»
Она говорит: «Конечно, тебе, если ты есть хочешь».
И тут я как закричу: «Марш за хлебом! Встала и пошла!»
Она мне: «То же мне Киркоров нашелся! Встала и пошла.
Сам встал и пошел, или вообще обеда не получишь».
Ну я и пошел. Потому что Карнеги говорит: «Надо всегда признавать свои ошибки». И чем скорее, тем лучше.
А вот еще одна тема. Карнеги говорит: «Создавайте людям хорошую репутацию, которую они будут стараться оправдать».
То есть хвалите их, убеждайте их в том, что у них есть то, чего даже нет, и это в них появится.
Ладно. У меня секретарша была, страшная, как война, тупая, как табуретка. И все у нее из рук валилось. Вот я и стал ей по Карнеги говорить, что она умница и красавица и все, что она делает, все ей удается.
Полгода подряд ей это говорил. Она поверила, дуреха. А через полгода приходит и говорит: «Я от вас ухожу».
«Ну, – думаю, – наконец-то». А сам на всякий случай спрашиваю: «Почему? Что-то вас не устраивает?»
Она говорит: «Потому что я – умница и красавица, и все, что ни делаю, все у меня получается. И что же я со своими талантами буду у вас тут прозябать? Да меня в любой престижный холдинг тут же с руками оторвут». И ушла.
И что вы думаете? Еще через полгода вышла замуж за президента нашего холдинга. Вот так вот. А я с тех пор секретаршу найти не могу.
Да, прочитал я эту книгу Карнеги, как следует ее проштудировал и живу теперь только по ней.
А тут недавно в метро еду. Народу полно. Рядом девица стоит, симпатичная такая девица, сумку мне на ногу поставила и так и едет.
Ну, я по Карнеги ей улыбнулся и вежливо так, чтобы привлечь ее внимание, говорю: «Не сочтите за труд, будьте так любезны…».
Она говорит: «Че надо?»
Я говорю опять же по Карнеги: «Вы сегодня так прекрасно выглядите и с таким вкусом одеты».
Она говорит: «Отвали!»
Я говорю: «Вы меня не совсем правильно поняли. Я с таким удовольствием разглядываю ваше прекрасное лицо».
Она говорит: «Граждане! Это что же творится? Стою, никого не трогаю, а этот урод пристает!»
Раньше бы я ее после этого уже послал, а сейчас вспоминаю по Карнеги – прежде чем поругать, надо похвалить. «Какая, – говорю, – у вас певучая речь. И даже когда вы сердитесь, лицо ваше остается одухотворенным».
Похвалил, теперь, думаю, можно и поругать. «И, – говорю, – и вот с этим лицом вы свою поганую сумку поставили мне на ногу, да еще рожу такую скривили, будто я вам чего-то должен».
Она как заорет: «Хулиган! Бандит! Помогите!»
И, что самое интересное, все вокруг не на нее, а на меня окрысились. Один очкарик заорал: «Да как вы смеете!» Другой, в шляпе, меня за воротник схватил.
«Ах ты, – думаю, – не до Карнеги, надо с людьми на их языке говорить, иначе побьют».
Я девице этой говорю: «Ты, чувырла, чего ты зенки на меня пялишь? Еще вякнешь – ногами вперед вылетишь. А ты чего, очкарик, на кого ты ливер давишь? Ты куда пургу гонишь? Ты фильтруй базар, пока по тыкве не получил. А ты, чучело в шляпе, куда руки тянешь? Ща дам по рогам – копыта отвалятся. Разуй зенки, волк тряпочный, чума болотная, хорек вонючий, конь педальный, бомж вокзальный!»
И сразу – тишина. Даже кто-то сказал: «А мужик-то прав».
И все сразу такие ласковые стали. Парень какой-то, коротко стриженный, зуб золотой, подошел ко мне и говорит: «Ну ты, в натуре, ништяк по-нашему. Слышь, дай слова списать, мне это на зоне во как пригодится. Гадом буду, век свободы не видать!»
Дорогой наш Клин Блинтон… То есть Блин Клинтон… То есть Клин… Вот, блин… В общем, Билли, не знаем, как вас по отчеству. Билли или не Билли… Уважаемый Блин, то есть Клин…
Пишет вам бригада мотальщиц чесального цеха… Ой. Извините, чесальщиц мотального цеха… Ой, опять не то. Вот блин… Клинтон. В общем, мы – чесальщицы сучильно-мотального цеха прядильно-чулочной фабрики № 5/10 имени Валерии Новодворской.
Во первых строках своего письма хотим вас спросить: что же это такое у вас в Америке делается? Два года ваша страна всерьез обсуждала, почему у вас красный нос. То ли вы его отморозили, то ли «втихаря» пьете, то ли это древнее проклятие каких-то кельтов, то ли вас Ельцин сглазил на последнем Сами́те? Или Самите… в общем, сами знаете.
А теперь еще узнали мы о вашем горе и хотим выразить вам свое невыразимое сочувствие по поводу свалившегося на вас сексуально-эротического возбуждения и заклеймения вас позором.
Вот она – оборотная сторона вашей хваленой демократии! Что же это такое получается? Полстраны накинулось на своего президента только за то, что он оказался настоящим мужиком в действии!
И эта страшилка на вас, Блин, еще жалуется, что вы ее домагивались?! Она себя в зеркало видела, коза общипанная, мымра пучеглазая? У нас бы ее не то что президент, последний алкаш не стал домагиваться. У нас передавали по телеку, что по словам этой страшилки даже фоторобот составили, и она якобы узнала в нем орудие вашего домагивания. И теперь, говорят, вы, дорогой Блин, должны в суде предъявить… для сличения этот, простите за выражение, оригинал. Да, если бы у нас такое было, у нас аншлаг был бы в этом суде больше, чем на Киркорова вместе с его «Зайкой»!
А потом, главное, и вторая красавица объявилась и разболтала всем, что вы, Блин, и ее преследовали тем же своим фотороботом!
Мы вам честно скажем, дорогой Блин Клин, что нам во всем этом нравится, так это то, что вы можете и с красивой, и со страшилкой! У нас про это мужики так говорят: «Не бывает некрасивых женщин. Бывает мало водки!» Это ж сколько надо было вам без закуски принять на грудь, чтобы на такую грымзу согласиться?! Ой, до чего же у вас бабы неблагодарные, Блин, извините, Клин.
Да случись это у нас – вдруг бы ни с того ни с сего, вы бы начали с кем-то из наших чесальщиц вашу челночную дипломатию. Мы бы, Блин, молчали в тряпочку! Вы бы небось и деньжат подкинули, и с квартирой слово Лужкову замолвили, а если бы еще ненароком от вас какой-нибудь негритенок родился, так мы бы и от Блинчика не отказались. Мы бы его черненького воспитали на ваши зелененькие!
А так мы только диву даемся, как же ваш американский народ не понимает, что вы просто молодец, Клин Блин! То ли дело наш народ! Мы почему тогда своего в первый раз выбрали? Потому что он с моста в реку свалился. Второй раз выбрали, потому что на ложках хорошо играл с этим…
Колей Гельмудом. Да если бы наш Блин Николаевич сейчас хоть кого – хоть вашу мымру, хоть нашу чесальщицу – приголубил, мы бы его тут же на третий срок выбрали. Мы бы тогда сразу поверили, что он еще может… управлять государством.
А он у нас только: «Такши, понимаешь… шты… я здоров…» А «шты», «шты», «понимаешь»? Он-то здоров, а у нас, Блин Клин, на фабрике на десять чесальщиц один мотальщик. Да и тот хромой. И ни тебе блинтона, ни пол-Клинтона! А ведь не зря же у нас в народе говорят: «Клин-то он клин-тоном вышибается!»
Дорогой наш товарищ Блин Клин! Мы вас, чесальщицы, очень одобряем. У нас в стране вообще все бабы за вас горой. Кроме десяти миллионов мужиков, у которых желание пропало, потому что они не заплатили налоги. Поэтому, если что у вас там не сложится, приезжайте к нам. Мы вас здесь в Госдуму выберем вместо Жириновского. А то он пообещал, что если его в президенты выберут, то все бабы от него забеременеют. Но если не от него, так от его партии. Если и партия не справится, то Кашпировский поможет. И где этот Кашпировский? К вам, в Америку, уехал? Вот он вам, видать, все и наладил! А Жириновский только все обещает. Он даже сексуальному меньшинству пообещал, что оно станет большинством.
Ваши бабы в суд подают, а у нас одна журналюшка написала про министра, что он в бане с девчонками мылся, так весь народ ее возненавидел. Глазки у нее хитрые, а сама зла-ая, оттого что ее в баню не позвали.
Так что приезжайте к нам, дорогой Блин. Мы вас у себя в цеху встретим как родного. Девчонки у нас самые разные – от восемнадцати до бесконечности. Одна даже в 75 замуж собралась.
Мы ей говорим: «Куда ты? Ты уж и ходить не можешь».
Она в ответ: «А полежать-то за себя я еще могу!»
Приезжайте, дорогой Блин! И захватите этот свой сек-софон! Вы нам на нем поиграете, мы вам на баяне спляшем! У нас девчонки даже частушки для вас сочинили:
В общем, целуем вас, обнимаем и пьем за вас уже вторую неделю. Любящие вас чесальщицы сучильно-мотального цеха. Точка.
Приходит ко мне друг мой Володька и говорит: «Как здоровье-то у тебя?»
Я говорю: «Какое здоровье? Питаемся нерегулярно. Спортом не занимаемся. Куришь тут одну за другой. То тут заболит, то там заноет. То туда стрельнет, то оттуда выстрелит. Я уже к врачу собрался пойти».
Он говорит: «Ты что, с ума сошел? Эти врачи современные, молодые специалисты. Шестнадцать лет учился, знает только, как клизма по-латыни называется. Сейчас такие новые методы, такие новые средства – закачаешься!»
Я говорю: «Мне это необязательно, я и так уже качаюсь».
Он говорит: «Будешь пить мумие, все как рукой снимет».
Я говорю: «Так у меня никакого мумие нет».
Он говорит: «Не волнуйся, сейчас будет».
И действительно, на другой день приносит здоровенный кусок, килограмма на три. «С Памира, – говорит, – привезли. По два доллара за грамм». А мне сдается, что я этот булыжник видел на соседней стройке, причем совершенно бесплатно.
Володька говорит: «Там, на Памире, это мумие животные лижут и тут же выздоравливают».
Я говорю: «Они же его лижут не по два доллара за грамм, поэтому и выздоравливают».
Он говорит: «Значит, так, поменьше разговаривай, а разводи на спирту и принимай три раза в день по стакану, вместо еды. И все как рукой снимет».
Ну, я послушался – принял целый стакан. Часу не прошло, чувствую, у меня внутри все слиплось. Чувствую, вот-вот концы отдам. «Скорую» вызвали. Врач приехал, посмотрел, понюхал и говорит: «До чего ж народ дошел, гудроном закусывать начали».
Володька говорит: «Знаю, что тебе надо. Тебе йогой надо заниматься, по особой системе».
Я говорю: «Нет у меня никакой системы».
Он говорит: «Не волнуйся, сейчас будет».
Стал заниматься йогой по системе Володьки. Пока вдыхал-выдыхал, все нормально было, а потом, как до поз дошло, так это и случилось. У меня левая нога никак за правое ухо не закладывалась. Однажды с женой как следует поджали, она и заложилась. А назад – никак. И так, и эдак, – никак. Торчит из-за уха и пальцами шевелит. «Скорую» вызвали. Врач приехал, посмотрел и говорит: «Ну что ж, неплохо, неплохо. Вы на сегодня третий. Двоих в позе “лотос” заклинило. А это у вас не лотос, а прямо саксаул какой-то».
Я говорю: «Доктор, помогите!»
Стали они меня с фельдшером в разные стороны растаскивать. Пока ногу вытаскивали, чуть голову не оторвали.
Жена говорит: «Лучше бы вы его пристрелили, чтобы я не мучилась».
Володька говорит: «Видишь, рано тебе было йогой заниматься. Надо было тебе для начала месяца три сушеных кузнечиков погрызть. Ну, ничего, иглоукалыванием наверстаем».
Я говорю: «Каким еще иглоукалыванием? У меня никаких иголок нет!» – «Не волнуйся, сейчас будут. У меня парень этими китайскими иголками владеет – закачаешься! Он раньше портным был. А бабка его с китайцем жила на одной лестничной площадке».
Приехали. Парень действительно вылитый китаец. Глаза, правда, не раскосые. Сам высокий, кудрявый, румяный. Но фамилия типичная китайская – Дзянштейн. Разложил меня в кухне на полу, вставил в разные места иголки и говорит: «Каждая точка на теле соответствует какому-нибудь органу. И все эти точки я изучил. Осталось только узнать, какому именно органу они соответствуют».
Из больницы вышел, Володька говорит: «Знаю, чего тебе надо. Будешь заниматься сыроедением. Я в этом деле собаку съел».
Я говорю: «Ну, знаешь, это уже слишком!» – «Да не волнуйся ты, будешь есть сырые овощи».
Я говорю: «Откуда у меня среди зимы сырые овощи?» – «Не волнуйся, сейчас будут».
Стал есть сырые овощи. Утром морковка, днем – свекла, вечером – капуста. Ночью, часа в два, просыпаюсь, открываю холодильник, достаю оттуда колбасу, поплачу над ней – и спать.
Утром глянул на себя в зеркало – вылитый кролик. От лица остались одни уши морковного цвета. Позвонил Володьке, говорю: «Пора это дело кончать, так похудел, что утром себя в постели найти не могу».
Володька говорит: «Правильно, бросай свое сыроедение. Переходи на полное голодание. Это единственное, что тебя может спасти».
Стал голодать. Первые пять дней было тяжело. Сам слышал, как жена подруге говорила: «Ой, Мань, боюсь я за него. Ой, боюсь! Съест он меня, сыроед проклятый!» Но где-то день на седьмой в голове такая ясность, такая отчетливость появилась! То есть ясно и отчетливо вижу, что жить мне осталось дня два. «Все, – думаю, – пора это дело кончать».
Из больницы вышел, Володька говорит: «От чего теперь будем лечиться?»
Я говорю: «Я буду лечиться от глупости, а ты – от сотрясения мозга».
Он говорит: «Так у меня никакого сотрясения нет».
Я говорю: «Не волнуйся, сейчас будет!»
Я как «новым русским» стал, так у меня вообще никаких проблем, кроме секретарши. Мне эту секретаршу один старый русский уступил.
Он сказал: «Девушка так работать любит. Что я не справляюсь. А ты молодой, может, и выживешь».
Она у меня так работала, что я ей каждый месяц зарплату повышал. И только тогда остановился, когда она больше меня получать стала. Нет, вы не подумайте чего плохого. У нас с ней чисто рабочие отношения. И только иногда после работы мы с ней чай пьем. И вот лежим мы с ней, пьем чай, и она мне говорит: «Что ж это мы с вами последнее время все чай да чай?»
Я говорю: «А вы чего еще хотите?»
Она говорит: «Я хочу, чтобы вы пошли в аптеку и попросили себе средство какое-нибудь, чтобы у вас хоть что-то, кроме чая, получалось».
Ну я и пошел. Говорю: «Есть у вас такое средство, чтобы у меня хоть что-то получалось?»
Она говорит: «Слабительное, что ли?»
Я говорю: «Нет, скорее наоборот, мне от слабости».
Она говорит: «Галь, тут какой-то придурок пришел, не поймешь, чего хочет».
Я говорю: «Ну чего ж тут непонятного, мне нужно, чтобы все, что раньше не получалось, теперь шло как по маслу».
Она говорит: «Так бы сразу и сказали. Галь, дай ему касторки».
Я говорю: «Да нет, вы меня не так поняли, дайте мне такое средство, чтобы моя секретарша довольна была».
Она говорит: «Диван, что ли?»
Я говорю: «Да нет, диван у нас уже есть. Мне нужно, чтобы на этом диване что-нибудь получалось».
Она говорит: «Ах вот в чем дело. Тогда вам мазь нужна. Вы за час до этого помажьте, и все».
Я говорю: «Что помазать? Диван?»
Она так внимательно посмотрела на меня и говорит: «Башку себе помажьте. Я вижу, вам надо сначала голову подлечить, а уж потом вы найдете, что помазать».
Ну, я взял мазь, пошел на работу, голову и помазал. Смотрю, а у меня через час волосы на голове дыбом встали, а секретарша в тот день вообще не пришла. А когда мы на другой день встретились, она говорит: «Странное вы какое-то средство выбрали: воздействовать на органы чувств через больную голову. Вот тут, в журнале “Здоровье”, пишут, что есть такое народное средство – сельдерей, которое помогает таким, как вы, стать полноценным мужчиной».
Ну я и пошел на рынок. Нашел там самого полноценного мужчину с сельдереем. У него лицо такое – на велосипеде не объедешь, и такое красное, будто он одним сельдереем закусывает.
Я ему говорю: «А как вашим сельдереем пользоваться, чтобы стать полноценным?»
Он говорит: «Берешь и употребляешь».
Я говорю: «А как его употреблять?»
Он посмотрел на меня так внимательно и говорит: «Ты так вопрос ставишь? Тогда специально для особо тупых объясняю медленно: берешь сельдерей и привязываешь – и будто заново родился».
Я говорю: «А к чему привязываешь?»
Он говорит: «К слабому месту, ты, судя по всему, к голове должен привязывать».
Купил я сельдерей, встретился с секретаршей и говорю: «У вас веревочки нет? Сельдерей привязать».
Она говорит: «Чего уж там веревочки, вам заодно уже и мыло надо».
Я говорю: «Это почему?»
Она говорит: «Потому что из сельдерея надо сок гнать и пить его, пока человеком не станешь».
Я взял и сделал, как она сказала, выпил сразу два стакана, чтобы уж раз и навсегда. Она приготовилась, ванну приняла, на диване прилегла в позе змеи. А у меня вдруг от этого сока мой личный водопровод прохудился, что я стал бегать от нее в одно место. Только до дивана дойду, только она ко мне руки протянет, как я опять убегаю. А когда этот фонтан иссяк, уже на работу пора стало.
Секретарша говорит: «Хватит вам самодеятельностью заниматься, сейчас такие врачи есть китайские, иглоукалыватели, мертвого поднимают».
Ну, я нашел одного, типичный китаец. Высокий, краснощекий и фамилия типичная китайская – Дзянштейн. Разложил он меня в кухне на полу, вставил в разные места иголки и говорит: «Каждая точка на теле человека соответствует какому-нибудь внутреннему органу, и все эти точки я изучил. Осталось только узнать, какому именно органу они соответствуют».
В общем, вышел я через месяц из больницы, а секретарша говорит: «Надо вам к нормальному врачу, а по пути – к паталогоанатому».
Я думаю: «Только этого мне не хватает». Я уже и сок пил, и мазью мазался, и иголки куда не надо втыкал. Что мне еще осталось? Взял да и поменял секретаршу. И все нормально стало. Пью теперь чай с референтом. Симпатичный такой референт, и фамилия подходящая – Кривозадов!
На сайте «Одноклассники» выяснилось, что одноклассников Медведева больше десяти миллионов. А у Анатолия Чубайса нет ни одного одноклассника.
Литовская актриса Ингеборге Дапкунайте подала на развод. Потому что за долгие годы совместной жизни ее муж-англичанин так и не смог ни разу выговорить ее имя и фамилию.
Артист Никита Джигурда присутствовал на родах своей жены. Увидев дикого, волосатого дядю, хрипящего под гитару, перепуганный новорожденный наотрез отказался появляться на свет.
Знаете ли вы, что настоящий китаец в жизни должен сделать три вещи: кроссовки «Адидас», часы «Ролекс» и лапшу «Доширак».
Причем все это из одного и того же сырья.
У детективщицы Дарьи Донцовой в подвале были обнаружены 120 вьетнамских писателей.
Трагедией закончилась поездка Тины Канделаки в Эстонию. От ее скороговорки сошли с ума восемь эстонских переводчиков.
Купание в фонтанах, драки с милицией, пьяные крики. Так празднуют 8 Марта в «городе невест» Иваново.
Главное в сексе, чтобы он был без Анфисы Чеховой.
– Тяжесть в желудке? Вздутие живота?
Надо было предохраняться!
Хотите ездить по Москве без пробок? Поступайте к нам на курсы водителей танков!
Нет, они все-таки все тупые… Я недавно был на Каннском фестивале. Какие там унитазы! В некоторых номерах по два унитаза. Ну, тупые! Зачем нам два унитаза? Мы столько не едим.
А в Украине что творится! В степи, на дороге стоит туалет. Вокруг – ни одного населенного пункта. Кому ходить в этот туалет? Я зашел. Там при входе сидит тетка. Вы представляете? Туалет мужской, а тетка – женская. И со всех эта тетка берет по пять гривен. Да кто ей эти пять гривен даст? Все заходят за угол и экономят там пять гривен.
Один я, интеллигентный человек, дал ей пять гривен и пошел за угол.
А в России что творится! В одном туалете я видел надпись над унитазом: «Не льсти себе, подойди поближе!»
Я подошел. Результат тот же.
Ну, тупые!
А недавно… наберите побольше воздуха, сейчас животики надорвете. Захожу в кабину туалета. Только хотел присесть, как слышу голос: «Слышишь?»
Я говорю: «Слышу».
«Здравствуй».
Я говорю: «Здравствуй».
Он: «Говори громче».
Я: «Говорю громче».
Он говорит: «Извини, тут какой-то придурок меня передразнивает».
Я не поленился, заглянул в соседнюю кабину. А там на унитазе сидит другой придурок и говорит по мобильному.
А сейчас я отправляюсь в круиз по туалетам Средиземноморья.
Вернусь, расскажу, какие они все тупые!
Обхохочетесь!
Постовой ГИБДД стоял на посту. Из-за угла выехала машина, которую вел водитель.
Постовой дал свисток, и машина остановилась.
И что интересно, президент у нас в стране есть и чувствует себя хорошо.
Ну и публичка! Пятнадцать лет назад на этом месте был обвал. Хорошо, я буду читать медленнее и по два раза.
И что интересно, президент у нас в стране есть и чувствует себя хорошо.
Раньше мы знали, что он есть, и будет есть пить и гулять, играть на ложках, дирижировать оркестром и плясать с попсой. А что сейчас?
Скучно живем. Он все время в делах. То он принял одного министра, то он принял другого. То ли дело раньше. Тот принимал один раз, с утра, и весь день был свободен. Или принимал одного министра за другого. А этот с утра до вечера работает, а вся страна сидит у телевизоров и смотрит, как он работает.
И только иногда хочется спросить: «Владимир Владимирович, вы не устали?»
Мы уже устали смотреть, как вы губите свою молодую жизнь. Тянете этот первый срок, но, судя по всему, вам добавят второй.
А поскольку третьего не предвидится, может быть, вы хотя бы второй срок, как ваш предшественник, будете отдыхать.
Только я вас прошу, пусть никто про вас не говорит, что вы работаете с документами, даже Ястржембский. Для нас эта фраза – все равно что «Лебединое озеро» для ГКЧП. После этой фразы хочется закусить и снова налить.
Судя по всему, вы – человек интеллигентный, а это в нашей стране большой недостаток, знаю по себе.
А руководить нашей страной может только тот человек, который не может не руководить ничем, кроме нашей страны. То, что я сказал, мы додумаем все вместе, и дома.
Кажется, что здесь до меня протопал весь «Аншлаг», толпа на сцене, толпа в зале. А после них – только выжженная земля, и шутки из интернета. Сегодня, когда сатириков клонируют со скоростью принтера, становится уже неприлично шутить смешно.
Когда публика не смеется, а ржет так, что лошади оборачиваются, становится страшно за будущее. Мы можем вытоптать его своими копытами под это дикое ржание.
Не можешь не петь – не пей.
Не можешь не писать – тоже не обязательно.
И не слушайте ничьих советов, даже моих.
И, если что не так, извините, что очень мало.
Нормально, Жванецкий? Отлично, Михаил.
Вообще-то у нас кур уважают, любят их, особенно есть.
И в связи с этим вот какая история произошла с одной четой супругов. Надо, правда, сразу оговориться, что чета была не очень молодая. Скорее даже пожилая. Одним словом, он был просто старик, а она помоложе, но тоже старуха.
И вот они, эти старик со старухой, решили на склоне своих лет обогатиться. И ничего лучше не придумали, как купить курицу. Они хотели ее использовать как средство производства. То есть хотели, чтобы она несла им яйца, а они чтобы их продавали и получали прибавочную стоимость почем зря. Другими словами, они, курицыны дети, хотели через эту курицу стать капиталистами и пожить напропалую.
И вот что из этого получилось. Курица эта, не будь дурой, взяла и перепутала что-то в своем обмене веществ и вместо простого снесла им золотое яйцо с 583-й пробой.
Они, эти старик со старухой, обалдели, конечно, от счастья и хотели это золотое яйцо тут же продать, а на вырученные деньги загулять под старость лет, если еще успеют. Но бабка оказалась такая проныра, что предложила деду продать это яйцо не целиком, а по кускам, чтобы выручить побольше денег.
Дед по дурости своей согласился, и стали они это яйцо разбивать. Сначала дед бил-бил – не разбил. Потом баба била-била – не разбила. Тогда позвали они слесаря-водопроводчика Мишку. Мишка прибежал со своим зубилом и раздолбал это яйцо за милую душу на мелкие кусочки.
И дед с бабкой стали продавать эти кусочки. Вот тут-то их и накрыли. А почему? Потому что проба-то была только на одном кусочке, а на других кусочках никакой пробы отродясь и не было. Кукиш там был, а не проба. И получилось, что они вместо обогащения получили поражение в правах с конфискацией всего имущества, включая и эту несчастную курицу.
А если бы они, скажем, это яйцо сдали как найденный ими клад, то им по закону четверть яйца отпилили бы, и будь здоров – и курица цела, и дед с бабкой сыты. Живи, как говорится, и радуйся, курья твоя голова!
Мишка Рябой жил на Привозе. Об чем может думать человек с кличкой Рябой? Об том же, об чем думает человек с любой кличкой. Об этом – чтобы заработать на хорошую жизнь.
У Мишки Рябого было на Привозе свое дело. Нет, это были не лошади, это были куры.
– Моня, – говорила ему жена Маня, – с этих кур мы можем иметь только ничего. Мы с них не разбогатеем.
Но если ему, Мишке Рябому, что-то ударит в голову, можете поверить: шишка от этого удара обязательно останется.
Куры неслись регулярно. Маня продавала яйца, но Мишка ждал, что какая-нибудь из этих проклятых кур снесет-таки золотое яйцо. Ему почему-то так казалось. Он об этом когда-то слышал. В детстве ему рассказывали сказку, а он принял ее всерьез.
Они с женой еле сводили концы с концами, и над ними смеялся весь Привоз. Вместо того чтобы воровать или хотя бы грабить, они с женой высиживали яйца.
– У человека должна быть мечта, – говорил Мишка Рябой, и он верил в свои слова. Он любил жену и хотел ей устроить светлое будущее уже сегодня.
Однажды утром он позвал ее в курятник и согнал с насиженного места рябую, как и его кличка, курицу. В пуху и помете лежало золотое яйцо величиной с куриное.
Маня потеряла сознание и больше не приходила в него до вечера. Мишка отнес золотое яйцо назад ювелиру.
– Ну что, – спросил ювелир, – оно принесло вам счастье?
– У человека должна быть мечта, – упрямо сказал Мишка, – и она должна сбываться.
– Да, – сказал ювелир, – но, к сожалению, мечта одного человека чаще всего сбывается у другого.
Он положил золотое яйцо в футляр и только после революции, когда яйцо реквизировали, понял, что оно было поддельное.
Он недолго смеялся над тем, кто его реквизировал. Наутро ювелира расстреляли за спекуляцию.
В массовых сценах заняты артисты Театра им. Ленинского комсомола, войсковые соединения энского военного округа и персонал птицефабрики номер шесть.
Деревенская изба. На стенах бронзовые бра, под потолком хрустальная люстра. Посреди избы – русская печь, облицованная голландскими изразцами.
Крупным планом клюв и задумчивые глаза курочки Рябы (артист С. Фарада). Курочка многозначительно подмигивает зрителям. В ее взгляде явно проглядывает второй план.
Входит дед (артист О. Янковский). В глазах его боль за судьбы поколений, но в углах глаз добрая усмешка. Дед гладит курочку по шее. Курочка отважно смотрит в глаза деда и кудахчет нечеловеческим голосом. В кудахтанье явно слышен подтекст. Дед опасливо оглядывается по сторонам и тихо произносит:
– Думай, курочка, когда говоришь то, что думаешь.
В бешеном танце в избу влетают монстры, монстрихи, монстрилы и монстрелята (хореография В. Манохина).
С печи слезает бабка (артистка И. Алферова). Подол бабкиного сарафана (автор В. Зайцев) цепляется за печку, обнажая длинные, красивые бабкины ступни. Дед хватает бабку на руки и уносит ее за печку. Оттуда доносятся нечленораздельные звуки. Это бабка с дедом двигают мешки с картошкой. Курочка квохчет, давая понять, что ей не по душе распущенность деда и бабки, и в отместку сносит золотое яйцо в хрустальную вазу. Влетают монстры. Завязывается песенно-танцевальная борьба за яичко. Дед ударяет яйцом по печке. Печка разваливается. Монстры смеются и исчезают. Из-под обломков печки выбегает мышка (артист А. Миронов). Танцует с курочкой Рябой танец страсти. Скучно глядя веселым глазом в камеру, поет: «Я мышка, хвостиком бяк-бяк-бяк, яичко со столика шмяк-шмяк-шмяк». Грациозно спихивает задней ногой яичко со стола.
Яичко падает, пролетая над Копенгагеном, Москвой, и разбивается где-то под Рязанью. Веселые рязанцы танцуют свои испанские танцы. Крупно – плачущие лица деда и бабки. Море слез. Вдали белеет парус, «такой одинокий» (на музыку Г. Гладкова).
Курица смешно клюет деда в то место, где у нормальных людей находится поясница, и кудахчет бабке: «Не горюй, бабуся, сейчас в магазинах полно диетических яиц».
Звучит выстрел – это мышка застрелилась из мышеловки.
Бабка с дедом танцуют в светлое будущее.
Курочка Ряба грустно смотрит им вслед, понимая, что русской народной сказке – конец. А Г. Горин – молодец.
Меня разбудил ранний звонок. Часы показывали двенадцать дня. «У кого-то бессонница», – подумал я и взял трубку.
Звонили из журнала «Юность»:
– Аркадий Михайлович, вы когда-то очень хорошо написали о Гарри Каспарове, поэтому просим вас написать для нас современный вариант «Курочки Рябы».
С этого все и началось.
Однажды моя половина прибежала домой крайне возбужденная, схватила мою заначку—6387 руб. 60\ коп. – и кинулась вон из квартиры. В воздухе остались обрывки фраз: «Там… в магазине… золотые яйца… дают…»
Я, Аркадий Михайлович Арканов, член СП СССР, имею одного ребенка, не женат, живу в доме, где внизу расположен магазин «Диета». Директор этого магазина регулярно звонит мне и сообщает о том, чего нет в магазине. На этот раз он не позвонил, значит, случилось что-то невероятное.
Медленно, не теряя достоинства, будто боясь расплескать ценную влагу, я пошел в магазин. Там, в отделе «Рыба», продавались золотые яйца.
Первыми в очереди стояли какие-то дед и бабка. Им не терпелось поскорее купить яйца. Думаю, они тут же начнут разбивать их на счастье.
За ними стояла мышка, а за ней тянулся огромный хвост. Я пошел вдоль хвоста. Очередь выходила из магазина и тянулась по Садовому кольцу. По пути она проходила сквозь магазин «Мелодия», где я тут же купил замечательного Майлса Дэвиса, несравненного Дэйва Брубека и великолепного Каунта Бейси.
У зала имени великого композитора П.И. Чайковского в очереди стояла моя жена. Она предложила встать с ней рядом, но я не хотел пользоваться протекцией и пошел дальше. Вдогонку неслись обрывки фраз: «Ать… уть… ить… ять…»
У Театра так называемой сатиры в очереди стояли А. Ширвиндт, М. Державин и 3. Высоковский. Они сделали вид, что не узнали меня. И не поздоровались. Я сделал вид, что узнал их, и поздоровался.
В кафе Дома литераторов, куда привела меня очередь, я взял два кофе и сел за столик. Второй кофе я взял неспроста. Я по натуре мистик и знал, что они появятся, герои моего романа – Вовец и Бориско.
Не прошло и минуты, как они сидели рядом. Мы молчали. Вернее, Вовец говорил, не переставая пить, в том числе и кофе.
Бориско от кофе отказался, хотя никто ему и не предлагал. Он взял себе минералку, утверждая, что, если утром попить воды, в желудке начинает бродить. И от этого он, Бориско, получает кайф.
Следуя за очередью, я переместился в ресторан ЦДЛ и заказал Лиде цыпленка табака. Курица оказалась Рябой. По спине у меня поползли мурашки величиной с куриное яйцо. Это Лида принесла счет. Я поднялся в зрительный зал. Очередь шла через сцену. Пришлось выступать. Прочел «Бухгалтеров». Зал, благодарный мне за краткость выступления, устроил овацию. Когда овация кончилась, была осень. Я вышел на улицу. Крупные хлопья снега падали на апрельскую землю, и щедрое июльское солнце высушивало тут же осенние лужи. Начинался XXI век. Женщина, с которой я когда-то целовался по переписке, сказала, что очередь переформирована в демонстрацию по поводу окончания тысячелетия. Я пошел домой. На столе лежало золотое яйцо, сваренное женой вкрутую. Я сел на пол, вспомнил «Южное шоссе» Кортасара, взял в правую руку авторучку и написал этот рассказ левой ногой.
И что интересно, что министр яично-куриной промышленности у нас дед, но чувствует себя прекрасно. (Странно, обычно эта фраза всегда проходила. Давайте я ее прочту еще раз, но помедленнее.) И что интересно, что министр яично-куриной промышленности у нас дед, но чувствует себя прекрасно. (Ну и публика!)
Конечно, у него там, за забором, нет никаких проблем. А мы здесь, стоя в очереди, должны решать, что было раньше – курица или яйцо. Раньше? Раньше все было.
У них там бабки, курки, яйки, а ты себя чувствуешь мышкой, которая стоит в очереди за Жучкой и внучкой.
У них там, за забором, играет музыка, что-то запивают сырыми яйцами и решают, где нам нестись.
А я считаю, что нестись нужно только тогда, когда не можешь идти медленно.
Они там, за забором, веселятся, а мы здесь видим, как оттуда летят кости табака, и хотим спросить: «А не нужны ли вам юмористы?»
Пусть не все, а только сатирики!
Пусть не все, а только самые талантливые! Пусть не все, а только один. Такой небольшого роста, но сильно беспомощный. Вы догадываетесь, кто это?
Так вот, если его впустить внутрь, хорошо покормить и прислонить к теплой груди, с ним о многом уже нельзя поговорить:
– Нормально, Жванецкий?
– Отлично, Михаил!
Дед бил-бил, не разбил.
Баба била-била, не разбила.
Мышка бежала, хвостиком махнула,
Яичко упало и разбилось.
Дед плачет, баба плачет…
Ваня Сидоров никогда и не думал становиться дрессировщиком. Но так получилось. Ваня тогда еще в школе не учился и жил летом в деревне. Шел по дороге и вдруг видит – лягушонок лапку волочит и даже будто жалобно-жалобно пищит. Ване стало жалко лягушонка, и он взял его домой.
Ваня знал, что есть такая примета: если лягушку раздавят, значит, завтра дождь будет. А тут лягушонку отдавили лапку, и назавтра был не дождь, а дождик.
И Ваня возился со своим лягушонком. Он ему сделал во дворе, между корнями большого дерева, площадку, чтобы лягушонок никуда не упрыгал. Но лягушонок об этом и не помышлял. Прыгать он не мог. Сидел и дышал часто-часто. Наверное, ему было очень больно.
А Ваня стал ловить «мухов». Так он называл мух.
Он был еще маленьким, Ваня Сидоров, и не знал, как правильно говорить это слово. Но это не мешало ему по-человечески относиться к лягушонку.
Он знал, что лягушки полезные животные. Они ловят вредных мух. А вредные мухи потому, что рано утром садятся на Ваню и будят его раньше времени.
Поэтому Ваня был против мух и за лягушонка.
Он ловил мух и клал их возле лягушонка. Но при Ване лягушонок есть стеснялся. Тогда Ваня отходил от дерева на некоторое время, а когда возвращался, мух уже не было. То ли лягушонок их съедал, то ли мухи убегали. А двигаться лягушонок не мог.
Тогда Ваня взял лягушонка и пошел к ветеринарному врачу.
К врачу была очередь. Кто был с кошкой, кто с собакой, а Ваня – с лягушонком. Все на него смотрели и улыбались, потому что это странно – пришел к ветеринарному врачу с лягушонком.
А некоторые люди даже спрашивали Ваню, что с его лягушонком: насморк или воспаление легких.
– Если насморк, – говорили они, – то надо сделать лягушонку горчичную ванну и перед сном попарить лапы, а если воспаление легких, то тогда надо поставить горчичники и обмотать на ночь шарфом.
А Ваня на эти шутки очень серьезно отвечал, что у его лягушонка сломана лапка.
– Ну и чем же доктор сможет помочь твоему лягушонку? – спрашивали Ваню.
И Ваня так же серьезно отвечал:
– Доктор наложит лягушонку гипс, и нога заживет.
Все вокруг смеялись и говорили:
– Иди, мальчик, домой, доктор лягушек не лечит. А если тебе очень хочется дрессировать лягушек – вон их сколько на болоте, – бери здоровую и воспитывай из нее домашнее животное.
Но Ваня упорно ждал своей очереди и дождался.
Ветеринарный врач спросил Ваню:
– Что у вас?
– Лягушонок, – ответил Ваня и протянул доктору ладонь с лягушонком, – видите, у него ножка сломана.
– А что же ты хочешь? – спросил врач.
– Я хочу, чтобы вы ему наложили гипс.
– Мальчик, – ответил врач, – я лягушек не лечу. Я лечу кошек, собак, лошадей, коров. Есть у тебя корова? Если есть, я ее вылечу.
Коровы у Вани не было, поэтому на глаза Вани навернулись слезы, и он сказал дрогнувшим голосом:
– Что же, лягушка – не человек? Что ж, лягушка хуже кошки? Знаете, лягушки какие полезные.
– Знаю, – сказал доктор, – они мух ловят.
– И не только, – сказал Ваня. – Если лягушку положить в молоко, молоко будет вкуснее.
– Так вам для этого лягушка нужна? – спросил доктор.
– Нет, – сказал Ваня, – нам лягушка ни для чего не нужна. Она просто мне нужна. Вы должны ее вылечить, потому что ей больно.
И у Вани из одного глаза покатилась слеза, а из другого почему-то никак не скатывалась. И Ваня стал моргать левым глазом, чтобы слеза быстрее скатилась и не мешала Ване смотреть.
А доктору показалось, что Ваня ему подмигивает. И доктор почему-то тоже подмигнул Ване и сказал:
– Ну и молодежь пошла, – будто бы рассердился, но лягушонка взял и стал его рассматривать. Потом он сказал: – Гипс мы накладывать не будем, а помочь попробуем.
После этого он помазал лапку какой-то мазью и аккуратно перебинтовал ее.
– Спасибо, – сказал Ваня, – мы с лягушонком никогда вас не забудем.
– Постой, постой, – сказал доктор, – мне же вас записать надо. Как зовут?
– Ваня Сидоров, – сказал Ваня.
– Это у него такое имя?
– Нет, это у меня, – ответил Ваня.
– Лягушонка как зовут?
– Лягушонка зовут… – Ваня на секунду задумался, а потом сказал: – Ливерпуль.
Это слово «Ливерпуль» Ваня слышал по радио, и оно ему очень понравилось.
– А фамилия у него – Квакин. Ливерпуль Иванович Квакин, – повторил Ваня и пошел.
А когда Ваня, уже уходя, обернулся, доктор почему-то опять ему подмигнул, но Ваня в ответ не стал подмигивать, потому что это невежливо – подмигивать взрослым. Он просто сказал:
– Спасибо, доктор, мы с Ливерпулем очень вам благодарны.
