Александр БубенниковЦарь с царицей

1. Знак Николы

«…Кого люблю, того и погублю!». Эта невыразимо грустная новоявленная присказка царапнула мозг царю где-то под хмурое утро, еще в темной сонной дрожи, когда его странный сон – сродни мороку – на мягких кошачьих лапах уже отходит к дверям опочивальни.

Почему-то страшно огорчился он этим залетевшим в его сон на хрупких ангельских крыльях знаковым словам… Ведь по сути, за всю своею недолгую жизнь – всего-то двадцать три года! – Иван больше всего на свете любил только одно живое родное существо, дышал над ним, пылинки сдувал с чела и оберегал, как зеницу ока… Анастасия, свет души его – о ней Иван подумал в первую очередь, когда, уже окончательно проснувшись, со смеженными веками шальную мысль материализовать сумел в звук, прошелестев сухими губами:

– Кого люблю, того и погублю… – Иван оцепенел от страшного смысла произнесенного вслух. «Бог ты мой, ведь не так в народе нашем говорят… – подумал он с тревожно колотящимся сердцем. – А как?.. Ах да, конечно же, так… Кого люблю, того и бью… Любят наши русские мужички поколачивать своих женушек-сударушек, что под горячую руку или по пьяни – вовремя или не вовремя – подвертываются… А еще почему-то припомнил скороговорку скоморошью: Жена, а жена, любишь ли меня? «А?», Аль не любишь? «Да» Что да? «Ничего, люблю как клопа в углу – где увижу, туи и задавлю».

Несмотря на тревожное неспокойное сердце, он улыбнулся… Уж чего-чего, а поднять руку на обожаемую им царицу царь никогда бы не посмел – тем более, сейчас, после гибели царевича Дмитрия, в ожидании снова ребенка… Уже на пятом месяце беременности… И в любви Анастасии к нему Иван был уверен, потому что не знай, не чувствуй ее светлой и окрыляющей любви, он давно бы сломался от гнета неподъемных дел, которые он взвалил себе на плечи, от потрясений, выпавших ему особенно в последнее время – война, болезнь смертельная, мятеж бояр и злодейство мистическое на богомолье в Белоозеро, и ересь, и предательство в момент жесточайшего династического кризиса…

Но всегда с царем была его светлая и добрая царица – опора души его, потому и выжил во время смертельной болезни, хотя обязан был отойти к праотцам на небеса… За четыре года супружества нежная и набожная Анастасия налилась удивительной женской красотой и статью… Походка стала плавной и грациозной – словно белый лебедь по озеру плывет… Во взгляде – чистота и покой душевный… Только иногда благонравие и благочестие уступят место неожиданной печали горькой – как никак двое дочек крохотных похоронила, да сынка-царевича оплакала слезами горючими… Попробуй утешь разбитое сердце матери… Даже когда тетки-мамки утешают наивными утешениями, мол полюбил шибко их детинушек Господь Бог – вот и забирает на небо, чтобы им, безвинным, ангельские крылышки сотворить и отпускать на землю ангелами-хранителями душ добрых и таких же безвинных…

Лелеял и холил юный государь свою драгоценную нежную чистую женушку, знал, что такое счастье истинной любви только раз в жизни выпадает – и все, как ни зови, как не лей слезы, больше в жизни такого уже счастья не выпадет… Это уже Иван знал точно, ни разу на этот счет ни с кем не обмолвившись – такое тонкое, дарованное свыше чувствие судьбы, было запрятано на глубине души государевой, и нечего было его выволакивать на поверхность сует и дрязг жизненных, чтобы не сглазить… Ведь не чувствие своей собственной судьбы, породненной с судьбой обожаемой и единственной на всем белом свете и сплетенной с судьбой своего народа русского – это греху унынию сродни… А царь все грехи своей юности и жестокого своенравия добрачного – светлой любовью царицыной очистил, народной любовью к царице и к себе искупил, покаявшись и возлюбив еще сильнее и возвышенней…

Ведь когда в Москве говорили об «эпохе чудных перемен» в самом царе и его царства Третьего Рима, прежде всего говорили о благотворном влиянии на Ивана Грозного первой покровительницы нищих и сирых на Руси – царицы Анастасии. Конечно, царице много пришлось пережить и побеспокоиться из-за характера юного супруга, одновременно сильного, вспыльчивого, жестокого, прекрасно и слабодушного.

Царь как великолепный актер с блестящими врожденными артистическими задатками – наверное, в матушку Елену или в бабку Софью – понимал очень важное и тонкое в их супружеских венценосных отношениях. Когда умница и скромница царица чувствует себя с ним, царем, словно в античной трагедии на подмостках сцены – Жизни Монарха – на которой ей приходится постоянно усмирять дикое, жестоко-зверское в царе, которого она бесконечно любит и в то же время постоянно боится и пытается приручить к себе. Иван знал, за что он больше всего любит свою суженую, ниспосланную ему свыше Анастасию – за кроткое очарование душевной красоты и юности, смирение и покорность, перед которыми пасовали его сила, жестокость, буйный нрав, проявленный смолоду. Своей слабостью, покорностью, беззащитность перед царем и окружающим жестоким миром, Анастасия добивалась того, чего никогда нельзя было добиться силой, упрямством, непробиваемой броней и настойчивостью иного властного женского характера. Потому и счастлив был царь с царицей в освященном церковью браке ярких противоположностей, где очевидные минусы характера царя уравновешивались не менее очевидными гармоничными плюсами женского начала: потому и молитвенное вдохновенье им открывалось во всей полноте и благодати только вместе. Когда в единой молитве царя с царицей их души открывались и напрямую общались Господом, когда ее душа откликалась и верила прежде всего в Божью благодать милосердного Бога, а его душа, измученная боязнью гнева Божьего, внушенного царю Сильвестром, смягчалась верой в благовест Господа…

После трагедии на Белозерском богомолье – вслед за боярским мятежом ради династического переворота в пользу Старицкого – государь ждал какого-то доброго знака свыше, чтобы укрепиться в вере в себя, утвердиться в намерениях покончить с волнениями на казанской земле и пойти войском на Астраханской ханство. И сны были соответствующие – боевые, успешно воевал в них царь Горную область, где восстали черемисы с казанскими татарами, и на Астрахань походом шел уверенно. И вдруг утреннее оцепенение от тайного страшного смысла явившихся поутру слов – «Кого люблю, того и погублю».

Если до подтверждения новой, четвертой по счету беременности царицы Иван по возвращении поздними вечерами – из-за разных неотложных дел – спал вместе с супругой, то потом, «на шестом брюхатом месяце», приказал стлать себе в отдельной скромной опочивальне – низенькой с одним крохотным оконцем. Царь молился на ночь глядя только об одном, чтобы Господь смиловался над ними, царем с царицей, и подарил им наследника престола взамен загубленного мистическим пророчеством, ненавистью и коварством человеческим безвинного сынка-царевича Дмитрия. Потеряв уже троих младенцев, царь подбадривал себя тем, что после ушедшей к ангелам на небеса несчастной младенческой «Троицы, любимой Богом», наконец-то, для облегчения их с царицей душевных страданий родится царевич Иван – уже имя в святцах по срокам было подобрано… Не то что несчастное для царя с царицей имя «Дмитрия Ивановича» – в честь великого прапрапрадеда Дмитрия Донского – сотворенное по октябрьским калькам тщеславия и эйфории казанской победы «победителя татар», как над Мамаем…

Знака доброго – свыше или откуда еще, со всех концов земли русской – Иван ждал, как можно быстрее, для царя и царицы, чтобы утвердиться в правоте дела царского на благо Москве – Третьему Риму… Потому и переиначивал царь свою приснившуюся мрачную присказку «Кого люблю, того и погублю» в более благостные и благозвучные: «Любящих Бог любит… Кого любишь, того сам даришь, а не любишь, и от того не примешь… Так бы меня Бог любил, как царя царица любит». Свою жизнь, свою любовь подарил царь царице, но сейчас, как никогда раньше, ждал от нее щедрого подарка – наследника. Все мысли царя были заняты ожиданием доброго знака, чтобы…

И в начале декабря 1553 года царь-государь получил добрый знак от святого Николы Чудотворца, которого ждал всем сердцем и который вдохнул в его душу новые надежды… К нему из монастыря святителя Николая Чудотворца прибывает гонец-вестник с удивительным сообщением…

Буквально в то время, когда царю стало известно о зачатии царицы, а именно 24 августа 1553 года из Белого моря вошел в Двинской залив иностранный корабль огромных размеров и пристал к берегу, где стоял монастырь святого Николая. С корабля сошли чужеземцы, говорящие на неизвестном языке, но жестами объяснившие, что у них самые добрые намерения к русским северным поселенцам. И самое главное, у капитана английского корабля «Edward Bonventura» Ричарда Ченслера есть рекомендательное послание короля Эдуарда к русскому царю – оказать содействие купцам во взаимовыгодной торговле. Выяснилось, что кораблю Ченслера, только единственному из всей экспедиции под началом Гуга Виллоби удалось остаться на плаву после сильной бури. Два других корабля из экспедиции, пытавшейся достичь берегов далекой Индии через северо-восточный путь в Ледовитом океане, затонули у берегов русской Лапландии: начальник Гуг и его экипаж или погибли в ледяной воде или замерзли на берегу.

Наместники Двинской земли немедленно снарядили гонца в Москву с известием, словно догадывались, что ждет царь в Москве доброй вести для себя и своего Русского государства. Сообразил смышленый молодой царь-государь, какие выгоды его стране принесет торговое сотрудничество с далекой морской островной державой, рвущейся в соперничестве с торговыми гегемонами Испанией, Венецией, Генуей, проложить путь в Индию и Китай Ледовитым океаном. Понимая важность данного счастливого случая, чудного доброго знака Николы Чудотворца во время беременности царицы, бездетный, но ожидающий потомства Иван повелел, чтобы английским путешественникам были выделены лошади, повозки, провиант и все необходимое для их передвижения в русскую столицу.

В конце декабря англичане прибыли в Москву после долгого и трудного пути по бескрайним заснеженным просторам Руси. Представленные царю заморские гости видели, по их словам, «беспримерное» великолепие кремлевского дворца, ряды сановитых бояр и вельможных чиновников в расшитых золотом одеждах, бесподобный царский трон и самого молодого царя, окруженного потрясающим величием и безмолвием. Царь ведь тоже решил не ударить в грязь лицом и поразить иноземца-англичанина пышностью и роскошью приема, устроив капитану Ченслеру грандиозную торжественную встречу – чтобы о русском самодержце прослышали в островной Англии.

Одетый в золоченый пурпурный кафтан, в красивой шапке, отороченной собольим мехом, царь гордо и величаво восседал на троне. Ченслер вручил царю грамоту своего короля Эдуарда, написанную по-английски и на латыни «ко всем северным и восточным государям:

«Эдуард Шестой вам, цари, князья, властители, судии земли во всех странах под солнцем, желает мира, спокойствия, чести, вам и странам вашим! Господь всемогущий даровал человеку сердце дружелюбное, да благотворит ближним и в особенности странникам, которые, приезжая к нам из мест отдаленных, ясно доказывают тем превосходную любовь свою к братскому общежитию. Так думали отцы наши, всегда гостеприимные, всегда ласковые к иноземцам, требующим покровительства. Все люди имеют право на гостеприимство, но еще более купцы, презирая опасности и труды, оставляя за собой моря и пустыни, для того, чтобы благословенными плодами земли своей обогатить страны дальние и взаимно обогатиться их произведениями. Ибо Господь Вселенной рассеял дары его благости, чтобы народы имели нужду друг в друге, и чтобы взаимными услугами утверждалась приязнь между людьми. С сим намерением некоторые из наших подданных предприняли дальнее путешествие морем и требовали от нас согласия. Исполняя их желание, мы позволили мужу достойному, Гугу Виллоби, и товарищам его, нашим верным слугам, ехать в страны, доныне неизвестные, и меняться с ними избытком, брать, чего не имеем, и давать, чем изобилуем, для обоюдной пользы и содружества. Итак, молим вас, цари, князья, властители, чтобы вы свободно пропустили сих людей чрез свои земли: ибо они не коснутся ничего без вашего дозволения. Не забудьте человечества. Великодушно помогите им в нужде и примите от них, чем могут вознаградить вас. Поступите с ними, как хотите, чтобы мы поступили с вашими слугами, если они когда-нибудь к нам заедут. А мы глянемся Богом, Господом всего сущего на небесах, на земле и в море, клянемся жизнью и благом нашего царства, что всякого из ваших подданных встретим как единоплеменника и друга, из благодарности за любовь, которую окажите нашим. За сим молим Бога Вседержителя, да сподобитвас земного долголетия и мира вечного. Дано в Лондоне в лето от сотворения мира 5517, царствования нашего в 7».

Проникшись обращенными к нему словами благовестника, Иван устраивает в честь капитана Ченслера с англичанами роскошный пир на сто с лишним человек… Сто пятьдесят царских слуг, которые трижды во время пира сменяют свои одеяния, подносят редкие угощения и напитки на золотой посуде. Трапеза длится под шесть часов: мозги лося с пряностями и медвежатину в вине, сменяют куры с имбирем, затем фаршированная осетрины и щука… Разгоряченные винами и медами стоялыми английские и русские сотрапезники запросто находят общий язык при помощи всем понятных жестов.

Затем капитан Ченслер в сопровождении гостеприимного царя с любопытством осматривал внутренности роскошного кремлевского дворца – изразцовые печи до потолка, великолепные ковры, меха, бархат, парчу. Дивился святым иконам и запаху церкви – ладана, воска, лампадного масла… А сам царь поражен нарядами, манерами иноземцев, самих с одного края света и к тому решившихся на путешествие на другой край света – это вызывает уважение и неподдельный интерес к далеким подданным короля английского…

Царь написал королю Эдуарду, что он, искренне желая быть с ним в дружбе, согласно с учением Веры христианской, с правилами истинной науки государственной и с лучшим его разумением, готов сделать все ему угодное, что, приняв ласково Ченслера, так же примет и Гуга Виллоби и других английских послов, купцов и путешественников. Что дружба, защита, свобода и безопасность ожидают всех послов и купцов их Англии в Русском государстве…

Этой же зимой 1554 года лапландские рыбаки нашли начальника экспедиции мертвым, сидящим ледяным изваянием в шалаше с вахтенным журналом в руках, зато капитан Ченслер добрался до Англии и вручил послание царя с немецким переводом заступившей на трон Марии Тюдор вместо умершего короля Эдуарда. Надо ли говорить, что вернувшийся из Москвы на родину капитан своими рассказами о Руси и ее царе произвел радость и изумление англичан. Там заговорили о Руси, Русской земле как о «вновь открытой земле», желали знать ее любопытную историю, географию, при этом в Англии моментом было организовано купеческое общество для торговли с удивительной северной страной…

После отъезда Ченслера, буквально за считанные недели до рождения долгожданного потомства, Иван постоянно думал о доброй вести из северного монастыря Николы Чудотворца, о странном эпохальном явлении англичан из далекой чудесной страны – почти на краю света. Царь не сразу понял, почему он на редкость радостно и беспрекословно так полюбил английских моряков и купцов. Во первых, они, как никто, отвечали его любознательному мятежному духу – надо же решились переплыть через непроходимый Ледовый океан с одного края света на другой, не боясь, трудностей, потерь, жертв. Не бояться, жертвовать собой и смело идти до конца, ради блага Отечества – не этот ли добрый знак подал царю русскому Никола Меченосец, держащий в руках меч водной руке для защиты дома-крепости – Государства и Веры – в другой?.. Не ленивцы – лежебоки и сребролюбцы, а смелые и мужественные воинники – вот кто соль земли, кто честь своему государству приносит, защищая и покоряя пространство, что от Бога… И царь тоже стал грезить покорением новых пространств – ради процветания и блага своего Отечества Русского! – вот только любимая царица разродится и…

А во-вторых, особо выделял Иван, что Никола Чудотворец является покровителем и святым защитником купцов-моряков, нелегкий промысел которых был связан с постоянной опасностью перевозок товаров и ценностей по морю. Причем на покровительство Николы Угодника рассчитывали не только русские купцы, но и заморские, те же спасшиеся англичане капитана Ченслера не раз воздавали молитвы, что Господь после шторма, во время которого затонуло два из трех корабля Виллоби, прибил их именно к русскому берегу, где стоял северный монастырь святителя Николы Чудотворца. Значит, это еще одно свидетельство, что спаситель бедствующих и погибающих купцов и моряков в который раз отвел от них костлявую руку смерти, вняв мольбам людей – Бог далеко, а Никола Близко! – и предложил двум державам, Англии и Руси редкий шанс купеческого благоденствия. «Ведь северный морской купеческий путь через устье Двины и Белое море – в обход литовских, ливонских земель, без королевских пошлин и ограничений – открывает новую эру в русской торговле… Пока мы еще прорвемся к морю, к портам Нарвы, Ревеля, Риги – а здесь уже готов торговый путь, проложенный англичанами… И король Сигизмунд скрежещет зубами от бессилия… А Русь торгует и на новые выходы к морям на западе и на юге нацеливается…» – восторженно-лихорадочно думал взволнованный Иван.

– Капитан Ченслер вернется в Москву ровно через год, чтобы заключить договор английского короля со мной… Сколько воды за это время утечет… Только знак Никола Чудотворец подал нам добрый… Чудный знак… Все у тебя, ладо мое, будет хорошо, поверь мне, милая… Ничего и никого не бойся – подаришь мне наследника престола, царевича Ивана…

Иван ласково заглянул в глаза Анастасии и нежно провел ладонью по набухшему животу. Выплакавшая все очи, дожидаясь своего лапушку суженого, Анастасия прильнула к нему лицом, грудью, вздувшимся животом… Она хотела сказать, что ей страшно рожать после гибели их маленького царевича, когда память не отпускает ее мучительными видениями смертей двух дочек, но только всхлипнула и еще сильней прижалась к супругу, обнимая его за шею…

– Ну, что ты, что ты… – Иван не мог подобрать никаких нежных и ласковых слов утешения и сам готов был разрыдаться – с глазами на мокром месте – вместе с супругой в душевном очистительном порыве. «Бог ты мой, – подумал он с мгновенным ужасом, уколовшем ледяной иглой сердце, – что со мной будет, если не дай Бог, я ее когда-нибудь потеряю… Бог ты мой, зачем мне жить-то, зачем?..»

Анастасия вытерла слезы, с трудом успокоилась и сказала мягким грудным голосом, полным любви и ласки:

– …Государь мой единственный… Соскучилась по тебе безумно, тебя не видевши, пока ты к войску в Коломну ездил… Мыльню тебе с утра давно уже топим… – Анастасия попыталась улыбнуться. – …Знаешь, родной, какой сегодня день?.. – Видя, что уставший, с дороги супруг совсем не среагировал на вопрос, небось голова своими государевыми делами забита, пояснила. – … Ведь сегодня, родной, Сретение Господа нашего Иисуса Христа…

– А-а-а… – протянул Иван. – Понятно, какой праздник тебя, милая, взволновал и к слезам подвигнул.

– Я сегодня, когда молилась в церкви, не только о Христе, но и о нас с тобой думала, о нашем ребенке… Знаешь, почему?.. Разум у нас помутился после того, что произошло летом на Белозерском богомолье…

– Больней не могли меня ужалить мои враги – сына-царевича отняли у меня, которому только что присягнули… Такое не забывается, царица души моей… Ехидны ядом изъязвили мое сердце – и пророчеством жутким и гибелью царевича Дмитрия после осуществления пророчества…

– Затихни, мой царь, единственный и любимый, ладо мое… Затихни и успокой себе душу тревожную моим светлым напоминанием… Именно в Сретение на сороковой день после Рождества Спасителя Христа его Матерь Божья Мария и ее обручник Иосиф принесли младенца крохотного в иерусалимский храм, чтобы представить Его перед Богом и принести положенную жертву… А в храме младенца с матерью и обручником встретил мудрый старец-священник Симеон, который взял Христа на руки и сказал священные слова, свидетельствовавшие о том, что тайна Божия о пришествии в мир Спасителя уже открыта ему…

Иван еще нежнее обнял прильнувшую к нему Анастасию, поцеловал ее в мокрые от слез глаза и тихо промолвил:

– …Мне впервые о чудном празднике Сретения рассказала моя матушка покойная… И о Симеоне-Богоприимце, которому выпало на долю воспринять в храме новорожденного Христа и в восторге воспеть знаменитую песнь – «Ныне отпущаеши раба Твоего Владыко…». Потому, наверное, я, милая, праздник Сретения и многие прочие раньше невольно связывал с моей матушкой Еленой, раз от нее впервые о них услышал… Вот, недавно Никола Чудотворец добрый знак русскому царю с царицей подал… Это ведь не случайно в Москве английские купцы с капитаном Ченслером объявились, доплывшие после шторма до монастыря святителя Николы… И Сретенья добрый знак… Все будет славно у нас… Родишь мне наследника… Старец Симеон был Богоприимцем, а любящий нас всем своим сердцем владыка Макарий будет «цареприимцем» – хорошо?..

– Хорошо… Кому же как не ему, владыке, быть… Ты же, милый, рассказывал мне, как он молился за рождение сына твоего батюшки Василия и матушки Елены… – Анастасия хотела добавить, что митрополит Макарий сильно молил Бога и при рождении царевича Дмитрия, но мгновенно осеклась…

Со смертью царевича по вине ее братьев Данилы и Никиты Романовичей, не уследивших за «мамкой» с Дмитрием в пеленах при сходе по узкому, ветхому трапу со струга на Белом озере, будто черная туча легла на голову Анастасии. Она много плакала по приезде с северного паломничества в Москву. Казалось, даже новая беременность не принесла ей отдохновения и спокойствия – царица боялась не столько родов, сколько повторения жалкой судьбы уже троих родившихся младенцев – Анны, Марии, Дмитрия – потому и слезы чаще обычного навертывались на ее глаза при встрече с супругом. Чувствовала, что жестокая тревога о судьбе их потомства мучит не только сердце несчастной царицы, но и разрывает на части сердце впечатлительного царя. Неприбранная с припухшими веками она заглядывала в его глаза и ждала нежных и ласковых слов утешения… И, наконец, только при добром знаке Николы, при приезде и отъезде английского капитана Ченслера Анастасия услышала их.

Царь поцеловал царицу в лоб и мягко сказал:

– …Осиротели мы с потерей Дмитрия… Только это горе нас не разметало в разные стороны… Наоборот сблизило… Потрясение и ужас потери не сломал нас, ладо мое… Я люблю тебя еще крепче… Взгляни на меня веселей и ласковей… Ты ведь про Сретение неспроста сегодня мне напомнила – то тебе был добрый знак Богородицы… Царицы Небесной знак, Матери всего живого и сущего… А мне русский Бог Никола Чудотворец, как отцу отец, еще ранее знак добрый подал – все будет славно у нас, до поры, до времени, по крайней мере… А там уж, как Богу будет угодно – если не прогневим его чем, если наши враги и недруги не пересилят… Отгони от сердца своего, царица души моей, все черные мысли и ожидания, развесели свое сердце и душу надеждой светлой и нашей неугасимой любовью, что сильнее смерти…

Анастасия присела рядом с царем, взяла его сухую сильную теплую руку, пахнущую овчиной, и стала целовать ее.

– Я так хочу подарить тебе царевича, царь мой любимый и обожаемый… – она снова всхлипнула, но тут же остановила слезный приступ, не желая огорчать слезами супруга.

Иван погладил другой рукой ее волосы под взбившимся платком и, задыхаясь от невыносимой нежности и жалости к самому любимому на свете существу, простонал:

– …Ярочка моя нежная, стыдливая… Нет у меня никого на свете, кроме тебя… Только ты одна… Единственная и неповторимая… Любовь моя…

3. Прощение изменников

Суд все же приговорил боярина Ростовского к публичной позорной казни на Красной площади – на Лобном месте. В ночь перед казнью поседевшего, белого, как лунь боярина, боярина доставили к царю для беседы с глазу на глаз.

– Скажи то, что от суда утаил, Семен… – Иван устремил на боярина испепеляюще-насмешливый взор. – Скажешь мне на ухо – и казни позорной и лютой избежишь… Кого еще знаешь из главных заговорщиков?..

– Господи, господи, господи… – затараторил боярин. – …О чем ты спрашиваешь, царь? Не пойму… Ничего не знаю – не ведаю ни сном, ни духом… Я все, что знал, сказал…

– …На ухо говори мне, Семен, и жить останешься… Завтра выведут тебя на площадь – и ничего тебе за слово правды не будет… Доверься мне… Будет объявлено, что по ходатайству митрополита Макария царь твою казнь заменил заточением – тюрьмой в северной земле…

– Тюрьмой?..

– Да, тюрьмой… Тебя помилуют и отправят на Белоозеро… Конечно, всю твою вооруженную свиту распустят… Но ведь жизнь твоя сохранена будет – понимаешь хоть это, Семен?.. Или ты и вправду дурак – дураком, за которого выдавал себя судьям на суде?..

– Ни за кого я себя не выдавал… – Ростовский сокрушенно качнул головой и выдохнул. – Действительно, все это от моего собственного малоумия – и участие в заговоре, и поддержка Старицких… Откуда мне было знать, что царь Иван Васильевич выздоровеет и всех нас, грешных еще переживет… Княгиня Ефросинья меня лично склонила в свою сторону двумя козырями… Во-первых, говорит, в жилах сына Владимира и малолетнего царевича Дмитрия течет одна кровь их праотцев великий Дмитрия Донского и Ивана Великого… Только шестимесячному царевичу нужно еще лет шестнадцать, чтобы войти в разум князя-воеводы Владимира Старицкого…

– А во-вторых?

А во-вторых, Ефросинья говорила нам всем на тайных встречах – царь Иван сам выделил ее сына Владимира в казанском походе, самыми знатными дарами отметил среди всех воевод и князей… Что после этого скажешь?.. Сам видел, как ты, царь Иван Васильевич уважил на знатном пире после Казани своего любимого двоюродного брата Владимира… В любом случае династический соперник у царевича Дмитрия в лице князя-воеводы Владимира Старицкого был достойный из достойнейших… А малоумство мое только в одном – не мог додуматься, что мой любимый царь, что при смерти лежал, способен вдруг выздороветь… Если б знал, моментом присягнул бы царевичу – и к Старицкой ни одной ногой, ни одним копытом…

– Вот это и есть скудоумие боярское, что готов ты был, Семен, посягнуть на законного природного престолонаследника, учинить беззаконие на троне в пользу двоюродного брата моего при живом еще царевиче и больном государе… – Иван поморщился и возвысил голос. – Только твое скудоумие меня уже мало интересует – все это в прошлом, а враги и недруги в настоящем… Говори, кто еще принимал участие в заговоре? – Иван ласково погладил боярина по голове. – Отвечай, не бойся… Я даже готов дать тебе слово царское, что не только ты избежишь позорной лютой казни, но и названные тобой люди не будут наказаны… Понимаешь – никто не будет наказан…. Разумеется, до поры, до времени – до нового преступления… После которого уже нельзя будет прощать… Или ты не веришь слову царскому, Семен?..

– Верю, царь…

– Так в чем же дело?.. Или изменникам сочувствуешь больше, чем своему царю милосердному?.. Собачьего нрава не изменишь, впрочем настоящие верные псы своего хозяина не кусают… А предатели, словно ждали удобного случая, чтобы укусить… Вот и ты, Семен, укусил своего царя, как бешенная собака… А царь даже к бешенной собаке милостив оказался – казнить не желает… Только требует от тебя… Нет, просит тебя, боярин, быть правдивым перед твоим законным природным царем русским… Ведь ты же русский православный князь… Так оставайся же князем, а не…

Боярин заплакал, плечи его затряслись… Размазывая слезы по щекам, Ростовский жалостно пискнул:

– Не хочу грех на душу брать даже перед казнью… Уверен точно, наверняка, что еще двое принимали участие в заговоре… Насчет третьего до конца не уверен… Только тем двум я слово дал, что никогда никому не выдам…

– Поплачь, Семен, поплачь… Ты не предатель, если царя известишь об измене, о которой он сам не догадывался… Утаишь – стыдно и совестно будет, что царя своего не предупредил, новые измены и преступления измены множа… Сам знаешь, раз русским уродился, что стыд-то на Руси Святой гораздо сильнее страха смерти… А совесть – вещь такая, что душу оскверненную изменой изъесть может… Совесть на Руси Святой больше жизни иногда, нет… Всегда, брат, всегда, стоит больше жизни совесть, пока душа в телесной оболочке теплится…

– Знаю, царь… Знаю… Вот и боюсь назвать имена близких тебе людей, ибо также уверен, что твое знание великой скорбью обернется… Ефросинья Старицкая могла бы подтвердить об их участии в заговоре – только не скажет, хоть на огне ее пытай… А скорбью великой сердце ты опалишь себе – жить не захочется, когда самые близкие друзья и соратники предают.

– Не причитай, князь…

– Сейчас, сейчас… Только с мыслями соберусь…

– Собирайся…

– Сейчас, царь, сейчас…

– Ну…

– Ты им веришь, как себе, а они…

– Говори мне на ухо – кто они?..

Ростовский наклонился к царю и прошелестел еле слышно одними губами:

– Иерей Сильвестр и Алексей Адашев – твои ближайшие советники… Которым ты доверяешь, как самому себе.

– Врешь, собака… Ой, ведь врешь… Они самыми первыми присягу царевичу Дмитрию принесли… На моих глазах…

– …Они же первыми из твоей «тайной» Думы – даже быстрей свояка твоего, князя Палецкого связались с Ефросиньей Старицкой… – Ростовский горько усмехнулся, видя опрокинутое лицо царя. – …Я же говорил тебе, Иван Васильевич, что преумножив знания тайные, ты только скорбь преумножил… Меру скорби душевной превзошел, и потому твое горе от потери друзей и соратников безмерно… Ну, как теперь, после моего признания простишь своих друзей, точнее, простишь своих тайных врагов-изменников – или не простишь?..

– А вот это уже не твоего ума дело, Семен… – Спокойно с непроницаемым лицом ответил Иван. – …Иногда не надо спешить не только с наказанием, но и милостью… Уж в чем-чем, а ты своего царя в скудоумии не обвинишь…

– Не думаю, чтобы Сильвестр и Адашев твоей погибели жаждали… – Ростовский зябко повел плечами. – Только уж в случае твоей смерти – это уж точно – переметнулись бы на сторону Старицких… У них какие-то давние связи со Старицкими князьями… Какие-то тайные новгородские нити у Сильвестра… А насчет Алексей Адашева – не знаю толком, почему он к Старицким переметнулся… Может, Сильвестр его склонил?.. Врать не буду… Не моего ума это дело… Только вот такие вот пироги испеклись на кухне Старицких – несъедобные, ядовитые пирожки для царского семейства… Грешным делом, когда с царевичем Дмитрием беда на богомолье приключилась, я на них подумал, на Сильвестра и Адашева… Им ничего не стоило убедить Максима Грека сделать свое зловещее пророчество насчет гибели царевича, если…

Иван сделал недовольный решительный жест рукой, обрывая речи боярина, и жестко приказал:

– …Хватит… Остановись… Я о том тебя не расспрашивал…

– Понял, царь… Хочешь узнать третье имя главного заговорщика?.. – Ростовский ухмыльнулся. – Только напраслину возводить на этого князя не буду… Сам своими глазами у Старицких не видел… Слышал от самого князя Владимира речи, сказанные при Ефросинье, что к ним примкнул и твой сердечный друг юности Андрей Курбский… Как ему не примкнуть, если у того большие претензии есть к царю за ущемление удельных князей ярославских?.. Правда, князь Андрей, судя по речам Владимира Старицкого, больше всего переживал что крест целовал царевичу и мучился, как разрушить бы крестоцелование, которое, как тяжелый жернов на шее… Это я к тому, что в отличие от Сильвестра и Адашева Алексея, Курбский все же совестливый человек… Тех двоих, судя по всему, совесть не мучила… Поцеловали крест царевичу, готовы были также легко целовать крест Владимиру Старицкому…

– Не врешь про Курбского? – Иван напряженно примерил суровый взгляд в переносицу вспотевшего боярина. – Смотри в глаза…

– Дай, царь, крест, поцелую… – Ростовский умоляюще смотрел на царя, показывая всем видом, что готов хоть сейчас, в сию минуту крест целовать. – …Истинная правда, нет нужды врать и наговаривать… Но и покрывать не имею права перед царем всемогущим и милостивым…

– Вот что, я тебя попрошу… – Иван тяжко вздохнул и негромко, но твердо произнес. – …Как я обещал, завтра тебя помилуют, казнь заменят ссылкой на Белоозеро… Но ты никому не должен говорить то, что мне сказал… Это в твоих же интересах, Семен… Молчи, как рыба в воде… Будешь молчать, не будет тебе худа в ссылке, а то и вовсе прощу тебя, если в том необходимость увижу… Молчок – понял?..

– М-м-м… – промычал Ростовский и удовлетворенно кивнул головой, показывая, очевидно, что отныне он нем, как рыба в воде – и это его последнее нечленораздельное мычание тому подтверждение.