А дальше Ваня принес Ливерпуля домой, посадил его под дерево и стал кормить мухами и букашками. Кроме того, вечером Ваня принес Ливерпулю травы, чтобы ему не мерзнуть ночью. А воды Ливерпулю и так хватало, потому что дождик все продолжался. И так каждый день Ваня ухаживал за Ливерпулем. Ловил ему мушек, когда не было дождя, поливал водой землю между корнями и разговаривал с Ливерпулем на разные интересные темы. Правда, Ливерпуль только слушал.
Несколько раз приходила к Ливерпулю курица с цыплятами. Как видно, показывала цыплятам лягушонка. Чтобы они знали, что на свете бывают не только куры, люди и кошки, но еще и лягушата.
Один цыпленок был очень любознательным и хотел клюнуть лягушонка, но курица отогнала невежливого цыпленка. Правда, потом курица сама склевала двух мух, пойманных Ваней. Ливерпуль отнесся к этому спокойно. Не жалко.
Угощайтесь. А Ване это не понравилось, потому что больному надо приносить вкусные вещи, а не съедать их скудные запасы. Ване нетоварищеский поступок курицы не понравился, и он ее попросил удалиться.
А через несколько дней лапка у лягушонка зажила. Он прыгал между корней дерева, но никуда не убегал. А зачем ему убегать? Мухи у него были, климат под деревом ему тоже нравился. Что еще нужно маленькому лягушонку? Однако что-то его огорчало. Часто он сидел грустный, уставившись в одну точку.
Ваня долго думал, отчего грустит Ливерпуль, а потом понял. Наверняка Ливерпуль скучает по маме.
Ваня взял лягушонка и вместе с ним отправился на болото. Болото было недалеко, и они благополучно до него добрались. На болоте лягушонок оживился, стал веселее. Ваня снял с лапки бинт и посадил его на землю. Ливерпуль услышал кваканье и попрыгал в ту сторону, откуда неслись эти призывные звуки. Он даже сам попытался поквакать, но у него пока что получался едва слышный писк.
Ваня пошел за Ливерпулем, но лягушонок, немного попрыгав, устал. Тогда Ваня взял Ливерпуля и понес его туда, откуда слышалось лягушачье пение. Лягушку он не видел, а только слышал, что она где-то близко. Он выпустил Ливерпуля на кочку, а сам сел рядом на другую.
Лягушонок попрыгал дальше, и Ваня сказал ему:
– До свиданья, Ливерпуль.
А Ливерпуль даже не обернулся, а только прыгал и прыгал.
Ване тоже грустно стало. Ему казалось, что они с Ливерпулем друзья. А друзья, когда расстаются навеки, должны хотя бы попрощаться.
«А с другой стороны, может быть, у лягушек все наоборот, может быть, они с друзьями не прощаются. Они уходят не оборачиваясь. И чем дороже для них друг, тем меньше они позволяют себе нежностей», – так думал Ваня, теряя из виду лягушонка.
Ваня посидел еще немного для приличия, а потом пошел в ту сторону, куда упрыгал Ливерпуль.
Не успел Ваня пройти и десяти шагов, как увидел своего друга. Он сидел на кочке – грустный и несчастный. Лягушачье кваканье смолкло, наступил вечер, а лягушонок был совершенно один. Может быть, лягушки не приняли его в свою семью. Наверное, они были ему чужими, а свою маму он найти не смог. А возможно, что он и этих чужих не смог отыскать. Вот он и сидел одинокий и, как показалось Ване, голодный. Потому что сам он поймать муху еще не мог. И покормить его – тоже некому. А вернуться к Ване Ливерпулю мешала лягушачья гордость. Ведь Ваня попрощался с ним. Значит, больше он Ване не нужен. Вот он и не решался вернуться.
Так подумал за Ливерпуля Ваня и погладил его по спине.
А Ливерпуль вздохнул глубоко-глубоко и посмотрел на Ваню с благодарностью, конечно, ему страшно здесь одному на болоте. Холодно становится. А вдруг еще волки появятся. Возможно, что волки лягушкам не страшны. Они лягушек не едят. Но это волкам известно, что они не едят лягушек, а Ливерпулю это совсем неизвестно, кого они едят, а кого – нет.
И, подумав так, Ваня взял лягушонка с кочки и пошел домой. И Ливерпуль больше не грустил, вернее, грустил, но реже. Он понял, что маму-лягушку ему найти трудно, а жить одному – страшно.
Ливерпуль поселился под деревом, прыгал там себе сколько вздумается и ел мух, пойманных Ваней. А Ваня старался изо всех сил. Он, правда, заметил, что некоторые мухи запросто убегают от Ливерпуля. Тогда Ваня стал учить лягушонка есть с руки. Ливерпуль сначала стеснялся и отворачивался, а потом, когда голод уменьшал его гордость, закрывал глаза от смущения и брал из Ваниных рук лакомое блюдо.
А затем он так привык, что спокойно ел мух из рук Вани. Ване это тоже нравилось. Как-никак, а получалось, что это начало дрессировки. Ваня даже иногда бабушке показывал, как Ливерпуль подпрыгивает, чтобы схватить муху.
Он специально заставлял лягушонка подпрыгивать.
Ваня хотел научить его самого охотиться. Мало ли что – вдруг ему придется жить одному, без Вани, а он такой неприспособленный.
Иногда Ваня с Ливерпулем ходили на реку купаться. Ливерпуль был прирожденный пловец. Ване даже не пришлось учить его. Ливерпуль плюхался в воду и плыл по-лягушачьи. Ваня тоже умел плавать только по-лягушачьи.
Они даже наперегонки иногда плавали. И Ваня всегда приходил к финишу первым. Лягушонок после этого обижался на Ваню, подолгу не глядел в его сторону или начинал хитрить: скомандует Ваня «раз, два, три», поплывет вперед к дереву, где у них финиш, оглянется, а Ливерпуль, оказывается, поплыл совсем в другую сторону. Тогда Ваня стал делать по-другому.
Он начинал плыть немного позже Ливерпуля, и тогда они вместе приходили к финишу. Ливерпуль был доволен. Видно, боевая ничья его устраивала.
А вообще Ваня с Ливерпулем жили дружно и почти не ссорились.
Больше того, однажды Ваня спас Ливерпуля от гибели.
Ваня как-то вышел во двор и увидел, как кошка крадется к Ливерпулю. И Ливерпуль тоже заметил кошку, страшно испугался и стал убегать. Но кошке ничего не стоило догнать Ливерпуля. Тогда Ливерпуль пошел на хитрость. Он сделал вид, что умер. То есть лег на дороге, поджал лапки и перестал дышать. Кошка понюхала Ливерпуля, потом перевернула его на спинку, опять понюхала, а он все равно лежит бездыханный. Кошке это надоело, и она отошла. Но хитро наблюдала за Ливерпулем. Ливерпуль, радостный оттого, что перехитрил кошку, перевернулся на живот и поскакал. А кошке только того и надо было. Она взметнулась в воздух, и неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не подоспел Ваня. Он перехватил летящую в прыжке кошку, и та кинулась в другую сторону. А лягушонок попрыгал к своему дереву. Возможно, что кошка хотела просто поиграть с лягушонком. Но Ваня и Ливерпуль не знали, что там у кошки на уме, и очень испугались.
Иногда Ваня рассказывал Ливерпулю бабушкины сказки, и Ливерпулю они очень нравились. Он слушал их, закрыв глаза, и лишь иногда зевал во весь рот.
Больше всех сказок нравилась Ливерпулю сказка про лягушку-путешественницу. Эту сказку Ваня знал не очень хорошо и каждый раз придумывал ее сам. Иногда даже запутывался в своих сочинениях и поэтому обещал Ливерпулю, что, как только научится читать, прочтет эту сказку вслух и с выражением от начала до конца.
А читать Ваня скоро уже должен был научиться.
В этом году ему исполнилось семь лет, и он собирался в сентябре пойти в школу. Он уже знал все буквы, но пока не умел складывать их в слова. Поэтому читать он еще не умел. Вот он и ждал с нетерпением, когда наступит первое сентября. Вернее, он ждал, когда за ним в деревню приедут папа и мама, чтобы отвезти его в город. И он очень беспокоился, что они не согласятся взять в город Ливерпуля.
И не напрасно Ваня беспокоился. Папа и мама приехали, посмотрели на Ливерпуля, на то, как он прыгает за мухами, но брать его с собой в город отказались наотрез.
Мама даже сказала, что от лягушек у детей появляются цыпки.
– А ну, покажи руки! – потребовал папа.
Ваня протянул обе руки. Цыпок не было.
– Странно, – сказала мама.
– Ну вот, – сказал Ваня, – раз цыпок нет, значит, Ливерпуль поедет с нами.
– Ты что, смеешься, – сказал папа, – лягушка будет жить у нас в квартире! Ты еще болото у нас разведи.
– Ну и что, – сказал Ваня. – Разведем в аквариуме маленькое аккуратное болото. Бывают же в аквариуме рыбки, а у нас будет лягушка.
Но мама и папа не соглашались.
Они сказали:
– Рыбки – пожалуйста.
Но Ваня рыбок не хотел… Он сказал маме и папе:
– А вы знаете, что французы лягушек даже едят.
– Пусть французы, – ответила мама, – едят что угодно, а мы лягушек есть не будем.
– Вот и хорошо, – сказал Ваня, – теперь я могу спокойно везти Ливерпуля в город. Раньше я боялся, что вы его съедите, а теперь я спокоен.
Мама и папа засмеялись, но брать с собой Ливерпуля все равно не соглашались.
Папа сказал Ване:
– Давай лучше так: если ты будешь хорошо учиться, мы тебе подарим щенка.
Сердце у Вани замерло. Щенок – это давнишняя его мечта. Какой мальчик не хочет иметь щенка? И Ване отказываться от щенка не хотелось. Он посмотрел на Ливерпуля, а Ливерпуль, который, кажется, все понял, тоже грустно посмотрел на Ваню. Ваня положил лягушонка на траву и сказал:
– Ладно, если я буду хорошо учиться, подарите мне щенка, но Ливерпуль все равно поедет с нами, иначе не надо мне щенка и учиться я тогда буду кое-как, буду сидеть по нескольку лет в одном классе и школу закончу перед самой пенсией. Поняли?
Мама и папа поняли, что Ваня от своего друга не отступится. Они подумали, что, может быть, это и хорошо, что Ваня так стоит за своего лягушонка, не бросает его в трудную минуту.
Бабушка сказала свое веское слово.– А что, – пошутила она, – лягушонок подрастет, и его можно будет класть в молоко, а он из молока будет делать сметану, и у вас всегда будет свежая сметана.
Может быть, этот последний довод и решил все дело, во всяком случае, родители Вани согласились, и Ваня с Ливерпулем поехали в город.
Ваня вез Ливерпуля в кринке с молоком и все ждал, когда из молока получится сметана. Он каждый раз отливал немного молока в кружку и пробовал его: оно никак не становилось сметаной. А когда они подъехали к городу, то уже не из чего было Ливерпулю делать сметану, так как Ваня все молоко выпил.
Дома Ваня посадил Ливерпуля в большую банку, после чего Ваня с папой пошли в зоомагазин покупать аквариум. В зоомагазине Ваня был впервые, и ему там все очень понравилось. Аквариумы с рыбками, оранжевый мотыль, птички в клетках. И люди, которые говорили про каких-то живородящих рыбок, про дафний и водоросли.
Но больше всего ему понравились попугаи. Честно говоря, если бы у Вани не было Ливерпуля, он бы попросил папу купить зеленого попугайчика. Ведь этого попугайчика можно научить разговаривать, а потом с ним можно беседовать на разные темы. Но Ваня подумал, что, в конце концов, и Ливерпуля можно научить говорить. А если Ливерпуль не сможет говорить на человечьем языке, то он, Ваня, научится говорить по-лягушачьи. И в результате они с Ливерпулем поймут друг друга.
В зоомагазине папа купил красивый аквариум и к нему еще песок, водоросли, растения, ракушки и даже мотыля на всякий случай, а вдруг Ливерпуль сможет им питаться. И все это они с папой принесли домой. Мох Ваня привез с собой из деревни, и у Ливерпуля получилась замечательная однокомнатная квартира со всеми удобствами – ничуть не хуже, чем какое-нибудь лесное болото.
Одна только проблема волновала Ваню – мух в городской квартире было очень мало, и Ване приходилось ловить их на улице. Но Ливерпуль, оказывается, ел не только мух, но и другой корм – всяких дафний и мотыля он ел с удовольствием. Так что проблема питания была решена.
Первого сентября Ваня пошел в школу и учился там очень старательно. После школы он не только учил уроки и гонял в футбол, он еще гулял с лягушонком, который к тому времени немного подрос.
Ваня выходил с Ливерпулем на лужайку, где соседи прогуливали собак. Каждый хозяин гордился своей собакой. Каждый спрашивал у соседа:
– А что ваша собака может делать?
Нетерпеливо выслушивал, что может делать собака соседа, и начинал расписывать способности своей собаки. Его собака и тапки приносила, и все понимала, и все делала по команде, и так далее.
Послушав их, можно было подумать, что собаки могут даже кофе варить, и сахар в кофе класть, и приносить газеты, и даже читать их вслух с выражением.
А потом, насладившись разговорами о своих собаках, соседи спрашивали Ваню:
– А ваш сенбернар что умеет?
А Ваня однажды не выдержал и сказал:
– Мой лягушонок умеет прыгать на метр в высоту и знает наизусть таблицу умножения.
– Да что вы говорите! – удивились владельцы собак. – Может быть, вы продемонстрируете его уникальные способности?!
– Нет, – сказал Ваня, – он чужих людей стесняется.
Люди закачали головами, а Ваня, взяв лягушонка, отошел в сторону, и вслед ему донеслось:
– Вы бы хоть намордник ему купили, а то ведь покусает кого-нибудь.
И владельцы собак дружно засмеялись.
Ване это показалось обидным, и он стал учить Ливерпуля прыгать в высоту. Он давал Ливерпулю муху и поднимал ее все выше и выше, но достиг пока немногого. Ливерпуль прыгал всего сантиметров на пятнадцать. Но постепенно высота увеличивалась, так что была надежда, что со временем Ливерпуль подпрыгнет и на метр. А вот с таблицей умножения все получалось хуже.
Дело в том, что Ваня и сам пока что не знал эту самую таблицу. Они в школе еще не дошли до нее. А читать Ваня уже умел. Но научить Ливерпуля чтению было трудно. Ваня утверждал, что Ливерпуль уже знает некоторые буквы, но пока что не может их произносить. Он вообще ничего не мог произносить, даже «ква-ква».
Тогда Ваня придумал такой хитроумный способ. Он разложил на полу азбуку и стал разучивать с Ливерпулем буквы. Назовет букву «А» и кладет на эту букву муху. Ливерпуль прыгнет на букву «А» и съест муху. Потом то же самое Ваня делал с буквами «Б» и «В» и так далее. Но получалось, что Ливерпуль прыгает только за мухой, а без мухи Ливерпуль прыгать отказывался. А мух было мало. В школе на переменках ребята бегали, прыгали и веселились как хотели, а Ваня ходил и ловил мух. Случалось, даже во время урока, если на парту к Ване садилась муха, Ваня не мог удержаться и начинал ее ловить.
Учительница Марья Петровна так и говорила:
– А Сидоров опять мух ловит.
И ребята Ваню спрашивали:
– А чего ты, действительно, все время мух ловишь?
Вот Ваня и рассказал им про Ливерпуля. С тех пор у него с мухами не было никаких проблем. Весь класс ловил Ливерпулю мух. Ваня приходил в школу с пустой баночкой из-под майонеза, а уходил с полной мух.
Через месяц Ливерпуль прыгал на десять первых букв алфавита. Прыгал подряд на «А», «Б», «В», «Г» и так далее. Причем Ливерпуль так привык к этим буквам, что, когда Ваня называл букву, Ливерпуль прыгал на нее даже тогда, когда там мухи не было. Потом Ваня усложнил задачу. Он стал приучать Ливерпуля к другому порядку «А», «Б», «В», а потом вдруг «Ж», потом «К», а потом снова назад «Е».
Вот такой порядок букв он и оставил постоянным, и Ливерпуль его твердо запомнил.
Начинались холода, и Ваня решил, что надо Ливерпуля приодеть. Он попросил маму связать для Ливерпуля носки, трусики и маечку, и очень скоро Ливерпуль щеголял в новой спортивной форме. Правда, форму эту пришлось скоро перевязывать, потому что Ливерпуль вырос. Но зато новая форма была еще красивее. Красные носочки, желтая майка и зеленые трусики.
А еще Ваня сделал из фольги маленькую корону для Ливерпуля, и тот, правда, без удовольствия, но все же иногда носил ее на резиночке.
А тут еще пришло время, и Ливерпуль заговорил на своем лягушачьем языке – он стал квакать, надувая в уголках рта небольшие шарики.
Он не просто квакал, в его кваканье было множество оттенков. Он мог квакать просительно, когда хотел есть, мог квакать радостно, когда встречал Ваню, квакал задумчиво, когда наедался, а мог просто квакать оттого, что ему было приятно квакать. Надо сказать, что Ливерпуль очень помогал Ване в учебе. Ваня не забывал своего обещания прочесть Ливерпулю сказку про лягушку-путешественницу и поэтому старательно учился читать.
Кроме того, Ваня помнил и про то, что Ливерпуль должен знать таблицу умножения. Правда, сам Ваня пока что знал не всю таблицу, а только таблицу умножения на один. И еще он знал, что дважды два равно четырем.
Дело в том, что умножение они еще в школе не проходили. Поэтому он обучал Ливерпуля только тому, что знал сам. Он делал так: громко спрашивал Ливерпуля, сколько будет одиножды один. Ливерпуль квакал один раз, и только он собирался еще квакнуть, как Ваня совал ему муху, и Ливерпуль забывал обо всем, кроме мухи.
Соответственно при умножении единицы на два муха попадала Ливерпулю в рот после второго квака. Таким образом, работая ежедневно, Ваня научил Ливерпуля таблице умножения до четырех.
К тому времени и в прыжках Ливерпуль достиг немалых успехов. Он прыгал чуть ли не на метр. Ваня уже хотел демонстрировать умение Ливерпуля во дворе соседям, но папа ему отсоветовал.
– Не надо, – сказал папа, – ничего не надо доказывать. Они ведь смеялись над тобой. И ты сказал им назло, что научишь Ливерпуля прыгать и считать. А назло делать ничего не надо.
– А как же быть, – сказал Ваня, – получается, что я зря обучал Ливерпуля столько времени.
– Нет, – ответил папа, – совсем не зря. Ты возьми и покажи все это ребятам из своего класса. Вот будет у вас праздник, ты и покажи.
И когда в классе учительница стала спрашивать, кто будет выступать на празднике, Ваня сказал, что он выступит с дрессированным лягушонком.
И вот наступил день праздника. Собрался весь класс. И родители тоже пришли. Потому что взрослым интересно посмотреть, как выступают их дети.
Концерт начался с акробатического этюда, который показывала одна девочка. Она занималась художественной гимнастикой и умела показывать акробатические этюды. Две сестренки спели песню «Говорят, что нас с тобою не разлить водой…». Один мальчик читал стихотворение «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…».
А другой мальчик играл на скрипке полонез Огинского. Но не весь, а только до середины, потому что дальше пока не выучил.
А потом объявили, что выступает всемирно известный дрессировщик Иван Сидоров с дрессированным лягушонком Ливерпулем Квакиным.
Заиграла громкая музыка, и на сцену вышел Ваня – весь в белом, а на ладошке у него сидел лягушонок Ливерпуль в праздничном костюме. На Ливерпуле были красные носки, черные бархатные штанишки и белая майка с галстуком. А на голове у него на резиночке держалась золотая корона из фольги.
Когда ребята увидели такого красивого лягушонка, они не выдержали и зааплодировали. Ваня стал раскланиваться. Затем он посадил лягушонка на стол перед азбукой и произнес первую букву «А», и Ливерпуль тут же прыгнул на букву «А».
– «Б», – сказал Ваня, и Ливерпуль прыгнул на букву «Б».
– «В», – сказал Ваня, и Ливерпуль опять не подвел, прыгнул на букву «В».
Все зааплодировали, а один мальчик сказал, когда стихли аплодисменты:
– Подумаешь, я так тоже могу.
На что учительница Мария Петровна ответила:
– Но ты ведь не лягушонок!
– А пусть он не подряд называет, – сказал мальчик.
– Хорошо, – ответил Ваня и назвал букву «Ж».
И Ливерпуль прыгнул на букву «Ж».
– «К», – сказал Ваня, и Ливерпуль прыгнул на «К». И тут снова раздались бурные и долго не смолкающие аплодисменты.
Когда заиграла другая музыка, Ваня поднял руку. Как только Ливерпуль увидел поднятую руку, он тут же подпрыгнул и получил свою муху.
А дальше Ваня стал поднимать руку в такт музыке, и лягушонок подпрыгивал в такт, и получалось, что он не просто прыгает, но еще и танцует вприсядку.
Тут ребята уже со своих стульев повскакали, а некоторые кинулись к сцене, чтобы посмотреть, а не на резиночке ли лягушонок.
Но учительница посадила всех на свои места и сказала Ване:
– Продолжай на бис.
Тогда Ваня посадил лягушонка на стул и объявил:
– Смертельный номер! Повторить этот номер не удастся никому. Ливерпуль Иванович Квакин и таблица умножения!..
– Одиножды один! – сказал Ваня, и лягушонок проквакал один раз.
– Одиножды два! – сказал Ваня, и лягушонок проквакал два раза. И тут же получил свою муху.
– Одиножды три! – крикнул Ваня и, как только лягушонок проквакал трижды, сунул ему муху, и лягушонок смолк.
Тогда Ваня набрал побольше воздуха и сказал:
– Дважды два!
И Ливерпуль заквакал: один, два, три, четыре; тут бы и сунуть лягушонку муху, а мухи у Вани не оказалось, поэтому лягушонок стал квакать дальше: пять, шесть, семь, восемь, а потом не выдержал и прыгнул Ване прямо на грудь.
Тут такое началось! Ребята захлопали, затопали, закричали от радости. Ваня даже не стал расстраиваться из-за того, что Ливерпуль не знал, сколько будет дважды два. Вместе с Ливерпулем Ваня стал раскланиваться, а потом гордо ушел со сцены.
Весь класс потом подходил к Ване и просил разрешения потрогать лягушонка. Но Ваня говорил, что Ливерпуль терпеть не может нежностей, и разрешал только смотреть на Ливерпуля и угощать его.
Маме и папе выступление Вани и Ливерпуля понравилось. Мама и папа очень волновались за артистов, ведь они тоже участвовали в подготовке Ливерпуля. Мама сшила праздничный костюм, а папа придумал сопровождать выступление музыкой и сам записал эту музыку на магнитофон.
И вообще Ваня хорошо учился, поэтому мама и папа решили, что пора выполнить свое обещание, то есть пора купить Ване щенка.
Ваня этому известию очень обрадовался и даже сообщил о нем Ливерпулю.
– Теперь ты у меня будешь не один, – сказал он лягушонку, – у тебя теперь будет друг – щенок Тяпа.
Но лягушонок никакой радости по этому поводу не выразил. Больше того, он даже будто погрустнел, словно говорил: «Я и так не один. У меня есть друг Ваня Сидоров. И больше мне никого не надо».
Но Ваня этих лягушоночьих мыслей не понял и сказал:
– Ничего. Привыкнешь – полюбишь и будешь с Тяпой дружить.
А недели через две, в воскресенье, папа принес домой щенка Тяпу. Тяпа был замечательный щенок. Такой крошечный теленок, и цвета телячьего. Он вертел хвостом, жался к ногам, все время хотел, чтобы его приласкали, и время от времени самозабвенно ловил собственный хвост.
Тяпа подошел к Ливерпулю, обнюхал его и даже лизнул, к восторгу всех, кроме самого Ливерпуля.
Ливерпуль же замер и, как когда-то, сделал вид, что умер. Поджал лапки и не двигался. Тяпа отошел от Ливерпуля и больше к нему не подходил. Ваня стал играть с Тяпой, а Ливерпуль обиженно удалился в свой аквариум.
С этого дня, а может быть и раньше, с Ливерпулем стало происходить что-то странное. Он не квакал, мало ел и почти не двигался.
Ваня старался кормить Ливерпуля как можно чаще, но Ливерпуль грустно смотрел на Ваню, пищу принимать отказывался и вскоре перестал двигаться совсем. То есть, если его расшевелить, он двигался, а сам, по собственной инициативе, не желал ступить и шагу.
Ваня очень расстраивался и сам почти перестал есть. То есть компот он пить продолжал, а что касается первого и второго блюда, то они ему были почти неприятны, и он съедал только ради мамы и компота.
Мама и папа тоже были обеспокоены. Папа даже звонил в ветеринарную поликлинику, но там ему ответили, что болотных лягушек на лечение не берут. А других лягушек у Вани и его родителей не было. Был только один болотный Ливерпуль – больной и несчастный.
Вот так они и жили грустно, и только Тяпа один был веселым и жизнерадостным. У него был хороший аппетит. Вернее, даже не хороший, а прекрасный аппетит. У него всегда было замечательное настроение, и вообще его не касалось то, что кому-то грустно. Он только одного не понимал, почему с ним перестали играть. А Ваня не только играть перестал с Тяпой, но и гулял с щенком неохотно и только тогда, когда на этом настаивали родители.
Он гулял с Тяпой по заснеженному двору, а сам думал о том, что вот жаль, что Ливерпуль болен. А то ведь Ваня собирался сделать Ливерпулю лыжи на все четыре лапки.
Вот интересно было бы посмотреть, как он на них поехал бы с горки.
Потом Ваня возвращался домой, смотрел грустно на Ливерпуля, лежащего с закрытыми глазами. Он, Ваня, даже сшил Ливерпулю маленькое одеяло и несколько раз поил чаем с малиновым вареньем, чтобы Ливерпуль пропотел ночью и выздоровел. Но и это не помогло.
Ваня попытался смерить Ливерпулю температуру, чтобы узнать, чем болен лягушонок. Для этого Ваня долго прилаживал градусник под мышкой у лягушонка. Но градусник почему-то ничего не показывал. Наверное, потому что этот градусник для людей, а лягушачьего градусника в аптеке не было.
Тогда Ваня решил выполнить свое обещание. Он стал ежедневно читать Ливерпулю сказку о лягушке-путешественнице. Сказка, по всей видимости, лягушонку нравилась. Он иногда приоткрывал глаза и внимательно смотрел на читающего Ваню. И хотя Ваня читал по складам, составляя из слогов слова, Ливерпуль все понимал и слушал, затаив дыхание.
А еще Ваня заметил, что Ливерпуль чувствует себя хуже, когда Ваня играет с Тяпой. То есть полной уверенности в этом не было, но когда Ваня бегал с Тяпой, кормил его, то Ливерпуль лежал у себя в аквариуме неподвижно и совсем не дышал.
Кончалась зима, и кончалась сказка про лягушку-путешественницу.
Ваня совсем разлюбил Тяпу, и родители Вани решили отдать щенка другому мальчику, который полюбит его больше, чем Ваня.
Родители так и сделали. А Ваня об этом не жалел, потому что все равно продолжал любить своего Ливерпуля. И странное дело, когда Тяпы не стало, Ливерпуль пошел на поправку. Он стал оживать. Шли дни, солнце становилось все ярче и ярче. Ливерпуль начал есть, шевелиться, выходил на прогулки по комнате, а когда стало совсем тепло, он совершенно выздоровел: опять прыгал и квакал с такими переливами и трелями, каких раньше не было в его пении.
Однажды, когда к родителям Вани пришли гости, мама попросила Ваню устроить для них концерт.
И странное дело, после нескольких репетиций Ливерпуль чудесно выступил. Он помнил азбуку, а прыгать стал еще выше и таблицу умножения знал назубок.
А один из гостей даже объяснил болезнь Ливерпуля. Он сказал, что лягушки зимой спят. Некоторые лягушки даже замерзают во льду, и ничего с ними не случается. Весной, когда лед тает, они снова возвращаются к жизни.
Но Ваня этому не поверил. Он-то знал, что Ливерпуль заболел по другой причине. Он не мог спокойно смотреть, как Ваня играл с Тяпой, а на него, Ливерпуля, не обращал внимания. Это ужасно обидно, когда ты кого-то любишь, а он не обращает на тебя внимания.
А когда Тяпы не стало, Ливерпуль выздоровел.
Теперь, когда ярко светило солнце, Ваня выходил с Ливерпулем гулять во двор и даже несколько раз ездил с ним за город.
А вскоре наступили летние каникулы, и Ваня снова поехал в деревню. Он опять поселил Ливерпуля под деревом, но уже не огораживал лягушкин дом, так как знал, что Ливерпуль никуда не убежит.
Ваня придумал новый номер для Ливерпуля. Он стал учить лягушонка держать прутик. То есть Ваня хотел, чтобы Ливерпуль мог летать, как и лягушка-путешественница. Правда, Ваня еще не знал, кто будет выступать в роли уток, но решил это додумать потом. Главное – научить Ливерпуля держаться за прутик. И Ливерпуль успешно справлялся с задачей. Он висел на прутике сначала совсем немного, а потом больше, и чувствовалось, что вскоре он так к этому привыкнет, что сможет висеть на прутике часами, хотя никакой необходимости в этом не было.
Вечерами с речки доносились лягушачьи концерты. Ваня и Ливерпуль слушали их, и если Ваню эти концерты веселили, то Ливерпуль почему-то мрачнел, начинал нервничать, прыгал и сам квакал вовсю. Будто хотел, чтобы его услышали на болоте.
И однажды Ваня взял Ливерпуля с собой на речку именно тогда, когда разразился лягушачий концерт. Лягушек не было видно, но слышно их было хорошо.
Ливерпуль замер и сидел молча, только часто дышал. А где-то близко, то с одной, то с другой стороны, раздавалось лягушачье пение. Сначала солировал один голос, потом другой, а то они начинали петь вместе. И вдруг, в одну из пауз, Ливерпуль тоже запел. Трудно сказать, о чем пел Ливерпуль. Может, о том, что ему хорошо живется с Ваней, а может, он жаловался кому-то на свое лягушачье одиночество. Может, он вспоминал свою маму-лягушку. Или звал кого-то подружиться с ним.
Трудно сказать, о чем он пел, но только когда он замолчал, какой-то голос ответил ему, и потом они радостно заквакали вместе. Так дружно, будто всю жизнь репетировали это выступление.
А когда песня закончилась, Ливерпуль стал удаляться от Вани в сторону незнакомого голоса.
Ваня понимал, что задерживать Ливерпуля нельзя, и знал, что Ливерпуль не обернется и не попрощается с ним. Потому что лягушки не прощаются с друзьями и не оглядываются. Им и не нужно оглядываться. У них, у лягушек, глаза устроены так, что они видят даже то, что находится позади.
Но Ливерпуль вдруг остановился, повернулся к Ване и заквакал так, будто говорил «прощай».
И Ваня, сквозь навернувшиеся на глаза слезы, увидел, как внимательно и благодарно смотрит на него Ливерпуль. Одна слеза выкатилась из Ваниного глаза, а из второго глаза никак не выкатывалась. И мешала Ване смотреть. И он стал вытирать рукой глаза.
А когда вытер – Ливерпуля уже не было.
Господи, сколько раз обещал себе не спрашивать, за что меня бьют.
С тех пор как били меня на темной ночной болшевской улице человек десять подонков, а я все спрашивал в грустном недоумении: «За что?»
А действительно, за что?
Дело было давно. Мы были с моей девушкой на танцах в доме отдыха «Болшево».
Девица моя, как я сейчас понимаю, была не слишком хороша собой, да и добрым характером не отличалась, но для меня она была лучшей, поскольку являлась первой в жизни женщиной, и я по ней просто умирал.
Мы приехали в дом отдыха с моим другом Голышевым, ныне артистом, и оба влюбились в нее. Я-то точно влюбился. А она нас разыгрывала, и не в переносном, а в прямом смысле этого слова.
Сказала, что мы оба ей нравимся, но она не знает, кого из нас выбрать, поэтому кто угадает, в какой руке березовый листик, тот и будет с ней. Голышев отгадывал первым. Ладошка оказалась пустой.
Потом я спросил ее:
– А если бы он указал на другую руку?
– Тогда бы из этой руки так же незаметно выпал бы листочек.
Нам, мужчинам, кажется, что мы выбираем. На самом деле она выбрала меня. В ночь после «выборов» мы с ней решили пойти далеко-далеко в поле. Было темно, и где-то минут через пятнадцать ходьбы мы с ней упали на траву. У меня это было впервые, и я совсем не соображал, что происходит. Во рту пересохло, в глазах потемнело, сердце зашлось, и сразу все кончилось, а я все целовал и целовал ее губы, не мог оторваться. Мы так полночи на этой тропинке и проторчали.
Голышев обижался на нас недолго. Он был моим закадычным другом, посвящал мне стихи, и ее выбор не стал для нас поводом для ссоры.
А где-то недели через три мы с ней снова приехали в этот дом отдыха. То ли тянуло на место преступления, то ли просто негде было ночевать. А здесь, в Болшево, за два рубля можно было на сутки снять комнату в деревенской избе.
И вот на танцплощадке шпана набралась к симпатичному парню, моему знакомому. Такой красавчик, высокий, широкоплечий. Однажды я увидел, как он сидел с моей возлюбленной на лавке и рука его лежала на ее руке. Противно, конечно, но парень все равно был симпатичным, и я за него вступился.
Когда ушли с танцев, я вдруг каким-то десятым чувством уловил кулак, занесенный надо мной.
Пригнулся, и пьяный тип пролетел в канаву, но за ним бежали еще несколько типов, тоже пьяных. Я кинулся бежать по улице. Девица моя потом недоумевала:
– Ты же от них оторвался, зачем ты остановился?
Я бежал по прямой, а они стаей обходили меня сбоку, но я бежал быстрее, и вдруг, шагов за десять от своей калитки, остановился. Зачем? Почему?
Потому что я хотел понять «за что?». Я никого не трогал, не бил, я только словесно вступился за того парня.
Его не тронули. А меня окружили и избили. Били и руками, и ногами. Хорошо, что не упал.
Потом кто-то спугнул стаю, и я ушел за калитку. Я не мог прийти в себя. Было жуткое возбуждение. Когда уже все разошлись, я вышел на улицу. Там стояли двое. Один раздраженно сказал мне:
– Чего ты все спрашивал, за что. За то, что ты слабее. Понял?
Так вот через двадцать лет я опять спрашивал: «За что она меня?» – глупый вопрос. Позорный.
Как сказал один мой друг, женщина – хищник, кошка. И если мышь лежит перед ней неподвижная, то кошке уже неинтересно с ней играть. Какие же они, кошки, красивые, нежные, какая у них, у кошек, грация, как они прекрасно движутся, легкие, ласковые, если ты человек, а если ты мышь, то нет хищника страшнее кошки.
Она стояла у служебного лифта в театре, а мы шли с завлитом. Я ее увидел не сразу. Почувствовал, что кто-то на меня смотрит. Я много лет дружил с этим театром, и она меня, конечно же, знала.
И, естественно, я с ней заново жил. Так она на меня смотрела, что не заговорить было невозможно.
Она такая мягкая, нежная с огромными зелеными глазами. Волосы шелковые, цвета спелой пшеницы. Никогда не видел спелой пшеницы, но, думаю, именно так она и выглядит. Не слишком длинные волосы прикрывают высокую шею. Она иногда встряхивает волосы, и они как ширмой закрывают сбоку ее лицо. Она моего роста и довольно плотная, но в меру. Ноги, как вы понимаете, стройные, слегка полнее, чем у манекенщиц. В тот день она была в сапогах-ботфортах, лосинах и черной полупрозрачной кофте. Мода тогда такая была.
Кого она ждала у лифта? Кого бы она ни ждала, дождалась она меня. Дьявол подставил мне ее у лифта. Но я тогда на эту приманку не клюнул. Вернее, клюнул, но не заглотнул. Поговорили пару минут, пока ехали в лифте. По-моему, завлит даже обиделась, что я уделяю внимание другой женщине.
Мы еще немного прошли по коридору, и она успела сообщить, что знает меня и ей нравится то, что я делаю.
Она успела сказать, что работает здесь в театре актрисой, а на телевидении и в кино подрабатывает.
Еще она успела как бы нехотя, а может, и действительно нехотя дать мне номер своего телефона. Он до сих пор в моей записной книжке, и я почему-то до сих пор переписываю его в новые книжки.
Конечно, она красивая. Даже слишком красивая для меня. Но почему-то я не клюнул с первого раза. Не до нее было. Или «счастью» своему не поверил.
Поговорил, записал телефон и пошел заниматься своими делами. Мы с завлитом обсуждали возможность переделки одной новеллы Моруа в пьесу. Ситуация в новелле забавная. Один писатель ушел от своей жены к любовнице. Пожив несколько лет с любовницей, писатель умер. Обе женщины ненавидят друг друга, но нужно издавать его книги, и они объединяются, становятся лучшими подругами. Если пригласить двух знаменитых актрис, например Ольгу Яковлеву и Марину Неелову – любимых моих актрис, а писателя сделать живым, и пригласить на эту роль Гафта или Лазарева-старшего, получится замечательный спектакль. Пьеса на троих. И поехать можно в любые гастроли. Об этом мы и говорили.
Я иногда думаю, почему стал сценаристом, драматургом. Заметьте, я не говорю писателем. Писатель – это что-то особое. Писатель – это призвание. Писатель, говорил один мой друг, – это подвиг. Я на подвиг не способен.
Я не стал инженером, хоть и окончил технический вуз. Я не стал филологом, хотя однажды в школе получил за сочинение пять с плюсом. Я стал драматургом, хотя ничто не предвещало этого.
Правда, еще в техникуме я писал какие-то миниатюрки. В юности писал стихи, но кто их не пишет в юности. Потом в институте у нас был сатирический коллектив и, чтобы участвовать в нем, я писал студенческие миниатюры. Очень хотелось выделиться. Хотелось выступать и как-то обратить на себя внимание. Я – небольшого роста, конопатый с детства, не отличаюсь особой красотой и физической силой. Однако не лишен честолюбия и тщеславия.
Маленький, самолюбивый человек, которого унижают. Из таких маленьких и настырных получаются «наполеоны».
Что должен делать маленький, обиженный человечек, чтобы чувствовать себя большим? Он должен учиться лучше других. Если, конечно, есть способности. И я был круглым отличником.
Он должен выделяться хоть чем-то. И я в школе пел со сцены. А если бы не было голоса, я бы читал стихи или стоял на голове. Что-нибудь, но придумал бы.
Если маленький человек не может выделиться внешностью, не может понравиться девушкам ни лицом, ни ростом, ни прочей фактурой, он должен говорить так, чтобы его интересно было слушать. Я так заливал, что все вокруг покатывались со смеху. Меня никогда, нигде, ни в пионерлагере, ни на танцплощадке, ни на вечерах девушки не приглашали на белый танец. Были такие танцы в те еще времена. На меня никогда не оглядывались женщины на улицах. Высокому и красивому парню достаточно было молчать в компании, чтобы понравиться. Он, красивый парень, мог на свадьбе встать и сказать тост «за здоровье жениха и невесты» – и все. Вот такой вот оригинальный тост. А мне надо было что-то выдумывать, мне надо было столько наговорить в своем тосте, чтобы или смешно, или грустно, или ушло. Хорошо бы все вместе. И я старался, и я говорил, а люди смеялись, или плакали, во всяком случае, слушали меня. А сколько мучений принесла мне моя стеснительность. Подойти, пригласить девушку на танец. Я просто умирал от страха, а вдруг она откажет.
Не говоря уже о том, чтобы с кем-то познакомиться. Вот так подойти на улице и познакомиться. Казалось бы, ну что тут сложного? Подойти, поздороваться. Спросить, неважно о чем.
Это теперь я понимаю, что, если ты ей симпатичен, она с тобой поговорит, а если нет? Она же могла послать куда подальше. Она может не отвечать, отвернуться. И ты остаешься будто ведром воды облитый.
Я прошел в техникуме хорошую школу знакомства. Мой приятель Игорек, высокий, красивый и поразительно наглый, заставлял меня подходить к незнакомым девушкам в метро и знакомиться. Сам он это делал мастерски. Смотрел на женщин своими наглыми синими глазами. Говорил серьезно, малоразборчиво, он еще и заикался. Он говорил какую-то чушь, но в ней, в этой чуши, были юмор и уверенность, и все улыбались. Он даже мог начать разговор с грубости, с издевки и все равно потом выруливал на улыбку и телефон. Какой-то гипноз был во всем этом. Я никогда не забуду, как он подошел к одной девушке и сказал: «Ну что ты в метро ходишь с бородавкой на лице».
Она почему-то стала оправдываться: «Это не бородавка, это родинка».
«Э, нет, – засмеялся он, – бородавка. Чтоб я тебя больше с этой бородавкой здесь не видел».
В принципе, она должна была дать ему по физиономии или хотя бы обидеться, но она засмеялась и сказала: «Больше не увидишь».
Они не разговаривали на «ты». И потом даже, кажется, встречались. Милая такая женщина с родинкой на щеке.
Этот Игорек был уникальный парень. Он имел огромное влияние на всю нашу группу – мы все заикались за ним. Я с ним дружил два года, и все это время заикался и говорил быстро и невнятно.
Однажды его попросили провести концерт. Никогда раньше он этим не занимался. Не зная, что делать на сцене, он стал своими словами пересказывать басню «Ворона и лисица». Басня выросла в какую-то фантастическую историю. В зале некоторые, в том числе и я, плакали от смеха.
Вот этот Игорек и избавил меня от стеснительности. Он, имея на меня огромное влияние, заставлял подходить и знакомиться. Если у меня не получалось, он подходил и исправлял положение.
Второй раз я встретил Татьяну недели через две. Это было на телевидении. Мы с ней пошли в бар, взяли кофе, разговорились. Она замужем, дочке шесть лет. Муж какой-то деловой, как теперь говорят, крутой.
А она – актриса. Роли у нее в театре небольшие, но зато она снимается в кино, в эпизодах, и на телевидении, ведет разные программы, тоже не очень известные.
Ей 29 лет, но она еще надеется стать знаменитой. Но это не самое главное, важно, что ей нравится быть актрисой, работать.
Как сказал мой друг, актер – это единственная профессия, когда человек за те же деньги готов работать больше.
Она сейчас занята поисками спонсора на фильм. Режиссер у нее уже есть, сценаристов еще двое. Собственно, и спонсор у нее тоже есть, но никак не раскошелится. А без спонсора теперь в кино никак нельзя. Спонсор есть, но режиссер никак не может с ним договориться, вот и приходится этим заниматься самой Татьяне.
А спонсору что от нее нужно? Ну, что нужно тридцатилетнему, недавно разбогатевшему упырю от молодой, красивой и практически неизвестной актрисы?
Вот так мы посидели, поговорили. Хорошо поговорили, душевно как-то. Я сказал на прощанье, что обязательно позвоню ей.
Я еще, как теперь говорят, не запал на нее. Еще ничего не было. Я и не думал о ней вовсе.
То есть еще можно было пройти мимо, не позвонить, забыть о ее существовании. Однако лукавый уже расставил свои сети, разбросал свои крючки.
Я ее почему-то не забыл. Она так доверчиво и мило смотрела на меня. Она так откровенно со мной беседовала. Я ведь вам уже сообщал, что не избалован вниманием красивых женщин.
Хотя теперь положение мое несколько иное. Я – известный драматург. У меня несколько фильмов и еще больше пьес, но все это ерунда по сравнению с тем, что меня регулярно показывают по телевидению. Кроме того, после премьеры моей дурацкой пьесы мою фотографию напечатали на обложке популярного журнала, и после этого я даже получил три идиотских письма. Последнее обстоятельство дает мне возможность как артисту заявлять со сцены: «Я получаю много писем от читателей и зрителей».
А письма действительно дурацкие. В них просят денег и задают вопросы: о творческих планах, о том, где я беру свои сюжеты, и, конечно же, рассказывают истории своих жизней для моих новых пьес.
В общем, полный набор.
Интересно, те, кто с экранов ТВ заявляет об огромном количестве писем, действительно их получают или так же сильно преувеличивают?
И еще я всегда умиляюсь, когда артисты говорят это удивительное слово – «волнительно».
Сам, когда выступал, просто боролся с собой, чтобы это несуществующее слово не сказать. Удержался, а вот насчет большого числа писем не смог, извините. А может быть, действительно, киноартисты, эти красавцы, типа Янковского и Абдулова, получают их пачками, в них многие влюблены. Гафт, наверное, получает эпиграммы на самого себя. Многие зрители тогда, когда он писал эти эпиграммы, обижались за своих любимцев-артистов.
Я, к сожалению, в какой-то степени причастен к распространению этих эпиграмм. Так, во всяком случае, думает Валентин Иосифович. Мы отдыхали в сочинском «Актере». Гафт на пляже с удовольствием читал мне свои эпиграммы, а я с его разрешения записывал их. Некоторые он даже специально написал по моей просьбе – на Козакова, на Яковлеву и меня, на Доронину. И не откажется, потому что они у меня на листочках написаны его почерком.
Две первые – неприличные, поэтому не буду их здесь приводить, а на Доронину и так все знают, поэтому тем более.
Осенью, когда вернулись в Москву, я их все перепечатал, один экземпляр отдал Гафту, один оставил себе, а третий подарил Тате, общей нашей знакомой. Ну и пошли они гулять по стране, правда, припечатали туда и то, что Гафт не писал.
Но не об этом речь, а о том, что влип я в эту историю с Татьяной так, что не знал, как выбраться. Причем дал себя растоптать и унизить. Как это могло произойти, до сих пор понять не могу. Однако это произошло.
Когда-то классик сказал:
«Удержи меня, мое презренье, я всегда отмечен был тобой».
Не удержало. Хотя надо сказать, что и я далеко не подарок и совсем не безобидный мальчик.
Если вспомнить женщин, с которыми я встречался всерьез, то им пришлось из-за меня переживать. Характер у меня, прямо скажем, поганый.
Если вы помните, в начале этой повести я вам рассказал о девушке, с которой познакомился в Болшеве. Назовем ее Настя.
Вот с этой Настей, моей первой женщиной, мы провстречались целый год. С большим трудом я с ней разошелся. Продолжая скучать по ней, по Насте, уже встречался с другой, веселой, жизнерадостной и экспансивной девушкой Галей. А Настя вдруг после большого перерыва позвонила, и вот я ей устроил «жуткую» месть. Прошу обратить внимание на то, что мне в ту пору было 22 года.
И вот она мне позвонила. Никак не могла отстать. Зло брало, что я от нее освобождаюсь. Она в Люберцах в «общаге» жила, а тут комната в Москве уплывает. В общем, позвонила. И я ее пригласил к себе. Чего только я от нее до этого не натерпелся, включая аборт от какого-то мерина, списанный на меня, доверчивого дурака.
Приехала она в новой шубе, наверное, взяла у кого-нибудь поносить, чтобы поразить мое воображение, показать, в каком она теперь наряде. Шуба была искусственная, голубая, чудовищно хороша.
Вошла Настя в прихожую. Долго снимала эту крашеную шубу.
– Проходи, – говорю. – Рад тебя видеть.
И что интересно, действительно рад. А сердце просто из груди выпрыгивает.
Она проходит в комнату, садится за стол и видит, что в постели лежит какая-то незнакомая ей женщина. А именно – Галка. Одни глаза чернеют над одеялом. Глаза, устремленные на Настасью.
– Ну как, – говорю, – живешь?
– Нормально, – говорит, а у самой лицо аж задергалось. Но справилась с собой. Посидели молча.
Она говорит:
– Я пойду.
Я говорю:
– И чайку не попьешь?
– Нет, – говорит, – как-то не хочется.
– Ну да, – говорю, – расхотелось.
Она говорит:
– И не хотелось.
Встала и пошла, сверкнув зло в Галкину сторону.
Я ей шубу подаю:
– Красивая, – говорю, – шуба.
Она криво улыбается.
Прошла мимо окна и с той же улыбкой лицо на меня повернула.
Через двадцать минут звонок.
– Сволочь ты.
– Это точно, – говорю.
– Ненавижу тебя! – и трубку швырнула.
Галка встала. Пьет чай.
– У меня руки трясутся.
Снова звонок.
– Зачем ты это сделал?
– А ты по-другому не поймешь.
– Негодяй! – и опять трубку швырнула.
Через десять минут снова звонок.
– Я без тебя жить не могу. Я тебя люблю.
Я чуть не плачу, но говорю:
– А что тебе еще остается?
– Ты можешь что-нибудь сказать?
– Могу. Люби дальше.
Так все это и закончилось.
Еще лет через пятнадцать я ее встретил. Случайно. Поговорили. У нее уже ребенок был от кого-то, с кем она разошлась. Судилась с его родителями за квартиру. Но что это я так жестоко поступил с ней. Просто уже не было выхода. Я был к ней привязан первой взрослой любовью.
Этакое тепличное созданье, отличник, пишущий стихи. Только окончил техникум. Только работать начал. И вдруг это «счастье» на меня свалилось в том самом доме отдыха «Болшево».
За год, что я с ней встречался, чего только не было. Она врала на каждом шагу, изменяла направо и налево. Хамство шло непрерывным потоком. Хорошо было моему другу Голышеву. Ему она отказала. Голышев женился на тихой, милой, симпатичной девушке. Детей нарожала троих.
Голышев так и не узнал, что такое любовь-вражда. Когда ненавидишь, а расстаться не можешь, затягиваешь с каждым днем эту петлю и вырваться не можешь.
В донжуанском списке Пушкина 114 женщин. У Мопассана где-то сказано, что к сорока годам нормальный мужчина имеет около 200 женщин. Сегодня по сравнению с концом XIX века нравы куда свободнее. И жить начинают раньше. С 13–14 лет.
Мне кажется, что это не зависит от века, и процесс этот не идет по нарастающей. Сексуальная свобода имеет свои отливы и приливы.
В Швеции с приходом сексуальной революции сократилось количество разводов.
Но, может быть, у них и количество браков сократилось. В 1960 – 1970-х у нас в стране не было такого разврата, как в 1990-х. Сказались общественные запреты и комвоспитание. В 1980-е, когда все стало можно, хлынул мутный поток порнографии, и пошло, и поехало.
Старики обычно говорят: «Нет, в наше время такого разврата не было».
Такого не было – был другой. Разврат, он, как и жизнь, развивается по спирали. То больше, то меньше. «Раньше не было». А при Людовике XIX? А у нас перед революцией? А Григорий Распутин? Косил все, что движется и колышется. И утверждал при этом, что с ним жить – это не разврат.
История повторяется. В 1993 году в Москве во Дворце спорта давал сеансы «шаман». Сеансы лечения. Особенно ему удавалось лечить женское бесплодие. Причем лечил после сеансов простым дедовским способом: за кулисами, в артистической. Я сам читал его интервью.
Журналист спрашивает:
– Значит, вы заставляете женщин изменять мужьям?
– Со мной она не изменяет, а лечится.
– И многих вы таким образом вылечили?
– Сколько вылечил, не скажу, а заплатили тысячи три.
Вот и все. А говорят еще про искусственное оплодотворение. Доноры, пробирки, а этот «шаман», проживающий в Санкт-Петербурге в трехкомнатной яранге, прописанный в Москве, размножающийся по всей России одним махом, решил все вопросы, включая нравственные. В чем разница между развратом Распутина и этого «шамана»? В масштабах. Распутину и не снилось «работать» во Дворце спорта. Не было ни дворцов спорта, ни микрофонов, ни усилителей, ни колонок. Все остальное одинаково. А старожилы говорят: такого не было. Во всяком случае, старожилы этого не помнят. На то они и старожилы, чтобы ничего не помнить, кроме своего детства.
Как говорилось в старых романах, «шли годы». Я сильно изменился. Схоронил отчима, мать, женился, развелся. И жизнь моя, и отношение к окружающим сильно изменились. Иногда, вспоминая свои гадкие поступки, я просто не понимаю, как я мог их совершать. Не представляю себе сегодня, как мог ударить женщину. Как мог обидеть человека намеренно. Как мог мстить пусть даже за измену, за предательство. К сегодняшнему моменту, когда я пишу эти слова, у меня было много женщин, всего лишь четыре из них оставили глубокий след во мне. И если первая, Настя, направила меня в сторону зла, обид и мести, то остальные довольно сильно смягчили мой характер. Было все: и скандалы, и приемы, но была любовь. И, как мне казалось, без предварительных расчетов. Я стал совсем взрослым. Самостоятельным человеком. Мне нравится дело, которым я занимался, и я упорно искал любви. Без этого жизнь моя печальна и тускла. Сколько себя помню, я был влюблен, с детского сада. А тут какой-то одинокий, встречаюсь просто по инерции с разными женщинами, просто чтобы не быть одному. И вот она появилась.
«Итак, она звалась Татьяной». Повторяю – красивая. И то, что она проявила ко мне интерес и дала номер своего телефона, льстило мне.
Но никакой такой влюбленности я не ощущал. Я не мог бы даже сказать, что она мне нравилась. Не больше других. Скорее просто тщеславие толкало меня к ней.
Приятно появиться в обществе с красивой девушкой. Все смотрят, обращают внимание. И сам ты в глазах окружающих становишься заметнее.
Если такая красавица идет рядом с тобой, значит, и в тебе есть что-то интересное. Иногда женщины влюбляются в тебя только потому, что рядом с тобой красавица. А может, я просто все это выдумал. Как бывает на юге. Встретились – море, солнце, пляж. Она – красавица. В Москву приезжаешь – куда девалась красота? Ну что ж, посмотрим.
Я пригласил ее в ресторан. Ко мне должен был приехать один предприниматель. Богатый человек, который иногда давал мне деньги на постановки. Перед поездкой в Америку он заглянул на один день в Москву. Вот я и подумал, что ему будет приятно, если с нами пообедает красивая женщина. Я пригласил Таню. Она приехала, как и в прошлый раз, в сапогах-ботфортах, полные ноги в лосинах, и так далее.
Кто-то из мудрых сказал: «Мужчины говорят, будто любят Бетховена и худеньких женщин, на самом деле обожают Чайковского и спят с полными».
Ну да ладно. Я о Бетховене ведь ни слова не говорил. Еще на ней было замшевое пальто, которое мы и сдали в гардероб.
Встретились, прошли в зал. Меценат мой не приехал: он в тот же день умотал в Америку.
«Хорошо, – подумал я, – пообщаюсь с девушкой один на один».
А когда увидел ее чистые, ясные, детские глаза, ее милую улыбку, подумал: «Дай Бог здоровья моему меценату, и счастливого ему пути».
Татьяна сказала, что уже была в этом ресторане. В прошлом году здесь праздновали ее день рождения. А недавно они здесь гуляли со съемочной группой. Она сказала, что ходит в рестораны редко, но любит сидеть в них подолгу, основательно.
Я-то по своему несносному характеру больше двух часов ни в одном ресторане высидеть не могу. Даже в таком красивом, как Дубовый зал Дома литераторов. Не могу долго усидеть на одном месте. А она, Татьяна, спокойная, медлительная.
А ведь мы с ней одного знака – Тельцы. Я-то, в общем, чихать хотел на все эти знаки, а она придавала им значение. Знала, какому знаку что соответствует.
Я под ее влиянием даже стал читать все эти гороскопы в газетах. И знаете, довольно часто совпадало. Ну, не тогда, когда какой-нибудь матерый человечище, какой-нибудь Глоба, говорит, что после 2010 года в России все будет хорошо. Тут расчет простой: либо осел, либо шах умрет.
Татьяна говорила, что Тельцы любят подчинять себе окружающих. А нас два Тельца, и оба любим подчинять себе. Это значит: ничего у нас хорошего не получится.
Мы обедали в ресторане Дома литераторов. К нам все время подходили мои знакомые и рассказывали о своих делах, шутили, острили. Даже те, кто никогда ко мне вот так запросто не подходил. Кивнули бы, и шли дальше. А сейчас они останавливались у стола и, как говорится, делились творческими планами. Я не предлагал им присесть с нами. И, постояв немного, они отходили. Исключение было сделано только для одного «маститого» письменника, да и то только потому, что мы регулярно встречались с ним в одной телепередаче и собеседовали в ней.
Образ у него серьезного такого «почвенника». С бородой. А на самом деле очень приличный человек.
Знал я его уже несколько лет, но и представить себе не мог, что он такой красноречивый, даже перед телекамерой он так не раскрывался. Такого за пятнадцать минут наговорил, хватило бы на три передачи.
– Все-таки красота – это страшная сила, – сказал я девушке после ухода «почвенника». – Мне приходится на пупе вертеться, чтобы кому-то понравиться, а вам достаточно просто сидеть и улыбаться.
Вот этот человек, «почвенник», несмотря на то что относится ко мне прилично, никогда больше пяти минут мне не уделял. Он раньше был большим начальником, и я ему был до лампочки. Но вот увидел вас, и так раскрылся – и умный, и остроумный. Красота – какое мощное оружие.
– Я знаю, – сказала она.
– Ну, и удалось вам этим оружием что-нибудь завоевать?
– Не могу ничем особенным похвалиться. У меня нет богатых поклонников. Нет, правда, есть один, тот, который готов фильм субсидировать.
– Пожилой?
– Нет, ему 35 лет. Деловой, богатый. Свой дом на Кипре, квартира в Нью-Йорке.
– А что он будет иметь с этого фильма?
– Не представляю. Реклама ему особенно не нужна. Наверняка он захочет вернуть свои деньги. Но прибыли большой ждать не приходится. Прокат забит американской макулатурой.
– Наверное, у него еще какой-то интерес?
– Да, он рассчитывает на меня.
В это время в ресторанный зал вошел известный артист. Он играл в фильмах то проницательных следователей, то американизированных бандитов, а то и героев-любовников. Шел он расхлябанной походкой уверенного в своей неотразимости человека, которого все, конечно же, узнают. Но в этом ресторане знаменитостей перебывало много, поэтому никто, кроме моей спутницы, на него внимания не обратил. Он величественно и непринужденно прошел в центр зала в сопровождении какого-то «нового русского». Он, видно, и будет оплачивать их обед. Артист шел, не поворачивая головы ни вправо, ни влево, но глазами следил за реакцией окружающих. Как только они сели позади меня, я сразу спиной почувствовал его взгляд на моей спутнице.
Она не обращала на артиста ни малейшего внимания. Но чувствовалось, что Татьяне неловко от бесцеремонных взглядов.
– С мужем я, наверное, все равно разойдусь, – вдруг промолвила она, помолчала и добавила: – Надоело. Девять лет.
– У вас плохие отношения?
– Особенно последний год. С одной стороны, он ревнует, готов закрыть меня дома и никуда не выпускать и в то же время абсолютно занят только собой. Он даже не разговаривает со мной. Звонит несколько раз в день, проверяет меня, а сам приезжает в 9-ю вечера. Мы редко куда-нибудь ходим. Вечером я могу быть либо в театре, на спектакле, либо дома. Все, больше нигде. Поэтому я, если и вырываюсь, то только днем.
– А друзья у вас есть?
– Это его друзья, с такими женами, как бы это сказать, с простыми. Друзья полные. Жены простые. Сами-то они ребята неплохие, но жены… Я эти разговоры о тряпках слышать не могу. У меня всего одна подруга, художник, ей одной я могу рассказать все.
– Ав отпуск вы ездите вместе?
– Он бы рад меня вывезти на дачу и чтобы я там сидела все лето безвыездно с ребенком.
– Может, у него сложности с деньгами?
– Нет, у него с деньгами сейчас все в порядке.
– Вы были за границей?
– Никогда в жизни, представляете. Он ездит в командировки, а я – никогда.
Мы уже все съели, выпили, пора было уходить, ей надо было домой не позже семи.
Я вышел из зала расплатиться. Вернулся я буквально через две минуты. Уходя, я уже знал, что произойдет. А когда вернулся, по ее лицу понял, что произошло. Она встала, мы пошли к выходу. Артист смотрел ей вслед тоскливо.
На выходе я спросил:
– Приставал?
– Вы видели, да? – удивилась она.
– Я почувствовал. Он просил телефон.
– Пытался.
– А что произошло?
– Когда вы вышли, он ведь до этого глаз с меня не сводил, а когда вы вышли, он поднял бокал за меня. Я кивнула. Неудобно было не реагировать. Он тут же вскочил, подбежал к нашему столу: «Оставьте хоть телефон».
– А вы?
– Я не ответила. За кого он меня принял? Он думает, что я вот так просто могу дать ему номер телефона?
– Вы ему кивнули, ему этого было достаточно, чтобы перейти к более активным действиям.
Честно скажу, я расстроился. Не потому, что она кивнула, а от липкости этого типа. Какой-то уличный приставала.
– Я уверена, – сказала она, – вы все это видели. Не может быть, чтобы так вот догадались.
А что тут было догадываться? Я слышал, что он сексуально озабоченный. Такая у него слава. Да и на лице у него это отпечаталось. Ясно было, что он обратит на нее внимание. И сел-то он напротив, хотя свободных мест было полно. И как только я вышел, он попытался познакомиться. И я когда-то знакомился на улице, в ресторанах, может, не так воровато, но знакомился.
Что же мне расстраиваться. Ведь это ему расстраиваться надо. Ему отказала. А потому огорчился, что уже начал строить воздушные замки. Она настолько хороша, что нельзя с ней просто так подойти и познакомиться. Забыл уже, что сам с ней познакомился именно так.
А что она должна была делать? Поджать губы и отвести глаза? Это я знаю, что он приставала. А для нее он – популярный артист. Вся страна его знает. Надо понять, что к ней будут приставать всегда. И встречные, и поперечные. Вопрос в том, как она будет реагировать. А ведь пристают только к тем, кто хочет, чтобы к ним приставали. К остальным если и пристают, то недолго.
Я повез ее домой.
– Я его раньше очень любила, – рассказывала Таня о муже. – Я была совсем молоденькой девчонкой, когда познакомилась с ним. В училище училась и комнату в Москве снимала. У меня был другой парень, а Сергей такой настойчивый оказался. Он от меня ни на шаг от отходил. Всюду ждал меня. Я могла уйти со своим парнем, а Сережа ждал.
Однажды у меня было свидание со своим парнем, и пришел Сережа. Он долго уговаривал меня. Я опоздала на час, и вот мы идем к метро, а тот парень стоит и ждет меня. Я готова была провалиться. Вот Сергей и добился своего, я вышла за него замуж. Жить было негде. Я и в училище чудом поступила. Из меня актриса в театре, наверное, не очень хорошая получается, у меня там всего две роли. А для кино я подхожу. В кино важны естественность, фактура. Я уже снималась, роли, правда, небольшие, но говорят, сыграны хорошо.
Мы случайно тогда квартиру нашли и поженились. Так все вначале хорошо было. Куда все потом подевалось? Он занимается только работой. Кажется, что он никого, кроме себя, не любит. Он для людей что-то делает, только когда они ему нужны. Однажды привез к нам домой своего друга с проституткой. Так ему друг нужен был в тот момент. А потом, когда использует, даже и не вспоминает о них. И ко мне, наверное, он относится так же. Я ему нужна была, он добивался. А теперь я нужна, только чтобы готовить, убираться, ребенка воспитывать. И еще чтобы все видели, что у него красивая жена. А где видеть-то? Мы же никуда не ходим. Вам это все неинтересно, да?
– Мне интересно.
– Первый год я его каждый вечер так ждала. Вот сидела и ждала. Может, потому из меня и актриса не очень-то получилась. Я заметила, что хорошие актрисы все свои эмоции на сцене проживают. Там все – и любовь, и счастье, и несчастье. Для жизни уже ничего не остается. А у меня все это происходит в жизни. Я его любила, а он ко мне относился как к мебели. Красивая, дорогая, но мебель. Я его, наверное, и сейчас еще люблю. Но все равно разведусь. Он меня однажды даже ударил. Представляешь? Вот тогда я и решила – разойдусь. И по сей день это во мне. И я от этого уже не смогу избавиться. Я его простила, но обиду не забыла.
– Так простила или нет?
– Простила, – упрямо повторила она. – Но не забыла.
Мы доехали до какого-то парка возле ее дома. Расставаться не хотелось.
– Мы можем пойти в лес? – попросил я. – Ненадолго?
– Совсем ненадолго, – сказала она.
Было довольно прохладно, и лужи стояли на дорожках. Мы прошли метров двести. Дошли до пруда. Какие-то редкие прохожие тенями прогуливались по парку с собаками. Мы остановились возле дерева. Я обнял ее. Она смотрела на меня так доверчиво. Поцеловал в щеку. Она не отстранилась. Я поцеловал ее в губы. Она мне ответила. Целовалась она как ребенок. Будто лизнула меня в губы. Губы у нее удивительно мягкие и приятные. Счастью своему не поверил. Я даже не ожидал, что мне так понравится целоваться с ней. Провел рукой по талии и дальше. Буквально чуть-чуть вниз. Вот то самое место было таким крутым, что, наверное, можно было положить на него, допустим, записную книжку, и книжка бы не упала. Такое замечательное место я видел только у знаменитой Синди Кроуфорд. Помню, меня изгиб той талии поразил. Но ведь она одна в мире. А тут вот и вторая обнаружилась, незнаменитая, но такая близкая. Мы еще раз поцеловались, и я сказал:
– Вам пора, – я специально сказал это первым.
– Да, – согласилась она.
Наверное, это был лучший момент в наших отношениях. Впрочем, и каждый следующий мне казался лучшим.
Но тогда… Тогда этот пустой парк, холодный пруд, беззащитные глаза и первый наш поцелуй.
Я робко погладил ее руку, поднял и поцеловал ладошку. Мы пошли к ее дому. Я не удержался:
– Ты такая чудная.
Я тоже перешел на «ты», хотя, по анекдоту, поцелуй не повод. Она ничего не ответила. Улыбнулась довольная. Чудные они все же, эти женщины. Уж она-то точно знает, что хороша, и знает, что целуется замечательно, а приятно, что понравилась. Она очень хочет нравиться.
Остановились у подъезда, но Таня попросила проехать дальше. Все здесь знают ее. Видели по телевизору, она вела передачи на местном телевидении. Мы отъехали метров на сто. Я поцеловал ее на прощанье. Она ушла, не оборачиваясь, махнула мне рукой. А я сидел в машине, и уезжать совсем не хотелось. Сидел и вспоминал, как мы только что целовались у дерева. Ехал домой и тоже вспоминал. Каждое-каждое ее слово вспоминал. Казалось бы, ничего интересного мы не говорили, а мне все это так интересно. Все слова ее наполнены каким-то глубоким смыслом.
История-то обычная. Муж, который не обращает внимания на жену. Жена – женщина, которая хочет нравиться. Все старо как мир, и все так же ново как мир. Мне уже жалко ее, я уже переживаю, уже не люблю ее мужа и злюсь на него. Он ее ударил. Как можно ее ударить? Как можно ее не замечать?
Как можно не говорить с ней? Подумать только, есть на свете человек, которому с ней неинтересно. Да ну его, этого человека. Подумать только, когда-нибудь я буду завидовать ему, потому что он смог ее ударить.
Я ей позвонил, и мы снова встретились. На сей раз на телевидении, в «Останкино», у лифтов в час дня.
У больших лифтов всегда уйма народу. Пока ждешь, можно поглазеть на хорошеньких женщин. Их на телевидении полно. Нигде нет такого количества красивых женщин, как в «Останкино». И все они, как минимум два раза в день, здесь, на первом этаже у лифтов. Тем более что теперь здесь уйма коммерческих ларьков. Здесь продают «гжель», аппаратуру, косметику, обувь, одежду. Народ толпится, народ тусуется. Народ глазеет друг на друга, а я думаю: «Сколько же бездельников на этом телевидении». Вот они ходят, курят. Они сидят в баре часами, пьют кофе, потом опять курят, идут в туалет, потом снова пьют кофе. Потом садятся в редакциях, наводят марафет. Потом здесь же пьют кофе. Потом звонок, что-то там внизу привезли. Все бросили, побежали в очередь. Отстояли, купили, пошли пить кофе. Потом пришли в редакцию, всем рассказали, что там давали, кому досталось и кого видели. Разволновались, пошли курить. Тут автор пришел, надо идти с ним пить кофе, а заодно и поговорить о деле. Фу ты, вот и рабочий день кончился.
А есть другой тип редактора – деловая, целеустремленная, все, все она сделает, все организует, жутко избалована вниманием. Все от нее зависят, особенно в музыкальной редакции. Все хотят с ней дружить. Все стараются что-то для нее сделать. Достать билеты, устроить путевку, помочь что-то достать. Она величественно принимает подарки. Может просто принимать, ничего не делая в ответ. За одну «дружбу» с ней надо платить. Их много пришло в 1970-е и 1980-е годы. В 1990-х они уже дорабатывали. Кто сумел приспособиться к новой жизни – остался, остальным пришлось уйти.
Место престижное, все начальники устраивали сюда своих жен, детей и так далее. Ну, не работать же им простыми инженерами, учителями. А здесь можно было болтаться с утра до вечера. Еще там и библиотечный день был, и к автору можно было уехать «поработать». Годами они бездельничали, пили кофе, выпускали время от времени средние передачи. Средние – это обязательно. У них выработалось чутье. Нельзя было очень плохо делать и нельзя было пропускать то, что очень хорошо. Вот и «подстригали» снизу и сверху. Они благополучно дожили до начала девяностых, а потом все рухнуло. Появились новые: молодые, нахальные и способные, причем на все.
Если раньше втихаря платили взятки, оказывали услуги, одним словом, дружили, то теперь все это стало легальным. И хапают так, что прежним и не снилось.
Когда-то в 1980-х я в шутку говорил, что надо повесить в редакциях прейскурант взяток, за песню столько, за интервью столько, за передачу вот столько. Теперь все стало легально, надо платить по прейскуранту и еще неофициальный откат.
В те времена у меня был друг, популярный композитор. Для него редактор или режиссер были роднее родственников. Он для них готов был на все. Он был действительно талантлив, и песни его пела вся страна. Но он на своем «мерседесе» ночью ездил в аэропорт встречать редакторшу. За мамой своей он посылал друга, а редакторшу встречал сам.
А сколько их, талантливых, сгинуло, не найдя общего языка с редакторшами. Ну да ладно. Не об этом речь.
Встретились мы с Таней. Она пришла не одна. Какой-то тип провожал ее. Тип ушел. Таня осталась. Мы пошли в бар. Взяли кофе, бутерброды. Она мне прочитала две заявки на телепередачи. В обе ее зовут ведущей. Одна передача была просто глупой. Вторая ненамного, но все же лучше. Я ей посоветовал эту вторую и даже рассказал, как ее можно повернуть, чтобы что-то путное получилось. Советовать другим всегда легче, чем делать самому.
Она очень обрадовалась моим советам, сказала, что пойдет доложит редактору, а мне оставила киносценарий с ее ролью.
Она ушла. Я прочитал сценарий и даже вроде бы понял, что там можно улучшить. Стал набрасывать какие-то Танины реплики.
Она вернулась минут через сорок. Пришла не одна. Кто-то ее снова сопровождал. Он ушел. Я остался. Прочитал свои наброски. Она была счастлива. Честно говоря, я тоже порадовался, что смог хоть чем-то помочь. Рад был, что понравились мои переделки.
Она посмотрела на меня так, будто хотела что-то сказать, но не решилась.
Тогда я сам сказал:
– Ав той пьесе я кое-что сделал специально для тебя.
Она же актриса. Это для нее самое главное.
Я поговорю с режиссером, постараюсь убедить ее и эту малюсенькую роль увеличу и разукрашу.
Если роль получится, пьеса только выиграет. А уж о Татьяне и говорить нечего.
Мы шли по коридорам «Останкино». Многие с Татьяной здоровались. Смотрели явно не как коллеги. С нескрываемым мужским интересом. Ну что ж. В этом нет ничего удивительного. Я сам на нее так смотрю.
– Слушай, ты общительный человек.
Она в ответ:
– Вчера вот там у ларьков за мной минут десять ходил Юрий Антонов. Ходил, ходил, а подойти так и не решился.
– Тогда это был не Юрий Антонов.
Она смеется.
– А если бы подошел?
– Поговорили бы и разошлись.
Мы подошли к моей машине.
– Вот так однажды, – сказала Таня, – я с одним парнем вышла. Парень – просто знакомый, не более того. Хотел меня подвезти.
Подошли к его машине, как из соседней машины вышел мой муж. Оказывается, он приехал специально и следил за мной.
«Ничего себе перспектива», – подумал я.
– И что было дальше?
– Ничего. Он долго расспрашивал, кто да что. Но парень действительно просто мой знакомый. Ничего другого. Но скандалы длились неделю.
Не доезжая до ее дома, остановились у парка. Она рассказывала о своем ребенке. О том, что возит его, Даню, на автобусе в бассейн и обратно. Тридцать минут на автобусе. У мужа машина, но он никогда не предложит подвезти. А ведь это наш общий ребенок.
– Мне надо домой, – вдруг сказала она.
Я осторожно поцеловал ее.
Она снова сказала:
– Мне надо домой.
Я отвез ее к дому.
Когда начинается любовь, ты этого момента не замечаешь. Еще недавно она была для тебя чужим человеком. Затем ты с ней знакомишься, но ничего пока что не происходит, и ты спокойно можешь обходиться без нее. Потом ты с ней обедаешь. Или ужинаешь, гуляешь по улицам, идешь в кино, в театр. Неважно куда. Проводишь с ней время. Она красивая, на нее все смотрят; кто-то пытается познакомиться с ней. Тебе это вначале приятно, льстит твоему самолюбию, но, если ты ее больше никогда не увидишь, ничего страшного не произойдет. Будешь вспоминать, что была такая милая, симпатичная. Жаль, что ничего с ней не получилось.
Как я определяю, нравится мне девушка или нет? Мысленно целую ее в губы. Если приятно, значит, нравится. И наоборот, если нравится, значит, приятно целовать ее. Даже бывает, что воображаемый поцелуй куда приятнее реального.
Где же этот момент, когда она становится нужной тебе, необходимой? Когда хочется видеться, думать о ней и даже начинаешь по ней скучать.
Ты можешь даже целоваться с ней, а ничего не происходит. Переспать можешь и расстаться без сожаления. А можно только смотреть на нее, только разговаривать, и она в тебе. И еще не боюсь живых снов, светлый образ отпечатывается где-то внутри тебя, на каком-то тонком-тонком энергетическом плане. Твоя душа теперь требует ее и не хочет с ней расставаться.
Бывает, это происходит тогда, когда ощущаешь, что можешь потерять ее. Но ведь если не нужна, потерять легко. Была без радости любовь – разлука будет без печали.
Значит, есть какая-то радость. Радость общения, наслаждения ее красотой. И неважно, что другим она кажется некрасивой.
Я когда-то попал в замечательный город – Барселону. На одной из улиц я увидел квартал, состоящий из пяти домов.
Мне когда-то, до Испании, говорил мой товарищ, Аркадий Хайт, об архитекторе Антонио Гауди. Он говорил: «Если ты когда-нибудь попадешь в Барселону, ты мимо этих домов не пройдешь. Ты узнаешь Гауди».
И я узнал. Пятый дом был домом Гауди. Четыре предыдущих были прекрасны, один другого лучше. А пятый… Пятый – это шедевр. Крыша в виде чешуи дракона, и балкончики как карнавальные маски.
Я, признаюсь, ничего не понимаю в архитектуре, и для меня слова «аркатурно-колончатый фриз» не значат ничего. Но тут даже я понял, что этот дом прекрасен, а человек, создавший это чудо, – гений.
Чуть поодаль стоял еще один дом Гауди. Дом без углов. Все круглое и овальное. Балконы, увитые чугунным виноградным орнаментом. Оторваться от этого вида невозможно. Человек получает дар Божий, чтобы прославить Господа своего.
И он, Гауди, прославил, построив в той же Барселоне храм «Святое Семейство». К сожалению, не достроил, попал в 1928 году под трамвай. А мы все: Корбюзье, да Корбюзье. Что там, Корбюзье, со своими квадратами и домами на курьих ножках.
Так вот, это создание рук человеческих завораживает тебя своей красотой. Что же говорить о человеке, Божьем создании? Она такая красивая.
Красивых много, но влюбляешься ты в одну. Именно в эту. Почему? Потому что она обратила на тебя внимание. Ты ей тоже понравился. Только наивные мужики считают, что выбирают сами. Нас выбирают. Но и это объясняет не все. Сколько их становилось твоими, а ничего не происходило.
Так много всего сходится, так много всего совпадает для того, чтобы она стала той единственной, так необходимой тебе.
Чуть больше, чуть меньше, и уже – мимо.
Искусство от не искусства отличает чуть-чуть.
Любовь от не любви отделяет целая пропасть.
День весенний, солнышко сияет, природа просыпается, почки лопаются, в душе твоей что-то такое происходит, что она обязательно должна появиться. Она прекрасная, ты – глупый. Они все на нее смотрят, ты целуешься с ней под деревом у пруда. Потом возвращаешься домой, пьешь чай и пока даже не осознаешь, что мысли твои неотвязно о ней. Ты эти мысли гонишь, оставляя на потом.
Но это «потом» наступает очень быстро. Раздеваешься, принимаешь душ, ложишься в свою родную теплую постель, гасишь свет, и вот теперь в темноте думаешь о ней, перебираешь каждое словечко разговоров с ней, снова проверяешь, а так ли сказал, так ли ответил.
Рассматриваешь эти картинки со стороны, как обнял, как поцеловал, все это по новой переигрываешь. Нет, что ни говорите, а есть в женщинах неизмеримая прелесть.
Нет, что ни говорите, но не только любовь, но и предисловие к ней всегда прекрасно. Как все это всегда замечательно начинается.
Так уж я устроен, что мне необходима девушка, которая мне нравится, показать то, что я люблю. Поделиться хочу. Поэтому я пригласил Таню в Кремль.
У меня в России несколько сильно любимых мест.
Я когда-то был в Иерусалиме. Наверное, Иерусалим не более красив, чем Самарканд или Рим. Однако есть в Иерусалиме то, чего нет нигде в мире. Там, как нигде, ощущается присутствие Господа Бога. Вот здесь, в Гефсиманском саду, в маленьком гроте, возможно, Иисус Христос прятался с учениками от дождя. А по этой дороге Он на осле спускался к воротам Иерусалима.
Село Михайловское на Псковщине ничуть не красивее сотен русских сел. Однако здесь, в этом Михайловском, только что был Александр Сергеевич. Когда я с площадки возле усадьбы глянул вдаль на реку Сороть, у меня просто дух захватило.
Как здесь не писать стихи. Но красиво так еще и потому, что Пушкин здесь написал замечательные стихи.
Очень я люблю теперь уже заграничный, но русский монастырь «Пустынька» в 60 километрах от Риги. Монастырь в лесу. От шоссе идет малозаметная песчаная дорога в лес. Упирается в ворота. За воротами несколько церквей, кладбище. В одной из церквей не так давно мироточили иконы.
Монастырь основан в конце XIX века. До перестроечного времени было здесь всего тридцать две монахини. Больше не прописывали.
И вот эти тридцать две монахини сами себя кормили, совершая самую тяжелую работу. И весь монастырь в таком порядке содержали. И так тамтихо, красиво. Только песнопения из церкви доносятся над вечным покоем.
Под Москвой люблю Троице-Сергиеву лавру и вожу туда всех своих знакомых, когда они к нам в Россию приезжают.
А в Москве вот Кремль люблю. Да и как не любить эти огромные площади, белокаменные церкви, грозные башни. Такая мощь идет от всего этого города – Кремля. Здесь автоматически замолкаешь. Величие давит, и ветер заглушает слова. Вот здесь, на этой площади, убили первого самозванца Димитрия. Однако законного русского царя… Столько здесь всякого народа поубито.
Души этих убиенных по сей день здесь летают. Так здесь тревожно, когда сильный ветер.
А сегодня, в честь нас, солнышко и никакого ветра. А солнце в Кремле – это ослепительно-белые здания.
И яркое золото куполов. Мы как экскурсанты смотрим на Царь-пушку и Царь-колокол, и я вспоминаю, как один иностранец сказал: «Россия – это страна неосуществленных гигантов.
Царь-пушка, которая не стреляет, Царь-колокол, который не звонит, и “Борис Годунов” – пьеса, которую никто не может поставить».
Говорят, каждый человек может написать как минимум одну книгу, пересказав в ней свою жизнь. Я ничего не выдумываю, я описываю то, что было.