Действительно, осужденный на смерть боярин Семен Ростовский был выведен палачами для публичной казни – «на позор и ради пресечения новых измен» – только приговор суда не был приведен в исполнение. Народу на Красной площади было объявлено, что по ходатайству митрополита Макария милосердный царь Иван Васильевич позорную казнь заменил изменнику бессрочным заточением в тюрьме на Белоозеро…

После того, как воспользовавшись подстроенной «трагической промашкой» на Белозерском богомолье братьев царицы, Данилы и Никиты Романовичей, мудрые советники «ближней» думы отогнали этих недостойных «ласкателей» прочь от государя, партия Захарьиных на долгое время утратила свое влияние в государстве после острейшего династического кризиса. Царь нарочито равнодушно отнесся к удалению из власти неудачников-шуринов Захарьиных, да и к тому, что в соперничестве за влияние на царские властные решения верх взяли придворный «советчик» Сильвестр и инициатор главных государственных реформ Алексей Адашев.

Иван с внутренним наслаждением видел страх и подобострастие «советчика» и реформатора, с которыми те внушали царю необходимость полной реабилитации Владимира Старицкого и его матери Ефросиньи, замешанных в «боярском мятеже у постели государя». Благодаря стараниям Сильвестра и Адашева, царь милостиво допускает до себя двоюродного брата… Все вокруг рады и счастливы, видя, как недавний главный претендент на престол, князь Владимир Старицкий, покорно склоняется пред царем-братом, смиренно и раболепно просит прощения за непокой и хлопоты во время болезни царя, выражает искреннюю радость в связи с появлением законного престолонаследника, царевича Ивана Ивановича…

«Советчик» Сильвестр и реформатор Алексей Адашев пошли еще дальше: внушили царю мысль о необходимости написания нового завещания. И снисходительный царь, утешенный рождением сына-царевича Ивана – по настойчивой подсказке советников «ближней» Думы – в написанном новом завещании высказал абсолютную доверенность к двоюродному брату Владимиру. Объявил его – в случае своей скоропостижной смерти – не только главным опекуном малолетнего царевича Ивана и своей правой рукой, государственным правителем, но и законным правопреемником престола в случае, если Боже упаси, царевич Иван скончается в малолетстве.

Не было никаких оснований царю видеть в действиях Сильвестра и Адашева некие тайные, преступные намерения, ибо по подсказке своих советников из «ближней» Думы Владимир Старицкий дал царю клятву быть верным своей совести и долгу… Даже странное приложение к клятве князя Старицкого выбили у него – якобы на радость царю и всему царскому семейству – его ушлые и проницательные советники… Поклялся Владимир Старицкий даже в том, что готов не пощадить он даже своей матери Ефросиньи, если та замыслила бы какое зло против царевича Ивана и царицы Анастасии… И еще поклялся на Животворящем Кресте князь Андрей Старицкий – «не знать ни мести, ни пристрастия в делах государственных, не вершить оных дел без ведома царицы Анастасии, митрополита Макария, думных советников и не держать у себя в московском доме больше ста воинов».

Обратил внимание царь, что священной клятвой, крестоцелованием князь Старицкий оказался повязан не только по отношению к царю, царице, митрополиту, но и к думным советникам… А это означало, что теперь «законный наследник трона» со своей третьей позиции чем-то был обязан и Сильвестру, Адашеву, Курбскому, ибо многих дел – хороших или дурных, это уже другой вопрос – не должен делать без их ведома…

Закрыл Иван глаза на эту странную обмолвку клятвенную двоюродного братца, который ободренный проявлением неслыханной милости, спешил уверить своего государя, что теперь он верен ему до гроба и счастлив видеть в вечном добром здравии все его царское семейство. Царь равнодушно выслушивал и даже благодарил коварного брата Старицкого, доброхотов-советников, сделавших все возможное и невозможное для сближения династических соперников… Только в каждом взгляде и легком движении губ своих главных «советчиков» Сильвестра и Адашева спокойно, без излишнего содрогания сердца видел неискренность и фальшь…

Даже честный и преданный друг детства и юности Андрей Курбский, только что удостоенный боярского звания, уже не кажется Ивану искренним в своей радости служить царю, готовности сложить голову за царя и Отечество. Чувство испытанной измены друзей и соратников не остро и мучительно – просто он им не доверяет полностью и безоглядно, как ранее… Хотя дела есть дела – и в выполнении неотложных дел государственных Иван вынужден по-прежнему полагаться на своих соратников, только уже не безоглядно, не до конца, до самого последнего края… Простил ли царь друзьям и соратникам первую измену?.. Вторая измена все скажет-покажет – или все же Бог на Руси любит Троицу?..

Треснула царева душа великими сомнениями, изнемог в поисках врагов и недругов, когда и опереться-то не на кого… Даже в «ближней» Думе после изгнания оттуда Захарьиных не было прежнего единодушия и единомыслия… «Так ведь, может, это к лучшему?.. – С тревогой на сердце спрашивал себя царь. – Зачем мне дутые вожди-шурины, которые, формально руководя ближней Думой, как братья царицы, на самом деле были беспомощны в проведении реформ, ни шагу не могли ступить без подсказок Адашева, Сильвестра… Если бы Захарьиным удалось, как им мечталось, добиться суда над Владимиром и Ефросиньей Старицкими вместе с их сообщниками, они могли бы запросто изгнать из боярской Думы всех своих политических противников и безоговорочно утвердить свои первые позиции при дворе…»

Иван догадывался, что Анастасии будет тяжело услышать об отставке ее братьев, когда их почетное место в ближней Думе займут новые люди во главе с Дмитрием Курлятевым-Оболенским. «А этих новых людишек активно продвигают и поддерживают Адашев, Сильвестр, Курбский, скрытые изменники, не догадывающиеся, что царь знает об их тайных связях со Старицкими во время его болезни и династического кризиса, об их зловещем вкладе в страшное пророчество Максима Грека и трагедию на Богомолье… – думал Иван с внутренней ухмылкой. – Ведь, по сути, ни к чему не придерешься – успешно продвигаются реформы… И в новых проектах реформ больше всего импонирует мне, что есть твердые намерения искоренить боярские злоупотребления, беззакония и самовольства… Только стесняют меня их советы, давят… Царская власть из-за ограничений со стороны даже самых ближних советников ближней Думы утрачивает блеск, особенно, если вспомнить, что благостные и полезные советы дают бывшие изменники…».

Иван давно хотел поговорить с Анастасией после отставки ее братьев, памятуя ее слова: что бы ни случилось, в личной преданности царю братьев Данилу и Никиту Романовичей упрекнуть не удастся… Не то что новых членов ближней Думы, с явным преобладанием представителей княжеского дома Оболенских, которые привел с собой заступивший на место Захарьиных новый глава Думы Дмитрий Курлятев-Оболенский – креатура Сильвестра, Адашева, Курбского… Наконец, в опочивальне царицы Иван решился на давно откладываемый откровенный разговор с супругой.

– Хочу, чтобы все тебе было ясно в удалении из ближней Думы твоих братьев… Были большие надежды, что новые люди в ней дела большие государственные помогут устроить… Вроде и устраиваются… Только смущает меня, уж больно ловко одна рука другую руку моет… – с глубоко скрытой горечью в голосе пожаловался Иван Анастасии. – Сначала Сильвестр с Адашевым на место твоих удаленных братьев ввели в ближнюю Думу князя Дмитрия Курлятева…. А потом уже Сильвестр с Адашевым и Курбским, пользуясь покровительством Курлятева, начали все под себя подминать, царскую власть веригами своих ограничений отягощать… На словах все гладко, а на деле – ой, как не сладко… Рисуют реформаторы благостную перспективу укрепления единодержавия и могущества царской власти… Токмо вериги тяжкие ограничений так грудь царскую сдавливают, что царю уже и не дыхнуть и не развернуться, ни волю не изъявить, ни приказом на нерадивых и корыстных обрушиться… Все в их системе управления страшными ограничениями опутано… Понимаешь о чем я говорю?.. Всех моих советчиков объединяла ранее решимость не допустить прихода к власти Захарьиных… А теперь, когда твои братья задвинуты, советчиками движет новая идея фикс – ограничить царскую власть… И все это под сладким соусом резкой критики боярских злоупотреблений – от Глинских, до Захарьиных…

– Осунулся ты, милый, помрачнел… Морщины резче выступают от дум твоих тяжких… Неужто думаешь, что за братьев буду заступаться?.. Твоей воли перечить не смею – если на твоя воля царская… Токмо если ты с чужого голоса и по чужой воле братьев удалил от себя, со двора прогнал – тогда Господь тебе судья… Думай и действуй твёрдо и решительно, без оглядки на советчиков своих… Я ведь раньше от всей души одобряла твою дружбу и с Алексеем Адашевым, и с Андреем Курбским, даже с Сильвестром…

– …Почему даже с Сильвестром?

– А потому что ты больше всего прислушивался к наставлениям и советам Сильвестра… А потом уже Алексея, Андрея… Иногда мне казалось, что, если Сильвестр сказал бы тебе, откажись от своей супруги Анастасии – так надо Господу, не гневи Бога! – ты бы отказался от меня… А что говорить о моих братьях Даниле и Никите?.. Наверняка, сказал тебе Сильвестр – откажись от Захарьиных, не гневи Бога… Вот ты и отказался от помощи самых преданных нам людей…

– Остановись, Анастасия… Сколько слез мы выплакали с тобой тогда на богомолье над гробиком несчастного Дмитрия…

– Но нельзя же его гибель приписывать только нерадивости моих братьев… Иван, милый, неужели ты по-прежнему считаешь, что в том несчастье виноваты только одни мои братья безвинные…

Иван попытался погладить Анастасию по голове, но царица спокойно и твердо отстранила его руку. Иван, немного задумавшись, произнес глухим не своим голосом, в котором было замешано столько тоски и печали:

– …Когда-то ты думала не так… – Иван поежился от пробежавших по спине мурашек. – …Это сейчас, когда у нас с тобой есть сын-царевич Иван, когда ты снова брюхата, можно вести такие речи… А вспомни, что было с нами тогда на Белоозеро?.. На тебя страшно было смотреть… Да и братья тогда у тебя и у меня в ногах валялись – о своей вине перед Господом голосили, что сгубили младенческую душу Дмитрия… Али позабыла, Анастасия?..

– Ничего не позабыла… – Анастасия тяжело вздохнула. – …Время раны душевные лечит… Наверное, ты прав, что, не будь сына, и не жди я снова ребенка, по другому бы на мир глядела… Черным мне бы этот мир без маленького Дмитрия казался – это точно… А сейчас… Не знаю, что сейчас… Ведь мне передается твое отношение с друзьями-советниками… Женское сердце – вещун великий… Разве я не ощущаю, что тон твоих речей с советниками старыми после изгнания из ближней Думы изменился?.. Разве я не вижу, что, несмотря на их радость при удалении от тебя Данилы и Романа – их трудами и помыслами – появилась натянутость в ваших взаимоотношениях… Разве я не замечаю жестокий блеск в твоих глазах, когда ты говоришь о Сильвестре, Адашеве, Курбском… Скажи, Иван, ведь они, а не мои братья виновны в гибели маленького Дмитрия – не так ли?.. Ведь они все так устроили и подговорили старца Максима Святогорца, чтобы он напугал тебя зачем-то зловещим пророчеством… Зачем им нужны были твои и мои страдания, муки не выносимые – словно они смерти нашей желали… Разъединить нас с тобой задумали… Словно знают, что мне без тебя не жить, а тебе без меня… Ты что-то не договариваешь… Не мучай меня, откройся мне, ладо мое…

«Может, сказать ей о том, что мне поведал с глазу на глаз перед ссылкой боярин Семен Ростовский?.. Об измене Сильвестра, Адашева, Курбского, их тайной связи с Владимиром и Ефросиньей Старицкой… – размышлял Иван, гладя нежно голову Анастасии. – Только зачем ее тревожить? Скоро ей снова рожать – ни к чему ей новые волнения и сомнения… То дела и тайны государственные – мужские… Незачем нежных жен вмешивать в государевы дела… В конце концов, удалось успокоить смуту в государстве, престол зашатавшийся укрепить… Совсем ни к чему вносит раздор в отношения ближних советников с царицей… Это только во вред делам и реформам продолжающимся… Ведь все же реформы заработали – что я, царь, без помощи своих ближайших советников… Нечего распаляться и царицу распалять ненужными подозрениями… Дмитрия-царевича не воротишь – царствие ему небесное… Может, то что я простил его возможных погубителей, я его в рай Небесный определил – малютку безвинного… Через него зло новое на Руси святой не будет уже столь страшным и безнаказанным… Потому и прощаю… Все простил изменникам, возможным его убийцам, что Господь меня утешил снова сыном-наследником, утешит и новыми сыновьями и дочками…».

Иван тяжело вздохнул, удрученно покачал головой и сказал:

– На богомолье, видя твои страдания и терзания над гробиком маленького царевича Дмитрия, которому я приказал присягать – и ведь все присягнули! – я в душе поклялся Богу найти виновных и никого не пощадить… Только мне потом странное видение во сне было… Никому и никогда не рассказывал – тебе первой говорю… Сразу же после рождения Ивана приснился мне старец Максим Грек… Машет мне рукой с небес, мол, что-то мне важное хочет сказать… Я без всякого удовольствия, помня о его жутком пророчестве, которое осуществилось самым дьявольским образом, мазнул ему рукой – спускайся на землю и говори, что хочешь сказать… А он спустился, встал передо мною на колени и произнес только три слова: «Прости за все!». Я его подымаю с колен, говорю – «В чем же твоя вина-то?». А он молчит и только плачет… И вдруг до меня мысль доходит, что его-то, мудреца-философа тоже втемную лихие ушлые людишки обманули, настроили его на пророчества… А сами слова его в дела страшные претворили… Да так хитро, что крайними твоих братьев Данилу и Никиту выставили… Я его спрашиваю: «Кто виноват? Кто убийцы и изменники? Говори…». А он только горько плачет и плачет… И чувствую я, что словом он клятвенным – с Богом ли, с Дьяволом ли, или с кем из лихих людей на земле повязан – что ничего ему нельзя сказать лишнего… Я разумею – он может только кивать головой, отвечая положительно или покачивать головой при отрицательном ответе… И еще я почуял, что мудрости он человек, что на земле, что на небе, – необычайный… И, догадываясь, что он может ответить таким образом всего на несколько насущных вопросов, я без всяких разговоров лишних спрашиваю: «Тебя после убийства царевича Дмитрия на богомолье отравили?». Он горько усмехнулся и кивнул головой. Интересно мне знать ведь, если он стал игрушкой в руках убийц, и сподобился на такое жуткое пророчество – стал он угоден Богу или Дьяволу, куда его определили на небесах? Я его спрашиваю: «За свое убийственное пророчество, за содействие вольное или невольное погубителям сына безвинного Дмитрия ты в ад попал?». А он снова еще горше улыбнулся и покачал головой, мол, нет, не в ад… И тут вдруг до меня дошло, что ему пора покинуть меня, и времени всего-то у меня всего на один вопрос – и то не известно, успеет или нет ответит преподобный старец… И я торопливо выдохнул: «Что мне делать с моими изменниками, погубителями Дмитрия безвинного – неужто простить и забыть все обиды и боли?» А он радостно закивал головой и быстро засобирался к себе восвояси… Совсем уже отлетел Максим Грек к себе на небеса, а я уже зная, что больше уже не получу от него никакого ответа, все же крикнул ему вослед: «Ведь так не бывает, чтобы изменникам, еретикам-отступникам да убийцам прощать…»… Знаю, что ответа Максимова не дождусь… И вправду никто мне не ответил… И проснулся я мгновенно в холодном поту – а в голове кто-то мне мысль, как острую иголку вонзил – «Почему не бывает?.. А вот и бывает!.. Ты же русский царь – наместник Божий на земле… Вот по-царски прости своим изменникам да еретикам-отступникам. Не цари бы им мстили – на полную катушку… А ты царь… В правой мести человек силу обретает, да душой тончает… В неправой мести человек любой, будь хоть царем, душу губит… А когда царь великодушно прощает даже зло своим подданным, то с Небес от святителей добрый знак получает…»

Анастасия внимательно заглянула в глаза прервавшему речи супругу и нежным грудным голосом сказала:

– Наяву ли, во сне ли все мои мысли, все мои дороги к тебе, мой царь-государь, к одному лишь тебе, родимый… Скажи, был ли после того сна добрый тебе знак?.. Или весь этот сон наваждением лихими обернулся?

Иван нежно обнял Анастасию и признался, как на духу:

– Да, конечно, добрый знак от святителя Николы Чудотворца случился скоро… Английский капитан Ченслер приплыл до русской земли – и к монастырю святителя Николая пристал… А после пира в честь капитана ли, святителя ли Чудотворца ты мне сына-наследника подарила… Вот так-то, Анастасьюшка, голубка моя сизокрылая… Такой добрый знак…

– И что же теперь?.. – царица вопросительно глянула в глаза царю, словно заглядывая в его душу.