Если бы я все это сочинял, возможно, было бы поинтереснее. Вымысел почти всегда интереснее реальности. Но я ничего не выдумываю. Поэтому вам, скорее всего, будет неинтересно читать ближайшие страницы. Там, в сущности, ничего особенного не происходит. Нет никакого конфликта, никакой драматургии.
Когда-то в Доме литераторов Катаев сказал Гладилину после семинара. Они спускались по лестнице, и Катаев сказал своему семинаристу: «А вы напишите повесть про то, как он любит ее».
Гладилин продолжил:
– А она его не любит.
– Нет, – сказал Катаев, – просто он любит ее.
Вот и попробуй напиши, как он любит ее. Без конфликта, безо всяких подкорок. Кажется, и сам Катаев такого не написал.
И вот стоим мы в Кремле, в очереди в Оружейную палату, и я молочу что-то, развлекая Татьяну. Слушает меня не только Таня, но и еще пол-очереди. Потом подошли две девчушки и взяли у моей спутницы автографы.
Сказали, что очень любят смотреть ее по телевизору. Интересно, с кем они ее спутали.
Татьяна, конечно, хороша, но не настолько, чтобы у нее брали автографы. Хотя кто знает, эти девочки смотрят телевизор наверняка больше меня.
Мы ходили по залам палаты за ручки. Смотрели всякие драгоценности. Гуляли, как молодые, а ведь ей уже 29, а мне еще 35. Все еще, как говорится, впереди, но так хорошо с ней уже не будет никогда.
Не знаю, кто сможет описать, как он любит ее. И все. Мне точно не удастся. Да я и не знаю, любит ли он ее. Но было мне невыразимо хорошо. От того, что ее рука касается моей. От того, что я смотрю в эти глаза, а в них отсветы всех этих бриллиантов, изумрудов и сапфиров. Такое тепло разливается по всему телу. И сердце замирает, и во рту пересыхает. И только думаю, чтобы это состояние не кончилось.
А вокруг люди ходят и тоже смотрят на нее. На нас смотрят и думают, что за урод рядом с такой красавицей. Наверное, чем-то мы выделялись, если они так все обращали на нас внимание. А выделялись мы, я думаю, своей влюбленностью. Я чувствовал, что и она видит что-то приятное в этом уроде. Она говорит со мной тихим своим голосом, смотрит на меня так, что я вижу: она замирает от моих прикосновений.
А может, я все это выдумал. Она мне нравится, вот я и придумываю. Выдаю желаемое за действительное.
Она мне так нравится, что глаз от нее оторвать не могу, хоть искоса, но поглядываю. И придумываю, придумываю.
Нет. Все это было. Мы держали друг друга за руку. И хороши были от радости. И все это видели, и все смотрели, потому что это так и было.
Я понимаю, что теперь у молодых, если они нравятся друг другу, проблемы переспать не существует. Спокойно могут сделать это уже в первую встречу. О поцелуях вообще речь не идет.
И есть нечто промежуточное между поцелуем и постелью, что многие из молодых «ваще» сексом не считают.
Один мой друг познакомился с молодой девушкой, лет девятнадцати, и уже часа через два «это» произошло. И он стал допытываться, почему переспать с ней нельзя, а «это» можно.
Она спросила:
– А вы не обидитесь?
– Нет.
– А чтобы вы отстали.
– То есть?
– Дело в том, что я – девица и не хочу пока что ни с кем спать. Конечно, если бы нашелся человек, которого я полюблю, то я бы с удовольствием, но его нет. Вот я и не хотела, чтобы вы ко мне приставали со спаньем.
Она с моим другом расставаться не желала, но понимала, что, если не сделает хоть что-то, он исчезнет. Через двадцать минут после «этого», когда они снова сели за столик в ресторане, она сказала с вызовом:
– Вы что, теперь считаете меня своей девушкой?
Он ответил:
– Как вы захотите, так и будет.
Она сказала:
– Я не хочу, чтобы вы так считали. Я не ваша девушка, и то, что было между нами, ничего не значит.
Потом, когда они провстречались несколько месяцев, он и об этом ее спросил:
– Почему ты тогда так сказала?
– Чтобы вы ко мне не приставали. Я очень не хотела ложиться с вами в постель и расставаться с вами тоже не хотела, вы мне понравились.
Такая вот чудная история. Сейчас у них двое детей, но она по-прежнему обращается к нему на «вы».
Я старомоден, особенно тогда, когда влюблен.
Конечно, я целовал Татьяну, обнимал ее, но о том, чтобы пригласить ее в постель, мог только мечтать.
Она мне нравилась и без постели. Просто нравилась. Бывает же такое. Для меня счастьем было просто видеть ее.
Но речка наших отношений становилась все более полноводной. И русло уже не вмещало накопившейся воды. Ручейки, источники, талые воды переполняли старое русло.
Надо было выдумать какое-то море.
Куда я мог пригласить Татьяну? К себе домой я просто не мог ее позвать. Я тогда жил с соседкой. Моя комната в восемь метров досталась мне при разводе.
Попросить какого-нибудь приятеля уступить на вечер квартиру тоже невозможно. Как представлю себе чужую постель, так уже ничего больше и не представляю.
В гостинице – казенная обстановка, а как они будут провожать нас взглядами, все эти горничные и администраторы.
Я позвонил своему другу, который может все.
Шустрый парень с огромным количеством связей. Он всегда что-нибудь, да придумает. Он сказал: «Позвонишь по такому-то телефону, скажешь, что от меня, и директор примет тебя как родного».
Я не поленился, не только позвонил, но и поехал к этому директору.
Коттеджи стояли в березовой роще вокруг старинного особняка, в котором находился ресторан. Раньше там жили всякие партийные бонзы, а теперь это коммерческое учреждение, и за большие деньги здесь живут богатые люди. Можно даже заказать обед из ресторана, и тебе на дачу его привезут на машине.
Директор меня действительно принял как родного. Клялся, что он лучший друг моего Гены. И раз Гена рекомендовал, он разобьется.
Я просил его не разбиваться, а помочь. Честно признался ему, что хочу приехать с женщиной.
Он сказал:
– Сам выйду встречать.
– Нет, – закричал я, – только не это! Она известный человек, народная артистка, – соврал я, – и лучше, чтобы ее никто не видел.
– Понял, – многозначительно сказал директор и показал мне маленькую дачу, всего две комнаты, но с ванной и кухней. Все чисто, аккуратно. Я жутко обрадовался. Дача стояла посреди березовой рощи. И все было очень красиво, а главное – безлюдно.
Я встретил Таню возле театра после репетиции, и в половине четвертого мы уже подъезжали к дачам.
– Куда мы едем? – спрашивала Таня.
– Какая тебе разница, едем и едем. А там я тебе покажу потрясающее место. Тебе понравится.
Открылись автоматические ворота, мы проехали по аллеям, еще один поворот, и вот она, наша дачка. Я такой радостный, и она такая мрачная. Заходим внутрь. На столе стоит заказанный мною обед.
Таня говорит:
– Я есть не хочу.
– Ты разве обедала?
– Перекусила в театре.
– Ну давай тогда выпьем, – говорю я и разливаю шампанское. Она как-то нехотя отпивает.
Я спрашиваю:
– Что с тобой? Что-нибудь не так?
– Почему ты мне не сказал, куда мы едем?
– А разве имеет какое-нибудь значение, куда мы едем?
– Имеет.
– Тебе что-то здесь не нравится?
– Мне все здесь не нравится.
– Не понимаю.
– Вы с друзьями девочек сюда возите?
– С чего ты взяла?
– Да я эти дачи знаю. Сюда начальнички девочек возят.
– Я здесь в первый раз.
– Мне здесь не нравится.
– А что здесь плохого? – говорю я. – Ты посмотри в окно. Здесь же прекрасно. Посмотри, какой лес. Посмотри, какая красота.
– Я здесь уже была.
– Как это так?
– К нам в театр приезжал один большой начальник. Не буду тебе называть его имени. Его многие знают. Я ему понравилась. Он стал за мной ухаживать. Мне это, конечно, льстило, но он мне до лампочки был. Директор попросил, чтобы я с ним подружилась. Я и принимала его ухаживания. Вот он меня сюда и привозил.
– Приставал?
– Нет. Мы были в ресторане. Поужинали, и он меня отвез домой.
– В это трудно поверить.
– А что, у меня такой вид, будто ко мне можно приставать, даже когда я этого не хочу?
– Нет, – совсем расстроился я, – у тебя не такой вид.
– Так зачем же ты меня привез сюда? – добивала Татьяна.
– А куда мне тебя везти? – честно сказал я. – Домой к себе не могу, там соседка, может постучаться в любой момент, на квартиру к другу не хочу, противно. Вот я и пригласил тебя сюда. Вчера я приезжал сюда, познакомился с директором. Никто нас не видел. Что тут плохого?
– Мне здесь не нравится. Сюда девочек возят. А я… Поехали отсюда.
– Никуда я не поеду, – я расстроился так, что даже не мог этого скрыть.
Действительно обидно. Я никогда не пытаюсь соблазнить женщину, если не вижу, что ей это тоже нужно.
Если я раздевал женщину, она не сопротивлялась. Я не мог этого делать против ее желания.
Если бы кто-либо когда-то сказал «не надо», – я бы тут же согласился – не надо, так не надо.
Бывает, конечно, звучит это «не надо», но женщина и не сопротивляется. Тогда все нормально.
Нет, либо это нужно нам обоим, либо никому.
И в случае с Таней я тоже рассчитывал на взаимность. Я так расстроился, что не мог говорить и начал есть. С чего бы это? Сижу и ем. Она на меня смотрит с удивлением:
– Ты что, так сильно хочешь есть?
– Нет, – говорю, – не хочу, – и перестаю есть.
– Ты так расстроился, что на тебя больно смотреть.
– Не смотри, – говорю я.
– Послушай, – говорит она, – это должно быть нужно обоим, а не одному.
– Мне уже ничего не нужно, – говорю я, – но я хочу, чтобы ты знала, я никого никогда сюда не возил.
– Но меня сегодня ты сюда привез как девочку.
– Я не вижу ничего плохого в том, что привез тебя сюда.
– Сюда, на чужую дачу?
– Мне больше некуда везти.
Стало так обидно, что я ушел в соседнюю комнату, включил телевизор. Сижу, смотрю, ничего не вижу.
Таня посидела на кухне и тоже пришла, стала смотреть телевизор. И вот мы так сидим и смотрим этот идиотский телевизор. Я не выдерживаю, сажусь к Тане на диван и пытаюсь ее поцеловать. Она отстраняется, встает. Я тоже встаю, обнимаю ее. Она говорит:
– Я здесь не могу.
Я ей говорю какую-то чушь.
– Я привез сюда женщину, которая мне очень нравится. Прошло уже полтора месяца, я не позволял себе ничего лишнего. Никаких вольностей. Я к тебе отношусь так, что нет слов рассказать о моем к тебе отношении.
Я ей что-то говорю, а она от меня отстраняется. Я перестаю ее обнимать, выключаю телевизор и сажусь в кресло. Она садится на диван. Теперь мы смотрим друг на друга.
Я вижу, что ей просто жалко меня. Опять не выдерживаю, встаю и начинаю ее раздевать. Она то ли сопротивляется, то ли нет. Я уже плохо соображаю. Помню какую-то суматоху. Снимать эти высокие сапоги с нее – просто мука. Однако я упорно делаю это. Я так нервничаю, что все делаю невпопад. Я так долго учился делать это не спеша и спокойно, а теперь сплошной сумбур вместо музыки. Так, кажется, называлась статья в «Правде».
Обнимаю ее, раздевая.
Она что-то говорит мне. Я ничего не слышу. Помню только, ее руки обняли меня за шею, а я ее раздеваю. Она обнимает меня. Мы на этом диванчике. Я все делаю как-то совсем неуверенно. Однако что-то все-таки у нас получается. Потом мы оба замираем. Я так впиваюсь в ее губы, что она чуть не задохнулась. Мы лежим, и я не выпускаю ее из объятий. Она открывает глаза. Смотрит куда-то в сторону. Потом поворачивается ко мне и целует меня. Мы выходим на кухню. Очень хочется пить, и мы пьем шампанское.
Я не могу скрыть своей радости. Что-то несу несусветное.
«Даже если больше ничего не будет, – думаю я, – все равно все прекрасно».
Она говорит:
– Вот это и есть настоящий Телец.
– Почему?
– Потому что Телец обязательно должен добиться своего.
Мы едем домой.
Она говорит:
– Ты наверняка думаешь, что у меня было много любовников.
– Я вообще об этом не думаю.
– Я тебе скажу у меня был один, всего один любовник. Я на такие дела иду с большим трудом. Один был, да и то появился только тогда, когда я поняла, что мужа больше не люблю.
– Ну и где же он, этот счастливец?
– В Америке. Он журналист-международник. Поехал учиться. Наверное, там и остался.
– А где ты с ним встречалась?
– У него дома. Он жил в однокомнатной квартире. Не женат. Он за мной ухаживал, наверное, полгода, пока я к нему привыкла. Да и приезжала я к нему всего несколько раз. Он мне очень нравился. Я привязалась к нему. Это было уже больше года назад. Вот и весь список моих любовников.
Мы долго ехали до ее дома, я не спешил. Мне хотелось, чтобы этот путь не кончался. Она рассказывала о себе какие-то очень обычные истории. Отношения с мужем. Как он иногда выслеживает ее. Однажды ее кто-то хотел подвезти домой после театра. Муж вмешался, устроил скандал. «Разве лучше, чтобы я ехала на метро, потом на автобусе. Разве это хорошо, что я с сыном на двух автобусах добираюсь до бассейна, а он нас не подвозит».
Я слушаю все это, и мне ее жалко. Мне хочется помочь. Вдруг все ее проблемы становятся моими.
– А кроме того, у мужа какие-то садистские наклонности. Он даже в шутку может так сдавить меня своими сильными руками, что у меня потом неделю болит шея.
Я уже ненавижу этого мужа. А ведь мужа надо любить. Это еще Мопассан говорил. В каком-то рассказе он утверждал, что не может полюбить женщину, если ее муж ему не нравится.
А я-то вообще с замужними женщинами старался не встречаться. Но я понимал, что муж должен нравиться. Однако, может, это только во Франции. А этот тип мне сильно не нравился.
Мы едем. Она – актриса. И в театре ее, естественно, затирают, как, впрочем, и всех остальных артистов. Роли получают те, кто ближе к главному режиссеру, к членам худсовета.
Она, естественно, ни с кем в театре не спит, поэтому особенно сложно.
А вообще-то она попала в театр благодаря не только своей красоте, но еще и напористости. Ну и повезло.
– Знаешь, как меня возненавидели все, кто со мной учился, после того как я поступила в этот театр. А я ведь не делала ничего плохого. Нас было три подружки. Мы так хорошо дружили в училище. Обучение было платным, и муж дал деньги. Он думал, что я не поступлю. Конкурс был большой. А я поступила. Теперь он проклинает себя за то, что дал деньги.
На последнем курсе выпускной спектакль ставил один актер. (Она назвала фамилию известного актера.) У меня с ним сложились приятельские отношения. Когда мы встречались с ним где-нибудь случайно, начинали разговаривать друг с другом голосами Брежнева, Горбачева, Ельцина.
И нам жутко это нравилось. Мы на ходу что-то выдумывали, выстраивали отношения своих персонажей. Радовались как дети. Назовем его условно: Игорь Леонидович.
И вот этот Игорь Леонидович невзлюбил мою Татьяну. Он ей сказал, что актриса из нее не получится, и даже поставил ей тройку.
Но не на ту нарвался. Она хоть и тихая с виду девушка, но сумела за себя постоять. Опротестовала это решение. И высокая комиссия поставила Татьяне за выпускной экзамен четыре.
– А дальше начались показы. Я взяла и пошла в самый, на мой взгляд, знаменитый театр. Обратилась к одному ведущему актеру, поговорила с ним, понравилась, и он бронировал показ. Вот меня и взяли в труппу. Правда, они тут же уехали на гастроли без меня.
Интересно, что для меня этот театр тоже был лучшим в Москве хотя бы потому, что он взял мою пьесу. И после многих лет странствий по провинциальным театрам я наконец-то приземлился в театре столичном. И мне здесь нравилось все. И расположение театра в центре Москвы. И главный режиссер – женщина тусовочная, но умница. А какие актеры! Мечта. А особенно мне нравилось то, что этот театр на праздники делал капустники. Они вместе встречали Новый год. И я думал, что, пока артистам интересно друг с другом, театр существует. Конечно, в этом «терроризме единомышленников» опять же, по меткому выражению ******* и склок и обид хватает. Но есть человек, который всех их объединяет, который ко всем находит подход. На ней все и держится.
Говорят, век театра – 20 лет, а потом все, надо делать новый театр. Однако вот им уже больше 30, но живой театр, модный и посещаемый.
Когда-то я был влюблен в Эфроса. Дружил с Ольгой Михайловной Яковлевой.
Я даже несколько месяцев ходил на репетиции спектакля «Дорога». Была такая инсценировка по «Мертвым душам» Гоголя. Всем она очень нравилась. Но поставил ее только Эфрос. Я считаю, что это была ошибка Эфроса. Автор практически убил великое произведение классика. Все эти Маниловы, Ноздревы и Коробочки были интересны своей индивидуальностью. А современный автор объединил их в один коллектив. Но не в этом дело. Спектакль был не из лучших эфросовских. Но какие были репетиции! Праздник театра. Как все артисты замечательно репетировали – Яковлева, Каневский, Броневой. Они и не могли репетировать плохо. А лучше всех играл сам Анатолий Васильевич. Я тогда был в него просто влюблен. До сих пор считаю шедевром его «Месяц в деревне».
А после «Вишневого сада» на Таганке он стал для меня просто первым. А мой будущий главреж говорила: «Ты пойми, какая это огромная разница – режиссер и главный режиссер».
Режиссер распределяет роли, а главный режиссер распределяет блага. И на него, на главрежа, не могут не обижаться, потому что ни денег, ни квартир на всех не хватает.
И я рассказывал обо всем этом Татьяне. А еще я ей рассказал, что задолго до ее прихода в этот театр там праздновали старый Новый год. И меня главреж, как молодого и перспективного драматурга, пригласила на этот праздник и даже посадила за свой стол. Но это еще полсчастья, а полное счастье было тогда, когда за наш стол сел Владимир Высоцкий: я боялся вымолвить слово. Высоцкий был в черной водолазке, с гитарой.
О чем-то они долго говорили с главрежем. У Высоцкого были проблемы, и он ими делился со своей хорошей приятельницей. Выступали артисты, читал письмо другу Григорий Горин. А потом пел Высоцкий.
После него уже никому и ничего делать со сцены было нельзя. Да что я вам рассказываю? Сами видели. После выступления он еще посидел минут пять с нами и уехал. Казалось бы, что за событие, посидел за одним столом с Высоцким. Даже и не поговорил. От смущения. А о чем я мог бы с ним поговорить? Я для него никакого интереса не представлял. И нечего мне было попусту заговаривать со знаменитостью. А вот слушать было интересно. Все, что связано с ним, было интересно.
Так вот яркая комета освещает какие-то пейзажи, звездочки, и они тоже засверкают в лучах большой и яркой кометы.
Да кто бы знал сегодня Кюхельбекера, Данзаса, не будь они друзьями Пушкина? Чем они сами по себе знамениты? Да тем и знамениты, тем и интересны нам, что прикоснулись при жизни к Пушкину. Он их любил, дружил с ними, значит, и нам они интересны.
Мы доехали до ее дома.
Татьяна, конечно же, успела сказать, что играть ей в театре нечего, а в моей инсценировке для нее и роли-то нет.
Там вся пьеса на троих исполнителей. Все трое – знаменитые актеры, ей там места, естественно, нет.
Я хотел поцеловать ее на прощанье. Однако она попросила не делать этого. В любой момент мог подъехать муж. Муж так муж. Я поехал домой. Завтра там же, в то же время. Это значит: в час дня в актерском буфете.
Полночи я не спал. Лежал и перелистывал каждое ее слово. Признаюсь, ей не очень-то удается со мной поговорить. В основном говорю я. При Татьяне я становлюсь жутко красноречивым. Боюсь не успеть все ей о себе рассказать.
Все кажется интересным, и всем хочется поделиться.
Может быть, это интересно только мне, но скуки на ее лице я не вижу. Может, оттого, что я воодушевляюсь, что-то изображаю, машу руками и трачу огромное количество энергии. После встреч с ней я буквально опустошен. Мне надо потом долго молчать, чтобы прийти в себя.
Я молчу, лежу, смотрю в потолок, гашу свет, читать не могу. Спать тоже не могу.
Я встаю, включаю свет, беру пьесу. Снова читаю ее.
Это инсценировка. Я нашел у Моруа рассказ о знаменитом писателе. У писателя жена и любовница. Он уходит от жены к любовнице. Обе женщины, естественно, терпеть друг друга не могут.
Затем писатель умирает. Женщины встречаются после его смерти поневоле, ненавидя и презирая друг дружку. Потом надо делить наследство, авторские права. Общее дело, общие интересы объединяют их. Затем они подружились, стали неразлучными подругами.
Тут же, ночью, я ввел в пьесу еще одно действующее лицо – горничную. Она была при первой жене и при второй. Она – третья. Третья женщина, к которой он был неравнодушен. И даже был привязан к ней не меньше, чем к двум официальным. Ей тоже досталось наследство – пьеса, в которой он описал их собственную жизнь и даже предсказал, как будут развиваться события после его смерти.
Та самая пьеса, которую они все вчетвером теперь и играют. Я не выходил из дома сутки, все не мог оторваться от новой версии пьесы.
Я пошел от желания помочь Татьяне, но потом мне самому так понравилась именно эта версия. Из второстепенной роль Татьяны стала чуть ли не главной.
Прежде чем перепечатать текст, я прочел всю пьесу Татьяне. Для этого мы встретились в театре. Я нашел закуток, в котором полтора часа, размахивая руками, изображал пьесу.
Татьяна просто окаменела. Она была на читке пьесы труппы, она знала ту пьесу, а теперь, поняв мой замысел, просто замерла от счастья. Я закончил читать. Она обняла меня и заплакала.
– Что теперь будет? Ведь мне эту роль не дадут никогда.
– Тут надо по-хитрому, – сказал я.
– Это гастрольный вариант, с ним наверняка поедут за границу. Зачем им еще одна роль? Режиссер и три актера, им больше никто не нужен. Все трое – звезды. В Америке все сбегутся.
– Согласен, – сказал я. – И точно знаю, что еще одна звезда им не нужна. Это дележка славы и… А что касается денег, то ты согласна ехать на гастроли бесплатно?
– Да я приплатить готова, только бы играть в этой пьесе, с такими артистами.
– Ну вот и все, а дальше уже дело мое.
Я перепечатал пьесу. Кстати, Татьяна дала мне довольно толковые замечания именно по своей роли. Актеры могут не разбираться в драматургии, но что им нужно, они нутром чувствуют.
Хотя некоторые из них умны чрезвычайно. Вот из них как раз и получаются режиссеры и драматурги. Одного из них, помнится, звали Шекспиром.
Я перепечатал пьесу и встретился с главрежем.
Зная нелюбовь ее к чтению всяческих пьес, я набился к ней в гости домой. Сказал, что привезу потрясающего человека, американца, который хочет пригласить нас в Америку. Поскольку главреж по-английски никак, я позвал своего друга, который преподавал мне английский язык за полцены, по дружбе.
Мы приехали. Друг молотил по-американски, я переводил. Главреж сделала хорошие бутерброды, друг подарил ей золотое ситечко, купленное мной заранее.
Главрежу ситечко очень понравилось.
Я переводил вольно: расхваливают главрежа на все лады. Наконец перешли к делу. Мой друг пригласил в Америку с пьесой на 3—4 артистов. Он имел в виду мою инсценировку Моруа.
– Да, – говорила главреж, – у нас будет такая пьеса.
Друг сказал, что готов позвать и режиссера, и драматурга.
После чая, несмотря на кислую мину главрежа, я стал подробно пересказывать новый вариант пьесы.
– Погоди, – сказала главреж, – я же ее читала, что ты морочишь нам голову?
– Потерпите, – сказал я и стал зачитывать новые куски.
Главреж все поняла сразу. Пьеса, конечно, стала интереснее.
– Кого же мне на эту роль? – задумалась главреж. – Четвертую звезду они не потерпят. Кого же?
Я встал на колени и сказал:
– В этой роли я вижу только одну актрису.
– Ты с ума сошел, – сказала главреж, хотя я ей еще никого и не называл.
– Они четвертую звезду не потерпят. Значит, смотри: писатель – Виторган, прошлая жена – Ольга Яковлева, нынешняя – Неелова, а эту твою горничную.
– А если…
– Да ты что? Никогда.
– Тогда остается какая-нибудь совсем неизвестная. Знаете, кого я видел в этой роли, когда писал?
– Давай уже говори, кто тебя взял на крючок.
– Татьяну Щелокову, – замерев, сказал я.
– Совсем сдурел, чтобы эта писательница, ты знаешь, как ее у нас зовут?
– Как?
– Змея подколодная. Она что, тебе нравится?
– Умираю по ней, – честно сказал я.
– Это потребует колоссальных психологических затрат.
– Она готова играть на гастролях бесплатно.
– Ну еще бы… – сказала главреж. – Ну, это уже слишком.
Я понял, что дело может выгореть.
А дальше мы пили чай с американцем и веселились как дети.
– Ну ты говноулавливатель, – время от времени говорила мне главреж.
– В каком смысле? – спрашивал я.
– Скоро узнаешь, – сказала мне главреж на прощанье.
На улице мой друг сказал мне: «Знаешь, эта история так мне понравилась, что я, кажется, действительно сделаю вам гастроли. У меня там есть такой человек. Он сможет».
Но на этом я не успокоился.
Вечером следующего дня она пришла ко мне. Я встретил Таню на «Алексеевской». С цветами. Розы были какого-то необыкновенного кремового цвета.
Мы шли, держась за руки, как школьники.
Она моего роста, ну, может, сантиметра на два ниже, поэтому за руку идти удобно. А под руку идти как-то чопорно.
И вот идем мы, и она, конечно же, спрашивает, говорил ли я с главрежем.
А я ей отвечаю: «Посмотри, какое солнце, посмотри, как вокруг хорошо, зачем нам говорить о каких-то там главрежах».
Она смеется, она понимает, что я дурачусь. Я часто дурачусь. Наверное, это нехорошо. Наверное, я произвожу впечатление легкомысленного человека. Конечно, когда человек серьезен, не улыбается и молчит, он кажется очень умным. Вот, бывает, в компании или на худсовете кто-то один молчит, как сыч, и давит всех своей многозначительностью. А отчего он молчит? Может, оттого, что ему сказать нечего. Дайте, дайте ему слово. И вы увидите, нет, услышите, он повторяет то, что до него уже сказали. Повторяет чужие мысли. Но жутко многозначительно.
Я не могу говорить прямо, что дважды два – четыре. Для меня это неинтересно. Тем более что может случиться, что пять. А можно сказать столько, сколько восемь разделить на два, и так далее. А она, Таня, понимает, что я дурачусь.
Она спрашивает:
– А вы меня дома не изнасилуете?
– Нет, – обещаю я, – я к вам вообще не прикоснусь… первые пять минут.
Мы идем по улице Ново-Алексеевской.
– Далеко ли еще? – спрашивает она.
– Рядом. Вот там, метров через восемьсот, песок начнется, там в прошлом году двоих ограбили. Но по лесу недолго, минут двадцать, не больше. А потом по пустырям, небольшая свалка, и мы дома.
Она смеется, она понимает, что я дурачусь. А навстречу идут соседи, то и дело здороваются со мной, и понятно, что где-то здесь я и живу.
Мы поднимаемся на восьмой этаж, и вот она, наша двухкомнатная. У меня комната – восемь метров, есть еще соседка Дуся.
Ей все связанное со мной интересно. Когда-то Дуся претендовала на меня. Причем настолько активно, что пришлось ей сказать: «Дуся, у тебя слабое здоровье, и я боюсь, что близкие отношения со мной вредно отразятся на этом самом здоровье. Принеси, пожалуйста, справку от врача».
И что вы думаете, Дуся принесла справку, в которой было написано, что ей можно жить половой жизнью.
Пришлось выкручиваться. Я сказал: «Дуся, тут написано “вообще можно”, а ты принеси справку, что можно именно со мной».
Поняв беспочвенность своих притязаний, Дуся простила меня, и мы подружились. За небольшую плату она даже готовила мне.
Дуся не очень любит, когда ко мне приходят девушки. А уж эта девушка настолько хороша, что даже Дуся чувствует, что слегка уступает ей в женственности.
Мы сидим в моей восьмиметровой комнате. Я получил ее не так давно и очень рад этому. Ведь я – иногородний, и даже эту комнатушку получить бесплатно было очень нелегко. Однако помогли люди добрые.
Мы пьем вино.
– Вот уже двадцать минут прошло, – говорит Татьяна, – а вы ко мне все еще не пристаете.
И тут я ей выкладываю, что главреж согласна.
Она кидается мне на шею, и мы оба падаем на мой единственный диван. И наконец-то мы можем поцеловаться как следует.
А вот тут на самом интересном месте Дуся стучится в дверь и объявляет, что кушать подано.
Я ее научил этому «кушать подано», научил на свою шею. Мы не отвечаем, но через пять минут она стучится снова: «Стынет все, что кушать подано».
Мы идем есть, так и не дойдя до самого интересного.
Когда мы возвращаемся и я снова обнимаю Татьяну, она говорит:
– Давай не будем здесь, – она так это тихо и жалобно говорит, что перечить ей невозможно.
И поскольку больше здесь, в моей комнате, заняться нечем, я начинаю придумывать, я говорю:
– Актриса должна быть известной. – Татьяна не возражает.
– Актриса должна быть популярной, то есть ее все должны знать. – Она и здесь не возражает. А что ж тут возражать? Ясно. Должна. Кто ж с этим поспорит.
– А сколько людей приходит в театр на спектакль? Будем считать, тысяча. Значит, в месяц твоей красотой и талантом могут любоваться максимум десять тысяч человек. Чтобы тебя узнала страна – должно пройти лет сто. Да и то если предположить, что и с Дальнего Востока все приедут в ваш театр.
Она не спорит.
– Значит, тебе надо дать возможность как можно большему числу зрителей лицезреть эту неописуемую красоту.
Она смеется.
– Что сегодня может дать максимальную известность? – задаю я риторический вопрос и сам же на него отвечаю: – Кино или телевидение. Кино отпадает, потому что у меня пока что нет друзей в Голливуде, а наше кино почти не смотрят. Остается телевидение. Вот туда мы и направим свои стопы.
– Согласны ли вы стать знаменитой телеведущей без отрыва от театра?
– Согласна, – отвечает Татьяна.
– Ну что ж, давай сделаем первый шаг по пути славы.
– Какой же это шаг? – спрашивает Татьяна.
– Выпьем за то, чтобы ты стала знаменитой.
И мы этот первый шаг сделали.
Мы еще долго шагали в этот вечер по пути к славе. До тех пор, пока не кончилось вино в бутылке.
А потом даже присутствие рядом за стеной Дуси не помешало нам сделать то, ради чего мы и пришли ко мне домой.
А дальше я развил бурную деятельность. Уже на другой день я поехал к одному своему другу, который занимал высокий пост на телевидении. Мы с ним когда-то учились на высших сценарных курсах. Потом он в своей республике стал телекомментатором, затем министром телевидения. Когда приезжал в Москву, мы с ним встречались, я даже помогал ему своими связями. Теперь пришла пора и ему помочь мне. Я попросил у него всего десять минут экранного времени для моей подруги. Сказал, что рубрику придумаю сам. Тогда еще не те времена были, когда минута рекламы стоила пятнадцать тысяч долларов. Тогда она вообще никому, кроме народа, ничего не стоила.
И нужны были интересные передачи не по коммерческим ценам. Вот я и предложил рубрику в утреннюю передачу. Время, конечно, не ахти, не прайм-тайм. Однако с утра люди пьют кофе, автоматически смотрят телевизор, скорее всего, подругу мою и заметят. А идея моя была проста, как мычание. Она, моя Татьяна, должна была брать интервью у интересных мужчин. Предположим, Ширвиндт, Державин, Киселев и так далее. А интервью должны были быть на одну и ту же тему: «Ваше отношение к женщинам». Какие нравятся, какие нет. Что нравится, что не нравится, и в конце какая-нибудь забавная история. И все. Десять минут. Скажите, какая женщина, увидев такое интервью, переключит телевизор на другую программу?
Это сейчас, что ни включишь, обязательно попадешь на интервью. Одни говорящие головы. Один спрашивает, другой отвечает. Сидя, стоя, лежа на диване. В комнате, на улице, у памятника, под деревом. И говорят, и говорят. Одни и те же вопросы. Одним и тем же людям. А тогда, в начале девяностых, этим интервью еще не заполнили телевидение. Вот мы и должны были попасть этой рубрикой в десятку… Понятно, что не передача, а рубрика, впрочем, в двухчасовой новостной программе, среди клипов и событий. Однако надежда выиграть была.
И название рубрике дали простое, но запоминающееся: «Поговорим о женщинах».
Татьяне я сказал:
– Ты должна с ними так разговаривать, будто влюблена в них с детства. Я тебе даже больше скажу, смотри на него так, будто хочешь его соблазнить. Пусть у телезрителей будет ощущение, что сразу после передачи вы пошли ложиться в постель. И будут говорить про тебя «вот б…», и будут смотреть.
– Но я не хочу, чтобы про меня так думали, – сказала она.
– Тогда не будут смотреть, – сказал я.
Если просто разговор незаинтересованного человека, тогда это неинтересно.
– А что, если… – говорит Танюшка, – а что, если… – вообще-то я не люблю актерских мыслей, мне кажется, что они всегда чужие.
– Так что «если»?
– А что, если в конце показать их жен. Дать им по одной, две фразы. После того, что наговорили эти красавцы о своих высоких требованиях к женщинам, показать, какие у них жены.
– Толково, – согласился я. – В этом есть крючок, на который можно ловить.
– Однако, – говорит она, – есть маленькая сложность. Кто из этих красавцев и так знаменитых будет терять время на малоизвестную актрису в неизвестной пока передаче? Посуди сам, зачем Ширвиндту при его славе терять время на такую ерунду?
– Во-первых, если он тебя увидит, он не сможет отказаться.
– По телефону меня не видно, – резонно возразила она.
– А во-вторых, сначала пойдем по знакомым, а потом, когда рубрика запомнится, никто уже отказываться не будет.
И, самое главное, чтобы рубрика шла каждый день и в одно и то же время – в этом залог популярности.
– Старик, – сказал мне мой высокопоставленный друг, – не наглей, раз в день никак не получится. Давай сначала раз в неделю, а там посмотрим.
Ну что ж, спорить не приходится, мы начали с малого.
Через одного знакомого вышли на Киселева. Татьяна с ним встретилась в баре «Останкино». Я сидел неподалеку за соседним столиком, а она с ним разговаривала.
Кандидат он был, на мой взгляд, не очень подходящий для первой передачи. Нет, он, конечно, мужчина интересный, популярный, но плохо то, что телевизионщик находится внутри жанра.
Но это было ее желание, и я согласился. Выбора особого пока что и не было. Прямо никто из знакомых не отказывал, но вежливо уклонялись. Киселев так Киселев.
Я делаю вид, что сосредоточенно что-то пишу. На самом деле я – весь внимание. Я слежу на ними вот уже минут двадцать и просто выхожу из себя. Нет, я не думаю, что она заведет с ним шашни, это было бы слишком, но она с ним так кокетничает, так на него смотрит, что мне становится не по себе. Он отходит к стойке, приносит кофе, коньяк, и они сидят и сидят, он такой заинтересованный, она такая увлеченная.
Вот тут-то до меня стало доходить, в какую ловушку я сам себя затащил. Ведь она теперь будет встречаться с мужчинами, которые интереснее меня, они красивее, популярнее, женщины вешаются им на шею. В чем же мое преимущество? В том, что я ей помогаю, участвую в ее судьбе, я ее друг, у нас общие дела. Хватит ли этого для удержания ее возле себя? Не знаю. Знаю только, что эти сорок минут мне показались вечностью.
Когда они наконец расстались и Татьяна подошла к моему столику, я не смог скрыть своего раздражения. Вернее, смог, кажется, скрыл, но все же спросил: «О чем можно столько времени говорить?»
– О женщинах, естественно, – ответила она.
Зачем, спрашивается, мне задавать вопросы, на которые я знаю ответы.
– Он, конечно, понял, что я тебя жду?
– Он спросил: «Это следующий участник передачи?»
– А что, он меня знает?
– Знает. Он вообще очень толковый парень. Я ведь его и раньше здесь, на телевидении, встречала. И он меня видел. У него всегда был такой вид, будто он ждет, что я к нему сама подойду.
– А почему у него могли возникнуть такие мысли? – поразился я ее логике.
Она помолчала, а потом сказала:
– Ты тоже толковый, ты тоже подумал правильно.
Меня эта фраза поразила. Я все время думал, что она не слишком острого ума женщина. Да и зачем, если она такая красивая!
Впоследствии я убедился, что она, при некоторой бытовой бестолковости, иногда так поражала меня своей догадливостью. Это чисто женское и еще актерское, основанное на интуиции.
Актеры – они психологи, а особенно – актрисы. Они доходят до нужной мысли не логикой, а какими-то сверхчувственными путями. Не умом – нутром.
Первая передача получилась не лучшей. Вроде бы все на месте. И Татьяна, хоть и была несколько скованна, но ела Киселева глазами. Снимали у него дома. И я, естественно, потом спросил:
– А кто еще был дома?
– Не волнуйся, – ответила Татьяна, – жена была и целая съемочная группа.
– Не волнуюсь, – ответил я.
Снято все было прилично. Но человек он, этот Киселев, такой серьезный, и во всех его ответах столько осторожности, будто он вообще ни на кого, кроме жены, не смотрит, а когда смотрит, то не видит. Жену показывать он отказался категорически, на что имел, конечно, полное право.
Вот так все и получилось – недосказано, недоговорено, истории забавной нет, и жену Киселева зрители не увидели.
И очень все серьезно. Нет необходимой для такой рубрики легкомысленности.
Зато дальше все пошло прекрасно. Артист Андрей Соколов, красивый, интересный. Покатался с Татьяной на скутере. Оба они хороши были в этих водонепроницаемых костюмах – на скорости, в брызгах. Она обнимает его, сидя за его спиной, на скутере. А как иначе можно ехать на такой скорости? Они быстро подружились. Татьяна сама его пригласила на съемку. Они были знакомы и раньше. Вот к Андрею я ее почему-то не ревновал. Может, оттого, что они были знакомы и раньше.
А может, оттого, что я не присутствовал на съемке. Или привыкать стал? Ну уж нет. Я к этому привыкнуть не могу. И дальнейшие события это подтвердили.
Был день рождения у одного моего приятеля. Человек он известный. Сам сочиняет стихи, сам кладет их на музыку, сам себе аккомпанирует и сам всю эту чушь исполняет. Однако народу его песни нравятся. И вот решил он, этот любимец публики, свой день рождения отметить публично. Снял зал на триста мест. Наприглашал на эти триста мест друзей, знакомых и незнакомых. Поставил на сцене стол с выпивкой и закуской. И в зале все сидят с выпивкой и закуской. А вести все это празднество предложил мне.
– Знаешь, – сказал он, – солидно как-то. У всех ведущие конферансье, дикторы, а у меня какой-никакой, а писатель, блин.
У него всегда в конце фразы идет этот самый блин.
И дернуло меня посоветовать ему все это снять на видео. Я-то любительское видео имел в виду, а он пригнал телевизионщиков и решил сделать из своего дня рождения телепередачу. За столом на сцене сидели именитые гости: певцы, композиторы, поэт один острил так удачно, что мне просто нечего было делать рядом.
Однако надо было вести, и я вел. Подруга моя сидела в восьмом ряду, рядом с моим знакомым, богатым иностранцем. Все шло как никогда удачно. И выступающие были в ударе. И я, вдохновленный этими глазами напротив (так, кажется, пелось в одной советской песне?), неплохо импровизировал.
Телевизионщики снимали, и один оператор уставился своей камерой на Татьяну и все время забывал, у кого день рождения.