– А то, что прощу я… уже простил своим изменникам… Царево дело – добро, а не лихо его людям делать… Господь со мной в таком царевом деле…

– И убийцам царевича Дмитрия простишь?.. Или все вины погибельные на согбенные спины несчастных моих братьев возложишь?..

Ничего не ответил царь, только тяжелее прежнего вздохнул… Только еще горше усмехнулся в душе – знать бы где еще соломки подстелить, чтобы падать насмерть сердцу не больно было на ледяных скользких виражах русской истории…

4. Сношения с морской державой

В 1555 году капитан Ченслер как посол королевы Марии Тюдор и ее супруга Филиппа Испанского вновь доплыл из Англии до русской пристани Святителя Николая Чудотворца на двух кораблях, принадлежащей английской торговой компании, с поверенными купеческого сообщества для заключения торжественного торгового договора с царем. Иван с новой милостью принял в Москве англичан, поскольку венценосные супруги Мария и Филипп письменно изъявили искреннюю благодарность и признательность русскому царю в самых сильных выражениях. Учитывая тот факт, что англичане создали у себя на родине торговую компанию, называемую «Русским торговым обществом» и стремящуюся к освоению новых рынков, царь со своей стороны предложил учредить особый смешанный совет с участием московских купцов для рассмотрения прав и вольностей, которые требовали для себя иноземцы.

Царь дал в честь капитана Ченслера и купцов компании Грея и Киллингворта несколько роскошных обедов, сажая англичан напротив себя и неоднократно подымая тосты за английскую королеву Марию, называя ее «любезнейшею сестрою». После чего уполномоченный царем дьяк Висковатый с лучшими московскими купцами приступили к многостадийным переговорам с англичанами. По результатам успешных переговоров царь Иван дал англичанам торговую жалованную грамоту, согласно которой они могли свободно купечествовать по всей русской земле без всякого стеснения, не платя никаких пошлин.

Положили, что главная мена товаров будет в Колмогорах (на месте нынешнего Архангельска) осенью и зимой и что цены остаются произвольными. Англичанам по льготной грамоте были предоставлены большие преференции в беспошлинной торговле: право свободного проживания в русских землях, иметь дома, лавки, слуг и работников. Англичане вправе брать клятву с наемных работников в точном исполнении обязанностей; при нарушении клятвы наказывать, увольнять и нанимать новых работников. Всякие обманы в купле-продаже и русских и англичан расценивались как уголовные преступления. В случае преступления англичанина в дело обязан был вмешаться и решать все сам царь – таково было условие подданных королевы.

Именем царя обещалось строгое и скорое правосудие при жалобе английских купцов на русских. Если – Боже упаси – на русской земле был бы убит или ранен кто-нибудь из англичан, то правительством русским обещался строгий и немедленный сыск – дабы преступник получил законное наказание в пример другим. Если же какой-либо английский купец арестовывался за долг, то пристав не мог подвергать его тюремному заточению, если за должника ручаются его поручители – при отсутствии поручателей должник отводится в тюрьму. Англичане высоко оценивали роль русского царя: только он, как законный судия, имел право отнять у преступника честь и жизнь, но не касался имения…

Именно с того приснопамятного времени, когда англичане, разыскивая путь в Китай и Индию через Ледовитый Океан послали на север три корабля, из которых один капитана Ченслера был занесен в устье Северной Двины к монастырю святителя Николая Чудотворца, та забытая Богом монастырская пристань оживилось и сделалась важным торговым местом. С легкой руки капитана корабля Ченслера те места быстро преобразились: неподалеку от бедного захолустного Николаевского монастыря с близлежащими пятью домиками англичане построили большой красивый дом и несколько огромных складских помещений для своих товаров – сукна и сахара. Распоряжением царя им дали землю, огороды и заливные луга.

Англичане, конечно, обрадовались царским льготам по торговле, только предлагаемые цены купцов русских за сукно и сахар английские казались им очень низкими. Потому, надеясь на значительно большее обогащение в далеких экзотичных землях, несравнимое с Русским Севером, английские капитаны и купцы по-прежнему стремились нащупать северный морской путь в Китай и Индию. Однако их капитаны от устья Двины доходили только до Новой Земли, откуда – устрашенные бурями и ледяными торосами – возвращались назад…

Царь сразу же после появления капитана Ченслера в Москве задумал заложить в устье Двины рядом с Николаевским монастырем крепость. Но по иронии судьбы только в год его смерти, в 1584 году царские воеводы заложили там деревянную крепостцу Новые Холмогоры, и этот год считается основание Архангельска… А задумки царя насчет англичан были большие: добиться от королевы согласия на свободный выезд из Англии в русские земли многих мастеров и инженеров, ремесленников, медиков и рудознатцев… Думал государь как использовать торговый союз с Англией и в противостоянии с Литвой и Ливонией для выхода Руси к Балтийскому морю…

26 февраля 1556 года Анастасия родила дочь Евдокию… Сразу же после этого царь вызывает к себе Осипа Григорьевича Непею – вологодского наместника – повелевает ему быть первым русским послом в Англии и представляет его Ченслеру. Царь кроме поручений общего характера и вручения королеве верительной грамоты наделяет посла особыми полномочиями вести с королевой доверительные переговоры политического характера от имени государя. Вместе с Ченслером Осип Непея отбывает из Москвы, с богатыми дарами для королевы Марии Тюдор и ее супруга Филиппа и с дружелюбной грамотой Ивана IV, желавшего упрочить государственные сношения с Англией.

21 июля 1556 года Ченслер отправился в Англию с пятью тяжело гружеными кораблями, на одном из них плыл царский посол Осип Непея. Счастье, дотоле всегда сопутствовавшее капитану Ченслеру, на этот раз ему изменило. Попав в сильнейшую бурю, корабли разбились о рифы, а сам Ченслер погиб у берегов Шотландии. Вследствие бури, посол Непея растерял все царские дары королеве и большую часть своего экипажа, а сам был выброшен на шотландский берег…

Добравшись кое-как до английской границы, посол Непея с почетом был доставлен в Лондон английскими купцами, где ему была обещана аудиенция у королевы Марии. Московскому послу для проживания в Лондоне отвели один из лучших домов, устраивали в его честь множество пиров и предугадывали любое желание знатного гостя в осмотре достопримечательностей Лондона, его дворцов, храмов крепостей. Принятый королевой Марией с великим благоволением, посол Осип Непея в торжественный день Ордена Подвязки вел с ней переговоры о торговых сношениях между Русским государством и Англией и даже сидел в соборе на почетном возвышенном месте близ королевы. Никогда еще в Англии не оказывалось такой чести посланнику русского царя Ивана. Вместе с царской грамотой посол Непея вручил Марии и Филиппу несколько соболей, посетовав, что большинство драгоценных московских подарков забрало бурное штормовое море и было расхищено на берегу шотландцами…

Сей не столь знатный, но более чем достойный царский посол сумел заслужить весьма лестный отзыв о себе английских министров, донесших королеве, что его ум в делах равноценен благородству и помыслам и что посол просит назначить время для доверительной беседы с глазу на глаз. После таких блистательных рекомендаций своих министров послу королеве нельзя было отказать в просьбе Непее.

Королева с большим вниманием и интересом выслушивала посла, уполномоченного вести с ней доверительные переговоры именем русского царя о «морских делах» Москвы. Именно со времени появления подданных королевы в Белом море и устье Двины, и установления регулярных торговых отношений с Англией резко усилился интерес Москвы к европейской морской торговле. Посол Осип Непея осторожно нащупывал отношение королевы Марии к планам царя Ивана – скорого завоевания Прибалтики и выхода к Балтийскому морю, к его портам…

Непея последовательно подводил королеву к главному поставленному царем вопросу: каково отношение Англии к выходу России к Балтийскому морю и можно ли рассчитывать на союз с Англией?.. Позволив англичанам устроить «корабельное пристанище» в устье Двины в пристани святителя Николая Чудотворца, разрешив им торговлю беспошлинную по всему Русскому государству, посол выделил слова царя насчет того, что суровые природные условия севера сильно стесняют развитие торговли через Белое море… Вот, условия навигации на Балтийском море куда более благоприятны, чем на севере, к тому же Русское государство на протяжении многих веков владело значительной северной частью Балтийского побережья и всем течением реки Невы, по которой проходил древний торговый путь из «варяг в греки». Посол напомнил королеве, что Русскому государству принадлежал также правый берег Наровы, в устья которой могли бы заходить корабли с английскими купцами.

Королева внимательно выслушивала посла и знала – куда он клонит: Русское государство имело достаточно широкий выход в Балтийское море, однако русские купцы не могли успешно использовать его, ибо не имели гаваней и портов, да и флота морского не имели… Сначала посол Непея изложил королеве план царя мирного утверждения Москвы на Балтийском море посредством строительства в устье реки Наровы, на ее низменно правом берегу большого морского порта – для захода туда заморских кораблей, в том числе и английских. Когда королева ответила, что она не имеет ничего против заходу в устье Наровы своих кораблей и будет только содействовать укреплению англо-русским торговым отношениям, Непея задал первый серьезный вопрос – «Разрешит ли королева продать царю московскому оружие и несколько современных кораблей своих подданных?».

Когда королева ответила утвердительно насчет кораблей и отрицательно насчет ввоза оружия, царский посол Непея попытался перейти к более решительным средствам ведения переговоров. «А каково будет отношение Англии, если планы царя Ивана мирного утверждения на берегах Балтийского моря будут кардинально пересмотрены в пользу завоевания ливонских гаваней после военного захвата ослабевшей Ливонии?». Королева уклонилась от прямого ответа, намекнув, что во все времена победителей еще не судили ни разу, однако туманно высказалась, мол, продажа в таком случае английских кораблей русским могло осложнить торговые взаимоотношения Англии со многими странами балтийского региона, в первую очередь с Польшей…

В любом случае, Непея мог заключить, что на стороне Ливонии островная Англия не будет вмешиваться в русско-ливонский конфликт, и в то же время не посмеет помешать Польше – заступиться за ослабевшее государство ливонских рыцарей-крестоносцев на землях эстов и ливов. Тайное поручение государя было выполнено: было выяснено отношение Англии к возможной военной попытке Москвы прорваться к Балтийскому морю через завоевание Ливонии…

Королева Мария и Филипп в благодарность за льготы, данные английским купцам, дали аналогичные льготы и русским купцам, к тому же они изъявили согласие на выезд из Англии в Русское государство ремесленников и художников. С Непеей на корабле капитана Энтони Дженкинсона поплывут в русские земли много мастеров-ремесленников, рудокопов и медиков… Посол с честью выполнил наказ своего царя – видеть среди русских мастеров иноземных мастеров, чтобы по крупицам перенимать у них, знания, опыт, ремесла…

Королева Мария послала царю Ивану самые лучшие образцы английских драгоценных тканей, дорогое оружие и доспехи, а также льва и львицу. На торжественном приеме в честь московского посла купцы-старейшины «Русского торгового общества» в зале лондонских суконников вручили Непее золотую цепь стоимостью в сто фунтов стерлингов и пять драгоценных сосудов.

В 1557 году Осип Непея вернулся на корабле Дженкинсона в Москву и вручил царю подарки королевы и купцов-старейшин, рассказав о величайшем уважении, оказанном ему, а также грамоты Марии и Филиппа. Польщенный тем, что его в грамотах королева именует «Великим императором», Иван способствовал поездке капитана Дженкинсона, а только что завоеванную Астрахань для установления торговые сношений Англии и Руси с Персией. Сообщение посла о доверительных переговорах с королевой, сама налаженная торговая связь Русского государства с Англией – сильнейшей морской державой – в духе искренности, дружелюбия и взаимной выгоды подтолкнули амбициозного русского царя к мыслям – о союзе с родиной мореплавателей и о скором прорыве Руси к Балтийскому морю…

Почему-то возликовал духом русский царь, узрев в сношениях с морской островной державой осуществление своей стародавней мечты о прорыве к морю. Иван знал – откуда корни этой русской мечты – из детства, из пленительных рассказов матушки Елены о море. И он с самого раннего детства, под влиянием матушкиных рассказов и цветных детских снов с диковинными морскими волнами, птицами, кораблями, бороздящими бескрайние водные просторы, и экзотическими «заморскими» землями и странами не мыслил уже своего существования без прорыва к морю. Кому он мог рассказать о своей душевной мечте – о море? Не боярам же толстозадым, которым легче сиднем сидеть на одном месте, чем сподобиться на путешествие к морю, и тем более – на прорыв к нему с оружием в руках. Любимой своей царице «морские» сны детства и юности, вчерашние и позавчерашние, пересказывал… Чудные сны, врезавшиеся надолго в память и сердце, когда от дел государевых отвлекался и находил время для длительных бесед наедине – вдвоем…

Царица охотно поддерживала «морской дух» мечтаний царя, с радостью его выслушивала поздними вечерами, когда все затихало во дворце. Анастасия часто говорила Ивану:

– Когда-то ты сам предложил мне быть исповедницей твоих мыслей, ибо веришь, как никто, мысль, мечта уйдет в песок, растворится в пространстве, если не осуществится. А я, исповедница твоих мыслей, мечтаний, всегда перед твоими глазами – не укором тебе буду, если мечта не заладится, мысль из тьмы неосуществленной к свету сущему не пробьется… Всегда я тебе надежда и опора, царь-государь мой единственный и ненаглядный…

– Верно понимаешь, Настасьюшка, мои тайные мечты и мысли… Одно скажу, если бы не мои мечты о прорыве к морю, если бы не сны мои морские, давно бы ожесточилось сердце мое и душа истончилась и омертвела… Если бы ты знала, ладо мое, сколько книжек о море и далеких заморских землях я прочитал, как только в слова буквы складывать научился… Какой великий, тайный для простых смертных смысл слов и предложений мне открылся… Какое наслаждение души предстало, когда запахи и цвета морские на сердце легли во снах и наяву… Это чудо какое-то…

– Ты говорил, что, как стал взрослеть, морские сны тебе реже стали сниться… – Анастасия нежно улыбнулась и дотронулась кончиками пальцев до щеки и лба Ивана. – А с появлением англичан в Москве снова море стало тебе сниться чуть ли не каждый день – правда, и сейчас?..

– Представь себе, и сейчас… Часто вижу чудный утренний лес – росные ветки, все благоухает… И птахи поют, и сычи ухают… Но самое удивительное, я бегу босиком по этому, знакомому лесу, и вдруг деревья редеют на самом обрыве – и с него я вижу сине море…

– Сине море… – ахнула Анастасия. – …С самого высокого обрыва видно сине море… И не страшно стоять на обрыве?..