Потом, когда концерт закончился, мы все толпились на сцене, и тот самый оператор, парнишка лет двадцати трех, подошел к Татьяне и что-то ей говорил, говорил. Она попыталась отойти от него, но он шел за ней и все говорил.
Я не выдержал, подошел, спросил:
– Все в порядке?
– Да, – сказала она.
А он все не отстает.
Тогда я не выдержал и говорю ему:
– Вы, пожалуйста, отдохните, успокойтесь, съемка закончилась, можете идти домой.
Он будто очнулся, посмотрел на меня ошарашенно, понял, что Таня со мной, сказал: «Извините», – и отошел.
– Он меня все время снимал, – сказала Таня, – даже неудобно стало, а потом пристал, просит номер телефона. Говорит, что из-за меня сегодня не уснет.
– Красота – великая сила! – сказал я. – Телефон дала?
– С какой стати. Нет, конечно.
Потом этот парень через наших-то общих знакомых достанет ее телефон и будет названивать днем и ночью. Она не будет знать, как от него отделаться.
Ее муж слышит эти звонки. У них потом скандалы.
– Нужно тебе это? – спрашиваю я.
– А что я могу сделать, – отвечает она, – я ведь телефон ему не давала и ничего не обещала.
Это поразительно, но, думаю, не все так просто. Сначала она смотрит на этого оператора, она хочет понравиться смазливому мальчику. Она должна победить. А потом она не знает, что делать с этим побежденным. Он ей не нужен. А он-то этого не знает.
В тот вечер произошло еще одно событие. После концерта на банкете она мне показала на Андрея Кнышева.
– Помнишь, какая у него была прекрасная передача «Веселые ребята»?
Еще бы мне не помнить. Я считаю, что тогда это была единственная по-настоящему телевизионная юмористическая передача.
Все остальные только лишь эксплуатировали славу эстрадных юмористов.
В этой передаче мало кому известные ребята играли в телевизионную игру и, раскручивая передачу, сами становились популярными.
Потом Кнышев куда-то уехал. Говорили, что он работал в Англии. И вот снова здесь, в России.
– Я бы с удовольствием сделала с ним интервью.
– А что мешает?
– Мы с ним незнакомы.
– Пойдем, – сказал я.
И мы пошли знакомиться с Кнышевым.
Я их оставил договариваться, а сам пошел общаться с народом. Народу было много. Приехали мои друзья из Сибири, приехали создавать какой-то совместный банк. В руках кейс. Как потом оказалось, в кейсе был миллион долларов. И вот так вот, вдвоем, без охраны. Банк создают. Интересное время наступило.
Вечер продолжился у кого-то на квартире. Новорожденный пел, мы пили.
Один из моих сибиряков, Женя, оказался рядом с Татьяной. И нет чтобы поухаживать или поговорить, нет, он сразу спьяну попытался обнять ее. Я снял его руку. Он снова через некоторое время положил ее на Танино плечо. Я снова снял. Он снова попытался положить ее на Танино плечо.
Я разозлился:
– Ты руки-то не распускай.
– Извини, – пьяно сказал он. – Я думал, что она с тем иностранцем. А у иностранцев не грех и отбить.
Плохо помню, что там дальше происходило. Помню только, что чуть с кем-то не подрался, и опять из-за Тани. Да что же это такое! Прямо наваждение какое-то. Все время ее у меня пытаются увести.
Один подвыпивший бард, которого я знал уже лет десять, еще по Германии, бабник редкостный, но очень обаятельный, подошел и пьяно сказал:
– Чего ты гордишься? Ты гордишься, что у нее задница большая, а так нет в ней ничего, ваще.
Я сказал ему:
– Врезал бы я тебе сейчас по физиономии, да ты пьяный, потом даже не вспомнишь, за что получил.
– Ты прав, – сказал он, и пошел по стенке дальше.
В общем, к концу праздника я понял, что проблем у меня с Танюшкой всегда будет предостаточно. Что же это такое?
Были же у меня и до нее красивые женщины. Но чтобы так все летели на этот огонек… Нужны крепкие нервы, чтобы все это выдержать.
Татьяна встретилась с Кнышевым. Не помню уж, кого она перед ним снимала, но этого Кнышева запомнил как следует.
Я немного поплыл. С одной стороны, мне было приятно, что все так реагируют на нее. С другой – что-то во всем этом было противное. Они все хотели ее. Одни выражали это вежливо, другие бестактно, начинали приставать.
Я стал вспоминать, а почему я за ней побежал. И вспомнил – она смотрела на меня так, будто я ей очень нужен. И я на этот крючок попался. Конечно же, она и на других смотрит именно так. И не только в ее красоте дело. Не первая красавица. Столько ходит по улицам красивых. Никто же не бегает за ними, не хватают за руки.
Впрочем, интересно, что все они действуют по одному и тому же плану, будто чувствуют ее слабые места.
Они начинают заботиться о ней, предлагают ей работу. Либо сниматься, либо позарез нужен редактор, этому необходим пресс-секретарь, тому референт для работы с иностранцами. Когда Татьяне в открытую предлагают квартиру и содержание, тут, понятно, она отвергает. Идиотское предложение при живом-то муже, но вот когда предлагают работу, разговор продолжается.
Она все больше втягивалась в телевизионную работу, сама монтировала, и ей этот процесс очень нравился.
Мы с ней иногда встречались, даже довольно часто, но заманить ее на госдачу мне не удавалось. А однажды вез ее к ней домой, заехал в аллею Сокольников, хотел поцеловать, она сказала:
– Нет, здесь может проехать муж, не могу.
Я не чувствовал, что ее ко мне сильно тянет. Обычно девушки, полюбившие меня, охотно шли на ласку, и скорее я отклонялся от этих ласк, так что меня обычно считали довольно холодным, а тут все поменялось.
И еще одно событие произошло. Радостное. В театре начались репетиции. И Татьяне наконец-то дали желанную роль.
Удача шла к ней. Я давно заметил, что, если я за кого-то болею, принимаю участие, удача идет в ту сторону. Тому человеку везет, будто я подпитываю этого человека энергией.
Подруга моя давнишняя, деловая женщина, жутко энергичная Лидия Манучеровна, говаривала: «У тебя такой поганый характер, что давно бы тебя послала, но, что с тобой ни начнешь делать, все получается».
Да, Татьяне-то я помогал, а сам тонул все больше и больше. Сорвался я на Кнышеве.
Она сказала, что ездила к нему договариваться, потом на съемку, потом за кассетами.
Потом так совпало, что времени у нее для меня стало не хватать.
Я затосковал. Я помню, как приехал на телевидение, искал ее. Не знал, где искать, но искал. Интуитивно шел по коридорам и так хотел увидеть ее. Стою у лифта на четвертом этаже. Вдруг открывается лифт, и она в нем одна.
– Я не знаю, – говорит она, – почему я нажала на этот этаж, мне ведь надо было на второй.
Я так обрадовался, что не мог скрыть своей радости.
А Татьяна говорит: «Мы начинаем новую передачу. Сейчас придут женщина-редактор и спонсор из Ростова».
Для меня времени не было. Я сказал, что подожду.
Я сидел в баре и ждал четыре часа. Я писал ей стихи. Честное слово, приличные стихи, можно было печатать.
Я ждал ее четыре часа. Никого и никогда я так не ждал.
Она пришла опустошенная. Видно было, что ей не до меня. Она прочла стихи. Сказала: «Такие хорошие, можно печатать», – но ей было не до меня.
Я отвез ее домой – по пути она вдруг сказала, что, наверное, все же любит мужа.
Он уехал в Голландию за машинами, и она вдруг поняла, что любит его. Она вдруг поняла, что любит его. Театр абсурда. А кроме того, ей придется поехать с режиссером в Ростов к спонсору. Ясно было, что спонсор положил на нее глаз, а без денег спонсора передача не получится.
Я понимал, что сильно проигрываю.
Невольно, не желая того, я стал искать виновника своего поражения. Естественно, я искал его не в себе, а в окружающих. Я решил, если он есть, я тут же уйду. Как бы я ни скучал по Татьяне, я бы перестал звонить. Пропал и пропал. Надо было уже сейчас, не находя виновника всех своих бед, перестать звонить. Нона это не было сил. Не хватало воли.
Кто ищет, тот всегда найдет. Я позвонил Кнышеву. Мы никогда не были друзьями. Но я к нему хорошо относился и с его стороны никакой неприязни не ощущал.
Я сказал ему все прямо. Сказал, что ревную к нему. Если у них что-то есть, я тут же ухожу.
Он откровенно сказал мне, что девушка Таня – удивительная и в другое время он с удовольствием за ней поухаживал бы, но сейчас ему не до нее. И в ответ рассказал о своих проблемах. Он влюблен был в какую-то женщину и надеялся, что это взаимно.
Так что Таня действительно приезжала за оставленными кассетами, и больше ничего.
Я ему поверил.
Вроде можно было бы и успокоиться. Но ничего не получалось.
В какой-то день я договорился встретиться с ней. Я хотел отвезти ее в Загорск. Почитал о Троице-Сергиевой лавре, чтобы рассказать Тане и показать эту красоту. Я-то в ней часто бывал. Хотелось поделиться. Я готовился к встрече как к экзамену.
Она пришла и сказала, что у нее сейчас будет монтаж, но его же не должно было быть! Мы же договорились!
– Внезапно дали монтажную.
Она увидела, как я расстроился, сказала: «Если хочешь, я откажусь от монтажной, и мы поедем».
Я сказал: «Не хочу, раз надо работать, иди».
Я задолго до майских праздников предлагал ей поехать в Кисловодск. Хотел показать ей этот замечательный город. Даже билеты взял на самолет. За неделю до отъезда она сказала, что поехать не сможет. Я сдал билеты.
Пятого мая у меня день рождения. Я договорился в трех местах. Ей на выбор. Вечером она со мной пойти в ресторан не могла. Но так хотелось провести хоть часть этого дня с ней, что я договорился. Во-первых, с одним своим приятелем – он предоставил мне свою шикарную квартиру.
В гостинице я договорился по поводу номера люкс. И мой директор освободил мне дачу – так они все ко мне нежно относились. Видно, видели, что я влюблен и мне очень нужно. Директор даже сказал:
– Хочешь, встречу ее?
Нет, этого я не хотел. Он же не знал, что она терпеть не может этих его дач.
Пятого мая я при полном параде в два часа дня – ведь вечером ей домой, к мужу и ребенку – стоял в полной боевой готовности в дурацком черном костюме при галстуке, в новой сорочке и вообще во всем новом. В день рождения обязательно в новом.
Стоял я у лифтов в «Останкино» и ждал Татьяну. До этого я уже слегка отметил свой день с телевизионщиками в чьем-то кабинете.
В два ее нет. В два пятнадцать тоже. Без пятнадцати три – ее все нет. А мимо все время проходят знакомые. Дима Крылов спросил:
– Что это ты так вырядился?
– Да так, – говорю, – надо же когда-то.
Еще кто-то спросил.
Я уже говорю:
– Нельзя прилично одеться, все спрашивают.
Сам в этом жениховском костюме. В руках сумки с едой, с шампанским. На квартиру с девушкой собрался. Дурак дураком.
В три я понял, что больше ждать не могу. Весь издергался. Побежал искать. В противоположное здание – прямиком в бар.
Сидят. Две какие-то женщины, мужик и она. Пьют кофе, что-то обсуждают. Хотел перевернуть столик. Подошел.
Она сказала спокойно:
– Подожди, пожалуйста, пять минут. Я сейчас.
Отошел. Сел за соседний столик. Сижу. Весь киплю. Переполнен обидой, гневом, негодованием и так далее. Пять минут показались вечностью.
Она подошла. Я сказал:
– Я жду уже час у лифтов. Я час стоял и ждал.
– А я думала, ты там, в кабинете у телевизионщиков, думала, освобожусь и приду.
Мы вышли из бара в безлюдный коридор.
Я сказал:
– Мы же договорились, что в два часа я буду ждать тебя у лифтов.
– А тут разговор серьезный, решается судьба передачи.
– Если ты задерживаешься, позвони или подойди к лифту, скажи, что встретимся позже.
– Я думала, ты там, в кабинете, с друзьями.
И тут я заорал. Я так орал, что она побледнела. Я видел, что она испугалась.
Я орал:
– Я что, скотина, которую можно лупить палкой, когда захочется? – Ну и так далее, и тому подобное.
Она испугалась, сжалась, сказала:
– Извини. Я пойду за сумкой. Подожди меня в машине. Пять минут.
Сижу в машине. Сижу и думаю: «Подняться наверх – три минуты, взять сумку еще две, спуститься и выйти ко мне еще три. Прошло уже пятнадцать, а ее нет».
Наконец-то она появляется:
– Я не долго?
– Не долго.
Мы едем. Меня зациклило. Я не могу остановиться:
– Мы же договорились – в два у лифта. Я стоял, а все проходили и видели, как я стою дурак дураком.
Я не выдерживаю, из глаз вдруг как у клоуна брызгают слезы.
Жалко себя стало. Она сидит и молчит. Еще раз извиняется.
Я не могу успокоиться. Она уже не спрашивает, куда мы едем. Она боится о чем-либо спросить. Я еду на дачу. Мы едем. Вот и домик. Спальня, гостиная, кухня.
Я раскладываю закуску. Открываю шампанское. Разливаю по бокалам.
Она говорит: «За твое здоровье».
Я выпиваю полный бокал, она едва пригубила. Она вообще почти не пьет.
Мы пошли в комнату, сели на диван. Я попытался поцеловать ее.
Она сказала: «Можно не сегодня? В другой раз».
Вот и все. Конечно, можно. Мы посидели за столом. Слегка выпили, что-то поклевали. Поехали. По дороге я ей купил цветы. Какую-то игрушку для ребенка. И вдруг я вспомнил – у меня сегодня день рождения.
Она сказала: «Извини, я тебе подарок купить не успела. Не было времени выбрать. А дарить лишь бы что – не хотелось».
Я отвез ее домой.
На следующий день я смотрел фильм Рязанова. Он пригласил меня на премьеру в Дом кино. Пустячок, а приятно. Он очень приличный и отзывчивый человек. Умница. И при этом нет слишком серьезного отношения к себе, с которого начинается, по словам Трифонова, деградация. Кино такое. Писатель влюбляется в кассиршу сберкассы. Она замужем за деловым. Писатель и кассирша полюбили друг друга. Деловой поджигает дверь квартиры писателя. А потом пытается убить и самого писателя. Писатель у нас с вами есть. Любимая женщина тоже, и крутой муж присутствует. Правда, ситуации разные. Но я, естественно, все перекладываю на себя.
Но там писателя любят, а здесь не очень.
Была некоторое время назад история, когда крутой муж был в командировке, а я наговорил чего-то лишнего на автоответчик и сильно волновался, чтобы крутой муж не услышал. Потому что он, по рассказам Татьяны, ревнив, во всех грехах ее подозревает, хотя и не очень обращает на нее внимание. Да как-то пронесло. То ли не записалось, то ли не прослушал.
Обиды мои копились, и я вдруг позвонил Татьяне и, нагрубив, швырнул трубку. Вроде бы и все.
На другой день позвонил мне приятель и пригласил на какую-то тусовку «Бизнес плюс культура».
Все происходило на даче Горбачева. Кого только не было. Как говорится, «крутая тусовка». Выступали наши певцы, поющие в театрах Европы. Фуршет. Артисты. Танцы. Какая-то симпатичная девица, лет восемнадцати, пригласила меня танцевать. Я ей был за это чрезвычайно благодарен. Сказал: «Вы своим приглашением помогли мне в непростое для меня время. Если я еще нравлюсь восемнадцатилетним, значит, не все еще потеряно».
К концу вечера я напился. И помню только, что дарил свою книгу главе администрации Филатову.
До 13 мая я держался. А 13-го у Тани был день рождения. Мы же оба Тельцы. Позвонил ей, извинился за грубость, поздравил.
Более того, сказал, что приглашаю ее отпраздновать день рождения.
Она сказала, что будет праздновать с мужем.
Я позвонил снова на следующий день.
Таня рассказала, что вчера муж устроил ей настоящий праздник и подарил именно то, о чем она мечтала.
Я предложил встретиться, она сказала, что ей надо с ребенком в поликлинику.
Я услышал, просто почувствовал, что она лжет. Больше того, я понял, где я ее увижу, и поехал в «Останкино».
Уже через десять минут я увидел ее в вестибюле.
– Ребенка не жалко впутывать во вранье? – спросил я.
Она смешалась, стала что-то сочинять.
Я громко что-то сказал. Она попросила говорить тише, а то люди оборачиваются.
Я был взбешен. Мы отошли за раздевалку, и тут я произнес зло и пафосно свой дурацкий монолог о том, что не позволю унижать себя, врать себе и т. д.
Вдруг она совершенно изменилась. Лицо ее стало злым, она посмотрела на меня враждебно и сказала что-то оскорбительное – чего я не могу вспомнить, в такой я был ярости.
И тут я совсем сорвался с резьбы и со всей злостью, какая только была во мне, тихо сказал:
– Будь ты проклята!
Она пошла от меня, я догнал ее и сказал:
– И больше не звони мне.
На что она ответила:
– И не дождешься!
Разошлись.
Собственная пафосность и идиотизм последних моих фраз совсем подкосили мою нервную систему. Я поехал в церковь и повинился батюшке в том, что проклял женщину. Я просил прощения у Бога, а у нее просить уже было невозможно. Она бы просто не стала меня слушать.
А я ей и не звонил. Все – отзвонился.
Я потерпел сокрушительное поражение. Я был полностью разгромлен.
А как все хорошо начиналось. Первый поцелуй у пруда. Ее широко раскрытые глаза.
Оружейная палата, и мы в ней, взявшись за руки. В какой-то момент все это изменилось. Я сам все испортил. Испортил своей ревностью. Своим страхом потерять ее. Своим желанием контролировать все ее поступки.
Несвобода давила на нее. Это я сейчас все понимаю. А тогда… Я только хотел видеть ее все время.
А она, должно быть, не все время хотела видеть меня.
Наверное, вначале хотела видеть. Но мое давление, мой бурный темперамент, то непрерывное внимание. Как говорил один мой знакомый своей жене: «Вера, тебя слишком много».
Вот уж действительно, «чем меньше женщину мы любим…».
Вот и закончилась первая часть моего романа. Первая, но не последняя. Продолжение следует. Ждать этого продолжения пришлось целых восемь месяцев.
Когда мне стало совсем плохо, я побежал к своему другу-врачу. Врач он уникальный. Естественно, он окончил медицинский институт. Параллельно Гриша изучает нетрадиционную медицину. Чего он только не изучал. Курсы иридодиагностики, экстрасенсорики, рефлексотерапии, астрологии. Последнее, оказывается, тоже нужно при иглоукалывании. Мало знать точки и ставить иголки по этим точкам, надо, оказывается, ставить их в соответствии с временем года, суток и расположением светил и днем рождения пациента.
Потом он изучал метод Долля, затем увлекся гомеопатией, травами. И, наконец, они вместе со своим другом-физиком изобрели какой-то прибор, который позволяет по точкам определять, годится пациенту именно это лекарство или нет.
Раза четыре в году Гриша ходил на семинары, в основном гомеопатические. То приезжает гомеопат из Бельгии, то из Греции, то из Франции. Но особенно Гриша любит какого-то знаменитого на весь мир греческого гомеопата и раз в год ездит к нему на семинар, который проходит на одном из греческих островов.
Лечит Гриша без догм, может и иголки поставить, и травами, и гомеопатией, и даже иногда антибиотики он тоже себе позволяет выписать. Но это уж совсем в исключительных случаях.
А самое главное, мой Гриша – он уникальный человек. Он ни с кем не ссорится. Он никому не делает и не желает плохого. Он лечит двенадцать часов в сутки, он строг как врач и может так сказать, что и не возразишь, и отчитать может тихо, спокойно и очень внушительно. И не дай Бог кому-то Гришу обидеть, потому что Бог Гришу бережет.
Вот к этому Грише я и поехал. Я рассказал ему все о своих отношениях с Татьяной. О том, что она меня бросила. Я за последний месяц похудел килограммов на шесть, я плохо спал, у меня совершенно расстроились нервы, и еще в области солнечного сплетения у меня сосало, будто от страха. Не могу даже точно объяснить, но ощущение препоганое.
Гриша все это выслушал и спросил: «А она такая вялая, вязкая, да? Как было-то?»
Я говорю: «Точно. Именно так. Она и говорит так вяло: все плохо, все предают, что делать, не знаю. Когда ни спросишь – все плохо.
Но иногда она сидит в театральном буфете – тоскливая, вялая. Я подхожу к ней, начинаю говорить, возьму ее руки в свои, говорю, говорю. И она оживает. Появляется румянец на щеках. Но я раньше, когда были хорошие отношения, не чувствовал, что она забирает у меня энергию».
Гриша сказал: «Теперь все переменилось. Худеешь ты вот отчего. Вот здесь, – он показал на солнечное сплетение, – находится – не помню, как он назвал какую-то чакру, – и здесь же – поджелудочная железа. Ты посылаешь ей энергию, а назад не получаешь. Она для тебя, Таня, закрыта энергетически. Нет ответа, потому что не хочет с тобой. И ты не получаешь энергию, а только тратишь ее, причем сильно, поскольку у тебя сильное чувство. И тем самым нарушается работа твоей поджелудочной железы».
Дальше Гриша на своем аппаратике проверил по точкам свои теоретические предположения. Все сошлось. Он дал мне какие-то зернышки. И мы разошлись. На прощанье он мне сказал: «Держись от нее подальше».
А я и держался. Не могу сказать, что, приняв курс зернышек, я сразу почувствовал себя хорошо, нет, я еще долго приходил в себя. Но я знал, что нахожусь на верном пути.
Сначала я уехал в какой-то пансионат. Там была пьянка и гулянка. Я пытался сходиться с женщинами. Вообще-то это средство не для всех. Думаю, лучше перетерпеть, а потом уж в кого-нибудь влюбиться. А так, начинаешь какие-то случайные романы, а от них одна тоска. Не увлекаюсь, думаю про Татьяну.
В общем, разврат как-то не получался и не помогал. Пьянка тоже. От пьянки хотелось плакать. А плакать пьяными слезами совсем противно.
У меня есть приятельница – Лина Вовк. Она, когда выпьет, начинает плакать. Я ей так иногда и говорю: «Приезжай, выпьем, поплачем».
Но это так, к слову.
Вернулся я в Москву. Когда шел в театр или на телевидение, сердце замирало. Прохожу по вестибюлю «Останкино», она стоит. Я даже не повернул голову в ее сторону. Она смотрит на меня, я это вижу боковым зрением. Я даже не поздоровался с ней.
Но чего мне это стоило! Сердце колотилось еще минут пятнадцать.
Передача ее, не знаю даже почему, заглохла. То есть передача по-прежнему была, но уже без ее рубрики, без интервью с красавцами. Что-то у них не сложилось.
Но я ее, Татьяну, на телевидении встречал по-прежнему. И каждый раз у меня начинало колотиться сердце. И я после встречи долго не мог успокоиться.
Однажды я ее заметил в вестибюле, в бюро пропусков. Она была с каким-то мужчиной, потом появился их спонсор со всеми мыслимыми следами порока на красивом лице.
Чего только я не увидел на его лице от собственной неприязни. Дай ему Бог здоровья. Это сейчас я так думаю, а тогда… Он мне был настолько отвратителен, что я этого чувства не могу забыть до сих пор.
Мы шли с моим давним приятелем – толстяком Леней.
– Вот она, – показал я ему Татьяну.
– Красивая, – сказал он.
Мы вышли на улицу. Теперь я наблюдал за ней из-за окна. Она встретила одного мужчину, потом спонсора. Толстяк посмотрел на ее перемещения, потом на меня и сказал:
– Не дай Бог так попасть.
Это точно.
И все время у меня вертелась в голове строчка Пушкина: «Не дай мне Бог сойти с ума».
Приблизительно в это же время, то есть месяца через полтора после разрыва, я познакомился на улице с молоденькой симпатичной женщиной. Разговорились. Я спросил ее, кем бы она хотела стать. Она училась в строительном институте, но счастье строить вентиляционные сооружения ей не улыбалось. Когда-то она ходила на дубляж фильмов. Еще в школе пригласили. Несколько лет она этим подрабатывала.
Я спросил ее: «А не хотите попробовать стать диктором? – Очень хотелось доказать что-то Татьяне. – Вы, – продолжал я, – хорошенькая, говорите правильно. Давайте попробуем». «Попробуем», – сказала она.
Мы попробовали. Она оказалась жутко сексуальной. При внешней замкнутости полная внутренняя раскрепощенность. Причем казалось, что ей это и не особенно было нужно. Но раз надо, значит, надо.
Я попросил ее написать пару этюдов, чтобы понять, может ли она хоть что-то написать. Она написала замечательно. С юмором и хорошим языком.
Она ходила на работу к моему приятелю. Но сделать из нее ничего было нельзя. У нее не было главного – честолюбия. Она была аккуратной исполнительницей и не более того. Не получается, ну и не надо.
Я не хотел бы рекомендовать своим друзьям кого-то, кто сам не добивается. Она не добивалась. Не было у нее этой хватки, благодаря которой и добиваются результатов в любом деле.
Может быть, и есть люди, которым пофартило, и вот так, без особого труда, они стали знаменитыми. Но я таких не встречал. Наоборот, как правило, видел, как талантливые люди отвоевывают пядь за пядью свое жизненное пространство. Карабкаются, срываются, снова лезут вверх.
Нет, не получилось у меня на примере этой девушки что-то доказать Татьяне.
Кстати, о Татьяне. Мысли о ней все время крутились в моей голове. Я все время разговаривал с ней мысленно. Ругался с ней. Спорил, доказывал, злился.
Вообще-то мне надо было благодарить Господа за то, что она меня бросила. Надо было принять эту ситуацию. Конечно, обидно, противно, досадно. Но надо же понимать – сам виноват. Сотворил ее до кумира. Все должно быть в меру. Даже если очень любишь, никого силой не удержишь. Ничью свободу нельзя ограничивать. Ведь я не дам ограничивать себя.
Вот теперь-то я все понимаю. А тогда? Я встречал ее на телевидении и в театре. Я проходил мимо. Вот она стоит слева. Такая же красивая и вредная. Теперь она казалась мне очень вредной. Она стоит и смотрит в мою сторону. Лицо злое. А я, не оглянувшись и не поздоровавшись, прохожу мимо.
И сердце колотится. И думаю потом о ней, думаю. Когда мы расстались, я несколько дней не мог есть. Спал по три-четыре часа в сутки. Я все время думал о ней. Это были мучительные мысли. Столько обид. Прости, Господи, эти обиды. Я не понимал, что это лечение мое, посланное мне свыше.
«Тоскливо жизнь моя текла» – так, кажется, пел генерал из оперы – тоскливо.
Однако где-то через месяц после расставания стало полегче. А месяца через полтора появилась эта молоденькая и симпатичная. Отношения с ней были странные. Я знал, что у нее есть какой-то парень, который пьет, а она хочет его бросить.
Она очень хотела замуж и даже призналась, что с удовольствием вышла бы за меня.
Я сказал, что никак не могу.
Тогда она сказала: «Сами не можете, познакомьте меня с каким-нибудь симпатичным и приличным человеком».
Увы, вокруг меня таковых на этот момент не оказалось. А если бы и были, я не стал бы подкладывать им такую подлянку.
Или он ей не понравится, или она ему, а виноват буду я.
Так мы с ней и встречались. Иногда куда-то ходили – в театр, на концерт. Я ей, естественно, подбрасывал деньжат. Когда забывал сделать это, она мне напоминала, но с юмором: «Надо помогать бедным студенткам».
Потом она сама познакомилась с каким-то парнем и стала с ним встречаться. Однако со мной она не порывала.
Быстро поняла, что с тем претендентом нет будущего, бросила его и стала искать следующего. Вот такая была целеустремленная девушка.
Она мне постоянно врала, но мне это было безразлично. Да и понять я не мог, зачем ей мне врать, если я ничего от нее не требую, ни верности, ни постоянства. Встречались мы все реже и реже. Как вдруг она приехала советоваться со мной. Нашелся какой-то тип лет тридцати двух, владелец коммерческих палаток. Она там у него подрабатывала. Он в нее влюбился и предложил замужество.
Мне снова стало интересно. Мы снова стали встречаться.
Вот так, влача это жалкое существование, я и доехал до марта. Как пелось в одном романсе: «Без слез, без чего-то еще и без любви».
Однако любовь-то была. Никуда она и не девалась. Жила себе тихонечко и жила «в моем сердце…» и так далее, вы, наверное, помните слова этого бессмертного романса.
Однажды, когда я думал, что все у меня уже нормально, что забыл я Татьяну начисто, а прошло уже восемь месяцев, как мы расстались, и вот утром читаю я в газете «Вечерняя Москва» гороскоп: «Тельцу предстоит встреча, которая заставит усиленно биться его сердце».
Вообще-то я на эти гороскопы не обращал никогда никакого внимания.
И вдруг тут обратил. Вот, думаю, сегодня оно и произойдет. Сегодня я ее встречу, и как-то особенно встречу. И уже заранее волнуюсь. А ехать мне как раз сегодня на телевидение. Приехал. Прошел мимо лифтов и понимаю, еще нет, еще не встречу. Зашел в правый коридор, посмотрел, как там бананы продают, и сам себе сказал: «Нет еще. Рано».
Вышел из коридора, прошел и ларьки, не вижу ее у ларька, а себе говорю, или кто-то мне говорит: «Вот теперь встречу». Подхожу к ларьку. Она! Я ей говорю:
– Здравствуйте, я сегодня в газете прочитал: «Тельцу предстоит встреча, волнующая встреча».
Она говорит:
– Я ведь тоже Телец, значит, и мне эта встреча предстояла.
Мы пошли в бар. Я взял кофе, бутерброды. Сели за стол.
Я спросил:
– Как вы живете, Таня?
Она сказала:
– Плохо, – и заплакала. – Ты не представляешь, что это был за год. Ты меня проклял.
Я, конечно, ее успокаивал. Рассказал, что тут же побежал в церковь и покаялся. И вообще молился за нее каждый день.
Что же у нее было? Ребенок болел, сама болела, на работе черт знает что. Рубрику давно прикрыли. Единственная радость – пьесу все-таки ставят.
Вот это была новость. Мою пьесу ставят, а я об этом ничего не знаю.
– Ставят, – продолжала она. – Частная антреприза. В нашем театре ничего не вышло.
Это я знал. В моем любимом театре давно изменились планы. Вместо моей пьесы ставили какую-то другую. А мою «красавицу» уже ставят в другом театре. Набрали не самых плохих артистов. На главную роль пригласили популярного, известного всей стране артиста. На женские роли тоже двух прекрасных актрисуль. И Татьяна в роли горничной.
А почему же мне ни слова? Наверняка какие-то денежные дела. И вот сидим мы с ней. Она перестала плакать. Лицо ее по-прежнему прекрасно. Тот же милейший овал. И глаза совсем не злые, огромные детские глаза. Падающие пшеничные волосы.
– Ну а что в личном плане?
Я ей рассказываю про Наташеньку, которую я хотел сделать телеведущей. Она поняла мой план, улыбнулась.
Теперь настала ее очередь, и она сказала:
– Пока тебя не было, я влюбилась.
Это естественно, что-то в этом роде должно было произойти. Девушка красивая, почти свободная, ищущая.
– У нас с ним ничего не было. Один раз сидели в машине. Один раз поцеловались. Вот и все.
– И кто этот счастливчик?
– Один режиссер, а кто, я не скажу. Тем более что ничего между нами нет и, скорее всего, не будет. Мы не встречаемся, но я в него влюбилась. Вот и все. Вся моя жизнь. С мужем совсем плохо. Смотрит на меня волком. Все время кричит на меня. Один раз чуть не ударил. Представляешь, если он меня ударит, что от меня останется? Ребенка жалко. Все это у него на глазах.
Так мы и поговорили. Отвез ее домой. Ехал назад и думал: «Что же теперь делать? Ну, влюбилась в кого-то. Это, конечно, ерунда. Да ведь и я к ней теперь отношусь иначе. Не дрожу при встрече».
– Видишь, – сказал я ей, – оказалось, что у меня все же есть воля. Не бегал за тобой, не унижался, не звонил.
– А я и не сомневалась в этом.
Конечно, я унижался до какого-то предела. Но потом удержало меня мое презренье. Так, кажется, у Есенина. Но оказалось, что любить ее я не перестал. И надо было четко понять, что делать дальше. Как себя вести. Я решил, что умный мужчина, а я себя таковым наивно считал, способен покорить женщину своей мечты. Это тот случай, когда я должен выложиться и во что бы то ни стало добиться ее любви. Я должен стать ей необходимым. Она должна привязаться ко мне так, чтобы дня без меня не обойтись. Я должен каждый свой шаг, каждое свое слово продумывать. Она влюблена. Пусть. Я пережду. Я перетяну ее на свою сторону. Судя по всему, тот режиссер не пылает любовью к ней. Значит, скоро и ее влюбленность закончится. Она бы не плакала, если бы все у нее было хорошо.
Я решил попробовать сыграть в эту игру. Я звонил ей очень редко.
Я поехал в театр, где ставили мою пьесу. Естественно, все дело было в деньгах. Они хотели поставить пьесу, а потом сыграть на моих авторских чувствах.
Режиссером оказалась женщина, так что сразу отпали подозрения, что это тот самый режиссер.
Я заключил с ними договор. А антрепренером оказалась тоже женщина, жуткая хохотушка, но уже имела опыт всяческих постановок. Шли репетиции, иногда я приходил. Никаких замечаний не делал. Если Татьяна спрашивала что-нибудь, только тогда давал советы. Герой у нас был хорош. Даже странно, что он решился пойти в этот проект. Но, видно, рассчитывал на деньги.
Однажды Татьяна с подругой собрались поехать к Зайцеву в Дом моды, на представление. «У нас всего два билета», – сказала она.
Я подвез их и проводил в Дом моды. Случайно в вестибюле оказался сам Зайцев. Мы расцеловались. Когда-то в молодости я брал у него интервью, и иногда в театре мы встречались на тусовках.
Я старался понравиться Таниной подруге и, кажется, преуспел.
Зайцев сам проводил нас в зал. Таня усердно стала уговаривать меня остаться. Ход ее мыслей был примерно таков – через меня можно было у Зайцева что-нибудь купить со скидкой. Да ведь и домой я наверняка потом отвезу.
Но я сказал: «Мавр сделал свое дело, я вас привез, теперь могу и удалиться».
Я чувствовал, что разрушаю едва возникшие планы. Да и подружка так хорошо смотрела на меня.
Однако я сделал вид, что очень занят: «Тем более вы ведь не рассчитывали на мою компанию. И третий билет я так и не достал, – со смехом сказал я, – так что всего хорошего, я поехал».
На лице у Татьяны сплошное разочарование, теперь и домой придется ехать одной. В метро и на автобусе.
И мне уезжать не хотелось. Но игра есть игра.
Я ее никуда не приглашал. Мог после репетиции отвезти домой. Я видел, за ней никто не приезжает. У нее своя жизнь, у меня – своя.
На репетициях она нервничала. Наверное, оттого, что впервые играла в таком звездном составе. Премьеру назначили на 3 мая.
И вдруг в начале апреля запил наш «красавец», и премьера практически накрывалась.
– Знаешь, – сказала мне Татьяна. – В Лейкоме сейчас свободен один, – она назвала знаменитую фамилию. – Я с ними отдыхала в Сочи и подружилась. Они там наперебой ухаживали за мной. Потом я к ним в театр ходила. К ним же не попадешь. Он бы подошел и по известности, и по таланту.
– Вот и предложи.
– Нет, я не могу, кто я такая. Ты – драматург, ты можешь. А я тебе только телефоны могу дать.
Одного из двоих знаменитых из этого театра я знал. Когда-то совсем молодыми мы с ним выступали в Клину. Он тогда снялся в первом своем прогремевшем фильме. Я тогда печатался в «Литературке», учась во ВГИКе, и тоже выступал. И вот выступили мы с ним в Клину, туда-то нас привезли на машине. А назад, как водится, отправили домой на электричке. Ехали мы с ним, беседовали. На него уже внимание обращали случайные пассажиры. Даже кто-то у него автограф взял. Фильм, кажется, «Щит и меч» назывался. Я этот фильм не видел, поэтому мне особенно интересно было наблюдать возникающую популярность. Артист был красив, мил и интеллигентен. Очень обаятелен. Впоследствии он сыграл замечательные роли на мировом уровне. Особенно мне у него нравятся «Полеты во сне и наяву». До чего же он там хорош! Та первая встреча у меня будто вчера произошла. Не знаю, помнит ли он. Мы были оба молоды, в самом начале нашего пути. И так мы хорошо там разговаривали. Теперь он суперзнаменитый артист. А я всего лишь известный сценарист. И меня это вполне устраивает. Я благодарен Всевышнему за свою судьбу. И радуюсь тому, что мой тогдашний знакомый стал таким известным.
В последнее время он смотрел на меня уже довольно отстраненно. И в этом ничего удивительного. У нас нет точек соприкосновения, и столько людей теперь вокруг него. Вряд ли он при своей знаменитости согласится играть в моей пьесе. Я позвонил. «Он на съемках», – сказала жена. На этом разговор закончился.
А вот второй, тоже знаменитый артист, он как раз и согласился. Я поехал к нему в театр. Пьеса ему понравилась. Он, сам деловой, быстро договорился с продюсером о деньгах. Причем очень жестко поставил свои условия. И тут же включился в репетиции. Все на сцене ожило. Вот что значит хороший актер. При нем все заиграли иначе, лучше, вдохновеннее.
Когда он сходил со сцены, то становился другим, опустошенным и скучным. Я знал, что некоторое время назад он разошелся с женой. Но никогда с ним об этом не говорил. Чувствовал, что ему это неприятно. А может, огромное количество поклонниц, от которых он не мог отказаться, опустошили его. Или какая-то болезнь мучила.
Не знаю, но оживлялся он лишь тогда, когда был на сцене или за столом, когда мы после репетиции выпивали. Ему просто необходимо было произвести впечатление.
Сначала мы выпивали, и я травил байки один. Наконец он не выдерживал и включался. У него был бойцовский характер, он не мог перенести, что кто-то занимает площадку. Он оживлялся, увлеченно, по-актерски, с показом рассказывал. Изображал в лицах. Хорошо рассказывал.
Потом мы расставались. Я увозил Татьяну. Она все больше и больше привязывалась ко мне.
Я не спешил. Я не пытался завлечь ее к себе. Мы не целовались. Однажды мы поехали на эти госдачи, погуляли по лесу и уехали. Она сказала: «Ты доволен, что я помогла найти этого артиста?»
Доволен, конечно. Он хорошо работал.
Премьера 3 мая состоялась. Все было в полном порядке. И полный зал. И цветы. И овации.
Артисты раз десять выходили на поклон. И я тоже выходил. Каждой из трех замечательных актрис я от себя подарил цветы. А Татьяне – со значением. Вложил в букет коробочку с золотым сердечком.
Потом, как водится, был банкет. Наш «красавец» куда-то, как всегда, спешил. Гулянка была в разгаре. Он ушел. А мы продолжали веселиться. Народу было много. Были обязательные тусовщики, которые почему-то ходят на все банкеты в Москве. Но были и приличные люди. Мои друзья. Врачи: Матянин, потрясающий хирург, профессор Платинский с Дашаянцем, тоже врачи, замечательные специалисты, не дай Бог к ним попасть.
Платинский был тамадой. У него десятки самых разных тостов, выдуманных им самим и оснащенных репризами лучших юмористов страны.
Где-то к одиннадцати я стал понимать, что кого-то мне не хватает. Оказалось, Татьяны. Она как-то незаметно ушла. Почему – непонятно. Да разве их, женщин, поймешь, что им в голову придет. Нет, она поблагодарила меня и за сердечко, и за роль, написанную для нее специально. Она сказала мне, что это самый счастливый день в ее жизни. Она впервые почувствовала себя актрисой.
Я помню, в начале банкета она была, а потом, может быть от того, что внимание было приковано к народным артисткам, она тихо ушла.
Поскольку я давно и твердо решил не преследовать ее и не донимать звонками, я и сейчас отдал инициативу в ее руки. Я не стал звонить.
Она позвонила 4 мая:
– Я помню, у тебя завтра день рождения, я взяла два билета в театр, приглашаю тебя.