– А чего страшиться, если знаю, что могу от земли оторваться и взлететь, как птица, на полном ходу, с разбега?.. Ведь пока по утреннему лесу босиком бежишь, как паришь, такая вдруг сил в душе накаливается, что с обрыва над морем распластаться ни капельки не страшно… Знамо дело, что нет у меня крыльев – да вот только они у души вырастают… И парить дано уже не только птице морской, но и царю русскому…

– А я никогда во сне не парила… – жалко улыбнулась царица. – …И к обрыву не приближалась близко – знала, что сорваться могу в пропасть и воспарить не сумею над пропастью, как ты… А степью босиком во снах часто брела неизвестно куда… Иногда даже мне казалось, что моя рука в твоей руке…

– Мне тоже часто степь снится… Дурманная, разнотравная – и всегда по утру, и почему-то перед грозой… – Иван погладил Анастасию по волосам. – Как никак все же пред тобой царь грозы, а не царь застойного болота…

– Это уж точно – царь грозы… Налетел, как вихрь, на девицу – и царицу грозой освятил…

Иван нежно привлек к себе Анастасию и сказал:

– Не бойся царя грозы, царица души моей… Не бойся, пусть враги и недруги боятся… Друзьям и любимым царь грозы не страшен, наоборот, верен и великодушен… – Иван удивленно покачал головой и продолжил с каким-то внутренним смешком. – …Только вот что самое диковинное, когда я тебе про степные сны начал рассказывать… Иду-иду перед началом грозы степью по высокой росной траве… Ныряю в травы и снова выныриваю… И вдруг за какое-то мгновенье до первых молний и первых громов ощущаю, что не в травы пьянящие нырнул, а в морскую стихию… Выныриваю и плыву… И не речка то, а гладь морская… Конца края не видно… И волны стелятся… И кипень белая, и брызги… И вкус на губах соленый… Вкус жизни и любви заповедный… Как будто царицу любимую целуешь…

– Ну, скажешь тоже, государь… – Прошелестела одними губами зардевшаяся стыдливым румянцем царица Анастасия. – …Вкус жизни и любви заповедный… Как чудно, что тебе снятся сны такие… Слава Богу, что помыслы и мечты о море не дают покоя царю русскому…

– …Тем-то и англичане – бесстрашные рыцари и капитаны первой морской державы – мне по сердцу пришлись, что старую русскую мечту о море в царском сердце разбередили… – Иван зевнул и со слипающимися глазами сладко выдохнул. – О, свежесть моря – русская мечта… Чую свежесть безбрежного моря мятежной русской душой… Недаром Бог купцов и моряков святитель Никола Чудотворец мне с Белого моря от своей монастырской пристани знак добрый подал…

5. Думы царские о море

…Второй сын царя Ивана, царевич Федор, родился на второй день после церковного праздника Николы Вешнего, празднуемого 9 мая, а именно 11 мая 1557 года. Царь под впечатлением нового подарка святителя Николы Чудотворца – сразу же после торгового договора посла Непеи с английской королевой – зарекся выехать летом на торжественный молебен в Николин город – Можайск, как только дела свои устроит…

Встревоженный договором царя Ивана с королевой Марией о взаимовыгодной торговле северным морским путем, видя возрастающее могущество Русского государства, шведский король Густав Ваза тайно сносился с Ливонией, Польшей и Пруссией, чтобы общим усилием северных держав противодействовать опасному Иванову властолюбию. По неведомым тайным каналам шведскому королю удалось убедить английскую королеву – запретить хотя бы ввоз современного вооружения в Русское государство… До сведения англичан было доведено, что территориальные претензии Москвы и Швеции с неясными государственными границами до сих пор не улажены. Посему русско-английский договор льет воду только на мельницу русского царя, стоит костью в горле короля шведского. Однако совсем расстроить торговый договор Англии и Руси под предлогом опасности его для благополучия и обороноспособности Швеции королю Густаву не удалось даже при возобновлении вооруженных стычек русских и шведов в северных землях…

Стычки все же не переросли в полномасштабную русско-шведскую войну по причине дерзкого успешного рейда войск под началом воевод Петра Щенятева и Дмитрия Палецкого на Выборг. Несмотря на то, что шведы заперлись в выборгской крепости и успешно оборонялись, русские войска опустошили окрестные земли, разорили городок Нейшлот и взяли множество пленников. Три дня войска московских воевод стояли под Выборгом, стреляли по крепости из пушек, но не смогли разрушить крепких стен. Царь Иван вполне мог потребовать от своих воевод взятия Выборга, но к радости шведов увел своих воевод из-под стен крепости, удовлетворившись пленными и трофеями.

Довольный своими воеводами, не пытаясь развязывать войну в северных землях, царь согласился на прием в Москве королевских послов Густава Вазы для заключения перемирия и воспользовался удобным случаем преподать урок ногайскому князю Исмаилу, чтобы оторвать его от союза с ханом Деволет-Гиреем и перетянуть в свои союзники. Царь Иван послал в дар Исмаилу несколько дорогих шведских доспехов, добытых московскими воеводами, и написал нравоучительное послание ногайскому князю: «Вот новые трофеи Московского царя. Король сгрубил нам: мы побили его людей, взяли города, истребили селения. Так казним врагов – будь нам другом!»

Вскоре в начале 1557 года в Москву прибыл посланник короля Густава Вазы, прося именем короля мира и обвиняя в конфликтах бывшего новгородского наместника Палецкого. Царь предусмотрительно к тому времени уже сменил князя Палецкого, и на возражения посланника, что не шведы, а русские начали военные стычки, отвечал, что бывший наместник уверял, что в конфликте виноваты сами шведы. Посланник короля Канут, привезший в подарок царю десять шведских лисиц, был удостоен чести обедать вместе с Иваном Грозным…

Ответствуя шведскому королю Густаву, царь не согласился с ним в причинах развязывания военного конфликта, но милостиво и дружелюбно согласился прекратить его и восстановить прежние добрососедские отношения. «Твои люди, – писал царь Иван королю, – делали ужасные неистовства в Карельской земле нашей: не только жгли, убивали, но и ругались над церквами, снимали кресты, колокола, иконы. Жители Новгородские требовали от меня больших полков, московских, татарских, черемисских и других. Воеводы мои пылали нетерпением идти к Абову, к Стокгольму: мы удержали их, ибо не любим кровопролития. Все зло произошло оттого, что ты по своей гордости не хотел сноситься с новгородскими наместниками, знаменитыми боярами великого царства. Если не знаешь, каков Новгород, то спроси у своих купцов: они скажут тебе, что его пригороды более твоего Стокгольма. Оставь надменность, и будем друзьями!»

Король Густав действительно оставил надменность и прислал в Москву в начале марта 1557 года новых послов, еще более высокого ранга, на 150 подводах. Послы королевские, советник государственный Стен Эриксен, архиепископ Упсальский Лаврентий Петри, епископ абовский Михаил Агрикола и королевский печатник Олоф Ларсон поднесли царю серебряный кубок с часами, обедали с ним в Грановитой палате и вынуждены были принять все условия мира, объявленные Иваном Грозным.

Написали в Москве перемирную грамоту на целых сорок лет, без всяких споров о рубежах с возобновлением старых границ времен отца и деда царя Ивана, скрепив ее печатями. Между тем, послам королевским была оказана такая честь, какой ни отец, ни дед царя никогда не оказывали их предшественникам: их встречали и провожали самые знатные московские бояре, угощали послов на царском обеде только на золоте – пышно и великолепно. Иван сделал также королю воистину царский подарок, отпустив из плена двадцать знатных пленников шведских и отправив их на родину с послами.

В связи с приездом шведских послов, среди которых были два протестантских священника – архиепископа Упсальский и епископ Абовский – у царя Ивана возникло желание устроить острый религиозный диспут относительно догматов христианской веры в православной и протестанткой традиции. Для богословских прений царь, естественно, пригласил первого русского книжника, своего наставника, митрополита Макария. Первому предстоятелю Русской Православной Церкви в присутствии царя пришлось столкнуться в споре с видным протестантским архиепископом и повести с ним острый религиозные прения на греческом языке.

Почем царь потребовал проведения религиозного спора между Митрополитом Макарием и шведским архиепископом Лаврентием Петри?.. Может, потому что находился под впечатлением осуждения еретика Башкина, в ереси которой так толком никто и не разобрался – жидовского или реформаторского, протестантского толка?.. Может, сам царь готовился к жестким прениям с католиками и протестантами?..

Суть спора царь сформулировал строго – по постам и почитании икон у православных и протестантов. Архиепископ Лаврентий Петри предложил вести прения на латинском языке, понятном и шведскому и русскому архипастырю, также хорошо знакомом и переводчику царя Ивана. Однако архипастыри все же выбрали для богословского спора греческий язык. Царь вначале был весьма рад выбору греческого языка для спора двух духовных пастырей, будучи уверен, что этот язык знает его переводчик. Однако греческий язык плохо знал царь и еще хуже его переводчик, который из страха за свою жизнь не решился в этом признаться. Переводчик «переводил» царю так, как он представлял себе канву полемики, однако более чем нелепо, не разумея смысла важнейших понятий и слов. Царю было явно недостаточно лицезреть лишь внешнюю сторону спора, поскольку внутренняя, самая интересная часть полемики православного и протестантского иерархов оказалась сокрытой от царя, посему он повелел прекратить историческую полемику, в знак благоволения и признательности за проявленную смелость, надев дарственную драгоценную золотую цепь на грудь архиепископа Лаврентия Петри.

Потом старец Макарий, уже после отъезда шведов укоризненно сказал своему воспитаннику:

– Зря ты нам, государь, не дал доспорить… Еще бы немножко, и архиепископ шведский лапки вверх поднял бы… Ужаснулся тихо слабости устоев своей веры реформаторской – в латинских отрепьях – перед мощью православной веры… Зря, зря не доспорили – все были бы довольны… Лучше спорить, скрещивая идеи, нежели мечи и копья… Жаль, жаль, не доспорили…

– Владыка, ты бы хоть подмигнул мне исподволь, что дело к твоей победе клонится – православной…

– В таком деле, государь, мигать и подмигивать нельзя… Сам должен чуять – где в споре одерживается победа, а где поражением пахнет… Хотя, мне кажется, что даже с поднятыми вверх лапками архиепископ не признал бы свое идейное поражение… Уклонился бы в сторону, заболтал – как в ступе воду… В ступе воду толочь – все они мастера, что латиняне, что реформаторы… Такая природа у них – любят не правду, а первенство своих идей, далеких от правды… А вся вера православная держится на правде – воистину…

– Если б не переводчик – сукин сын, все бы удалось, владыка… Только я сам хотел во всем разобраться, все его и твои идеи выслушав… Но переводчик – стервец… Надувал щеки, что в латыни и на греческом языке силен, а на самом деле ни бельмеса, насколько я понял, в греческом… Неужто не по заслугам архиепископ получил от меня златую цепь, владыка?..

– Нет, государь, вот этим золотым подарком ты потрафил моему сердцу… Он ведь покраснел, как рак, когда на грани поражения в духовном диспуте, подарка удостоился… Он за цепь, как утопающий за соломинку, схватился… В этом вся суть их веры прагматиков – догматы и символы веры только тогда сияют, когда золото за ними стоит… Без золота тускнеет их вера, нет сильного духа убеждений в их сердце, в душе… Русская православная душа шире и глубже…

Иван задумался, и после долгих раздумий спросил митрополита.

– Владыка, так ведь у иосифлян земли монастырские сродни злату архиепископа протестантского… Неужто без земли, отданной в государеву казну, вера православная потускнеет?..

Макарий тяжко вздохнул и ответил не сразу:

– Не бей иосифлян, государь, хотя бы при живом преданном тебе владыке… Вот умру, тогда и делай все по своему… Недолго мне, грешному, по земле топать осталось… Только при мне не обижай шибко монастыри – это твоя опора…

– А как же воевать?.. Как войско сильное устроить на зло врагам земли русской? – возвысил голос Иван. – …Я сейчас дни и ночи напролет думаю – куда повернуть войска русские – на юг, на Девлет-Гирея, или на запад, на Ливонию?..

– И куда же душа зовет? – с усмешкой полюбопытствовал владыка.

– Душа-то к морю Балтийскому призывает… Чуть ли не каждую ночь море снится… Да вот мудрые советчики – Сильвестр, Адашев, Курбский чуть не руки выворачивают, натравливая на хана крымского… Я им одно – не готовы мы воевать с султаном, еще время Руси не пришло, не по зубам на Таврида, вассал султана… А те, как сговорились – Таврида с литовской окраиной сама тебе в рот глядит, как яблочко надкусанное упадет… А мне Ливония и море снится… Потому и со шведами на сорок лет замирился…

– Потому и цепь златую архиепископу за проигранный богословский спор вручил… – усмехнулся Макарий. – Ладно, ладно… Был бы только прок от мира…

– Будет прок, будет, владыка… Как царица разродится, поеду с ней на богомолье в Можайск… Там и спрошу Николу Можайского – куда идти царю, на Запад, на Ливонию, или на юг, на хана?.. Поедем?

– Стар я, государь для таких поездок… Скоро проситься буду на покой отправить с митрополичья…

– Подожди, владыка… Мне еще так твоя помощь нужна… Так я нуждаюсь в твоем благословении…

Макарий как-то странно поглядел на царя и поспешил с тем же тяжким вздохом перекрестить царя с поникшей головой и сложенными руками для благословения… Сказал владыка с радостным сердцем:

– Николин град не митрополита, а царя православного ждет… С твоей легкой руки Можай древний в Священный град русских превратился…

– С твоей легкой руки, владыка… – поправил царь митрополита. – Воистину, с твоей легкой руки… Недаром ты та настоятельствовал…

– Было такое дело, государь… Только Священным Николиным городом Можайск стал во время твоего царствования… Когда скромный ручеек паломников к Николе Можайскому Чудотворцу обернулся широким потоком тысяч и тысяч… Сколько там церквей и монастырей новых возвели только за время твоего царствования – несколько дюжин… Удивительное дело…

На другой день Иван утром сказал Анастасии:

– Надо же, опять море снилось… Только будто я на корабле стою как капитан и распоряжения морякам отдаю – как Ливонию побить с моря…

– Так ты же и есть капитан… Только твои моряки есть твои подданные православные… – сказала Анастасия.

– Верно… А я приказы-то отдаю морякам, а сам поглядываю снизу вверх на Николу Можайского – правильно или нет правлю кораблем – государством Русским… А он, Никола Меченосец иногда улыбается, а иногда ликом мрачнеет… Даже раз показалось – мечом пригрозил…

– Ой… – испуганно схватилась за голову Анастасия. – К чему бы это?.. Нельзя, чтобы мечом Чудотворец царю грозил…

– Вот тебе и ой, царица… Наверное, только святителю Николе в ипостаси Меченосца Можайского можно… На то он и святой, а не лукавец, что царю православному осмеливается пригрозить, когда тот суетится в мыслях и деяниях… Как родишь и оправишься, так сразу к Николе Чудотворцу поедем в Можайск – Священный город… Не суеты ради, а ради истины и вопросов государевых – куда мне войско повернуть, на юг или на запад?.. Не прощает суеты сует в мыслях и промахов делах царю православному Никола Меченосец… Суета подтачивает праведность… Нельзя суетиться русскому царю… Со шведами правильно замирились… Нельзя перед рывком на юг или на запад на севере сильного недруга оставлять, желающего в спину ударить… А Макарий правильно оценил мои действия… Что я цепь златую навесил на шведского архиепископа… Он, чудила, богословский спор владыке проиграл, а цепь златую, как победитель от царя получил… Наверняка, порадует короля своего, что царь Московский великодушен и щедр… Это нам в плюс для рывка к морю, для русского прорыва… Только куда – на юг или на запад?.. Только с неверными мусульманами или латинянами не о чем спорить… О вере с неверными спорить?.. Смешно… С латинянами? Еще смешнее… Их папы и кардиналы отпущение грехов с амвона торгуют… Вот за это их реформаторы невзлюбили… Тощие духом латиняне… Что у наших непримиримых соперников – иосифлян и заволжских старцев больше силы убеждения и веры истинной, чем у латинян и шведов-реформаторов, что за Мартином Лютером подались… Только мир не для лжи и лукавства создан… Недаром в противовес разным латинянам и реформаторам разным, от латинской церкви отколовшимся, Третий Рим, православное царство московское строится… Выстроим, царица?

– Выстроим, царь…

– Вот так-то – ладно ты поддерживаешь добрым словом православного царя, царица… Если бы, ты знала, Настасьюшка, как мне хочется с тобой к Николе Можайскому, покровителю моряков и купцов, прийти простыми паломниками – испросить куда идти, к каким морям прорываться?..

– И придем, царь…

– …Я же, родная никогда наяву не видел моря… А сейчас оно мне одно только грезится и снится часто – чуть ли не каждый день… С Николой Чудотворцем на моем корабле, где я капитаном поставлен – это одна история… А наиболее повторяющаяся картина: ночами снится синее море, то спокойное, то бурное с кипящей пеной набегающих на берег волн… И шумит, рокочет неугомонное море, к чему-то взывает… А иногда снятся птицы морские – крупные белокрылые с кривыми жадными клювами… И они тоже что-то выкрикивают, призывают меня – может, чуют, что душа моя волнуется, а по сути, никакого свершения в жизни не… А мне уже 26 лет – был при смерти… Не знаю, сколько мне на роду написано?.. Такие знаменательные сны и мечты о прорыве к морю – а свершения снам и мечтам нет… Разве это счастье для человека… Если бы у меня не было бы царства и любви, то без свершения своих снов и мечтаний я бы давно умер от горя, что мечты и сны не сбываются… Ведь это смерти подобно, когда твои мечты и сны детства, юности, нынешнего дня не сбываются… Смерть как горе от несбывшихся надежд и мечтаний…

– Не говори так, Иван… – тихо и грустно сказала Анастасия с глазами полными слез. – У меня самой сердце разрывается, когда ты так говоришь, когда ты так безутешно горюешь…

– Да, Москву – Третий Рим – что начали строить дед и отец, я дострою, если Господь силы и время даст… Но только не хочу, если бы понимала меня до конца, царица, быть царем-государем сухопутной державы… Державы лесов, болот, да полей… Мечтаю стать государем не только сухопутной, но и морской державы… Потому и Николу как Русского Бога, покровителя моряков-купцов, пуще прежнего почитаю… Когда-то матушке обещал прояснить корни Николы Можайского – только детские обеты за много лет претерпели огромные изменения… Хочется одного – прорваться к морю и надышаться во всю силу легких свежим морским воздухом… Или только раз глотнуть сырого морского воздуха – и умереть…

– Не говори так часто о смерти, милый… – вздохнула Анастасия. – А не то заплачу… И так глаза на мокром месте – словно сырой соленый морской воздух, как слезы, и в горло вступил и глаза увлажнил…

– Ладно, не буду… Чего это я с тобой, царица, разговорился, размечтался… Как говорят в народе – чего губы раскатал на море?.. Ой, как далеко оно… Когда еще суждено снам и мечтаниям о море свершиться?.. Многое бы отдал, если бы узнал – на моем веку или позже Русь к морю пробьется?.. В сердце моем – синие дали, волны рокочущие, корабли, моряки смелые и Никола Чудотворец, их небесный покровитель… Все воедино слилось: тайна происхождения Николы Можайского – из древней мировой и русской истории, покровительство Меченосца, Град Веры в руках удерживающего, Руси Святой, и покровительство морякам с купцами, всем смелым путникам, шагающим по воде, как посуху… Аж дух захватывает… Сегодня, небось, ночью опять море приснится, сердуем чую…

6. Крымский узел

Отношения царя Ивана с новым крымским ханом Девлет-Гиреем, ставленником и вассалом турецкого султана, оставались враждебными, несмотря на несколько перемирных грамот и столько же замирений, от которых давно не было никакого проку. Сколько раз Ивана накручивали его советчики из ближней Думы – Сильвнестр, Адашев, Курбский и прочие – идти на Тавриду войском в двести-триста тысяч человек и побить хана. Прежде чем идти бить хана, бил словом весомым своих советчиков царь. Чем бил? А тем, что спокойно говорил:

– Предположим, татары уже не способны выставить против нас трехсоттысячное войско. Только ведь и мы не доведем свое войско до Тавриды без потерь – степи, даль, трудности обеспечения войска нашего продовольствием водой… Но и это не главное… А пока возражайте.