– Я никак не могу пойти, соберутся мои друзья праздновать мой день рождения. Если хочешь, приходи в ресторан.
Она помолчала, подумала.
– Нет, я уже настроилась на театр, твоих друзей я хорошо не знаю, тогда встретимся послезавтра и отпразднуем сами.
– Хорошо, – сказал я и повесил трубку.
С ней всегда сюрпризы. В жизни не проводил свой день рождения в театре. У меня уже традиция – друзья собираются. Иных по году не видел. Как же не встретиться? Мы загуляли пятого как следует.
С Татьяной встретились шестого. Пошли в кафе. Заказали, выпили. Она меня поздравила.
– А куда ты делась после премьеры? – все-таки не удержался я.
– Ты был занят этими актрисами, я уехала.
– Интересное дело. Мы были все вместе. Я ими был занят так же, как и тобой. И вдруг ты исчезла.
– Я не то говорю. – Она замолчала. – Нет, я все-таки скажу, иначе это будет нечестно. Там на спектакле был этот человек… Помнишь, я говорила, что влюбилась в него.
– Режиссер! Кто же там был режиссер?
– Я думала, ты уже понял, кто он.
– Нет, я не понял.
– Я уехала с ним.
– С кем с ним?
– Ну, подумай, сам сообрази.
– Представить себе не могу, кто там был режиссер.
– Он не режиссер.
Она назвала имя нашего актера-любовника.
Тут уж я замолчал.
– Как же я мог сообразить, если ты его называла режиссером?
– Нет, это он.
С ума можно сойти. Она моими руками пригласила его играть в нашем спектакле и уехала с ним после премьеры.
– Поэтому он и спешил?
– Да. Он сказал мне, что будет ждать меня у актерского подъезда. Я не решалась. А потом решилась и поехала. Мы отправились к его другу. Ведь он женат. Потом друг ушел. Так что вот.
Я тупо смотрел на нее. Особой боли не было. Когда все прямо и открыто человек мне говорит. Непонятно только, зачем человек честно мне говорит. Я бы мог без этого обойтись.
Мы сидели, молчали. Я ждал, что будет дальше.
– Ты все это время встречалась с ним?
– Нет. Я познакомилась с ними прошлым летом в Сочи. И он, и его друг, тоже актер, ухаживали за мной. Даже так случилось, что его ближайший друг пригласил меня к себе, и мы целовались.
– Сего другом?
– Да. Он-то на меня не обращал особого внимания.
– А если этот друг ему рассказал?
– Ну и пусть. Он же сам не обращал на меня внимания.
– А потом уже в Москве был этот эпизод в машине?
– Да.
– А потом вы встречались?
– Нет. То есть мы виделись иногда, разговаривали, но безо всяких. Я к ним в театр приходила. Они меня на все спектакли приглашали.
– И ты мне его специально подсунула для нашей пьесы?
– А разве он не подходит?
– Подходит. Он и тебе подходит?
– Да.
– Но ты хоть понимаешь, что он отметился и пошел дальше?
– Понимаю.
– Что ж, такая сильная любовь?
– Уже нет. У него своя жизнь, у меня – своя.
– А сейчас чего ты от меня хочешь? – Я понимал: что-то за всем этим стоит. Не зря она со мной встретилась сегодня.
И она прямо ответила:
– Помоги мне взять путевку в Сочи, в «Актер», я поеду с сыном.
– Как все просто.
И я беру ее, еду с ней в Театральное общество, там у меня знакомая. И мы берем у нее две путевки в санаторий «Актер». Договаривался я. Платила она.
Мы садимся с путевками в машину. И она продолжает:
– Это еще не все. Я тебе еще хотела сказать. Мне кажется, что я беременна.
Как говаривала одна моя знакомая: «Ну, это ваще!» Я, конечно, всего от Татьяны ожидал, но только не этого.
– И что же ты хочешь от меня?
– Помоги мне, – на глазах у нее выступают слезы, – мне больше не к кому обратиться.
И вот мы ездим по актерам в поисках теста – тогда это была большая редкость. Нигде, как назло, нет этого теста. Я перерываю кучу знакомых и наконец выхожу на какого-то типа, который поставляет эти тесты в Москву. Мы едем к нему в контору, и он торжественно вручает нам этот тест.
Потом мы едем в поликлинику, я ее знакомлю с врачом, к которому она сможет обратиться по приезде из Сочи, если вдруг да понадобится.
Она мне говорит:
– Спасибо. Я тебе этого никогда не забуду.
Вот с этими словами она и уезжает в Сочи. Двадцать дней о ней ни слуху ни духу. Она даже не звонит. Потом, когда она, по моим подсчетам, должна была вернуться, звонков тоже не было.
И я тоже не звонил.
Потом она все же позвонила. Веселая, жизнерадостная.
– Тебе не кажется, что ты должна была позвонить мне из Сочи? – спросил я.
– Зачем? – удивилась она.
– Я все-таки волновался, хотел знать, как у тебя дела.
– Тревога оказалась ложной.
– Но я ведь об этом не знал. Зато я узнал, что там проходил «Кинотавр» и твой красавец был там же.
– Да, был. Но ты бы его видел! Он почти все время был пьяным. Я его видела два раза, не больше. Да он мне и не нужен вовсе. Я приезжала два раза в «Жемчужину» с ребенком. Дружу теперь с большим режиссером. И чтобы тебе было понятно, он еще и в Госдуме. А того и не помню.
– А когда ты приехала, ты помнишь?
– Да, две недели назад.
– И у тебя не нашлось минуты позвонить мне?
– Я звонила.
– Если бы звонила, дозвонилась.
– Я была занята с мамой, с сыном.
– Ну да, – сказал я, – и еще с большим режиссером. Я больше не могу с тобой разговаривать. Я занят.
– Извини, – сказала она.
И я ее больше не видел до сентября. Второй раунд закончился не в мою пользу.
В сентябре она сама позвонила и попросила о встрече. Она уже работала на телевидении, вернее, как следует подрабатывала. Снимала как корреспондент сюжеты о культуре.
Мы встретились, как всегда, в нижнем баре в «Останкино».
Все дежурные вопросы. Как жил, где отдыхал. Но пора уже и к делу.
– Разведи меня с мужем. Жить стало уже невозможно.
– А что все-таки было в Сочи на «Кинотавре»?
– Ничего не было. Вернее, было. Он лежал на пляже после жуткой пьянки, спал. Мне стало жалко его. У него мог случиться солнечный удар. Никто на него не обращал внимания, несмотря на всю его популярность. Я разбудила его. Он еле поднялся. Точнее, попытался подняться. Попросил найти его брюки. Они валялись где-то в стороне. Он оделся и попросил проводить его до номера. Сам он вряд ли бы добрался. Я его проводила, потом вернулась к сыну. Он оставался на пляже. Вот и все.
Впоследствии, уже через много месяцев, она мне признается, что переспала тогда в этом номере. Но сейчас ей это говорить было ни к чему. Потому что:
– Разведи меня.
– Почему именно я. Я что – работаю в суде?
– У тебя всюду знакомые. Я знаю, если ты возьмешься, то обязательно сделаешь.
Дело в том, что суды перегружены. И по нормальному, по очереди, развели бы месяца через три, не меньше. Муж ее ни в какой суд не пойдет, но какую-то бумагу о том, что он согласен на развод, он ей дал. Трудность в том, чтобы найти знакомого судью. Именно в ее районе.
Через одного знакомого я вышел на его знакомую, у которой был знакомый судья именно в нужном районе.
Судья оказался приветливым человеком. Мы с ним сразу разговорились. Я пригласил его на спектакль – и его, и его секретаря. Татьяна подала заявление. Судья сказал, что через десять дней супруги будут разведены.
Мы вышли из суда.
Я сказал:
– А теперь ты поедешь со мной.
– А нельзя в другой раз?
– Нельзя.
Она понимала, что отказаться в этой ситуации невозможно. Мы поехали в одно прекрасное место, туда, где вокруг березовая роща. В столовую должны были принести обед. Мы вышли в массажную. Свет был погашен. Только в щели штор пробивалось немного солнца. Мы сели на какую-то лавку. Я поцеловал ее осторожно. В уголок губ. Она не сопротивлялась. Я стал раздевать ее. Снял платье, снял трусики. Она не возражала. От этого тихого, молчаливого раздевания я жутко возбудился. Хотя перед ней у меня всегда сексуальный страх. Но преодолеваю этот страх. Касаюсь губами ее щек и чувствую, что они влажные. Влага соленая. Она плачет.
– Ты плачешь?
– Я не буду. Я не плачу.
Я осторожно кладу ее на диван. Ложусь на нее, обнимаю. Я глажу ее, я ее целую. Но она совершенно безучастна. Мои губы опять влажные.
– Послушай, я же так ничего не смогу, если ты меня не хочешь.
– Кто тебя не хочет? – вдруг говорит она совершенно идиотскую фразу. И обнимает меня за шею.
А я уже ничего не могу. Я сажусь и говорю:
– Зачем же так насиловать себя?
Она говорит:
– Я боюсь тебя потерять. Я просто не могу без тебя. Ты мне необходим. Когда тебя нет, мне тебя очень не хватает. Мне нужно говорить с тобой, обсуждать все мои дела. Мне с тобой хорошо и спокойно.
Добился, называется.
– Слушай, – говорю я, – у меня с тобой ничего не получается. Любовь у нас с тобой не получилась. Секс – тоже. Давай попробуем хотя бы дружить.
Мы ужинаем, и я отвожу ее домой. Я вспоминаю, как прекрасно ее тело. И, парадокс, я ничего не смог с этим прекрасным телом сделать.
Через десять дней она разведена. Она зовет меня на выставку. Вернисаж. Она там будет брать интервью у художников. Я наприглашал своих друзей, чтобы не чувствовать себя одиноким. Выставка многолюдная, раздают проспекты. Один художник, ухватив меня за пуговицу, долго читал свою поэму, другой приглашал к себе в мастерскую. Всех угощают шампанским. Какое-то всеобщее братание. Татьяна носится по залу, снимая то одного, то другого художника и именитых посетителей. За ней вприпрыжку оператор с «Бетакамом».
Ко мне подошел знакомый кинорежиссер. Он и режиссер, и оператор, и фотограф. Что-то он когда-то снимал хорошее, а теперь занимается не поймешь чем.
И вот он говорит мне:
– Тут одна женщина в коричневом, хороша необыкновенно.
– Пойдем, – говорю, – ты ей дашь интервью. Ты ведь тоже личность известная.
Я подвел его к Татьяне, познакомил.
Татьяна стала его снимать. Я подошел к своим ребятам.
Там такая толпа вокруг них, завихрения тусовки, пьют, хохочут, уже вокруг женщины интересные.
Татьяна продолжает носиться по залам, снимать. Постепенно народ расходится. Мы с ребятами стоим. Я жду Татьяну.
Она появляется. За ней как пиявка этот режиссер. Смотрит на нее тошнотворно масляными глазами. И я вижу, он вынимает записную книжку и записывает ее номер телефона. Это на глазах у меня и всех моих друзей.
– Таня! – зову я.
– Одну минуточку, – говорит Таня и идет прощаться со своим оператором.
Этот Рафик идет ко мне и от смущения начинает меня обнимать. Я отстраняюсь. Он похлопывает меня по плечам. Не знаю, как я и мои друзья удержались, чтобы не заехать ему по физиономии.
Не прохожу я ни одного испытания. Срываюсь на ерунде. Вся ситуация направлена против моей гордыни, и я, вместо того чтобы спокойно перенести ее, выхожу из себя.
Дальше Таня присоединяется к нам, и мы идем всей компанией вниз в раздевалку. И этот наглый Рафик с нами, то есть якобы со мной. Я с ним не разговариваю, а он все равно идет.
В раздевалке я не выдерживаю и говорю ему:
– У тебя в этой компании есть друзья или знакомые?
Он говорит:
– Ты.
Я говорю:
– Нет, ты ошибаешься. Можешь спокойно идти, я тебя не задерживаю.
Опять дал волю своему раздражению. Нет, конечно, он наглец. Но, с другой стороны, почему бы ему не покадрить женщину, которая ему нравится? Ну, сальный он. Ну и что? Может, ей он таким не кажется. Мы садимся в машину, и я начинаю:
– Зачем ты дала ему свой телефон?
– Не воспринимай это всерьез. Он сказал, что начинает передачу на телевидении и ему нужен редактор.
Как они чувствуют, на что она клюет?
– Послушай, ты же уже взрослый человек, что ж ты попадаешься на такие уловки?
– Речь только о работе.
– Я гарантирую, что он теперь будет преследовать тебя днем и ночью, и ты сама не будешь знать, куда от него деваться.
– Не волнуйся, я никуда с ним не пойду.
– Да ты же видела его глаза…
– Фиг с ним, он вообще не в моем вкусе.
Я отвожу ее домой. И дальше будет так, как я сказал. Этот Рафик будет ей звонить по пять раз в день.
Однажды Татьяна попросила меня уговорить мою подругу дать ей интервью. Подруга у меня знаменитая – актриса Ирина Розанова. Дружим мы с ней очень давно. Она редко дает интервью. Говорит, что не умеет этого делать. Все она умеет. Просто стесняется. В театре она играет хорошо Настасью Филипповну и много чего еще. А в кино играет просто замечательно. Такая естественная русская красавица. Я прошу ее об одолжении. Она немного ломается:
– А что я ей скажу? А что она будет спрашивать?
– Давай, – говорю, – я буду присутствовать при вашем интервью.
– Вот. И будем вместе отвечать на вопросы, – соглашается она.
Актеры привыкли говорить по написанному.
В назначенный день мы едем к Ирине. Она жила тогда где-то в Сокольниках.
Пьем чай, разговариваем. Все это Татьяна снимает, и так все душевно получается. Потом мы выходим в садик, и Татьяна снимает Ирину с собачкой. Как она, народная артистка, обращается с животными. В общем, какая она, Ирина, замечательная актриса и хороший человек.
Оператор уезжает. Мы поднимаемся к Ирине, выпиваем коньячку. Ира говорит:
– Мне надо отлучиться ровно на два часа. Но я прошу вас не уходить. Через два часа мы с мужем вернемся и будем ужинать. Поужинаем, а? Я тебя так давно не видела. Мы с тобой так давно не выпивали и не пели. Тем более что у тебя теперь такая классная подруга.
Представляю, чего ей это стоило – произнести эти последние слова. Женщина – всегда женщина. И чтобы одна актриса хвалила другую… Видно, Ирина ко мне действительно хорошо относится. Мы с ней действительно давние друзья. И когда-то я ей как следует помогал.
Актриса уходит. Мы начинаем целоваться. Я постелил на диване плед.
– Неудобно, – говорит Татьяна. – Мы в чужом месте.
– А для нас все места чужие, нету нас своего места, – говорю я.
– Я пойду в ванную.
Я раздеваюсь. Лежу в трусах на этом самом пледе.
И вот наконец в проеме двери появляется она. Я никогда ни до того, ни после такой красоты не видел. Ни в одном фильме, ни на одной картине.
Она стояла в проеме двери будто в раме. Она стояла и не решалась идти дальше. Волосы ее были распущены и прикрывали, как писал Бернс, «два этих светлых бугорка».
А дальше вниз тонкая талия и потрясающие ноги. Не могу употребить другого слова. Все другие слова – неправда. Ноги длинные, крепкие, нежные. Она могла бы дать сто очков любой Шиффер. Но где ей давать эти очки? Вот только здесь. В проеме двери как на подиуме, а я единственный, совершенно обалдевший от этой красоты зритель.
Она тихо, маленькими шажками перемещалась ко мне. И я думал, что, пока она дойдет, у меня остановится сердце.
Пожалуй, это был единственный раз, когда у нас все это получилось так ласково и нежно. Я лежал рядом с ней и говорил какие-то безумные слова. Я не помню, что я ей говорил. Волосы ее пахли солнцем. И если бы на том закончить наши отношения, можно было считать себя счастливым и до конца жизни вспоминать этот момент. И благодарить Всевышнего за этот подарок.
Потом мы ужинали все вместе. Муж, Ира, я, Татьяна и собака. Шикарная собака. Пес Наган.
Он все время тыкался своим носом в колени Татьяны. Какой-то сексуально озабоченный пес. Он просто не отходил от нее. И все время совал туда свою красивую морду.
Вот соперничек попался. Но как я его понимал… Мне и самому хотелось уткнуться ей в колени лицом и замереть, и чтобы она меня гладила по голове и крепко прижимала к себе.
Вот, казалось бы, и прекрасно. И что еще нужно? Что еще нужно бедному влюбленному? Но ведь мы на достигнутом никогда не остановимся. Мы встречаемся дальше. И вдруг она проговаривается, что ходила в Дом кино с тем самым Рафиком. Она, видно, действительно не придавала этому значения. Зато я придавал.
– Как, – возмущался я, – ты же сказала, что он тебе на фиг не нужен!
– Так и есть.
– Зачем же ты с ним пошла?
– Он звонил сто раз. Я отказывалась. И ни о какой работе слышать не хотела, после разговора с тобой. Но тут он позвонил и пригласил в Дом кино. Там шел очень хороший фильм. Я и согласилась.
– Ну и что?
– Ничего. Он мне там опротивел – сальный какой-то. Я даже не позволила ему провожать себя.
Я сказал:
– Все! Этого я перенести не могу.
И я ушел. Я не хотел этого больше терпеть. Самолюбие мое было опять уязвлено. Этот масляный Рафик теперь думает, что он увел у меня девушку, что он лучше меня. Что любая женщина выберет его. Да вы, конечно же, эти мысли знаете. Дурацкие мыли, но разъедающие душу, не дающие спать, есть, жить.
Я и не жил. Я думал о ней. Я понимал, что я ее не переделаю. Звонить ей не буду. Да пошла она! И так далее.
Через две недели я встретил ее в баре. Она была со своим оператором. Кроме них двоих за столом сидели еще два незнакомых мне парня.
Она увидела меня и как ни в чем не бывало крикнула:
– Иди к нам! У нас есть еще одно место.
Я взял свой кофе, сок, пятьдесят граммов метаксы, подошел к их столу и сказал:
– Я в гареме не уживаюсь. – И пошел в угол комнаты.
Сижу, пью свой кофе. Естественно, слежу за ней. Они попили, поели. Потом все мужики ушли. Она встала и направилась ко мне. Села за мой столик.
Я сказал:
– Я тебя сюда не звал.
– Выслушай меня.
– Не хочу с тобой разговаривать.
– Пожалуйста, не кричи, на нас обращают внимание.
Интересно, куда же делась ее гордость? Я ей хамлю в открытую, а она продолжает сидеть. Интересные существа – женщины. Никогда, никогда мне вас до конца не понять.
– Пошла отсюда! – уже совсем по-хамски говорю я. Мне терять уже нечего.
– Давай поговорим. Я ничего не сделала плохого.
– Оказывается, ничего! – возмущаюсь я. – Ты позоришь меня постоянно. Ты меня предаешь на каждом шагу. Я знать тебя больше не хочу. Уходи!
Она встает и уходит. На нас со всех сторон смотрят. Представляю себе эту картину. Красавица, гордая и необыкновенная, что-то лепечет этому уроду, а он просто хамит и прогоняет ее.
И такие мысли еще приходят мне в голову. Наверное, я тоже в какой-то степени артист, если все время вижу себя со стороны.
Вот и снова разошлись. Я хожу по Останкинскому телецентру и все время встречаю ее. Она постоянно со своим усатым оператором. Абсолютно ясно, что он по уши в нее влюблен. Они вместе работают над сюжетами. Однажды я сидел в нижнем баре, пил свою метаксу, запивал кофе. Она сидела за соседним столиком, кося глазом в мою сторону. Мы едва поздоровались. Она сидит одна. Я сижу один. Вдруг вбегает этот ее оператор, подскакивает к ней, перепуган, извиняется за опоздание. Она очень не любит, когда к ней опаздывают. Садится. Она уже взяла ему кофе. Они что-то бурно обсуждают. Все как когда-то у нас. Только маленькая деталь: вместо меня – он. А я сижу за соседним столом. И не могу понять – люблю ли я ее. Почему-то в душе моей нет боли. Хотя, казалось бы, я должен страдать. Но поскольку все делается у меня на глазах, открыто, не так больно. А может, я уже достиг того болевого порога, когда дальше некуда. И надеяться не на что. Мне все время вспоминается история Манон Леско. Ах, как хочется сделать из этой истории мюзикл. Он будет самым современным мюзиклом. Потому что за сотни лет не изменилось ничего. Жива она – Манон Леско. И жив кавалер Де Грие. В том или ином виде. Хотя и она не Манон, и я не кавалер. Ой, не кавалер. У нее своя жизнь, у меня своя. Я уже ничего от нее не хочу и никакого зла ей не желаю.
Я понимаю, что этот оператор ей помогает. Он ей для чего-то нужен. Он там где-то по пути к ее дому живет. А если чего-то в нем не хватает, она дофантазирует. Он ее еще и домой отвозит. А я мавр, маврушка, который сделал свое дело и может отдыхать.
Однако проходит еще пара недель.
Я в плохом настроении, а оно у меня сейчас почти все время плохое, вхожу все в тот же нижний бар. В конце очереди стоит оператор, за ним Татьяна. Мы уже, кажется, и не здороваемся. Так, едва замечаем друг друга. Чужие люди. У них обоих какой-то удрученный вид. Я встаю последним за Татьяной. Вдруг этот оператор, он высокий, симпатичный парень, поворачивается ко мне и через ее голову спрашивает:
– А почему вы со мной не здороваетесь?
И тут я срываюсь:
– А вы кто – мой друг, знакомый, родственник? Я даже не знаю, как вас зовут.
– Сережа, – говорит он мне.
– Вася, – говорю я ему и замолкаю. Мне становится стыдно. С чего это я на него набросился? Что он сделал мне плохого? Он мне не нравится только лишь тем, что он рядом с ней. Но он же не виноват, что влюбился.
Я стою, весь в ярости, перевожу глаза на ее лицо и вижу, как по щеке ее бледной катится слеза. Одна, потом вторая.
– В чем дело? – не выдерживаю я.
– Помоги мне, – говорит она. – Мне так плохо.
– Пойдем, – говорю я ей, беру за руку, и мы уходим из бара. Надо было видеть лицо этого оператора. Нет, лучше не надо. Не надо было видеть этого лица.
Я и не оглядывался, ведь некоторое время назад я был в его положении. Мне даже жалко его стало.
Мы с Татьяной вышли из бара, сели за столик в соседнем буфете. Я сел напротив нее. Взял ее руки в свои. И началось.
– Они меня ненавидят. Они готовы меня сожрать. Они все делают мне назло. – Это о ее группе, где она работает уже в штате. С карьерой актрисы уже все закончено.
Я сижу, слушаю, держу ее руки в своих. Потом говорю, что она сама ведет себя неправильно, высокомерно. Она должна понимать, что она красивее окружающих ее женщин. И вызывает этим раздражение. Она не оставляет им шансов на успех у мужчин. Она должна вести себя скромно. Не тянуть одеяло на себя. Она здесь работает, а не ищет ухажеров. Если ее кто-то не любит, значит, она неправильно себя ведет. Надо разговаривать с людьми. Она тебя терпеть не может, а ты сделай для нее что-то хорошее. Похвали ее платье, прическу, ну и так далее.
Я говорю, глажу ее руки. И вижу, как на щеках ее выступает румянец, слезы давно высохли, глаза ожили. Лицо ее становится снова родным и близким.
– Спасибо тебе, – говорит она, совсем уже успокоившись.
– Теперь это твой парень? – спрашиваю я.
– Нет, мы просто с ним работаем.
– У тебя с ним любовь?
– Какая любовь, о чем ты говоришь? Один раз целовались в машине, вот и вся любовь.
У меня такое ощущение, что для нее поцелуй ничего не значит, что-то вроде рукопожатия. Впрочем, сейчас это не только у нее.
– Я так понимаю, что он должен тебе в чем-то помогать?
– Я тоже так вначале думала, а теперь вижу, что никакого веса у нас в компании он не имеет.
Бедный парень – попал хуже меня.
– Зачем же все это нужно?
– Работаем вместе – вот и все.
– А где же наш красавец-артист?
– Я его почти совсем не вижу. Только когда кто-нибудь из его друзей зовет в театр на премьеру, вот тогда и встречаю.
– Бьется ретивое?
– Ни капли, другая жизнь.
– Ладно, – говорю я, – иди к своему оператору, а то неудобно.
– Спасибо тебе, – опять благодарит она и, уходя, добавляет: – Я по тебе скучаю.
– Я по тебе тоже, – вырывается у меня.
Вот так мы и живем. Она продолжает встречаться с оператором, но я уже не ревную. Я понимаю, что шансов у него никаких.
Потом наступает Новый год. Мы празднуем его в Доме актера. У нас за столом человек десять. Я с другой девушкой. Я вижу вдалеке Татьяну. Она в другой компании. И какой-то незнакомый амбал все время танцует с ней. Мы только издали смотрим друг на друга. Только издали.
Через несколько дней случайно встретились в «Останкино», она меня спрашивает:
– Ну как Новый год?
– Нормально, – говорю я.
– А мне показалось, что у вас было не слишком весело.
– Это тебе только показалось. А что за амбал с тобой отплясывал?
– Это друг директора ресторана. Я дружу с его дочкой. Они меня и пригласили. А с тобой кто был?
– Девушка, с которой я встречаюсь.
– Симпатичная.
– А ты красивая.
– А что толку? – говорит она.
– А как твой артист поживает?
– Он болен. Я ездила к нему в больницу.
– Ты его до сих пор любишь?
– Нет. У него другая женщина. Я приехала в больницу, а она там. Но все равно он очень обрадовался.
– Что ж тут удивительного: человек болен, ты его навестила.
– Мне пришлось уйти. Я знаю, это его постоянная женщина. Может быть, уже жена.
– И какая она?
– Никакая. Совершенно обычная.
На лице ее было написано недоумение. Она – красавица, за которой ухлестывают все, стоит ей только захотеть, а он почему-то выбрал ту – никакую. Совершенно обычную.
– Значит, – сказал я ей, – у нее есть какие-то свои достоинства. Красавицы у него уже были. Наверное, ему с этой женщиной спокойнее и надежнее.
– Наверное, – сказала она раздраженно. И это раздражение передалось мне.
– А потом, я думаю, у него сработал инстинкт самосохранения. Он, в отличие от меня, почувствовал опасность и не влюбился в тебя. С тобой ведь только так и можно. Все время убегая от тебя.
– Ну и беги отсюда, – вспыхнула она.
– Уже в пути, – ответил я.
И мы разбежались.
Изредка мы с Таней виделись, иногда пили кофе. Она по-прежнему жаловалась на всех и на все. Вечно ее затирают, недооценивают. Иногда я видел ее с оператором, но, судя по их лицам, разговор шел только о работе.
Время от времени она рассказывала об очередном влюбленном в нее миллионере, предлагавшем снять ей квартиру, и, естественно, с полным обеспечением, но она на это не шла.
Муж продолжал ее третировать, поскольку жил в той же квартире. Он не давал ни копейки и по ночам поедал из холодильника все запасы съестного. И все время провоцировал Татьяну на скандал.
– Я вижу, что он очень хочет меня ударить, но я не подаю ни малейшего повода.
А то вдруг этот бывший муж пропадал куда-то месяца на два, и она уже думала, что он наконец-то нашел кого-то, но он снова возвращался, еще более агрессивный.
Так они и жили.
И я жил своей, не очень интересной жизнью. Встречался с разными женщинами, милыми и симпатичными. Это были ни к чему не обязывающие встречи. Ни в кого из этих женщин я не влюблялся. Мог появиться раз в две недели. Мы ехали куда-нибудь в ресторан, ужинали, потом занимались сексом, потом я делал какие-то подарки, и все довольны. Одна женщина, прелестная, полная, светлая, улыбчивая, когда я спросил ее: «Ты хочешь и дальше со мной встречаться?» – ответила: «Кто же не хочет праздника?»
Мне эти слова очень понравились. Я старался делать праздник в каждое наше свидание. Звали ее Лариса. Однажды мы поехали на дачу к одному моему знакомому грузину. На террасе сидела компания красавцев-грузин. Они встретили нас как родных. Говорили тосты и за меня, и за Ларису, и за ее родителей, которые создали такое чудо, как Лариса. Чего только они не наговорили! Лариса сидела с пылающими щеками. Хороша, глаз не оторвешь.
Мы с ней быстро захмелели, пошли на второй этап в отведенную нам комнату. Грузины остались за столом, а мы… Никогда ни раньше, ни после нам с ней не было так хорошо. Так возбуждающе подействовали на нее речи грузин. Когда мы через час вышли на террасу радостные, все грузины встали и зааплодировали. Я умирал со смеху. Ну, хороши ребята.
И вот в один прекрасный день все в том же «Останкино» встречаю Татьяну. Понурая и не очень хорошо одетая. Мы присели за столик, и она сразу с места в карьер:
– Дай мне взаймы. У меня совсем плохо с деньгами. Я должна платить за обучение сына.
Я дал. Но, собственно, не взаймы, а просто дал. Ведь я ее когда-то любил. Так что было не жалко этих денег.
– Ты сейчас не очень занята?
– Нет. Кассеты занесу и могу ехать домой.
Я подождал ее на выходе. Была весна, прекрасный, солнечный день. Мы поехали с ней в магазин и выбрали там очень симпатичный костюм для нее. Татьяна примерила этот костюм и снимать его не стала. Так хорошо на ней сидел этот костюм. Все на ней сидело как на супермодели. Только не на этих наших плоских, как доска, а вот на той, у которой попка торчит вверх, как у негритянки, у Синди.
Мы сели в машину и поехали к ней домой. По пути остановились в какой-то роще, и так хорошо с ней было, как когда-то в Оружейной палате. Я обнял ее. Она положила мне голову на плечо. И тихо мы так сидели и боялись пошевелиться, чтобы не спугнуть очарование.
А через неделю вернулся из Америки мой старый знакомый, с которого все и началось. Может, вы помните, в начале повествования был такой бывший капитан, а ныне богатый предприниматель – любитель женщин. Вот он и вернулся из Америки, да не один, а с продюсером.
Я позвонил Татьяне, пригласил ее в японский ресторан. Предупредил, что будет еще одна женщина и двое мужчин.
Мы с Таней встретились, заехали за Ларисой, и уже втроем отправились в ресторан. Я кайфовал. Они обе были в моих костюмах.
Лариса и Татьяна быстро нашли общий язык. Татьяна рассматривала костюм Ларисы, а когда мы вышли из машины, она сказала:
– Ее костюм той же фирмы, что и мой.
– Верно, – сказал я.
– Зачем ты меня пригласил? – спросила она, пока Лариса на минутку отлучилась.
– А почему бы тебе не поужинать с нами. Нас сейчас ничто не связывает, а вдруг кто-то из моих знакомых тебе понравится.
– Ну, ладно, – сказала она.
Нехорошо так сказала.
В «Токио» мы сидели как на показе, а перед нами повар-японец делал на плите что-то сугубо японское. Не нравится мне эта японская манера общения, все боком друг к другу. С кем общаться? Разве что только с поваром.
Я сидел рядом с Ларисой, далее этот продюсер, с которым мы должны были ехать на гастроли в Израиль с «Маленькими комедиями». Всего три участника и автор, то есть я. Дальше сидела Татьяна, а замыкал наш ряд – спонсор, тот самый «крутой» друг. Он, собственно, все и оплачивал. Потому что мне оплатить ужин в «Токио» на пять человек не под силу. Нет, я мог бы, конечно, оплатить, но потом долго бы пришлось латать эту дыру в бюджете.
Продюсер брал нас на гастроли, потому что должен был моему другу деньги. Вот так я их и повязал. Продюсер был жутко нахальный. Все время хвастался знаменитостями, и Лайза Минелли у него была просто Лизкой, которая мечтала сняться у него в фильме. Фильм вот-вот будет сниматься. В общем, он все время давал мне понять, что оказывает мне честь, беря нас на гастроли.
Мой друг, крутой, вовсю ухаживал за Татьяной, а заодно улыбался Ларисе.
Вечер был на редкость оживленным и шумным, хотя «американец» не давал никому слова сказать. Татьяна с моим другом вдруг встали и пошли на выход. Может быть, на улицу подышать. «Американец» переключился на Ларису и довольно нахально «кадрил» ее. Лариса заливалась смехом и незаметно под столом гладила мою коленку, чтобы я не расстраивался и знал, что она со мной.
Минут через десять вернулась Татьяна с огромным букетом роз. Второй букет мой друг вручил Ларисе. Букетики были роз по пятьдесят. Нет, пятьдесят пять. Нечетное число. Девушки были довольны. Мужчины тоже.
Когда мы выходили, мой друг сказал мне:
– Если это удобно, дай мне телефон твоей Татьяны.
– Я спрошу у нее разрешения, – сказал я, и мы уехали.
Ларису я посадил в такси, а Татьяну повез сам.
– Мой друг просил дать твой телефон.
– Дай, – сказала Татьяна, – я посмотрю, как у тебя это получится.
– Дам, – сказал я, – может быть, вы найдете свое счастье, он богатый и очень приличный человек, и выглядит неплохо.
– Я поняла. Дай, дай телефон, я тебе разрешаю. А вдруг действительно что-нибудь выйдет путное.
Она явно надо мной издевалась, и в то же время ей было неприятно, что я ее так продаю.
В час ночи, когда я приехал домой, позвонил американский продюсер.
– Слушай, что за женщины?
– Мои подруги.
– Слушай, классные чувихи, особенно эта, как ее, Татьяна.
Через три дня, когда мой друг напомнил мне о телефоне Татьяны, я сказал:
– Извини, дорогой, я даю задний ход, чувствую, что опять влип.
– Ладно, – сказал друг, – я не обижаюсь, желаю удачи.
Мы встретились с Татьяной.
– И что же твой друг не звонит? – издевательски спросила она.
– А ты так хочешь, чтобы он позвонил?
– Ты же хотел, чтобы я нашла свое счастье. А может, действительно, хватит мне мыкаться? Серьезный человек, симпатичный, богатый, тем более твой друг, советуешь?
– Советую, – совсем уж понуро сказал я.
– Что, не нравится?
– Знаешь что, – сказал я, – давай поедем…
– Куда?
– Ты знаешь куда.
– Нет, – сказала она.
– Я хочу быть с тобой, я хочу взять на себя все твои заботы.
– Я тоже этого хочу, – сказала она.
Все это было похоже на договор о намерениях. Я вдруг снова почувствовал, что не могу без нее. При этом я взял записную книжку и написал «Поеду, только после Израиля». Закрыл книжку.
– Куда мы едем? – спросила Таня.
– Мы едем все туда же.
– Я не хочу туда.
– Мы можем поехать в другое место.
– Знаешь что, – сказала она, – пусть все это будет, когда ты вернешься из Израиля.
Я открыл книжечку, дал ей прочитать написанное мной.
– Видишь, как хорошо я тебя знаю.
Я развернулся и, ни слова больше не говоря, повез ее домой.
Молча мы доехали до ее дома. Распрощались. И я уехал.
Она позвонила поздно вечером.
– Мы можем завтра увидеться в «Останкино».
– Да, только не опаздывай. Жду у входа ровно в два.
В два пятнадцать она с вытаращенными от страха глазами вылетела из подъезда. Заметалась между машинами и никак с перепугу не могла найти меня. А я не подавал сигналов. И когда она уже отчаялась найти меня, я вышел из машины.
– Извини, меня задержали. Я ну никак не могла уйти раньше.
– Да ничего не случилось, – сказал я.
Мы сели в машину.
– Куда? – спросил я.
– Куда хочешь, – сказала она. – Я согласна.
– Нет, – сказал я, – мы сегодня туда не поедем.
– Жаль, а я настроилась. Я подумала, что я не права. Я подумала, что я без тебя не могу.
– Спасибо, – сказал я, – мне этого достаточно. Ты только скажи мне: «Я твоя женщина» – и мне этого достаточно.
– Я твоя женщина, – сказала она.
Мы просто сидели и молчали, – и ничего не надо было говорить.
В Израиле во время гастролей я не обращал внимания ни на одну женщину. Я ходил по магазинам и выбирал Татьяне то туфли, то платья, то украшения.
Я набрал там всего, чего только я мог придумать и на что хватило моих денег.
Через две недели мы вернулись из Израиля. Я пошел и договорился в двух гостиницах о номерах на случай, если приеду с женщиной. Администраторы понимающе улыбались.
Однако она захотела поехать туда, где у меня когда-то ничего не получилось.
Часа полтора мы примеряли все то барахло, что я привез из Израиля. Почти все подошло.
И она сказала: «Ты просто молодец».
И все у меня теперь получалось. С самой красивой женщиной в мире.
Потом мы обедали, гуляли по лесу.
И начались наши полусемейные будни.
Жила она у себя, а я у себя. Но мы куда-то все время ездили за ее сыном. Потом мы делали какие-то ее дела.
Мы не ссорились. Мы не ругались. И все было как-то мирно, тихо и спокойно. Всего две недели. А затем снова настал мой день рождения. Весь день я ждал ее звонка, а она так и не позвонила. Я был дома, а она, как оказалось, звонила мне на выключенный мобильник. В шесть часов я должен был быть на съемке передачи, сценарий которой написал. Мне было необходимо все там запустить, а потом уже мог ехать праздновать в ресторан. Она пришла в гримерную, где мы все сидели, с какой-то подругой. Я весь день ждал ее и издергался. И выскочил в коридор совершенно разъяренный.
Я закричал:
– Весь день ждал твоего звонка. Весь день!
– Я звонила.
– Я весь день был дома.
– Как ты со мной разговариваешь?
– А как я должен разговаривать? Мало того что ты за весь день не нашла времени мне позвонить, но ты сюда приходишь с подругой. Мне что, нужна твоя подруга? Мне с ней разговаривать или с тобой? Почему каждый мой день рождения ты мне портишь?
Меня понесло, и я не мог остановиться.
Она ответила мне что-то злое, неприятное.
Я совсем сорвался:
– Все! Уходи!
Она ушла.
Это был какой-то странный день рождения. В этот день я познакомился с девушкой, в которую потом, месяца через два, безумно влюбился. Это было… Но это было уже потом. А Татьяне я позвонил уже дня через три, когда остыл. Она кричала мне в трубку, что звонила и ни в чем не виновата, и подругу взяла, потому что знала, что я буду злиться. Я тоже так кричал в трубку, что прохожие оборачивались.
Я сказал:
– Ладно, давай встретимся и объяснимся.
Выйди из дома, я приеду через полчаса.
– Не выйду, – сказала она. – Я после маски, у меня не то лицо.
– Да какая мне разница, какое у тебя лицо, если моя судьба решается.
– Я не смогу выйти в таком виде.
Больше я ей не звонил, и она мне тоже.
Увидел я ее месяца через три. Мы были теперь совсем чужие и в то же время как родственники, которые в детстве жили вместе, но давно не виделись. Я сказал, что влюблен в другую женщину. Она сказала, что чуть не вышла замуж за какого-то юного миллионера, но вовремя остановилась.
Прошел год. Мы сидим с Татьяной в ресторане. Мой бурный роман уже закончился. Я, совершенно разбитый, пригласил Татьяну просто поговорить и посоветоваться. Ибо кто меня знает лучше ее?
– Ерунда это все, – сказала она. – Видела я твою девушку. Не стоит она того, чтобы ты из-за нее так переживал.
– А как твои дела?
– Я встречалась с актером.
– Так он же теперь женат.
– Ну и что? Он как-то пригласил меня поехать с ним на гастроли, и я поехала. По-моему, он боится меня. Мы с ним ехали вдвоем в купе, и ему не о чем было со мной разговаривать.
– А может быть, он просто опустошенный?
– Может быть, и так.
– Скажи, – спросил я, – ведь ты всегда знала, что он тебя не любил. Ты мучилась, ненавидела его?
– Нет, я просто любила его и радовалась тому, что любила его.
Вот и все.
Вот уже лет тридцать, как я собираю разные байки. Байка – это короткая смешная история, не выдуманная, а случившаяся на самом деле. Иногда в жизни такое происходит, иногда человек невзначай такое вдруг скажет, что ни одному сатирику и в голову не придет! Многие байки становятся анекдотами – а это уже высшая степень народного юмора.
Экскурсовод рассказывает:
– Вон там, видите, был когда-то «Моссельпром», а наверху у Маяковского была комната. Он только в ней мог как следует работать. Он даже стихи об этом написал: «Нигде кроме, как в “Моссельпроме”».
Едем в автобусе из аэропорта в Бодрум.
Гид рассказывает о Турции и вдруг спрашивает:
– А вы знаете, кто были первые туристы в Анталье?
Кто-то из пассажиров:
– Неужели мы?
В Запорожье. В автобусе, полном пассажиров, едут отец с сыном. Сын очистил апельсин и спрашивает:
– Пап, а шкурки выбросить или ты их опять в самогон класть будешь?
Майор все время говорил «хвакты», его поправляют: «не «хвакты», «факты». Он исправляется и говорит: «Фатает».
У них в армии был майор, который говорил:
– Вот вы здесь сидите, а в Америке сейчас Кукрыниксы негров вешают.
– Вот, завел скотину – кота.
В городе Саки висел плакат, на котором нарисован мальчик с аккордеоном и под ним стихи:
Перевязанная девица, нога и рука в гипсе, и стихи:
В одном городе у портрета Брежнева собирались стаи собак и лаяли на портрет. Оказалось, что кто-то намазал столбы медвежьим жиром. А на собак это действует как на быка красное.
Собак разгоняли долго и упорно.
Эммануил Каминка, знаменитый в свое время чтец, на собрании по поводу того, что артисты уезжают в Израиль, обратился с вопросом к председателю:
– Скажите, а тех, кто остается, как-то отметят?
– Мы купили электрическую печку за 320 рублей.
– А мы – за 350.
– А в чем разница?
– В цене.
Разговор Кутузова и Наполеона после просмотра фильма С. Бондарчука «Война и мир».
– Если бы у меня было столько денег, сколько у Бондарчука, я бы тебя в Москву не пустил.
– А если бы у меня было столько денег, как у Бондарчука, я бы в Москву не пошел.
Вадик разгадывал кроссворд: «Ребенок в семье, мужского рода, из трех букв, вторая буква «Ы». Вадик долго думал, пока Арканов ему не подсказал.
В антракте в туалете мальчик нервно курит.
– Ты чего нервничаешь?
– Интересно, съест волк Красную Шапочку или нет?
– Яблоко от яблони недалеко падает, – сказал сын, выходя из ресторана и падая рядом с пьяным отцом.
– Гражданин, вы на мне лежите уже вторую остановку. Сами не можете – уступите место другому.
«Туалет не работает. Просьба пользоваться лесом».
На Красном знамени нашего завода имени Красного знамени краснеет орден Трудового Красного Знамени.
Все равно что Ленинградский ордена Ленина метрополитен имени Ленина.
В народе говорят:
«Вот, дали ему год, он отсидел 12 месяцев и вышел раньше срока».
– Хаим, курицу несут.
– Не мне несут, какое мое дело.
– Тебе несут.
– Тогда какое твое дело?
Н. Крючков говорил Эйзенштейну «ты».
– Николай Афанасьевич думает, что «вы» – это когда несколько человек.
Николай Эрдман спросил Высоцкого:
– Как вы пишете ваши песни?
– На магнитофон, – пошутил Высоцкий.
– А я – на века, – сказал Эрдман.
– Ты чего пьяный?
– Доктор сказал, надо железо пить.
– Ну и что?
– Я две железные кровати пропил – не помогает.
У первого секретаря обкома Биробиджана спросили:
– Вы кукурузу сеете?
– Что вы, мы ее даже не выговариваем.
– Начинаем наш концерт.
Выступает инструментальное трио в составе: Ольга Пмаксимова, РСФСР; Наталья Пархоменко, Украина; Белла Давидович – рояль.
1970-е годы.
Узбечка в ресторане взяла пакетик чая в рот и запивала горячей водой. Ниточка висела изо рта, и вся делегация стала так же пить чай.
На воротах кладбища лозунг:
«Добро пожаловать!»
«Не забуду выключить телевизор!»
В Ташкенте в магазине лежит на прилавке пожухлая рыба, и надпись: «Риба усопший».
На окраине Ташкента в магазине женского белья надпись на ценнике: «Турус женский». Рядом продаются панталоны, на ценнике надпись: «Турус с рукавом».
В таджикском кишлаке в магазине продавался игрушечный жираф, а на этикетке было написано: «Игрушк – ишак с длинным шеем».
В городе Усть-Каменогорске в 1979 году впервые смотрел себя по телевизору в передаче «Вокруг смеха». Дело было в холле. Я волновался, курил одну за другой сигареты. Рядом сидела компания ребят и девчат. Меня показали, но никто не обратил на меня, живого, внимания. Наконец один парень заметил меня и сказал:
– Молодой человек, а здесь курить нельзя!
Он: Можно вас поцеловать?
Она
Он: У меня всего 50 рублей.
Она: Только в гробу и в лоб.
В кинотеатре в центре города объявление: «Ребята, гашиш не курите, у киномеханика очень голова болит».
Я сошел с теплохода и на набережной спросил у местного жителя:
– А где здесь обезьяний питомник?
Он показал рукой на пляж и сказал:
– Да вот же он!
Негритянский ансамбль «Веселые альбиносы».
– Что вы мне можете порекомендовать?
– Другой ресторан.
В конце ужина официант подошел к нам и вежливо спросил:
– Вас обсчитать или дадите сами?
В парикмахерской. Женщина:
– Ой, он замечательный жених. Есть ли у него дети? Почти нет. Один сидит, другой уехал в Израиль.
– У меня замечательная комната – все четыре стены на юг.
Поселок имени Таблицы Менделеева.
Колхоз «Извилистый путь».
Оленеводческий совхоз «Красный марал».
Я стоял у Черемушкинского рынка. Подошел мальчик и закричал:
– Ой, дядя, я вас знаю. Как ваша фамилия?
– Вспоминай сам.
– Ой, откуда я вас знаю?
– Вспоминай. Вспоминай!
– Вспомнил! Вы у нас на рынке картошкой торговали.
В гостинице подошли два парня, один спросил:
– Вы случайно не Измайлов?
– Да, Измайлов.
– Ну вот, я тебе говорил, а ты – Андрей Дементьев, Андрей Дементьев!
Ко мне подошла пожилая женщина.
– Я тебя видела, ты была по телевизору!
– Была, ну и что?
– А чего ты там женским голосом пела?
«Пришлите водки, народ протрезвел, спрашивает – где царь?»
В мясном магазине на ценнике: «Мясо птицы кур».
Сидел на Минском шоссе в машине, ждал друга.
Подошли ко мне два негра, и один попросил:
– Землячок, отвези в Черемушки.
Что это: хвост длинный, глаза горят, а яйца маленькие и грязные?
Ответ: очередь за яйцами по 90 копеек.
– Доктор, у меня нет детей, у нас это наследственное. У деда не было детей и у отца не было детей.
– А вы откуда?
– Я – из Минска.
«Каждая гадость найдет свою пакость».
– Почему кошка любит валерьянку?
– Потому что у нее на водку денег нет.
– Почему дятел все время стучит по дереву?
– Чтобы не сглазить.
«Животный МУР столицы».
Мы пришли с Е. Петросяном в ГАИ. Майор вызвал лейтенанта и сказал, указывая на меня:
– Прими экзамен, только чтобы объективно, понял?
Я выступал. За кулисами спросил администратора:
– Кто в зале? Интеллигенция?
– Нет, нет, что вы! Одни врачи.
У нас при социализме трактор был по трем программам:
По первой – в кино,
По второй – в театре,
По учебной – в разрезе.
– А жена все щебечет, щебечет, гадина.
– У вас рыба свежая?
– Живая.
– У меня дома жена тоже живая, я вас спрашиваю, у вас рыба свежая?
Доктор щупает пульс:
– То ли умер, то ли часы остановились.
– Do you speak English?
– Канешна хачу!
Музыка. В паузе, из оркестровой ямы:
– А я готовлю это с луком.
Парень идет свататься. Ему говорят: «Ты должен задать там три вопроса. Первый – о ней, чтобы показать, что ты ею интересуешься. Второй – о семье, чтобы показать, что ты серьезный. И третий – философский, чтобы показать, что ты умный».
Он пришел и спросил у невесты:
– Баранину любишь?
– Нет.
– А твой брат?
– У меня нет брата.
– А если бы он был, любил бы он баранину?
Говорят, что, впервые попав за границу, Аросева стояла у витрины мебельного магазина, шевелила губами, а потом сказала вслух:
– Ну и, пожалуй, еще вон тот шкаф.
Китайцы после войны жили во вгиковском общежитии. Один китаец, деливший комнату с грузином, говорил:
– Заходи, дарагой, гамарджоба.
В Англии наши артисты нашли в Гайд-парке сумочку и отдали ее полицейскому. Тот сказал:
– Зачем вы это взяли? Кто-то теперь будет это искать.
– Ему отрубили это.
Там же, в Англии, в 1988 году, когда мы ездили в автобусе с нашей группой, один из туристов достал фотографию внучки, поднял над собой и сказал:
– Пусть она тоже смотрит на Англию!
По радио в 1950-х годах передали: «Из темного леса вылезла темная, страшная, старая гага-еба».
Рассказывают, что Евгений Матвеев перед тем, как играть Брежнева, спросил у помощника генсека:
– Какие у Леонида Ильича отрицательные черты?
Тот ответил:
– Ну, разве что любит рассказывать одним и тем же людям одни и те же истории.
– Если у них все так плохо, а у нас все так хорошо, то почему же у них все так хорошо, а у нас все так плохо?
Чем больше имеешь – тем хуже живешь!
По знакомству еще хуже, чем без знакомств. А без знакомств вообще никак нельзя.
Шпана подходит во дворе к владельцу машины:
– Дядя, или плати сто рублей, или мы тебе на машине нацарапаем «Слава КПСС!».
В город привезли и поставили памятник Ленину. По дороге отбили голову. Прислали с завода другую, и теперь одна кепка у Ленина в руке, а другая – на голове.
Я ему привез лекарство из Ташкента. Позвонил, хотел отдать. Он сказал, что пришлет шофера. Я объяснил, такая-то улица, дом такой-то, подъезд около булочной, пятый этаж, 206-я квартира. Через час, когда я уже забыл о лекарстве, раздается звонок в дверь.
Парень спросил:
– Около Булачный здесь живет?
– Кто-кто?
– Около Булачный.
Я задумался и сообразил:
– Может быть, около булочной?
Он посмотрел в записку и спросил:
– Точно, а около булочной здесь живет?
Один японец сказал мне:
– Если бы вы нам отдали Курилы, мы бы вам построили коммунизм.
Один ребенок логично спросил:
– Как же Иван-царевич может жить с лягушкой? Ведь он же ее раздавит.
Гафт только поступил в «Современник» и не знал, что на гастролях с Валентином Никулиным никого не селят. А его, Гафта, поселили. Валентин Иосифович ложился спать в 22.00, причем трезвый. Никулин приходит в три ночи пьяный и начинает буянить. На третью ночь, когда Никулин пришел снова в три, во тьме Гафт строго сказал:
– Не включай свет и ложись.
Тот ответил:
– Яволь.
И начал греметь.
Гафт психанул, вскочил, уложил Никулина на постель и закрыл еще сверху подушкой. Утром Гафт просыпается, а на соседней кровати лежит совершенно незнакомый пьяный немец.
На гастролях в провинции, в деревне, есть было нечего. Игорь постучал в первую попавшуюся избу. Вышел мужик в рванье, валенках, ушанке и с сигаретой в зубах.
– Отец, – сказал Игорь, – на тебе три рубля, дай молока и хлеба.
«Отец» сказал:
– Хлеба сегодня не завезли, а молоко самим нужно для детишек.
Игорь говорит:
– Хозяин, мы сюда на гастроли приехали, есть нечего, помоги, хозяин.
«Хозяин» сплюнул, матюгнулся и сказал:
– Я те не хозяин, а хозяйка.
В Колонном зале я часто на концертах встречал балалаечника, который так интересно в оркестре играл на балалайке, что я все время ходил смотреть на него. Он подпрыгивал, приседал, поднимал и опускал балалайку, при этом играл виртуозно.
Приехав с гастролей в Америке, я ему сказал при встрече, что вспоминал его даже в Америке.
Балалаечник сказал:
– Спасибо, хорошо, что я хоть таким образом побывал в Америке.
В 1970-х годах в университетском общежитии свирепствовал оперативный отряд. Ночами они проверяли, нет ли посторонних в комнатах. У одной девицы парень остался на ночь, и тут нагрянул оперативный отряд. Парень вылез в окно и спрятался на карнизе 12-го этажа, со всеми шмотками стоит в темноте. Оперативники никого не нашли, уже хотели уходить, как начальник увидел под кроватью мужские плавки, сказал второкурснику: «А ну, выгляни в окно, посмотри». Второкурсник выглянул и увидел своего дружка. Тот ему успел сказать: «Молчи!» Второкурсник слез с подоконника и сказал: «Никого нет». Девица с криком: «Как никого?» – кинулась к окну.
Тот же друг Воловича рассказывал, что его послали на практику куда-то в тайгу под Братск. Он был там уже четвертый месяц, изнывал от скуки и однажды пошел на танцы. Танцы были среди таежных кедров.
Заиграла музыка, и девица огромных размеров пригласила его танцевать. Вдавила его в себя и спросила:
– Ты кто?
Он ответил:
– Студент.
– А я – сукорезка. – То есть, когда валят лес, она отрезает сучки.
Он кивнул.
– Откуда? – спросила она.
– Из Москвы.
– Я тутошняя.
– Тебе сколько?
– Двадцать два.
– А мне – двадцать.
Тут он осмелел и спросил:
– Не дашь?
– Дам.
И они пошли в тайгу.
Начало 1990-х. Из Бухары три женщины не первой молодости поехали на отдых в Турцию. Там познакомились с мужиками, которые предложили им поехать к ним домой, пообещав за это видеомагнитофоны. Всю оргию мужчины сняли на пленку. И подарили одной из женщин, сказав, что это народные турецкие танцы. Женщина, приехав домой, собрала всю родню на просмотр турецких народных танцев. Родня расселась, включили, стали смотреть. В результате – муж ранил жену. Жена пыталась покончить с собой. Две другие – ударились в бега.
История произошла в Киеве еще до войны. Абрам Соломонович получил метрику, в которой вместо слова «иудей» написали слово «индей». При получении паспорта исправили, написали «индеец». И по сей день живет в Киеве Абрам Соломонович Розенблат – индеец.
В курортной столовой. Под названием «холодные закуски» лежит засохшая рыба. Подходит женщина в кудряшках и спрашивает у сонного, небритого грузина в крахмальном колпаке:
– Молодой человек, а что это за рыба?
Грузин долго смотрел на рыбу и сказал:
– Дыкий форел.
В советские времена одного ребенка спросили:
– Кто такой Буденный?
Он ответил:
– Это конь Ворошилова.
– Кто вы по национальности?
– Мама русская, а с папой мы уже давно не живем.
Рассказывают, что китайцы в 1950-х годах просили наших делать в фильмах героев с приметами: Ленин – лысый, Сталин – с усами, Чапаев – в папахе, Котовский – с шашкой, – чтобы различать европейские лица.
Матвей Горбунов, легендарный ректор ГИТИСа, зашел в общежитие и застукал одну в будущем знаменитую актрису, а тогда – безвестную студентку, в постели с негром.
На вопрос «Что это такое?» студентка ответила:
– А это мой брат.
Один человек ходил на все поминки. Когда его однажды укорили: «Ты же его не знаешь!» – он сказал: «Нельзя не пойти, покойник обидится».
– Почему в советское время все врачи работали на полторы ставки?
– Потому что на одну нечего есть, а на две – некогда.
Горбачев:
– Мы будем жить еще лучше.
Голос из зала:
– А мы?
Мой дедушка Арон шутил так: он пил чай и приговаривал:
– Очень вкусный и полезный чай. Если этот чай пить 120 лет, то можно долго прожить.
Гурген:
– Хачик, ты все знаешь. Ответь, что сказал Ленин, когда залез на броневик?
Хачик:
– Он сказал: «Гурген, чтоб ты сдох!»
В ГИТИС поступал морячок. На вступительном экзамене ему задали вопрос:
– Какие пьесы Чехова вы знаете?
Молчание.
– Ну, что нарисовано на занавесе во МХАТе?
Молчание.
– Ну, что вы видели на занавесе во МХАТе?
Молчание.
– Ну, какая птица там?
– Альбатрос.
Три директора наших железобетонных заводов в последний день командировки пришли в магазин покупать противоблошиный ошейник. Не зная, как сказать по-английски, первый стал лаять и чесать шею. Продавец смотрел на него с недоумением. Второй стал на четвереньки, залаял. Третий залаял и зачесался. Продавец перегнулся через прилавок и сказал: «Мужики, скажите по-русски, чего вы хотите».
При осмотре Парфенона экскурсовод спросила:
– Кто убил Минотавра?
Один из наших туристов тут же ответил:
– Братья Вайнеры.
Разговаривают две женщины:
– Вы в Греции видели Парфенон?
– А я вам скажу, Парфенон надо брать в Италии, они там дешевле.
Актриса на спектакле говорит со сцены в зал:
– Вы – двоечники, лентяи, ябеды и плаксы.
Маленькая девочка подходит к сцене и говорит:
– А ты – зопа, зопа, зопа!
Я нес белье в прачечную. Впереди шел старый человек и нес тяжелую сумку. Я хотел помочь. Он сказал:
– Нет, я сам.
Я пошел быстрее.
Он окликнул меня:
– Молодой человек, вы – за мной.
Я, Пьецух и Юрий Коваль в ресторане ЦДЛ.
Коваль и Пьецух были очень грустные. Я подсел к ним и спросил, что это с ними.
– Выпить не на что, – сказали они.
Я дал им четвертной, они повеселели, заказали по сто граммов.
Я стал есть. Они выпили и опять загрустили. Пьецух рассказал, что ему уже перевели деньги за сценарий, Коваль сказал, что ему и не переводили. Они помолчали. Я ел. Потом Пьецух сказал:
– У меня есть тут…
Открыл бумажник и достал червонец. Коваль тоже открыл записную книжку и из-под обложки вынул червонец. Повеселевшие, они заказали еще по сто граммов.
– Скажите, как пройти к морю?
– Откуда я знаю? Я с работы иду.
Врач Ф. Крайко пришел ко мне после концерта за кулисы и сказал:
– В реанимации был, в морге был, вот теперь в артистической побывал.
На Таганке в Болгарском подворье, где он служил, появился новый настоятель, отец Мефодий. Был пост. Все сидели за трапезой, и отец Мефодий, которому очень нравилась передача «Спокойной ночи, малыши», пересказывал вчерашний диалог Хрюши и Степашки, а потом спросил окружающих, как им это нравится.
Отец Алексий сказал, что во время поста у него дома всякая плоть безмолвствует. Отец Аркадий тоже заявил, что во время поста он телевизор не смотрит. Даже дьякон Кирилл сказал: «Отец настоятель, у нас как-то не принято смотреть телевизор, тем более такую легкомысленную передачу». И только отец Марк, который был погружен в мысли о вчерашнем многосерийном детективе, сказал:
– Нет, все-таки шофера убил Крюгер.
Дьякон Кирилл возразил:
– Не может Крюгер убить шофера, потому что он был в отъезде.
Отец Аркадий сказал:
– Да нет, Кранге убил шофера.
А отец Алексий, у которого всякая плоть безмолвствовала, сказал:
– Сегодня вечером узнаем. Я думаю, что шофер сам покончил с собой.
Все посмотрели на настоятеля и начали хохотать.
В Карловых Варах я познакомился с певцом из Нью-Йорка Мишей Гулько. Иногда мы вместе ходили к источнику пить воду. Однажды я пошел один и, стоя за столбом, услышал разговор двух женщин. Одна говорит:
– Вчера вот здесь, на этом месте, стояли и разговаривали Михаил Задорнов с Михаилом Шуфутинским.
– Где ты работаешь?
– Нигде.
– А я рядом.
Его друг постоянно гулял от жены. Однажды пришел под утро. Без сил. Жена спит в постели. Он подошел, тихонечко снял пиджак, снял ботинки, только подумал: «Сейчас отдохну», как проснулась жена и закричала:
– Ты где был?
Он сказал:
– Где был, где был, не видишь, что ли? На работу иду.
Надел ботинки и пошел на работу.
Выгнали с работы. На «Скорую помощь» пришла телега от родственника пострадавшего: «Вызвали “скорую”. Приехал врач, пьяный в дупель. Сделал укол в диван и уехал, даже не спросив фамилию больного».
Я летел в самолете, пошел в туалет. Очередь из трех женщин. Я стал четвертым. Вдруг первая поворачивается ко мне и говорит:
– Мы вас пропускаем без очереди.
– Почему?
– Из уважения к вашему таланту.
– Концерты в Израиле, диск в Австралии, гастроли в Америке, такой успех! Американцы теперь просто не знают, что делать с Майклом Джексоном.
Девятого мая шло «Поле чудес» с ветеранами, и один из ветеранов, весь увешанный орденами, сказал:
– На таких, как вы, Леонид Аркадьевич, земля Русская держится.
На дне рождения Танича Измайлов сказал Укупнику:
– Спой, Аркадий. Я тебе саккомпанирую.
– А ты умеешь играть на гитаре?
– Как ты поешь, так я точно сыграю.
В Риме в соборе Святого Петра стоит бюст Петра, темный от времени. Одна наша туристка спросила экскурсовода:
– Он что, был негр?
– Нет, еврей.
– Ну, знаете, это уж слишком!
Китайцы едят все, что движется, кроме танков, все, что летает, кроме самолетов, и все, что плавает, кроме подводных лодок.
Яйца не найдется, соли доесть?
– Чтоб я тебя видел на одной ноге, а ты меня одним глазом.
В 1986 году я подвозил Андрея Вознесенского из ЦДЛ в «Литературку». И он мне говорил:
– Вы представляете, Лион, они там все в Париже, эмигранты, приняли христианство и носят кресты. Уму непостижимо!
На улице мы с женой видели такую картинку.
Едут трое ребят на роликовых коньках, а позади идет мужчина с загипсованными рукой и ногой и объясняет, как надо правильно кататься.
В Алиарве мне рассказывал один парень:
– Хожу по улице и вижу: все рестораны полные, а один – пустой. Никак не мог понять почему. Взял и пошел. И только потом, уже в больнице, понял почему.
Ее знакомая – ясновидящая. Ее ударило током. Врачи констатировали смерть. Она три дня пролежала в морге, очнулась, встала, пошла. Увидела – сидит за столом сторож, разложил на столе колбаску, огурчики, хлеб, налил стакан, только хотел выпить, как подходит голая женщина и говорит:
– Скажите, где здесь выход?
Он остолбенел и говорит:
– Погоди, я же еще не пил!
Она снова:
– Не подскажете, где выход?
Он спрашивает:
– Ты с какого лежака?
Она пошла, показала.
Он убедился, что лежак пустой, и говорит:
– Ты что ж, такой голой и пойдешь? Возьми хоть пиджак.
Она взяла пиджак и пошла.
Он выпил стакан, огляделся – никого – и сказал:
– Видно, показалось. – Потом подумал и добавил: – А кто ж тогда пиджак спер?
Я выступал на вечере Совета Федерации. Вел концерт для них. Пришел домой, говорю жене:
– Строев поцеловал меня, благодарил за интеллигентное ведение вечера.
Жена говорит:
– Ты что, шутил?
– Нет, – говорю, – если бы я шутил, у него бы уже не было оснований благодарить меня за интеллигентность.
Я выступал перед русскоязычной аудиторией. Вышел, публика зааплодировала. Я, как обычно, сказал, что рассчитывал на большее.
– Я сейчас уйду, потом вернусь, и вы меня уже встречайте как родного.
Пошел за кулисы и слышу:
– Когда вы вернетесь, вы уже можете здесь никого не застать.
Зал грохнул.
Ужинали с Таничем. Объелись. Кто-то сказал: «Пора подумать о горячем».
Танич тут же ответил: «Но только подумать».
Губернатор своим подчиненным дал квартиры, машины, дачи и говорит:
– Надо теперь и о людях подумать.
– Да, – говорят подчиненные, – мы уже давно хотели к вам обратиться, нам бы душ по тридцать.
У доктора искусствоведения Ю. Дмитриева, говорят, диссертация по цирку начиналась словами: «XIX век в России прошел под знаком конного цирка».
Мы были в круизе. При подходе к Неаполю гид рассказывал нам о том, что Неаполь – город опасный, что там лютуют хулиганы, которые разъезжают на мотороллерах и выхватывают на ходу сумки у прохожих. И так нас всех запугали, что мы боялись выходить в город. Однако утром, в 10 часов, пошли. Идем через порт, я с женой и один крепкий мужик из Сибири. Вдруг видим, навстречу нам мчится на мотороллере какой-то тип в шлеме. Сибиряк не стал ждать, когда хулиган вырвет сумку у моей жены, он, когда мотороллер поравнялся с нами, врезал кулачищем по шлему. Хулиган упал, мотороллер поехал дальше и врезался в столб. Хулиган оказался бухгалтером, который ехал по своим делам в порт.
Стояли мы как-то со Славой Войнаровским на улице. Войнаровский – мужчина представительный, 140 килограммов. Он поет в Большом театре и в Театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. И за границей поет. А в 1980-х годах еще и подрабатывал у Петросяна. Играл в миниатюре «Спокойной ночи, малыши» Хрюшу. Мы стоим, подходит мальчик и говорит: «Дядя, я вас знаю, вы по телевизору Хрюшу изображали». Войнаровский грустно посмотрел на мальчика и сказал мне: «Вот и слава пришла».
Мы ездили с «Аншлагом» по Волге на теплоходе. Жили на теплоходе, а в дома культуры нас возили на машинах. И вот еду я на «Волге», слева – шофер, справа – открытое окно. А параллельным курсом едет «мерседес», в нем тоже открытое окно, за рулем крутой мужик из «новых русских». Вдруг я слышу, в «мерседесе» звонит мобильник. Я решил пошутить и говорю:
– Если меня – меня нет.
Мужик берет мобильник и говорит:
– Его нет.
В конце 1970-х мы выступали в Одесской филармонии. На сцене сидели Арканов-Штейнбок, Измайлов Лион Моисеевич, Волович Юрий Самсонович, Стронгин Ворлен Львович и единственный русский – Сан Саныч Иванов.
Арканову пришла записка из зала: «Это ваши настоящие фамилии или псевдонимы?»
Арканов тут же ответил:
– У всех настоящие, только у Иванова псевдоним. Начались бурные, долго не смолкающие аплодисменты.
Он приехал в Москву из Баку. Там он был эстрадным автором и конферансье. Работал в азербайджанском эстрадном оркестре.
А до этого подрабатывал переводом фильмов.
Он приехал в Москву и стал писать для Петросяна. Номера были очень смешные.
Он и сам их читал очень хорошо. Однако я проходил лучше. Мог спокойно идти за ним и все равно проходил. Я никак не мог понять, почему так: номера у него были часто смешнее, чем у меня, и читал он не хуже, а я все равно проходил сильнее. И, только повзрослев, я понял, в чем дело. Понял тогда, когда молодые ребята стали выступать лучше меня. Хотя с моими текстами артисты имеют куда больший успех. То есть тексты крепкие. Все дело в энергетике исполнителя.
Гриша Минников и в жизни говорил очень остроумные вещи. Когда-то мы приехали на гастроли в Калугу. Пошли в ресторан. Гриша сел за стол, открыл меню и сказал:
– Посмотрим, чем здесь отравили Циолковского.
Году в семьдесят восьмом мы поехали выступать в Ереван. Нас повезли смотреть церковь в скале в Гарни. На выходе из церкви все подходят к кустарнику и привязывают кусочки ткани, загадывая желание, и мы сделали то же. Потом отъехали километра три, сели в шашлычной, и нам подали такой шашлык, какого я никогда в жизни не ел. Гриша съел свой шашлык и сказал:
– Поеду, развяжу свою ленточку, у меня желание уже сбылось.
Он очень много рассказывал мне о своей службе в послевоенном Берлине. Это были замечательные, очень колоритные рассказы. Я уговаривал его все это записать. Увы, он этого не сделал. Такие бы были интересные мемуары о Берлине 1945–1946 годов.
Гриша в нашем цеху был самый старенький. Когда мне было 35, Хайту – 38, Арканову – 43, Грише уже было 53.
Я слушал, как он выступает, видел его успех и радовался, значит, и в 53 еще можно хорошо писать.
А ведь бытует устойчивое мнение, что юмор – это дело молодых.
Сорокалетний Ильф писал: «Рудники нашего юмора стали иссякать». А ведь они с Петровым были уникально одаренными писателями.
Популярный в 1970-х годах артист Леонид Каневский (майор Томин из сериала «Следствие ведут знатоки») приехал однажды в гости к своему брату Александру Каневскому в Киев.
Зайдя в троллейбус, он начал шутить и всячески обращать на себя внимание. Дошутился до того, что водитель троллейбуса сказал по радио:
– Развязно себя ведете, Соломон.
Весь кураж у Л. Каневского тут же и закончился.
Когда-то, в 1980-х годах, мы с куплетистом Вадимом Дабужским выступали в городе Белая Церковь. Мое было первое отделение, у Вадима – второе. Когда Вадим выступал, я пошел на улицу. У афиши, где была написана моя фамилия, стояли два парня. Один спросил:
– Измайлов – это кто такой?
Второй ответил:
– Ты что, не знаешь Измайлова? Он же пишет Жванецкому.
Сижу дома, никого не трогаю. Звонок:
– Олю можно?
– Нет здесь таких, – вешаю трубку.
Снова звонок. Тот же голос:
– Слышь, мужик, не вешай трубку, это у меня последняя монетка. Оля – это моя жена, будь другом, запиши ее телефон, позвони, скажи, что я сегодня ночевать не приду.
Возле ЦУМа видел объявление «Курсы ясновидящих». То есть можно заплатить деньги и стать ясновидящим. Как анекдот рассказал об этом своему знакомому. Он сказал:
– О! Это то, что мне нужно.
Заплатил 200 долларов. Без толку отходил три месяца. Я его спрашиваю:
– Ну что?
Он говорит:
– Зато я теперь ясно вижу, что я – идиот.
В 1989 году мы с женой ездили в Японию. Однажды нас повезли в шикарный отель на берегу океана. Во время обеда на сцене туземцы исполняли свои танцы и песни. Особенно выделялся один танцор с большим животом.
После обеда мы с женой пошли в фойе и сели в два кресла, покрытые белоснежными чехлами. Рядом стоял диван, покрытый таким же покрывалом. Вдруг я увидел того самого толстого туземца, который босиком шел по полу. Он подошел к нам и улегся на белый диван прямо с ногами.
Я сказал жене: «Ты посмотри, прямо босыми ногами на диван, придурок».
– Сам ты придурок, – сказал туземец по-русски.
Мы разговорились. Оказывается, наш русский матрос сбежал с корабля и теперь живет здесь, исполняя местные танцы.
Мы с Дабужским и Лукинским выступали в ночном клубе «Макс». Я сидел в зале, а Лукинский на сцене в полутьме изображал Яна Арлазорова. Он подошел к какому-то зрителю и стал кричать на него голосом Арлазорова. И вдруг мужик тихо, но зло сказал Коле:
– Отойди, а то башку оторву.
Коля сказал:
– Понял, мужик, все, отхожу.
Я сидел в середине зала, мимо меня прошел этот мужик, матерясь и угрожая. Это был амбал, у которого шеи не было видно. Голова в шрамах сразу переходила в плечи.
Мужик вышел, приблизился к Дабужскому и сказал:
– У тебя валидола нет? А то довел. Так что щас башку оторву.
Вадик перепугался и побежал ко мне жаловаться. Когда я вышел из зала, Коля, который сам не слабый, мастер спорта по боксу, пытался извиниться перед этим амбалом. Он хотел сказать: «Извини, я не хотел обидеть», – но от перепугу не мог произнести двух слов.
Амбал, величиной со шкаф, сказал:
– Ну, все, башку отстрелю», – и ушел.
Коля рассказал мне всю историю, сказал, что тот пообещал всех поубивать.
Я сказал: «Да ладно, Коль, нас сюда пригласил Виталик, он чемпион по дзюдо, держит этот клуб».
Я позвал Виталика и сказал, что нам угрожают. Виталик, атлет в шикарном костюме, сказал:
– Кто? Что? Здесь, в этом клубе? Да кто посмел? А ну, покажи!
Коля подвел нас к перилам, внизу стоял амбал и грозно матерился.
Виталик сказал: «Ой, блин! Давайте я вас выведу через черный ход».
Мы выступали в Киеве с «Клубом 12 стульев». На сцене сидели Веселовский, Суслов, Хайт, я, Писаренков, Резников и Бахнов.
Веселовскому, нашему ведущему, пришла записка:
– Поймает ли Волк Зайца?
Веселовский сказал:
– Тут автор «Ну, погоди!» Хайт, вот пусть он отвечает.
Хайт сделал два шага к микрофону и тут же ответил:
– Пока хочет есть Волк и хотят есть авторы фильма – Волк Зайца не поймает.
В зале взрыв хохота и аплодисменты.
После концерта ко мне подошли два сибиряка и попросили сфотографироваться. Мы сфотографировались. Один из них сказал:
– Ну вот, вас когда-нибудь в Сибирь сошлют, а у вас там уже друзья.
Как-то мы сидели с Задорновым в ресторане. Я попросил у официанта зубочистку. Официант растерянно посмотрел на нас.
Задорнов сказал:
– У них зубочистка за соседним столом. – И обратился к официанту: – Когда освободится, принесите ее нам.
Когда-то в 1998 году мы были с писательской группой в Англии. Экскурсоводом у нас была болгарка с плохим знанием русского языка. Она была так чудовищно одета, что Григорий Горин долго ее рассматривал, а потом сказал мне:
– Интересно, где она все это здесь в Лондоне достала?
Однажды мы выступали в одном концерте с Л. Ярмольником. Мы с Леней знакомы очень давно и всегда друг над другом подшучивали.
Вот и здесь, на концерте, Ярмольник, объявляя меня, сказал зрителям:
– А сейчас выступает Лион Измайлов, автор этого придурка из кулинарного техникума.
Он не успел отойти от микрофона, как я вышел и сказал:
– Хочу только добавить, что этого придурка я писал с Леонида Ярмольника.
Леня открыл рот, да так с открытым ртом и ушел со сцены.
Когда-то, году в восемьдесят шестом, мы с А. Трушкиным писали сценарий полнометражного фильма для Центрального ТВ. Сценарий наш приняли и уже искали режиссера. Был один режиссер К., который сам написал сценарий (отвергнутый), и он жутко поливал наш фильм.
Начальство для нашего фильма нашло режиссера В. Алейникова.
Мы стоим в коридоре. Идет К., здоровается как ни в чем не бывало и спрашивает:
– Ну, как дела?
– Да вот, – говорю, – режиссера нашли, поскольку сценарий, ты сам знаешь, плохой – режиссера взяли хорошего, а когда напишем хороший сценарий – позовем тебя.
А.Э. Бронштейн лет тридцать был директором ДК МАИ.
В конце войны он работал у коменданта Берлина. Рассказывал мне:
– Зашли мы в помещение банка, а там пол завален советскими облигациями трехпроцентного займа.
– И вы их взяли себе?
– Те, кто их взял, уже давно в могиле. И еще мы видели комнаты, заваленные драгоценностями.
– Вы что-нибудь себе взяли?
– Кто взял, тот уже давно в могиле. Но зато я ездил на шикарной машине.
– Привезли ее в СССР?
– Тот, кто привез, тот уже давно в могиле.
– Вы-то что привезли?
– Я привез деньги, снял себе квартиру в Москве, поехал в Сочи, все деньги прогулял и, как видишь, жив до сих пор.
Он как-то, видя, что я ухаживаю за разными девушками, сказал мне:
– Я надеюсь, вы уже поняли, что самые лучшие женщины – это некрасивые.
Когда А.Э. Бронштейну было уже 75, я спросил его, что ему в его возрасте интересно.
– Раньше мне были интересны женщины и книги. Теперь только книги. Поверьте, в жизни нет ничего интереснее.
Через год он женился. Позвонил мне и сказал:
– Вы не хотите купить у меня кое-что из книг?
С Задорновым всю жизнь мы идем параллельно. В «Клубе «12 стульев», на гастролях в Америке, в Израиле, оказываемся в одной электричке под Москвой…
Я жил на станции Маленковская, а он на станции Яуза в малогабаритной квартирке. В соседнем со мной доме один мой приятель продавал квартиру. Я свел его с Задорновым, и Задорнов переехал в его квартиру. Это был год 1991-й.
Миша радостно въехал в свою трехкомнатную, с английским умывальником, но уже месяца через три стал жаловаться, что жить там невозможно. Соседи сверху – пьянь, топочут ногами, прыгают, никакого покоя. Я ему посоветовал:
– Купи им ковер.
Он купил. Соседи сверху неделю сидели тихо. Через неделю продали ковер и снова стали топать.
К Задорнову пришел корреспондент, и Миша рассказал ему, что соседи сверху – пьянь, слева – дебоширы, а справа – хулиганы. В общем, никакого житья нет.
Этот материал пролежал в газете с год.
За этот год Задорнов переехал в президентский дом на Осенней улице.
Вот тут-то материал и напечатали. Но у Задорнова уже были другие соседи – бывший министр Ерин, Гайдар, Сосковец.
Когда они прочитали в газете, что о них думает Задорнов, они не обрадовались, и Задорнову долго пришлось объяснять, что он имел в виду совсем других соседей.
Мы были на гастролях в Перми. Вадим Дабужский обычно лежит в постели до двенадцати.
– Что, лежит и думает? – спросил меня Л. Новоженов.
– Да нет, просто лежит.
Я знаю всех главных юмористов страны, и никто из них не может похвастаться тем, что сочинил анекдот.
У Хайта был один:
– У вас продается славянский шкаф?
– Шпион живет этажом выше.
Я тоже не сочинил анекдота, который бы пошел в народ.
Как-то мне рассказали как анекдот мою же репризу из номера «Искусственный дефицит».
«Черная икра – это черная смерть. Один инженер купил 100 граммов черной икры. Подумать только, всего 100 граммов, а человек не смог дожить до получки».
Но широкого распространения эта шутка, по-моему, не имела.
Но вот своих реприз в сборниках анекдотов я встречал немало. Например:
– Моя жена купила себе веер за 500 рублей. Сидит теперь дома – обмахивается. Лучше бы она пятьюстами рублями обмахивалась.
Или:
Стоят мужчина и женщина, только познакомились, и женщина так кокетливо говорит:
– Сколько мне лет? Угадайте.
– Даже представить себе не могу.
– Я вам подскажу, моя дочка ходит в детский садик.
– Она что, там заведующей работает?
Дело было в Сочи и очень давно. Я жил на четвертом этаже гостиницы, на третьем жил артист Армянинов, красивый и наглый. Он работал пародистом.
У него в номере были две девицы. Мы выпили, посидели. Номер у него был крошечный, как и у меня.
Где-то часа через два выпивания и болтовни он мне стал показывать глазами, что мне пора уводить вторую девицу.
Время было уже позднее, и я предложил девушке пойти ко мне в номер.
Она спросила:
– А у вас вторая кровать есть?
– А как же, конечно, есть.
Девушка была лет двадцати, довольно симпатичная.
Мы поднялись ко мне. В комнате стояла одна-единственная кровать.
Девушка спросила:
– А где же вторая кровать?
– Вот, – показал я, – это и есть вторая кровать. У меня первой кровати нет, а вторая – вот она.
Девушка рассмеялась и пошла в ванную.
Когда-то Савелий Крамаров снялся в каком-то фильме с обезьянами.
Хайт, посмотрев фильм, сказал Крамарову:
– Савелий, а они тебя переигрывают.
Году в семьдесят пятом Хайт с Токаревой спорили о популярности. Токарева, естественно, считала, что она после «Джентльменов удачи» очень популярная, а «Ну, погоди!» – это ерунда.
Хайт сказал:
– Давай выйдем на улицу и у десятерых первых попавшихся людей спросим, знают ли они, что такое «Ну, погоди!».
Вышли и спросили, десять из десяти знали. А ведь тогда выпуски «Ну, погоди!» только появились.
Галя Малышева, подруга моя еще со студенческих лет, рассказывала.