И советчики дружно возражали:

– Дойдет войско русское до Тавриды с незначительными потерями в пути…

– Нет в Крыму таких крепостей на пример Казанской крепости…

– Самое время по Крыму ударить, чтобы вырвать у хана ядовитое жало, которым он жалит русскую землю во время своих набегов…

Иван с горькой усмешкой подымал руку, привлекая к себе внимание, и говорил бесстрастно и убежденно:

– Даже если мы приведем в Тавриду войско в несколько сотен тысяч, султан выставит против него свое – в два, а то и три раза большее… Что-то мне свыше подсказывает, что нельзя раздражать султана, верховного властителя Тавриды… Мы ведь с ним – назло всем вместе взятым латинянам – находимся в дружественных отношениях… Пусть он возбуждает против нас крымчаков князей ногайских, только пока в знак уважения к русскому царю пишет мне грамоты золотыми буквами… Называет меня царем счастливым и мудрым… К тому же ведет с Москвой торговлю, купцов турецких присылает за нашими товарами…

– Так и будем ждать новых набегов крымчаков, сложа руки?.. – усмехнулся Алексей Адашев.

– Дожидаясь, когда Девлет-Гирей опять Москву осадит, посады жечь начнет, к Кремлю подбираясь?.. – постным голоском промолвил Сильвестр.

Курбский, пришедший просить царя отправить его, доселе непобедимого воеводу воевать Тавриду, только с внутренним бешенством махнул безнадежно рукой.

Царь внимательно оглядел советчиков сверху вниз и с металлом в голосе твердо молвил:

– Не думайте, что я готов щадить Тавриду по своему упрямству или по неведению… Нет сегодня возможностей воевать Тавриду, не навлекая гнева султана, который на защиту Девлет-Гирея пошлет огромное войско – так что мало не покажется… Больше всего я думаю, как бы использовать хана, чтобы тот вредил и угрожал Литве и Польше, как во времена Ивана Великого… Когда-то ведь мой дед через тайный иудейский канал между Москвой и Тавридой привлек на свою сторону хана Менгли-Гирея, чтобы Литву короля Казимира держать в постоянном напряжении, на коротком поводке… Тогда и иго Золотой Орды в небыль отошло… Как бы сейчас использовать крымское орудие против Литвы и Польши… Пусть ненадежное орудие, готовое против Москвы обернуться – только нет других способов на сегодня устроить свою безопасность… Силы скопить для прорыва…

– Я попробую восстановить иудейский канал между Москвой и Тавридой… – глухо произнес Адашев. – И найти выход на казаков, терзающих хана Девлет-Гирея в литовской украйне под Очаковом…

– Вот это уже дело… – откликнулся живо Иван.

– Не знаю, не знаю… – пробурчал постным недовольным голосом Сильвестр. – Иудейская партия в Литве и в Тавриде давно уже не союзник Москвы… Во времена Ивана Великого иудеи были против их ненавистника и притеснителя короля Александра, потому и оказались союзниками Москвы… Сейчас другие времена…

– А я б хоть сейчас повел полки на Тавриду… – пылко промолвил Андрей Курбский.

– Еще поведешь свои полки… Еще навоюешься… – без улыбки пообещал ему царь Иван.

– И на том спасибо… – усмехнулся Курбский. – Обещание царя для меня многое значит.

Услышав неприкрытую иронию в голосе друга, Иван возвысил голос:

– Думать вместе будем, как от крымчаков беречься и как землями для Русского государства прирастать…

Мучился от бессилия своего царь, поскольку видел неприкрытое коварство и злобу на Москву крымчаков под султанским защитным крылом. Будучи не в силах помешать завоеванию Казани и Астрахани, крымский хан мстил Москве набегами на московские окраины, жег и грабил города и села, уводил жителей в неволю. Разбойное Крымское ханство давно было мучительным больным бельмом в царском глазу. Словно осколок татарского ига, которое разрушил некогда его дед Иван Великий, сохранило злую, жалящую набегами, силу с остатками пленения и постоянной угрозы Руси – в Тавриде, за Перекопом. Царь время от времени, идя навстречу своим обозленным воеводам, высылал на юг легкие московские отряды, которые, соединившись с казаками, спускались вниз по Дону и Днепру, нападали на татар-крымчаков в их владениях.

«Но сил на решительный поход на крымского хана Девлет-Гирея, любимца султана не хватит… – думал Иван. – Не имеем мы таких навыков, такой конницы, чтобы за считанные дни пересечь Дикое поле и ударить, когда нас никто не ждет… А ведь надо, конечно, надо ударить… Только не войском в сотни тысяч, под десяток тысяч… Кто поведет – Курбский, Адашев, Шереметев?.. Только надо так обставить, чтобы султан не подумал, что против него войной пошел его лучший друг царь Московский… Вот латинский Запад во главе с папой обрадовался бы… Ждут не дождутся латиняне крестовый поход против неверных объявить – да только хотят отделаться своими минимальными потерями, да русской кровушки не жалеть за свои воинственные религиозные интересы… Не дождется папа… Только как их всех переиграть – и хана, и султана, и латинян вместе с папой?..»

А ведь не могла найти Русь противоядия от жалящих набегов крымских татар во время правления царя Грозного. По Дикому полю, по пустынному Муравскому шляху, по наущению хана, а то и царевичей, крымчаки стремительно вторгались в русские земли – на быстрых выносливых маленьких лошадках, причем не разжигая костров, без запасов съестного. И безнаказанно грабили и жгли русские города и селения. Словно знали неизвестно от кого, что царь московский грезит не Черным и Балтийским морем и готовится воевать не Тавриду, а Ливонию.

– Неужто так султана боюсь, что отказываюсь от крымского похода? – спрашивал себя Иван в присутствии царицы, занимаясь самобичеванием, чего никогда не позволял делать в присутствии ближних советчиков и тем более, думских бояр.

Анастасия тревожно заглядывала в глаза супругу, не в силах перечить или покорно соглашаться со страхом и даже трусостью царя. Пыталась, как могла утешить:

– Служба, родной, тебя царская неволит… Не только за себя ответ держишь – за все государство великое… Потому и душой маешься…

– Правильно говоришь, касатка моя… – ответствовал глухим не своим голосом Иван. – Душою маюсь, потому что за муки своего народа русского отвечаю… Да ничего сделать не могу… Сердцем чую – нашествие султанских войск будет пострашнее татарского… Нельзя турок-янычар на Русь навести… Потому и мучаюсь, что из двух зол выбираю не худшее…

– Плохое – это татары, а худшее – это турки?.. – грустно спросила Анастасия. Видя, что Иван согласно кивнул головой, тяжело вздохнула и выдохнуло грустно-прегрустно. – Я бы тоже предпочла плохое – худшему, милый… Только зачем тебе советы жены, если у тебя столько мужей-советников…

– Только все мои советчики в один голос сговорились – убеждают на Тавриду идти огромным войском… Словно не видят, что султан не простит царю такой преступной оплошности… Словно сговорились – и нарочно льют воду на мельницу латинян и папы, несколько десятилетий грозящего неверным туркам крестовым походом… Да только папа кровь латинскую жалеет – а русской православной ему не жалко… Думаешь, не вижу, сердцем не чую, что стравить хотят русских с турками в интересах латинян да и иудеев тоже…

– Иудеев?.. Почему иудеев?.. – вскинула огромные глаза на супруга удивленная Анастасия.

Иван усмехнулся и зло бросил:

– Когда-то литовские и польские иудеи противились планам папы втянуть их да и русских в крестовый поход латинян против неверных… Зачем им лишние потрясения, когда после убийства ненавистника иудеев короля Александра новые короли возвратили их, изгнанников, в Литву, предоставили все отобранные ранее льготы и имения?.. Только сейчас иудейская партия в Литве и в Тавриде совсем уже не наш союзник – им уже неинтересно натравливать крымчаков на Литву, вот на Русь, пожалуйста… А крымчаки который год разбоем и грабежами кормятся, безнаказанно вторгаются в московские земли, предавая ее разграблению, чиня там убийства лютые и насилия жуткие… Любы и латинянам и иудеям жалящие набеги татар на русские земли вместо литовских и польских… Словно радуются, как неразумные дети, что крымчаки еще не потеряли своей прежней хищности и дикой жестокости, присущей скорее зверям диким…

– …Но ведь ты же о том же самом мечтаешь – чтобы крымчаки на литовских и польских землях разбой и насилия чинили… – укоризненно сказала Анастасия и тут же осеклась, чувствуя, что сказала лишнее.

Иван недовольно поморщился и с болью в душе сказал:

– А что мне делать?.. – Горько покачал головой и пожаловался. – …Только сдается мне, что татары не так шибко лютуют на литовских землях, как на русских… Это мне о том еще иудейские купцы, зельем и отравой торгующие, проболтались… Сказали иудеи с циничной усмешкой: «Невольничьи рынки Востока задыхаются от нежных белокурых красавиц с голубыми глазами и голубоглазых младенцев с льняными волосами… Это потому, что рынками ворочают иудейские купцы вместе с турецкими менялами… А им не нужны черноволосые и черноглазые пленники – нет никакого спроса на черноволосых иудеев, иудеек, иудейских младенцев… Это иудейская купеческая хитрость…». Вот и мучают в неволе одних русских пленников и пленников, которые в цене, а прочие чуть ли не задаром отдаются… Измывались над чувствительным сердцем русского царя иудейские купцы: «Давно не торгуют на восточных невольничьих рынках пленными иудеями литовскими, зато от бесконечной процессии русских рабов позволительно только один вопрос задать – остались ли еще люди в русской земле, красивые голубоглазые, белокурые женщины и младенцы?»

– А ты, что им ответил, иудеям-то?

– Да запретил торговать иудейским купцам горячительным напитками, лекарствами ядовитыми, мумием колдовским – проклятыми товарами… Так у иудеев защита тут же объявилась в лице польско-литовского короля… – Иван досадливо взмахнул рукой. – Не будут теперь иудеи помогать мне в конфликтах с королем Августом, Ливонией, как когда-то помогали деду Ивану Великому – союз устроить с ханом Менгли-Гиреем против короля Казимира… Здесь уж мечтать надо, чтобы только не мешали, палки в колеса не ставили в скором походе на Ливонию…

– Неужто от иудеев так много зависит?..

– Они мастера стравливать властителей, друг на друга настропалять в своих интересах… Вот, сдается мне, есть у иудеев свой купеческий интерес пленников русских на восточных рынках через татар крымских поставлять… Уж больно подозрительно, иудеи литовские не нужны невольничьему рынку в Турции, а русские пленники там «на ура» идут… Никто так не тревожил русские и литовские земли в последнее время, как крымские татары, их корыстолюбие и избирательность вопиющи… Почему-то в только последнее время пленяют только русских и православных, а иудеев не трогают… Эту загадку, тайну мадридского двора надо разрешить… Есть еще одна тайна, нас с тобой касающаяся… – Иван, увидев тревожный взгляд царицы, прервал свои речи, чуть-чуть не ступив на странную колею, протоптанную кремлевскими иудейскими аптекарями, по преступному промыслу и ядовитых лекарств которых лишились в младенчестве трое дочек царя и царицы – Анна, Мария и Евдокия.

«Не стоит пугать и расстраивать царицу на сноснях, – подумал царь, – нечего страхами и подозрениям тревожить, не женское это дело, когда рожать скоро второго царевича… Он уже мне снился, я его в море на берегу Ливонском купал… Надо же, опять море и земля Ливонская снится, хотя голова одними крымчаками забита и узлом Таврическим, который не развязать, да и не разрубить… Крымский узел…»

Царь, как никто другой на белом свете, знал, что за время правления его деда, отца и его, Иванова, на русские земли было совершено свыше 45 набегов крымчаков. И справиться с этой напастью для Руси было непросто – граница с Диким полем была протяженной на многие сотни километров. Строя оборонительные линии, пытались запирать постоянной стражей броды – «перелазы» – на реках. Регулярное русское войско, выдвигаясь по тревоге за Оку из Москвы, не успевало вовремя перехватить разбойничьи отряды крымчаков, те моментально на своих малорослых выносливых скакунах покидали пограничную лесостепь – а уже в безлюдном Диком поле они были неуловимы.

И отец Ивана, Василий III, и сам царь Иван какое-то время вынуждены были платить малому в территориальном отношении Крымскому ханству позорную дань – пусть и не большую, не в пример Золотой Орде, но все же, все же. «Только все беспокоят поганые… – мучительно размышлял царь, собирая своих воевод и бояр на советы. – Что делать-то, как обезопасить южные границы государства?..»

Много было предложений высказано, много перемирий и договоренностей заключено было. Но, только нарушая все договоренности, крымчаки продолжали грабительские набеги, ведя настоящую охоту – словно по тайной купеческой наводке невольничьих рынков – за молодыми женщинами, девушками, юношами, детьми, причем именно люди стали главной добычей крымчаков. Южное пограничье пустело, люди перебирались севернее и западнее столицы. Людские потери от набегов крымчаков были так велики, что в Москве для выкупа полонян был учрежден со временем специальный налог – в казенную кассу лепту вносили все «православные христиане». Через посредников было налажено сношение с коварными крымчаками: за простолюдина платили немалые по тем временам деньги – 250 рублей, за знатных людей из дворян платили несколько тысяч рублей.

Только в июне 1555 года воеводе Ивану Шереметеву – члену ближней и Боярской думы – с небольшой дружиной, наконец-то на границе с Диким полем, в местечке Судьбище удалось вступить в открытый бой с многотысячным войском хана Девлет-Гирея. А до этого русские воины, преследуя татар захватили в тульской земле обоз хана из 60000 коней, 200 аргамаков, 180 верблюдов и прислали воеводе Шереметеву два десятка языков, которые рассказали, что хан Давлет-Гирей идет с большим войском на Тулу. Русский отряд смелого воеводы в 150 верстах от Тулы, в Судьбищах не уклонился от жестокого боя, не дрогнул при явном многократном преимуществе татар в живой силе. Несмотря на свои огромные потери и серьезное ранение Шереметева, воеводам Басманову и Сидорову удалось в лесном овраге собрать остаток войска в пять тысяч ратников и отражать все атаки татар, тем самым, в конце концов, вынудив бежать хана, испугавшегося подхода регулярного московского войска. И с этого переломного момента Москва перенесла места столкновений с крымчаками из окской лесостепи в степь…

Именно тогда по личному повелению Ивана Грозного началось освоение плодородных земель Дикого поля (к югу от Тулы). С этой целью в течение 15 лет была обустроена «Белгородская черта»: строились оборонительные линии, использовавшие искусно природные препятствия, состоявшие из завалов леса (засек), в промежутках между которыми ставили деревянные крепости (остроги), закрывавшие для татарской конницы проходы в засеках. По «Белгородской черте» насыпались огромные земляные валы, укреплялись старые города и строились новые: Белгород, Оскол, Воронеж, Усмань, Тамбов. От того времени остались в народной памяти не только победа горстки смельчаков Шереметева и Басманова над войском крымского хана Давлет-Гирея, но илетописный наказ воеводы «сторожам», наблюдавшим в заречье за Диким полем в ожидании хищных крымчаков: «На одном месте два раза кашу не варить, где обедал – не ужинать, где ужинал – не ночевать!»

Посланный царем на Днепр дьяк Ржевский с отрядом казаков и повелением добывать языков, дабы разузнать о планах крымчаков, прислал передать в самом концу 1556 года, что хан Девлет-Гирей уже не пойдет на русские южные земли. Потому что хан панически боится показавшего зубы сильного царского войска, а также из-за того, что в Крыму случилось сильное моровое поветрие, буквально выкашивающее людей…

К тому поход отряда Ржевского с русскими казаками произвел неизгладимое впечатление на местных казаков в литовской украйне – неслыханное дело московские люди искали татарских языков в их собственных владениях. К отряду Ржевского присоединилось до трехсот местных днепровских казаков, не утерпевших помочь в разведке боем на басурманской земле…

Узнав о присоединении днепровских казаков к русскому казачьему отряду и об успешном рейде отряда против татар – от возбужденного Адашева и постного Сильвестра, царь не стал изъявлять бурной радости.

– Одно дело воевать против крымчаков сотней или тысячей казаков, а другое дело ударить грудь в грудь войском в несколько сотен тысяч ратников… – сказал Иван советникам, оставив его в полном недоумении и прострации своим спокойствием и бесстрастностью.

Иван потом с усмешкой пожаловался Анастасии:

– Как им хочется склонить к рывку на юг на хана… Словно не видят за хилой спиной хана мощную фигуру султана…

– Кого им?.. – спросила Анастасия.

– Советчикам ближним – хреновым… – поморщившись, сказал Иван. – Того и гляди – Сильвестр начнет грозить гневом Господним, если упрусь и решительно не соглашусь с ними…

– А гневом, на кого направленным?.. – непонимающе спросила Анастасия.

– Ладно б, на меня одного, как тогда во время болезни… – зло огрызнулся Иван. – А то Господний гнев будет переносить на детей и…

– На царицу… – подсказала Анастасия.

– На всех… Надоели мне его страшилы, ладо мое… Если бы ты знала, как мне надоели его страшилы…

– Ты мне об этом ничего не рассказывал…

– Считает себя стражем души моей – по-прежнему…

– А ты не согласен, что у тебя есть страж души?..

– Скажи-ка, нужен царице страж души…

Анастасия посмотрела в глаза и твердо сказала:

– Царице страж души не нужен… Достаточно доброго духовника…

– Вот видишь, даже царице страж души не нужен… А Сильвестр по-прежнему считает, что царю русскому такой черный страж нужен…

– Не огорчайся, милый…

– Какие уж там огорчения, нюансы чувств, если на каждое душевное движение реагирует черный страж души – в одеянии страшилок?..

– Порви с Сильвестром…

– Конечно, порву, царица… Как время приспеет… Верь мне…

– Верю…

7. На юг или на запад?

В переломное время размышлений русского царя – куда вести свое войско к морю, на юг или на запад – свои услуги «служебника» ему предложил староста Черкасского и Каневского повитов Дмитрий Вишневецкий…

Князь Дмитрий принадлежал к древнему литовско-русскому рода. В Киеве ходили темные предания, что праотцем князя Дмитрия Вишневецкого был сам Владимир Святой, креститель Руси. Однако когда-то Вишневецкие писались также князьями Корибут-Вишневецкие – по происхождению от Корибута Дмитрия, сына великого князя литовского Ольгерда Гедиминовича. Правнук Корибута Дмитрия, Солтан, основал по преданию родовой замок Вишневец на Волыни. Кроме этого местечка и многих других имений на Волыни, в Литве и на Киевщине, князьям Вишневецким принадлежали еще обширные земли на левой стороне Днепра. Если Солтан именовал себя князем Корибут-Вишневецким, то его брат Василий имел сына Михаила, который и стал родоначальником князей Вишневецких. От праотца, князя Михаила и произошел его потомок Дмитрий Иванович Вишневецкий, знаменитый воин-атаман, любимый вождь казаков, воспетый даже в народных южно-русских песнях под именем Байды – грозы крымских татар.

Когда польский король запретил ему беспокоить крымчаков и вмешиваться в дела Молдавии, Дмитрий Вишневецкий в конце 1556 года отправил к царю Ивану Грозному своего ближнего атамана Михаила Есковича, принимавшего участие в походе дьяка Ржевского на Очаков, с верительной грамотой. В ней Вишневецкий бил царю челом и нижайше просил: «Чтобы его государь пожаловал и повелел себе служить», и чтобы он от короля Августа отъехал и на Днепре на Хортицком острове город-крепость поставил – у самых крымских кочевищ.

От атамана Есковича царь много узнал о своем новом слуге, под началом которого были Канев и Черкассы. Дмитрий Вишневецкий имел славу опытного полководца, искусного в ратном деле, любимца днепровских казаков. К тому времени он уже не подчинялся королю литовскому Августу и стал независимым правителем литовской украйны – огромной территории от Киева до Дикого поля. К тому же Вишневецкий строил мощную казачью крепость на Днепровском устье на острове Хортица. Такая крепость, находившаяся к тому же вне территории Литвы, могла бы стать важной опорой для борьбы с крымскими татарами.

Царь пожаловал в распоряжение Вишневецкого двоих детей боярский с опасной грамотой и с жалованьем. Скоро через них Вишневецкий ответил, что он готов стать слугой государевым, дал клятву приехать в Москву, но прежде всего решил проявить дружбу с царем московским в атаманском деле: идти воевать крымские улусы и местечко Ислам-Кремень. Об успешном начале службы атамана царь узнал к уже к началу 1557 года. Ииз Тавриды от хана Девлет-Гирея прибыл гонец с неожиданной вестью: хан отпускает всех пленников, взятых им в бою с воеводой Шереметевым у Судьбища, и просит крепкого мира, для заключения которого надобно с обеих сторон выслать умелых послов.

Царь потребовал разъяснения ситуации в Тавриде у своего посла Загрязского, который там постоянно проживал. Посол написал, что хан последние полгода пребывает в тревоге, опасаясь прихода царских войск в Крым, более того, Девлет-Гирей обратился за оказанием военной помощи к султану, чтобы тот вызволил его от беды, пришедшей со стороны Вишневецкого и пятигорских черкесов. Вишневецкий, как обещал царю, взял Ислам-Кермень, побил татар и вывез трофейные пушки в свою Хортицкую крепость, а черкесы – добровольные союзники Москвы – взяли на черноморском побережье два города Темрюк и Тамань в землях древнерусского Тмутараканского княжества.

Как и предполагал царь, перед заключением мира с Москвой хан весной 1557 года захотел прогнать с Хортицкого острова Вишневецкого и его казаков: всем своим многотысячным крымским войском осадил крепость, однако, простояв 24 дня, с огромным уроном – и с еще более большим стыдом – вынужден был отойти…

Вишневецкий радостно известил царя о своем успехе и позоре хана, приписав, что пока он со смелыми казаками будет стоять на Хортицком острове, крымчаки никуда войной не пойдут, и никогда больше не будут тревожить набегами Москву…

Горячие головы в Москве – прежде всего Сильвестр с Адашевым – попытались склонить царя к развитию успеха на южном направлении, говоря, что переход на сторону Москвы Вишневецкого открывает широчайшие перспективы перед Русским государством. Никогда еще не видел царь Иван в таком возбуждении вечно постного Сильвестра и Алексея Адашева…

– Ведь в московское подданство Вишневецкий просился не один… – пылко и складно говорил Сильвестр. – Он владеет всеми плодородными землями от Киева до Дикого поля… Он передаст тебе Черкассы и Канев… Об этом ранее только можно было мечтать… Чем не плацдарм для наступления на Тавриду?.. От Канева и Черкасс до древней русской столицы рукой подать… В Тавриде моровое поветрие, а король Август нынче слаб и труслив, чтобы вооружаться на Москву… К тому же король и хан – давние враги…

Иван выслушивал иерея, не перебивая, с мрачным отрешенным лицом, но так и не проясняя свое отношение к просьбе Вишневецкого отойти к Москве с Черкассами и Каневым. Видя молчание и отрешенность царя, которые можно счесть за нерешительность и непонимание ситуации на юге, Алексей Адашев попытался развить слова своего соратника:

– В поход на Тавриду, на ослабевшего хана, потрясенного моровым поветрием… – Адашев сделал глубокомысленную паузу. – …А при желании Москвы и на Киев… – Адашев хитро переглянулся с Сильвестром. – …Храбрый атаман Вишневецкий мог бы поднять тысячи и тысячи казаков… К тому же в его распоряжении находятся несколько десятков пушек, отбитых у крымчаков при взятии Исла-Керменя и в других улусах…

– А как ты, Алексей, думаешь – оставят ли хан Девлет-Гирей и султан Сулейман храбреца Вишневецкого в покое?.. – спросил с усмешкой Иван.

– У султана связаны руки в Венгрии… – буркнул Адашев и снова переглянулся с Сильвестром.

– …Никогда для Руси не было еще такого удобнейшего случая истребить останки былого могущества татар, как сейчас… – снова пылко заговорил Сильвестр. – Татар за их прегрешения великие карает Господь… – Иерей вскинул ввысь указующий карающий перст, так хорошо знакомый Ивану по первому появлению Сильвестра в Воробьево после московского пожара, и продолжал возбужденным голосом. – …Караемые гневом Божьим крымские татары будут уничтожены…

Иван недовольно передернул плечами и, как бы размышляя, сказал негромко:

– Может, и не надо нам вмешиваться в кару Господню?.. Зачем идти войной на Тавриду, если она и так может пасть без всякого вооруженного московского вмешательства?..

– Так не бывает, государь… – заметил Адашев. – Вмешиваться придется даже после Божьей кары, о которой упомянул Сильвестр…

Сильвестр сделал вид, что его слуха не достигла легкая перепалка государя с Адашевым, и еще сильней возвысил голос:

– Вот ты, государь, спрашивал – оставят ли хан Девлет-Гирей и султан атамана в покое… Насчет султана не мне судить, хотя Алексей прав – руки у султана крепко повязаны, а войска турецкие завязли в затяжной войне в Средиземноморье и в Венгрии… А вот с ханом все просто… Гнев Божий на татар вызвал сильные волнения в стане неверных и междоусобия… В союзной Тавриде Ногайской Орде улусы восстали, воюют друг с другом, глядишь, скоро хана начнут бить… Гнев Божий обрушился не толко на Тариду, но и на Ногайскую Орду: там богатые и многолюдные улусы опустели в прошлую жестокую зиму, люди и скот в неисчислимом множестве погибли от холода и голода… Ногайские мурзы побежали от гнева Божьего, причиненного своим улусам в Тавриду – а там еще больший страх Господний, моровая язва от засухи… Ходят слухи, что у хана Девлет-Гирея с ногайскими союзниками всего-то меньше десяти тысяч конных воина осталось… Сама Крымская Орда, а с ней Ногайская, падают тебе в руки, государь… Почему бы не поднять с земли то, что брошено по воле Господа, после его гнева на грешную землю…

– А на нас не падет Гнев Божий?.. – тихо спросил, как бы размышляя про себя, Иван.

– Есть, конечно, опасность моровой заразы для наших войск… – неуверенно промолвил Адашев, видя затянувшееся молчание поникшего Сильвестра. – Но ведь есть и другие благополучные стечения обстоятельств…

– Какие еще такие обстоятельства? – поморщившись, спросил царь. – Кроме язвы, которая выкосит русское войско почище татарского, что ли?..

– Е-е-есть такие обстоятельства… – начал, запинаясь Адашев.

Иван гневно прервал советчика:

– А тут гнев Божий русское войско опалит – и моровой язвой и турецким огнем из пушек… Вот какие выдадутся обстоятельства…

Адашев справился с волнением, снова многозначительно переглянулся с Сильвнстром и негромко, но твердо произнес:

– Я имел в виду следующее, когда говорил о новых благоприятных обстоятельствах похода на Крым вместе с казаками Вишневецкого…. – Алексей прокашлял горло, вытер выступивший пот со лба. – …В окружении хана Девлет-Гирея возник заговор… Мне о нем передали…

– Кто передал?..

Адашев снова переглянулся с Сильвестром и, чувствуя, что придется все выкладывать начистоту, вынужден был признаться и сказать то, что ему бы не хотелось говорить, выдавая какие-то неизвестные государю тайные связи:

– Иудейские агенты – из купцов и из свиты хана – передали… А сообщили они, что заговорщики, а среди них множество самых знатных мурз татарских и ногайских, попытались даже убить хана Девлет-Гирея и объявить ханом астраханского царевича Тохтамыш-Гирея…

– Брата Шаха-Али?.. – удивленно спросил Иван. – …Почему же я узнаю об этом в последнюю очередь…

– Боюсь, что заговор не удался… – горько вздохнув, сказал Адашев. – Боюсь, что уже раскрыл хан Давлет-Гирей заговор… Потому и судьба у заговорщиков будет нелегкая… Придется бежать Тохтамышу…

– Только нет худа без добра… – вставил Сильвестр. – Даже если к нам перебежит Тохтамыш, кому, как ни ему, рассказать о слабости Тавриды и шатком положении крымчаков и хана, явно караемых за грехи ослушания гневом страшным Господа Вседержателя…

– Не хочу ссориться с турецким султаном, как впрочем, и не хочу ругаться с королем Августом, до поры, до времени, скажем, с последним… – хмуро сказал Иван, давая понять, что разговор с советчиками закончен.

Не до отдыха было царю, не до него. Дважды в день сходилась ближняя Дума и через день большая боярская Дума. Обсиделись, попривыкли к покою за последние два года грузные толстозадые боре думские, радуясь тихому благополучию в государстве Русском – ни тебе казанского похода, ни тебе мятежей и потрясений с присягой крестной…

А тут, когда такой покой и порядок на границах – хан Девлет-Гирей в расстройстве от мора и король Август затих – снова гроза над русским царством… Царь зовет на войну, к морю судоходному прорываться, только склоняется не к южному, а к западному. Знамо дело, в одну дуду дудели думские бояре:

– …Никогда не было таких внешних, исключительно выгодных условий для успешного наступления на Тавриду…

– …Князь Дмитрий Вишневецкий вовремя свою крепость выстроил на Хортицком острове под носом у хана и султана… Вот с этого плацдарма и ударят его казаки по Тавриде – в пыль разнесут… Если им московским войском пособить…

– …С атаманом Вишневецким можно утвердиться в Каневе и Черкассах после падения Тавриды… Тогда Москва будет играть ведущую роль в южных литовских землях и смело претендовать на киевские древнерусские земли…

– …Главное, ханство Девлет-Гирея оказывается под угрозой удара с двух сторон: с одной стороны ударят черкесские князья и Вишневецкий, а с другой московское войско ударит – слабо не покажется…

– …Все сопутствует успеху похода на Тавриду: засуха и неурожай, мор среди крымчаков и падеж скота… А тут еще мятеж Тохтамыша против любимца султана Девлет-Гирея… Неужели не воспользуемся?..

– …Выгодное время для удара по Тавриде… Конечно, есть страх огромное войско с московских южных рубежей через Дикую степь перекинуть… Только чего страшиться – тяжелой дороги?.. Хан, даже если узнает, своего войска не соберет – лошади все подохли, ногайцы-союзники вымерзли, всего-то под десять тысяч нукеров наскребет по сусекам, не больше…

– …А султана Сулеймана захочет кликнуть на помощь Девлет-Гирей – тоже облом выйдет… Увяз по самые помидоры султан в затянувшихся войнах на Средиземноморье с Генуей и Венецией, в венгерской войне…

– …Может, конечно, какие-то силы перебросить султан Сулейман своему крымскому вассалу – только это будут крохи… Не посмеет султан увести все силы с венгерской войны, оторвать янычар от кровавой драки с венецианцами… Ведь Венецианская республика дерется насмерть за военную и торговую гегемонию на Средиземноморье… Султан не дурак – для него выгода от военной победы там, а не в Тавриде, где мор свирепствует…

Отмалчивался царь и тем распалял до ужаса бояр… Сильвестр и Адашев с сотоварищами даже нарочно отрядили боярина Андрея Курбского – для убеждения его закадычного друга с ранней юности – царя Ивана – не идти на Ливонию, а повернуть на Тавриду. Иван горько усмехнулся:

– Вот и самый последний резерв боярской Думы используется, чтобы царя склонить пойти на Тавриду… А знаешь, что Тохтамыш, поднявший неудачный мятеж против Девлет-Гирея, разгромлен… Прибежит с голым задом к царю русскому – и что он, неудачник, скажет?.. Что готов идти с московским войском на своего родича?.. Вот если бы он победил своего врага Девлет-Гирея, тогда бы другое дело, Андрей…

– Много ты хочешь, государь… Скажи еще, что хорошо бы Вишневецкий на хана с Хортицы выступил, разгромил хана и тебя позвал – Тавридой управлять…

– И то не плохо было бы… Только все бегут в Москву, когда им зад надерут и лезут своими душещипательными разговорами о своих промахах и неудачах…

– Так ведь разговоры Тохтамыша будут не пустые – весьма полезные для царя… Может, царь из Москвы недооценивает все выгоды для успешного рывка на юг – к теплому Черному морю… Язва моровая чуть не все его войско и конницу хана выкосила после засухи… Ногайские князья не придут к нему на помощь, потому что сами находятся в еще худшем положении… Вот что тебе Тохтамыш, побежавший в Москву, расскажет… А еще напомнит, что хану на помощь султана Сулеймана не приходится рассчитывать – у того и своих дел по горло…

Иван поглядел с внутренней горечью и досадой во взгляде на Андрея Курбского и сказал:

– Я внимательно наблюдал за тобой все время, пока бояре в Думе шумели… Ты молчал… Я грешным делом думал, что ты им веско возразишь… Как никак после Казани и нескольких походов на черемисов и татар ты приобрел заслуженную славу непобедимого воеводы… Кому поручать войско – как не тебе?.. А сейчас с глазу на глаз ты мне пересказываешь практически тоже самое, что я слышал в боярской Думе… Неужто ты думаешь, что мы сегодня удержимся в южных землях, устоим перед султаном?.. Я даже отбрасываю сложности перехода нашего войска через Дикое поле – ведь не тысчонку воинов надо через него в Тавриду перекинуть, а тысяч двести, а то и триста… А у султана могучая эскадра и войско больше нашего раза в два три… Тебя это не страшит, непобедимый воевода?