В 1980-х годах она работала преподавателем в Институте управления. Принимала экзамены, и к ней все время лезли со взятками и дарами.
Однажды я позвонил ей и голосом кавказца сказал:
– Галына Ивановна, это Тенгиз из Сухуми. Вот, приехал хурму-мурму привез, вина каныстру, спасибо, что вы тройку поставили моему племяннику, давайте я завезу вам мешок фруктов, хурма-мурма, персики-шмерсики.
Галя закричала:
– Что вы, что вы, я поставила тройку, потому что ваш племянник ответил на тройку, я ничего не возьму.
Я своим голосом говорю:
– Гальк, бери, чего отказываешься.
Она по инерции продолжает:
– Как это, возьми? Это же взятка. Я – советский преподаватель, я не позволю.
Я говорю:
– Ну и дура ты, он назад все увезет, останешься без хурмы.
– Кто это? – кричит Галя.
– Да я, я это, Лион.
Долгая пауза.
– Тьфу ты, а у меня действительно один кавказец тройку получил недавно.
И самое интересное, что через некоторое время позвонил тот самый кавказец и начал говорить с сильным акцентом:
– Галына Ивановна…
Малышева сказала:
– Лион, это уже не смешно.
В деревне Кетинино мы, сидя во дворе, наблюдали картину. Петух ходил во главе своей маленькой куриной семьи. Одна курица, толстая и кокетливая, явно была его фавориткой. Он находил зерно и отдавал ей.
Покорив свою возлюбленную, он вдруг воспылал к ней нежными чувствами и попытался овладеть ею. Курица почему-то воспротивилась и отказала. Петух, обиженный отказом, залетел в курятник, и через полминуты оттуда вылетела с криком взъерошенная курица. За ней летел наш герой, он настиг ее посреди двора и на глазах у всех бурно поимел ее. После чего гордо прошелся мимо отказавшей ему фаворитки, взлетел на забор, сел на сапог и победно прокукарекал.
Мы все, кто наблюдал эту сцену, зааплодировали.
Уже шла вовсю перестройка, был, наверное, год 1987-й. Не то закрытие сезона, не то открытие сезона в ЦДЛ.
В комнате за стеной готовились выйти к публике Роберт Рождественский, Белла Ахмадулина, директор ЦДЛ Владимир Носков, кто-то еще, ну и я тоже был приглашен для выступления. В комнату через трансляцию доносились звуки зала. Вот-вот должен был начаться концерт.
Вдруг слышим – в зале воцарилась мертвая тишина. Мы поняли: что-то случилось. С Носковым побежали на сцену. Полный зал народу, а на сцене стоит совершенно голый молодой человек.
Зал в оцепенении. Я остановился за кулисами, а Носков двинулся дальше, схватил голого, кто-то еще подбежал, и они вдвоем уволокли его за сцену.
У этого типа что-то еще было написано на ягодицах, кажется «СП СССР».
Вызвали милицию.
Так этот человек протестовал против того, что его не приняли в Союз писателей.
А нам после этого надо было выходить на сцену. Я посоветовал Роберту Ивановичу, как пошутить.
Он вышел на сцену и сказал:
– Извините, что я в одежде.
Зал рухнул, раздались аплодисменты. Дальше все прошло нормально.
Рассказывал Владимир Николаевич Лаптев, глава администрации Ногинска. Отдыхали еще в советское время в Болгарии.
Пили коньяк «Солнечный берег» по 3 лева 50 стотинок. Кто-то сказал, что, если поехать в какой-то магазин, там этот коньяк по 3 лева 10 стотинок.
Наутро поехали. Ехали на двух автобусах, заблудились, где-то к полудню доехали. Действительно купили 7 бутылок по 3 лева 10 стотинок.
На радостях одну бутылку распили. Пока искали место, пока распивали, последний автобус ушел. Поехали на такси. Когда вернулись, подсчитали, коньяк оказался не по 3.50, а по 4.50. Поскольку было шесть бутылок, позвали соседей, и в этот же вечер выпили все шесть бутылок.
На другое утро пошли покупать коньяк по 3 лева 50 стотинок.
Сидел как-то Юз Алешковский в ресторане Дома литераторов, обедал и матерился. В зал вошел Борис Савельевич Ласкин, услышал, как Юз матерится, и громко и вальяжно стал произносить:
– Сидишь дома, работаешь, устанешь, приходишь в ЦДЛ, а тут сидит Алешковский и матерится.
Поддатый уже Алешковский тут же ответил:
– Фули ты такого сделал, что так устал?
Б.С. Ласкин рассказывал про актерские оговорки.
Артист должен был сказать: «Ваш муж», а сказал: «Ваш мух».
На что актриса ответила:
– Мох мух?
Однажды Б.С. Ласкин выступал на военном корабле. Полный зал матросов. Ласкин читает – в зале ни звука, ни смешка, ни аплодисментов.
В конце – громовые аплодисменты, слова благодарности.
Ласкин у капитана спрашивает:
– Но как же так, они же не смеялись?!
Оказывается, перед самым концертом боцман сказал матросам:
– И чтобы сидели тихо. Кто пикнет – убью!
Году в девяносто восьмом Тельман – магнат, владелец фирмы «АСТ», ресторана «Прага» и так далее – пригласил меня на свадьбу своего племянника. Свадьба была в «Метро-поле», в большом ресторане с фонтаном. Гостей около тысячи. Меня посадили за стол, где уже был Марк Захаров. Там еще были композитор Сергей Березин и несколько бакинцев – родня Тельмана.
Марк Захаров тут же предложил избрать меня тамадой за нашим столом. Пришлось тамадить. Среди прочего я провозгласил тост за бакинцев.
– Бакинцы, – сказал я, – это не азербайджанцы, не армяне или евреи, это особый сплав из людей, населяющих этот город, азербайджанцев, евреев, армян и русских, это особая нация людей с юмором, веселых, умных и предприимчивых, – и так далее. Тост бакинцам очень понравился, и они с удовольствием выпили.
Где-то через полчаса объявили конкурс тостов. Предоставили слово и мне. Я вышел на сцену. Зал огромный, слушают плохо, но я все равно что-то провозгласил вроде: «Давайте выпьем за то, чтобы мы через 25 лет выпили на серебряной свадьбе сегодняшних молодоженов». Приняли тост хорошо, поаплодировали. Через одного или двух слово дали Марку Захарову. Он вышел и сказал: «Давайте выпьем за бакинцев. Бакинцы – это особый сплав…» – и так далее. Текст вам уже знаком.
После тоста Захарова весь зал встал и стоя аплодировал Захарову. Он получил первый приз – золотые часы.
Когда он вернулся за наш стол, я сказал ему:
– Теперь я понимаю, почему вы главный режиссер, а я вообще не режиссер.
Захаров пригласил меня на премьеру «Чайки».
Году в восьмидесятом с Л. Лещенко я был на гастролях в Сочи. На пляже «Жемчужины» мой старый знакомый диктор Владимир Ухин сказал мне:
– С тобой хочет познакомиться Юрий Николаев, ему тексты нужны для выступлений.
Юрий Николаев к тому времени уже был известный телеведущий «Утренней почты», а меня показывали всего один раз в «Вокруг смеха».
Володя подвел ко мне Юру Николаева. Мы пожали друг другу руки. Я сказал:
– Мне ваше лицо очень знакомо. Где-то я вас видел?
Николаев сказал:
– Наверное, по телевидению.
Я сказал:
– А, вы тоже снимаетесь на телевидении?
Народ вокруг покатился со смеху.
Когда-то, не помню уже, в каком году, но при советской власти, Ширвиндт на юбилее цирка сказал на весь зал:
– Нашему артисту Тусузову – 85 лет, и он себя прекрасно чувствует, потому что всю жизнь ел говно в театральном буфете.
Тогда слово «говно» всех шокировало. На следующий день все, кто был на этом представлении, рассказывали своим знакомым об этом чрезвычайном событии.
Сегодня, скажи Ширвиндт хоть в Кремлевском дворце это слово, никто не удивится.
Ширвиндт жуткий матерщинник, но ему это как-то прощается. У него этот мат звучит совершенно естественно, несмотря на его вальяжный вид.
Однажды на посиделках в ЦДРИ, году в семьдесят восьмом, разыгрывался приз – поросенок. Ширвиндт сказал:
– Поросенка, как всегда, отдадут чехам или полякам, а нам, как всегда, останется хрен.
Хохот и шквал аплодисментов.
Обычно Ширвиндт, входя позже всех в компанию, где уже пьют и гуляют, сразу выбирал жертву и с матом спрашивал:
– А этого… зачем… пригласили?..
Что вызывало жуткий хохот.
Что касается артиста Тусузова, который прожил более 90 лет, то Папанов говаривал:
– Не страшно умереть, страшно, что у гроба будет стоять Тусузов.
На 10-летии «Эха Москвы»[2] встретились за кулисами Арканов и Хазанов.
Хазанов рассказал Аркадию, что публика его предала, кричала из зала:
– Не смешно!
– Да кто они такие, чтобы решать – смешно или не смешно!
– Аркадий, – продолжал Хазанов через некоторое время, – надо встречаться, общаться, нас так мало осталось.
На что Аркадий грустно ответил:
– Нас действительно мало, а тебя много.
В концертном зале «Россия» шел какой-то концерт. В антракте в фойе встретились Г. Хазанов и М. Козаков. Они простояли в фойе весь антракт. Зрители смотрели на них, перешептывались, некоторые брали у них автографы.
Когда антракт закончился, зрители проследовали в зал, а Хазанов и Козаков пошли по домам.
Г. Хазанов рассказывал на вечере памяти Александра Иванова.
В детстве Хазанова они с Ивановым жили недалеко друг от друга. Иванов у станции метро «Октябрьская», а Хазанов возле Морозовской больницы у метро «Добрынинская».
Юный Хазанов ходил к «Октябрьской», там в каком-то магазине продавали соки. Сок был в стеклянных конусообразных сосудах, и для того, чтобы солить томатный сок, стояла солонка.
Солонка Хазанову так нравилась, что Хазанов очень хотел стащить ее, что, в конце концов, и сделал.
И когда через несколько лет Хазанов, уже окончив цирковое училище, познакомился с Ивановым, Саша сказал:
– А-а-а, тот юноша со шнобелем, который стащил солонку на «Октябрьской».
То ли он это видел, то ли весь магазин знал, что Хазанов стащил солонку.
Однажды я сидел в ресторане Дома литераторов, был это год 1975-й. Официантка попросила:
– Можно я к тебе пару подсажу?
Я разрешил. Сели два очень симпатичных человека. Особенно женщина мне понравилась. Красивая женщина. Мы с ними разговорились. Я понял, что и мужчина – режиссер, и женщина. Женщина снимала какие-то сказки, которых я не видел. А что мужчина снимал, я не понял.
У них был сын призывного возраста. И мы втроем обсуждали, как ему поступить в университет, чтобы избежать армии.
Мне принесли еду. Я не стал есть, пока им тоже не принесли.
И вот так мы мило беседовали. Я даже делал какие-то комплименты женщине. Я понял, что они в прошлом были мужем и женой. Женщина очень хорошо воспринимала мои комплименты.
Обед закончился. Я расплатился, пошел на выход. В дверях стоял Виктор Славкин. Он спросил:
– Откуда ты знаешь Тарковского?
– Какого Тарковского?
– Андрея.
– А я его не знаю.
– Как, – не знаешь, ты с ним часа два обедал.
Я обернулся. Они сидели вдвоем. Тарковский и его бывшая жена. Милейшие люди. Приятно было поговорить. Я никогда его раньше не видел, даже на фото, хотя все фильмы его любил. Возвращаться за стол я не стал. А что скажешь? «Здравствуйте, извините, что не узнал».
Года через два я встретил эту женщину с другим мужчиной. Мы поулыбались друг другу. И она даже что-то очень любезно говорила мне. Однако телефон у нее спросить я не решился.
В 1993 году попали мы с женой моей Леной в круиз на теплоход «Грузия». Там же, в группе артистов, были Игорь Угольников, Николай Фоменко и ансамбль «Секрет».
Основного исполнителя «Секрета» Макса Леонидова уже в «Секрете» не было. И сам «Секрет» былую свою славу потерял. Однако уже существовала программа «Оба-на!», где участвовал и Н. Фоменко, но все лавры этой программы забирал себе ее руководитель И. Угольников. Я впервые на «Грузии» увидел Фоменко и просто умирал от него со смеху.
Так, однажды на танцах все раздухарились и стали танцевать летку-енку. Фоменко взял костыль и стал танцевать против всех: или догоняя прыгающую очередь, или отставая так по кругу, что становился в ней первым. Он, конечно, был любимцем всего теплохода. За ним ходил какой-то крутой бизнесмен, просто чтобы пообщаться. Однажды бизнесмен был не в духе. Фоменко, увидев его, сказал:
– У тебя что, понос?
– Почему? – удивился бизнесмен.
– Потому что физиономия кислая.
Все вокруг покатывались со смеху.
А история с «Секретом» получилась вот какая. Был на корабле человек по фамилии Тыркин. Ехал он с женой и тремя детьми. Гулял по-черному и поил весь «Секрет».
Накануне рыбаки уговорили капитана остановиться в океане и половить акул, здесь они водились. Наточили якорь и заготовили мясо. И вот сегодня Тыркин поддавал с «Секретом», и секретовцы вдруг ни с того ни с сего говорят:
– А слабо спрыгнуть с этой палубы в море?
Палуба была на высоте двух– или трехэтажного дома.
– Как это «слабо»? – сказал Тыркин. – Пошли.
Они еще выпили и пошли к борту.
– Раз, два, три! – скомандовал кто-то.
Тыркин прыгнул, а секретовцы остались на палубе и стали снимать на пленку происходящее. Я потом эту пленку видел. Тыркин упал за борт. Дали команду: «Человек за бортом!» Застопорили двигатель, но корабль большой, у него тормозной путь метров сто.
Тыркину бросили канат. Он ухватился. Затем его ловили сеткой. Слава богу, его не затянуло под днище. Наконец его, с ссадинами на ногах, вытащили. Он был пьян в дупель. И пошел ругаться к капитану за то, что его долго не вытаскивали. Естественно, никакой ловли акул уже не состоялось.
Вот так пошутили секретовцы. Помню, Коля мне тогда сказал, на «Грузии»:
– Мы сейчас новый диск готовим. Слава будет у нас всероссийская, как у Газманова.
Насчет «Секрета» он ошибся, насчет себя – попал в десятку.
Однажды мы ехали на машине из Калуги в Москву с Нонной Викторовной Мордюковой. Ехали четыре часа, и все это время разговаривали.
Особенно мне запомнилась одна фраза. Нонна Викторовна рассказывала о певце Валерии Ободзинском. Он ей очень нравился. «Мы все были влюблены в него, – и добавила: – Я считаю, что каждый интеллигентный человек должен иметь у себя дома пластинку Ободзинского».
Валерий Ободзинский действительно был очень хороший певец, и в 1970-х годах у него были всенародные хиты: «Эти глаза напротив», «Льет ли теплый дождь…», но особенно популярной была песня Кондора из фильма «Золото Маккены». В те времена западный шлягер в исполнении нашего певца пользовался особым успехом.
Ободзинский был настоящей знаменитостью, любимым певцом, и всюду он проходил с неизменным успехом.
А я однажды был свидетелем его жуткого провала. Это было в Доме культуры МАИ. Шел какой-то праздничный концерт. А надо сказать, что в МАИ, как в Одессе, никаких авторитетов не было. Все надо было завоевывать с нуля. Могли освистать любую знаменитость. И вот объявляют: «Валерий Ободзинский». Выскакивает на сцену человек в каком-то ковбойском костюме. И выскакивает не просто, а как любимец публики. То есть он привык, что его встречают всюду шквалом аплодисментов, и здесь вышел принимать этот шквал. А шквала не было. И он сразу разозлился. И зал это почувствовал. Ободзинский спел одну песню и не смог переломить ситуацию. Он разозлился еще сильнее. И запел вторую песню. И на второй в зале засвистели. Он еле допел вторую песню и ушел, как говорится, «под стук своих каблуков».
А певец был все равно замечательный. И не случайно Леонид Петрович Дербенев уже в 1990-х годах пытался вернуть его на сцену. Он мне говорил: «Посмотришь, он снова будет звездой!» Он очень болел за Ободзинского.
Но, к сожалению, ничего не получилось. Болезнь под названием «водка» не дала осуществиться этим дербеневским планам. И наверное, Ободзинский уже боялся провала. И это тоже толкало его к запою. Очень жаль, что он так и не смог восстановиться.
Был у меня такой друг – Иосиф Леонидович Прут. Известный драматург, автор сценария фильма «Тринадцать» и многих других. Мы с ним когда-то отдыхали в санатории в Карловых Варах. Пошли на лекцию о здоровье и долголетии. Лектор говорил об умеренности в жизни, о вреде излишеств. Он все время обращался к Пруту:
– Вот, смотрите, среди вас сидит молодой человек довольно преклонного возраста. Он наверняка сдержан в своих жизненных проявлениях. Как говорится: «Живи просто, доживешь до ста». Вы курите? – спросил он у Прута.
– Нет, – сказал Прут.
– Вот видите, – обрадовался лектор. – А пьете?
– А как же! – ответил Прут.
– Но уж наверняка всю жизнь прожили с одной супругой?
– Женат в четвертый раз! – гордо сказал Прут.
– Ну, что ж, бывают и исключения, – сказал лектор и стал рассказывать о том, что надо каждый вечер пить кефир и есть поменьше мяса.
– Вот наш любезный… долгожитель наверняка не ест мяса и обожает кефир.
– Мясо ем каждый день, – сурово сказал Прут, – а кефир терпеть не могу.
Тут лектор потерял терпение и сказал:
– Вот вы и выглядите на 70 лет.
– Спасибо, – ответил Прут, – мне уже 87.
Поэт и драматург Валерий Шульжик – человек с уникальным чувством юмора.
Когда-то, году в восемьдесят четвертом, придя ко мне в новую, только что отремонтированную квартиру, осмотрел ее и сказал своей жене Вере:
– Вера, вот в какой квартире мы будем жить после революции.
Однажды Шульжик подошел к поэту-песеннику Михаилу Пляцковскому и сказал:
– Слушай, какую хорошую песню ты написал.
– Какую? – спросил Пляцковский.
– Вот эту: «Когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли».
– Эту песню написала Юнна Мориц, – обиженно сказал Пляцковский.
– Странно, – сказал Шульжик, – я как ни вспомню тебя молодым, ты все время нес какую-то чушь.
Когда мы все вместе были в Болгарии, Шульжик продал Пляцковскому доллары – один к пяти. Пляцковский сразу обособился, со всеми перестал общаться и бегал отовариваться в болгарскую «Березку».
На последнем ужине мы сидели за одним столом, и Шульжик при Пляцковском говорит:
– Лион, ты знаешь, как вчера Мишке плохо было, «скорую» вызывали.
– А что случилось?
– Он последний лев зажал в руке и никак не мог разжать. Пришлось в горячую ванну руку опускать, чтобы хоть как-то отмочить и разжать кулак.
Шульжик над Пляцковским все время издевался, и не случайно. Пляцковский был чрезвычайно задиристый и высокомерный, и все время у него шли какие-то баталии с поэтом Лазаревым, который обвинял Пляцковского в плагиате.
Шульжик посоветовал Пляцковскому, чтобы того не обвиняли больше в плагиате, зарегистрировать в ВААПе как свои все эпитеты. Тогда к нему никто не придерется.
Я однажды тоже не удержался, когда мне Пляцковский схамил в очередной раз – а это происходило в ЦДЛ, и, как специально, подошел директор ресторана.
Я спросил его:
– Ген, тебе хорошая свинина нужна?
– А сколько килограммов?
– Миш, – спросил я, – ты сколько весишь?
– Семьдесят шесть, – сказал Миша.
– Семьдесят шесть килограммов, – повторил я Гене.
Гена чуть не упал со смеху.
С тех пор Пляцковский меня не трогал.
А Шульжик, кроме шуток, еще писал очень хорошие детские стихи. Вот только одно четверостишие:
Шульжик – человек болезненно самолюбивый. Однажды у меня на дне рождения стол вел Брунов. Он был непревзойденный тамада и, естественно, по юмору забивал всех, в том числе Шульжика. Шульжик стал просто хамить ему с места.
Я потом спросил, зачем он это делал.
– А что же, я буду сидеть и спокойно слушать, как он острит?
Вообще о самолюбии творческих людей можно рассказывать бесконечно. На дне рождения Шульжика были и Якубович, тогда еще никому не известный, и Розовский. Где-то в середине вечера, желая сделать приятное новорожденному, я вытащил очень смешной текст и стал его зачитывать.
Я знал, что текст смешной, я его уже не раз читал. Когда люди стали смеяться, естественно, в смешных местах, Розовскому это так не понравилось, что он стал громко хохотать еще на подводках к репризе, тем самым не давая гостям услышать текст. Таким образом он совершенно испортил мое выступление и был этим чрезвычайно доволен, и не потому, что плохо ко мне относился, нет, мы были в хороших отношениях. Он просто не мог перенести чужой успех.
Сам Розовский году в семьдесят восьмом стал вдруг петь со сцены песни из своих спектаклей. Мог выйти на 15 минут на сцену и пропеть минут сорок, ничуть не смущаясь тем, что зал уже изнемогает. Когда я впервые услышал это пение, то не удержался и сказал:
– Марик, теперь ты в старости без куска хлеба не останешься. Будешь ходить по электричкам и петь.
Артист Левенбук вечно влюблялся. Когда они с А. Лифшицем были в Венесуэле, их расселили по квартирам, по частным домам.
Левенбук попал к какой-то одинокой женщине. Приехал в Москву с выпученными глазами, ни о чем, кроме Венесуэлы, говорить не мог.
Где-то через полгода в Москву приехала его возлюбленная. Естественно, миллионерша, естественно, красавица.
На поверку она оказалась довольно потрепанной провинциальной тетушкой, непрерывно говорящей.
Левенбук не знал, куда от нее деваться, устроил для нее культурную программу.
Мы пошли в Театр на Таганке. Шел «Гамлет». Мы сидели в первом ряду. Одного из могильщиков играл С. Фарада. Я на него и в жизни-то без смеха смотреть не могу, а тут, как только увидел этого могильщика, так закусил губу и еле сидел. В сцене с черепом Йорика после знаменитого монолога началась драка. Высоцкий с кем-то дрался на шпагах. Под ними в могиле копался Фарада. Обращаясь ко мне, он вдруг сказал:
– Лион, ты видишь, в каких условиях я здесь работаю.
Тут уж я не выдержал. Смеяться было нельзя. Я зажал рот рукой, и по щекам катились слезы.
– И так каждый раз, – добавил Фарада.
А над ним шла битва.
Л евенбук как-то разыграл Арканова. Арканов с женщиной пришли на квартиру к Левенбуку, который на время оставил им свою жилплощадь.
Арканов с девушкой улеглись в постель, минут через десять в самый ответственный момент зазвонил будильник на столе. Ну, что ж, бывает. Арканов остановил будильник, выкурил сигарету и снова принялся за свое черное дело.
Не прошло и десяти минут, как снова зазвонил будильник, на этот раз на полке. Арканов остановил звонок, выкурил сигарету и вернулся к женщине. Следующий будильник звонил под подушкой.
Арканов опять закурил. И больше уже в постель не возвращался, ждал, когда зазвонит четвертый будильник.
Но их было всего три.
Самое интересное, что они были друзьями. Не раз выступали парно, и Левенбук знал, на какое время заводить будильник.
С Женей Морозовой, красивой, голубоглазой женщиной, встречался Левенбук. На свою шею, он познакомил невесту с другом Аркановым. Через некоторое время Арканов женился на Жене Морозовой.
Однажды Хазанов пригласил меня в Большой зал Консерватории на юбилей «Виртуозов Москвы». Концерт был замечательный. Публика избранная. Мы сидели ряду в двенадцатом с Отариком Квантришвили. Вдруг он сказал:
– Ну, все, мы с тобой пропали, она нас заговорит.
К нам двигалась Тата Земцова, известная московская дама, главная тусовщица Москвы. Она всегда бывала на всех премьерах и презентациях. Хазанов позвал и ее. Я ее как раз слушать люблю. Поговорить – это на ее языке «побебать».
Она села рядом с нами и тут же начала «бебать».
Закончилось первое отделение, мы с Хазановым пошли в какой-то закрытый зальчик, там уже стоял стол с выпивкой и закусками. Кого там только не было: и вице-президент Руцкой, и министры, и вице-премьеры. Когда мы уже выпивали, пришел Геннадий Бурбулис, в то время госсекретарь. Он оказался рядом со мной. Ни здравствуйте, ни привета. Большой человек пришел. Он искал выпивку. Коньяк стоял возле меня. Я предложил ему коньяка. Ни слова не сказав и глядя сквозь меня, как сквозь стекло, он подставил рюмку, я налил. Никакого «спасибо» не последовало. Я стал разговаривать с соседом справа. Когда его уже сняли с госсекретарей, я видел его на свадьбе у дочери Хазанова. Это был совсем другой человек, он всем улыбался, заговаривал и шутил даже со мной.
Кончился антракт, я сел на свое место. В ряду за проходом сидел Ельцин. Вокруг охрана. Я поглядывал на первого президента. Интересно было. Вдруг в проходе появился Отарик, он подошел к Ельцину, протянул ему руку. Ельцин пожал ее.
Отарик спросил:
– Как самочувствие?
Ельцин что-то там ответил, я не слышал, что именно.
Потом Отарик подошел ко мне. Я спросил:
– Как это ты решился подойти к нему, охрана могла на тебя наброситься?
– Да ты что, – сказал Отарик, – они же все у меня тренировались.
Отарик был тренером по борьбе в «Динамо».
Потом, когда я кому-то рассказал об этом эпизоде, мне сказали:
– Да, знал его Ельцин еще с 1980-х годов.
У госпожи Арины Крамер есть подруга Лилиана. Ее объявления можно часто видеть в газетах: предложения по поводу снятия порчи, венца безбрачия и так далее. По всей видимости, она сильный гипнотизер, знает всякие заговоры и прочее.
Я с ней познакомился в магазине у Арины Крамер. Иногда встречался, разговаривал, она приглашала меня в гости.
Как-то увидел ее на дне рождения у Крамер в «Национале». Она была грустна.
Я спросил:
– Что случилось?
– Ой, такие неприятности. – И далее она стала рассказывать о своих проблемах.
Я попытался, как мог, успокоить ее. Потом стал разбирать ее ситуацию. Потом мы стали вместе вырабатывать тактику ее поведения в этой непростой ситуации.
К концу разговора Лилиана ожила и сказала:
– Ой, ты мне так помог, прямо не знаю, как мне тебя благодарить!
Я спросил:
– А сколько ты берешь за свой прием?
– От двухсот до пятисот.
– Ну, тогда с тебя двести, – сказал я, и мы оба рассмеялись.
Юрий Зерчанинов сейчас более известен как муж актрисы Клары Новиковой. А вообще-то он в 1970-1980-е годы был известным спортивным журналистом, писал хорошие книги и руководил отделом спорта популярного тогда журнала «Юность».
В молодости он жил в Останкине, тогда там было несколько улиц одноэтажных домов с палисадниками. Одно время там, в Останкине, появился грабитель. Он в темноте подходил к одиноким прохожим, просил закурить, потом бил по голове и обирал до нитки.
Зерчанинов об этом грабителе знал, хозяйка его предупреждала, чтобы он был осторожнее.
Однажды Зерчанинов, поддатый, в час ночи возвращался домой. До дома оставалось метров пятьдесят. К нему подошел какой-то тип и попросил закурить. Зерчанинов не стал ждать, когда его ударят, и сам со всего размаха треснул по башке бандита. Бандит упал, а Зерчанинов кинулся домой.
Проснулся он поздно, хозяйка сказала, что опять тот же самый бандит побил соседа и ограбил его.
Зерчанинов не сказал ни слова. Ясно было, кто побил соседа, но неясно было, кто же его обокрал.
Один мужик принес домой зарплату. Он получил получку и отпускные, и все это десятками. В то время зарплата у него была 200 рублей, значит, двадцать десяток, и отпускные еще двадцать десяток. Итого сорок десяток.
И надо же так получиться, что он в ванной снимал пиджак, перевернул его, и деньги упали в воду. Он вытащил из воды эти намокшие деньги, разложил их на полу и стал сушить.
В это время позвонил сосед. Мужик открыл дверь, сосед вошел, он хотел попросить взаймы.
Мужик пригласил его в комнату.
Сосед увидел деньги, разложенные на полу, спросил, что это значит.
Мужик решил пошутить, сказал:
– Печатал, вот теперь сушу.
Сосед даже взаймы не стал просить, потоптался, пробурчал что-то и, не попрощавшись, ушел.
Тут же позвонил в милицию и сообщил, что сосед печатает деньги.
Милиция приехала на квартиру «фальшивомонетчика», сделала обыск. Ничего не нашли, пошли к соседу, увидели у него самогонный аппарат и посадили.
Два врача, Платинский и Дашаянц, рассказывали мне массу своих историй, бывших с ними или с их знакомыми. Одна совсем коротенькая.
Геологи, где-то на Севере, были в гостях у местных аборигенов. Пили, ели. Геологов было двое, местных было трое.
Потом уже напились так, что остались в юрте ночевать.
Один из геологов по пьянке стал приставать к местной женщине.
Женщина в темноте упорно сопротивлялась. Но геолог оказался сильнее. Обнял ее, подмял под себя, и, когда уже готов был приступить к серьезным действиям, женщина закричала:
– Я самеса, я самеса!
Хоть и пьян был геолог, но все же понял, что чуть не изнасиловал мужика-аборигена.
Однажды мы с женой гуляли по парку в Карловых Варах.
Только что прошел дождь, и все лавки были мокрые. И только одна лавка под деревом была сухая. Но на ней сидела пара – пожилые муж и жена.
Даже издали видно было, что они евреи.
Муж, поняв, что мы ищем, куда сесть, издали закричал:
– Идите таки сюда!
Я сказал:
– Ни за что, вы меня заговорите.
Он понял юмор и ответил:
– Кому вы нужны, я слова вам не скажу.
Куда было деваться? Мы с женой пошли и сели рядом с ними.
Как только я сел, он тут же сказал:
– Ну и что вы говорите?
– Я ничего не говорю, я молчу.
И дальше он полчаса рассказывал историю своей жизни – и все было интересно.
Мне эту историю рассказал агроном в деревне Марьино Курской области.
Один мужик в деревне пошел в сарай и при входе ударился лбом о притолоку, повернулся, чтобы посмотреть, обо что ударился, и наступил на грабли.
Грабли ударили его палкой по затылку. Он от неожиданности сделал шаг назад, попал ногой в коровью лепешку, поскользнулся и шлепнулся в корыто со свиной едой.
Пока летел, схватился рукой за ведро, ведро упало с полки и ударило его по голове.
Он лежит в корыте и говорит: «Блин, прямо “Форд Байярд” какой-то!»
Ираклий Андроников любил пошутить, и не только на сцене, но и в жизни. Например, у него была такая жестокая шутка. К нему, допустим, подходит на улице какой-то незнакомый человек и говорит:
– Ираклий Луарсабович, как вы мне нравитесь!
Андроников отвечал:
– А мне плевать на это.
Человек краснел, бледнел, начинал извиняться.
Андроников выдерживал паузу и говорил:
– Потому что это ничто по сравнению с тем, как нравитесь мне вы, – и оба собеседника смеялись.
Однажды Андроников встретил председателя Комитета по радио и телевидению Сергея Лапина. Собственно, у него на телевидении Андроникова и показывали, с его устными рассказами.
Лапин сказал:
– Ираклий Луарсабович, мне очень понравилось ваше последнее выступление.
Андроников решил пошутить и ответил:
– А мне плевать на то, что оно вам понравилось, – сделал паузу, но передержал ее и не успел сказать вторую часть шутки.
Лапин покраснел, развернулся и ушел. Шутка не удалась.
После войны Л.И. Брежнев руководил в Днепродзержинске обкомом. Было какое-то совещание. Все секретари обкомов стояли перед Сталиным по стойке смирно.
Иосиф Виссарионович шел вдоль строя и пожимал секретарям руки. Дойдя до бравого Леонида Ильича, а Брежнев в то время был красавцем, с черными волосами, густыми бровями – в общем, хорош был собой.
Сталин, показывая на Брежнева, сказал:
– Молодцы молдаване.
На следующий день Л.И. Брежнева отправили руководить Молдавией.
Александр Анатольевич – человек остроумный. Я приглашал его с Михаилом Державиным сниматься в передаче «Смешные люди». Мы долго переговаривались, я звонил, доставал его.
Наконец оба артиста приехали в Олимпийскую деревню на съемку. Мы с Ширвиндтом шли по коридору к его гримерке. Навстречу выскочил Я. Арлазоров. Они поздоровались с Ширвиндтом, и Ян сказал:
– Шура, как же так, я тебя звал к себе на съемку, и ты не пришел, а к Измайлову приехал?
Вот что бы вы ответили на такой упрек? Положение безвыходное. Действительно, они с Яном давно знали друг друга, давно приятельствовали, и вдруг – на тебе.
Ширвиндт выкрутился гениально. Он сказал:
– Яник, ты же интеллигентный человек, а этот Измайлов – он же пиявка.
И все. Ответить было нечего.
Была у нас когда-то в семидесятые годы подруга Раечка. У нее было два сына-близнеца – Егор и Саша. Их обоих Ролан Быков снимал в фильме «Внимание, черепаха!». Они оба играли главного героя. Когда один из них уставал, Ролан Антонович начинал снимать другого.
Они жили в доме возле метро «Аэропорт», и в один прекрасный день Раечка подала на отъезд в Америку.
В доме, где она жила, вскоре все уже знали о том, что она уезжает. И вот сидят две лифтерши возле дома, и одна другой говорит:
– Куда ж она собралась с двумя детьми? Тут за сто километров от Москвы жрать нечего, а она в Нью-Йорк собралась.
Г. Хазанов рассказывал, как в 1970-е годы он увидел в коридоре «Москонцерта» двоих артистов разговорного жанра. Они спорили между собой о значении слова «тщетно». Один говорил, что тщетно – это быстро, а второй утверждал, что тщетно – это сильно.
Так и не выяснив значение слова «тщетно», они оба поехали на концерт, нести культуру в массы.
В Лондоне экскурсовод похвалилась, что именно здесь, на этом месте, сто пятьдесят лет назад появился первый общественный туалет.
Один из туристов нашей группы сказал:
– Подумаешь, у нас в Сибири этот общественный туалет уже лет сто как существует. Называется «два кола». На один кол вешаешь тулуп, а вторым колом отгоняешь медведей.
Будучи министром в правительстве Черномырдина, А. Чубайс представлял премьеру новых работников:
– Уринсон, доктор наук, зав. таким-то направлением. Левинсон, доктор экономических наук, будет заниматься тем-то.
В. Черномырдин спросил:
– Братья, что ли?
Режиссер А. Васильев – он же гений. Как у каждого гения, волосы взлохмачены, холщовая сумка, одет в рубище.
Возмущается: «Москва – что за город, в Париже ко мне бы уже три раза подошли и попросили автограф».
Подходит какой-то незнакомый человек. Собеседник А. Васильева говорит: «Видишь, Толя, подошел все-таки поклонник».
Поклонник: «Батюшка, благословите!»
Он снимался в каком-то фильме в Италии. Приехал на съемку проверяющий из Москвы. Все проверил и задумал пойти по магазинам. Спросил у группы, как будет «Сколько стоит?». Ему ответили: «Кванто коста?»
Он два дня учил, пришел в магазин и громко сказал: «Коза ностра!»
Мы с Андреем Вонсовичем вышли из кафе на улицу. Температура 5° выше нуля.
Вонсович сказал: «Декабрь лютует».
На сцене репетировал артист по фамилии Козел.
Видно, он играл не очень хорошо, потому что Арканов сказал: «Это не Козел, это просто какой-то Мудак».
К Константину Райкину пришла корреспондентка из газеты. Задавала дурацкие вопросы. Костя не выдержал, сказал:
– Подготовьтесь к интервью, а потом приходите.
Она пришла через неделю и спросила:
– Константин, простите, как ваше отчество?
Подготовилась.
Актриса Пельтцер сказала какому-то знаменитому артисту:
– У вас ужасное положение, вас ведь никто, кроме народа, не любит.
Р. Виктюк поставил в Театре им. Вахтангова «Анну Каренину». Кто-то дал на этот спектакль потрясающую рецензию: «Я никогда в жизни так долго не ждал поезда».
Якобы когда-то был такой балет – «Шел солдат с фронта». Вытанцовывает на сцену солдат, он идет с фронта. Присел на пенек отдохнуть и заснул. И снится ему балет «Лебединое озеро». Все три акта.
Писатель Лев Никулин выступал на собрании, посвященном 50-летию со дня смерти А.П. Чехова. Долго рассказывал о своей поездке в Швецию, потом сел.
Его спросили:
– А что же о Чехове?
– А-а-а… Надо вам сказать, что шведы обожают Чехова.
Один мой знакомый, большой шутник, Марлен сидел в ресторане с женой в компании друзей.
От соседнего столика к ним все время подходил грузин и приглашал жену Марлена на танец.
Марлену это надоело, и он сказал грузину:
– Ты что, не видишь, что у нее вместо ноги протез?
Жена плакала от смеха, грузин долго извинялся и, увидев ее слезы, сказал:
– Ладно, не расстраивайся, все будет хорошо.
Я сидел в Каннах на пляже. Официант принес мне сок. Я сижу на лежаке, пью сок. Подходит ко мне девушка, видно, из России, и просит автограф.
Я расписался на ее листочке.
Подошел парень, протянул листок. Я снова расписался. Парень не уходит. Оказалось, это официант дал мне счет и ждет денег за сок.
А. Арканов с приятелем стояли на Новом Арбате. Подошла бомжиха и сказала приятелю:
– Дай десятку, мужчина.
Приятель сказал:
– Нету.
Арканов вынул из кармана десять рублей и протянул бомжихе.
Она строго произнесла:
– Я сказала «мужчина», а ты не мужчина, ты Задорнов! – и денег не взяла.
Однажды Задорнов решил пойти в народ и спустился для этого в народ. Купил билет, подошел к турникету и никак не мог правильно вставить билет.
Подошла контролер и сказала: «Да вы просто тупее американцев».
Его преподавательница по цирковому училищу Надежда Ивановна Слонова была известной артисткой Театра сатиры. Терпеть не могла Плучека.
Однажды она тяжело заболела, позвала к себе Ольгу Аросеву и сказала:
– Я скоро умру, наверное, со мной будут прощаться в Театре сатиры. Но я вас предупреждаю. Если Плучек начнет говорить обо мне речь, Оля, вы меня знаете, я встану и уйду.
В КВН режиссером много лет работала Светлана Маслякова.
Однажды на репетицию не пришел администратор. На другой день он долго извинялся. Светлана бушевала, потом, когда администратор уже уходил от нее, вдогонку крикнула:
– И вон из титров!
1980-е годы. Симфонический оркестр под управлением Геннадия Рождественского должен был выступать на телевидении. Глава телерадио Лапин побывал на репетиции и потом недовольно спросил Рождественского:
– Почему у вас в оркестре так много евреев?
Рождественский ответил:
– Вы на скрипке играть умеете?
Лапин сказал:
– Нет.
– И я – нет. А они умеют.
И.О. Дунаевский наигрывал на рояле какую-то очень симпатичную мелодию. Подошла жена и спросила:
– Дунечка, это твое?
Дунаевский сказал:
– Пока нет.
М. Ростропович приехал в глухую деревню играть концерт. Пианино в клубе было настолько расстроено, что играть на нем не было никакой возможности.
Ростропович нашел выход. Он попросил аккомпаниатора играть ему на баяне.
И вот начинается концерт: Ростропович на виолончели, аккомпаниатор – на баяне.
Через пятнадцать минут к сцене подошел мужик и сказал Ростроповичу:
– Слышь, ты, помолчи, дай баян послушать.
Компания сидит за столом. Начало 2000-х годов. Приехал человек из России, артист. Его хозяйка спрашивает:
– А что ваш Путин, что он себе думает? Он же кагэбэшник.
Вторая женщина:
– Послушай, Фира, ну должен же был человек где-то работать.
В соавторстве с В. Чудодеевым.
Имеет статус иноагента.