– Не страшит, государь… – твердо сказал Курбский. – Дай мне такое войско и прикажи идти на Тавриду… Я тут же свяжусь с верными нами черкесскими князьями и Вишневецким… Мы и хана уничтожим и султана побьем, даже если он все свои силы из Венгрии и Средиземноморья на меня бросит…

– И это при том, что Русь с Запада защищать будет нечем… Москва, все наши западные граница будут оголены… Меня даже не удар Литвы в сердце Руси – Москву – смущает, Андрей, не это главное… – Иван досадливо покрутил головой, показывая, что не такого откровенного разговора ожидал со старым другом. – Пугает меня гораздо больше вот что…

– …Не бойся, трусливый король Сигизмунд Август никогда не осмелится ударить по Москве… – бойко воскликнул Курбский. – Уж чего-чего, а этого он в уме не держит… – Курбский поморщился и выдохнул. – …С трусливым польским королем можно заключить вечный мир – лет на двадцать-тридцать…

Иван вздохнул и сказал очень грустным голосом:

– Возникни у нас заминка в Тавриде с султаном, король польский воспользуется удобным случаем, чтобы оттяпать у нас Смоленск… А вместе с ним Чернигов, Стародуб, верховские земли, что отошли к Москве вместе с отъездом литовских князей из древних старорусских родов – Шемячича, Можайского-Стародубского… Вот Дмитрий Вишневецкий рвется к нам со своими Каневом и Черкассами, только никогда князья его знаменитого рода не хозяйничали в русской земле, как у Шемяки и Можайского – потомков Дмитрия Донского… В том и разница – между Вишневецким и Шемячичем и Стародубским… Вспомни, какие войны вели мой дед и отец с литовскими королями, чтобы земли князей Стародубского и Шемячича за Москвой застолбить… Сколько крови русские пролили при моем отце, чтобы отбить Смоленск у Литвы – ведь его Витовт взял вооруженной рукой – навечно – не для того, чтобы Смоленск с бухты-барахты московские государи себе перетянули…

– Труслив и слаб ныне король Сигизмунд-Август… – усмехнулся Андрей Курбский и дерзко заглянул в глаза царю.

– Не скажи, Андрей… Литва спит и видит, как Смоленск и прочие земли князей Можайского и Шемяки от Москвы оттяпать и за Литвой закрепить… Пока мы не втянулись в войну с ханом и султаном на их территории – потеря Смоленска, Чернигова, Стародуба, Северских земель тебе кажется смешной… Только от своих городов и земель король никогда не отказывался… На всех переговорах послы их королей талдычат только об одном – отдайте Смоленск, Чернигов, Новгород-Северский и прочие города и земли литовские на юго-западе… А тут мы втягиваемся в затяжную войну с ханом, точнее, с султаном – на радость короля Сигизмунда-Августа… Он под шумок у нас Смоленск уводит… Другие города – и мы остаемся у разбитого корыта… Грузны седалища у бояр думских, мозги слабы, а языки остры для обвинений царя… Мол, такой выигрышной ситуацией любой дурак воспользовался бы… Так надо понимать, что дурнее последнего дурака царь, что он боится Курбского и других лучших воевод послать на Тавриду – в пасть султану…

И тут Курбский, побледнев от волнения, бросил свой последний шанс убедить царя послать его с войском на Тавриду:

– Только с успехом моего войска в Тавриде…. – он от волнения поперхнулся и недовольный своей оговоркой тут же поправился. – …Я хотел, государь, сказать… Нашего, твоего войска в Тавриде…

– Это не важно… – успокоил жестом Иван своего друга. – Неважно, моего, твоего – хотя лучше, нашего русского войска…

– Так вот, с успехом нашего войска против хана, которого мы очень быстро разобьем, и тут же развернем боевые действия против султана… Черкесские князья и князь Вишневецкий нам сильная подмога… Мы можем вполне успешно продолжать войну с турками, потому что на султана ополчится вся Европа. Она не останется безучастной, глядя на то, как мы в одиночку деремся с султаном в Крыму… Европа свои интересы будет блюсти…

– Вот оно что… Наконец-то я услышал от непобедимого воеводы то, что не услышал даже от злокозненных бояр с грузными седалищами и острыми языками… – Иван сокрушенно помотал головой. – …Вот и крестовый поход против неверных готов… Венецианская республика – на радостях победы воеводы Курбского над крымчаками и мелкими союзническими отрядами турок – сажает все войско воеводы на корабли, и на Константинополь!.. Так что ли?.. Вековая мечта папы отбить у султанов христинскую столицу императора Константина осуществилась… И Курбский на острие папской мечты – так?..

– А что, я бы не прочь… – Курбский с вызовом, дерзко и холодно взглянул на старого друга, словно не Иван, а он, Андрей, был государем. – …Папе ведь ничего не стоит повернуть войско Польши и Литвы на турок султана… А там к нам присоединятся венецианцы, генуэзцы, германцы, венгры…

– И во главе папского войска – ярославский князь Андрей Курбский… – усмехнулся с недоброй улыбкой Иван. – …Конечно, после взятия Константинополя папа уже не может смириться, что Курбский всего-то только ярославский князь, пора о более высоком его чине… Как насчет государя Московского, император Андрей?..

– Не зли меня, государь… – проскрежетал зубами Курбский. – Я не заслужил такого издевательского отношения… Презрительной насмешки не заслужил от государя, которому верой и правдой… – С белыми от ярости глазами, со сжатыми кулаками Курбский дышал тяжело и скрипел от бессилия зубами только потому, что не мог оскорбить Ивана, ответить ему достойно и дерзко. – …Не ценишь, не любишь ты своих князей – воевод первых… – И уже с неприкрытой угрозой прошипел. – …Зря ты так, государь, ой, зря…

Иван, видя, что переборщил со старым другом детства и юности, решил пойти на попятную. Чувствовал, что что-то с этого мгновения может надломиться в дружеских отношениях с Курбским, тем более, что, увлекшись, в пылу полемики, записал ярославского князя в любимцы папы, короля и даже почему-то в государи московские… Только деваться было уже некуда, да и просить прощения Ивану не хотелось – сам Курбский его подвиг на возбужденные речи – и добился своего, получил от царя в споре под завязку…

Иван вздохнул и примирительно сказал:

– Ну, ладно, будя… Твой поход на Тавриду временно отменяется… Не огорчайся, Андрей, у тебя будут возможности показать себя во всей своей красе непобедимого воеводы… Только не в крымском походе… Куда?.. Сам догадываешься – куда пойдем… Только все еще обмозговать хорошенько надо… Смоленском рисковать не буду, как, впрочем, Черниговом, Стародубом, Новгород-Северским… Наверное, зря я так – про твой поход на Константинополь вместе с королем Сигизмундом-Августом по приказу папы… – Иван машинально подумал – «Попросить или не попросить у Курбского извинения? Все же я его оскорбил и возбудил своим необоснованным подозрением в непомерном тщеславии, граничащим с потенциальным скрытым предательством – просить прошения?.. Нет, будь как будет – не буду унижаться… Пусть думает, что хочет… Не до извинения, когда я принял для себя важное решение в ходе этого напряженного разгоаора…» – …Я тебе вот за что благодарен, Андрей…

Курбский с белым, как мел лицом, вздрогнул всем телом, надеясь услышать слово благодарности, если не извинения от государя, когда-то такого близкого и душевного друга, с которым так весело дружили и грешили весело и незлобиво. Он прошелестел одними губами:

– …Благодаришь меня, государь – интересно за что же?..

– А вот за что благодарю тебя, князь Андрей Курбский… Что помог мне отточить одну великолепную мыслишку – нельзя идти на Тавриду и бесить тем султана, втянуть Русь в затяжные войны… Многовековые войны с султаном… Не готова Русь к такой войне с неверными… Вспомни, сколько лет ждала Москва, не выступая против Орды, пока мой дед Иван не решился на Угре сбросить с себя окончательно ханское ярмо Волжской Орды… И то с помощью союза с ханом Менгли-Гирея… А сейчас нельзя нам рисковать Смоленском и прочими городами и землями, втянувшись, как в омут, в затяжную войну с крымчаками и турками… Как я о Смоленске раньше не подумал?.. Вот тебя за это и благодарю… И еще тебя благодарю, что ты меня утвердил в главной государевой мысли насчет Вишневецкому… Я ему велю сдать свои Черкассы и Канев королю Сигизмунду-Августу, чтобы он не втянул меня в войну с ним, потому что с королем я пока в перемирии и думаю лишь об одном – как бы продлить с ним «вечный мир»… Сам догадываешься почему – для русского прорыва к морю через пространства Ливонии…

Не этого слова благодарности ждал от друга-царя тщеславный боярин Андрей Курбский. Заскрипел он в бессилии зубами, закрыв глаза, повторяя про себя в тихой ярости к царю и всему его семейству только одно страшное слово – «Ненавижу… Ненавижу… Ненавижу…»

С тяжелыми плохими предчувствиями – после разговора с Курбским – предстал Иван перед Анастасией. Заговорил с ней через силу, усталым голосом, словно под тяжестью обрушившегося здания дружбы, которое строилось Бог знает сколько много лет, да обрушилось в одно мгновение. Вспоминал с тихим ужасом Иван ненавидящие глаза Курбского при прощании – и худо на душе становилось…

И с женой, которой скоро рожать, разговор долго не зачинался… Положил царь Иван свою буйную головушку царице на колени, а та его нежно гладила, как маленького мальчугана, по головке.

– …Устал я в последнее время, милая, настолько, что даже сон не берет… Лежу с открытыми глазами и взываю разумом, чтобы в сон упасть и во сне море увидеть… И в сон не проваливаюсь, и моря не вижу… Встаю – и иду бояр и советчиков слушать… Даже сил нет с ними ругаться… Им то кажется, что они меня убедили и переубедили, мол, пора на Тавриду идти, воспользовавшись тяжелым положением хана… Мол, пора втянуться в войну затяжную – на многие годы, а то и на века – с турецким султаном… – Иван взял руку Анастасии и прижался к ее теплым пальчикам губами. – А я… – Он тяжело, обессилено вздохнул. – Худо мне, милая… Вот сегодня я нашел неожиданное объяснение, которое не находил в споре с боярами – почему нельзя идти на Тавриду и ввязываться в войну с султанам и в авантюру Вишневецкого – принять его, отъезжика, с Каневом и Черкассами, чтобы король взбеленился… Смоленск с Черниговом, Стародубом, Новгород Северским и Рыльском – мои главные, веские доводы… Собрал в кулак эти весомые доводы, которые все боярские наскоки и боярские нездоровые бредни – об необходимом Руси крымском походе – все перевесят… Да только смоленским доводом и словом обидным неосторожным друга обидел – считай, что потерял…

– Не Курбского ли? – спросила Анастасия.

– Да, Андрея… – выдавил из себя удивленный Иван и, подняв медленно голову с колен Анастасии, заметил, что она разволновалась и даже покраснела. – Как-то неудобно вышло… Приписал ему то, чего нет и, наверное, никогда не будет… Мол, король Сигизмунд-Август и папа римский только спят и видят, как Курбского перетащить на свою сторону и использовать его воеводский талант, например в крестовом походе христиан против неверных… Чуть с языка не слетело: вот используют тебя в походе на Константинополь, а после его взятия папа и король тебя перенаправят против русских. Неловко вышло как-то, теперь уже ничего не поправишь – я ведь его безосновательно обвинил, что он мое место хочет занять…

– Это как?.. – непонимающе спросила Анастасия и покраснела пуще прежнего. – Место моего супруга?..

– При чем здесь твоего супруга?.. – Иван поморщился и покачал головой, надо же, куда нелепый разговор повернулся. – …Место царя не прочь бы занять тщеславный князь Ярославский… Обидел я его сгоряча – возможно, и друга потерял, и врага на всю оставшуюся жизнь приобрел… Вот она такая правда русская – говоришь ее и не знаешь, выколет или не выколет она глаза старому другу твоему…

Анастасия долго и напряженно молчала, как бы отстраняясь от Ивана. Потом снова тяжело вздохнула и с неловким придыханием, показывающим, что ей очень тяжело дается вопрос, все же спросила Ивана:

– Скажи, почему ты меня в царицы выбрал из десятков и сотен девиц на царских смотринах в Москве?.. Ведь там столько красавиц было, и из родов более знатных и богатых, чем наш, а ты выбрал меня – почему?..

Иван с нескрываемым удивлением уставился на Анастасию, смотрел во все глаза на нее, неприбранную, беременную, задающую такие странные вопросы… И вдруг что-то у него в мозгу щелкнуло, возникла какая-то неожиданная связь между именем Андрея Курбского, о котором он только что рассказывал, и смотринами царских невест, выбором царя Анастасии Захарьиной… «Бог ты мой, а я ведь никогда не говорил ей и даже самому себе не признавался, что мне в голову запало пророчество преподобного Геннадия Костромского Любимградского, пришедшего в дом ее отца Романа Юрьевича Захарьина и благословившего детей – Данилу, Никиту, Анастасию… Братьям святой отец ничего не напророчил, а сестрам их предсказал княжескую и царицыну участь… Дай Бог память, как мне о том рассказывал Курбский?.. Старшая Анна выйдет замуж за Моложского князя Василия Сицкого… А младшей Анастасии преподобный Геннадий Любимоградский вроде так сказал… «Ты еси розга прекрасная и ветвь плодоносная, будешь ты нам государыней царицей»… Вроде такие были слова святого отца в пересказе Курбского – и ведь врезались в мою память… Пророчества святых отцов на меня действуют на меня одуряющее – к ним тянешься, как на свою погибель… Было пророчество Максима Грека – и смерть младенца Дмитрия-царевича стала явью… Было пророчество Геннадия Костромского – и моя женитьба на Анастасии стала явью… Сначала счастливая женитьба, правда, а потом несчастливая погибель царевича, которому все князья присягнули, даже князю Старицкому руки выломали – крест целовать Дмитрию…»

– О чем ты так глубоко задумался, милый?.. – нежно проворковала Анастасия и провела теплой рукой по его волосам и щеке.

– Конечно, о тебе… Скажи, Анастасия… – Иван поперхнулся, но все же совладал с собой, чтобы задать тяжелый, мучительный вопрос. – Тебе о чем-нибудь говорит имя преподобного Геннадия Костромского… Был когда-либо у вас дома еще при живом батюшке Романе Юрьевиче у вас в московском доме на Дмитровке святой отец Геннадий Любимградский… – Сердце Ивана бешено колотилось, ибо он приблизился к тайне его брака с Анастасией.

– Конечно, родной… – проворковала Анастасия. – Он несколько раз был у нас на Дмитровке…

– Он что-либо предсказывал тебе и твоей сестре Анне?..

– Анне – нет… – тихо ответствовала Анастасия. – …А мне раз действительно предсказал, благословляя…

– А что предсказал Геннадий?.. Вспомни, это очень важно для меня…

Анастасия не стала долго себя упрашивать и, разрумянившись, с нежной улыбкой на губах призналась:

– Он предсказал, что я стану государыней царицей…

– А твоей сестре Анне он не предсказал, что она выйдет за ярославского князя Василия Сицкого?..

– Нет, он только мне предсказал такую невероятную судьбу…

– Почему – невероятную?..

– Как будто сам не догадываешься – сколько боярынь московских и из разных концов земли русской мечтали выйти замуж за царя русского… – спокойно промолвила Анастасия. – …Только одно я знаю, так маменька Ульяна Федоровна мне рассказывала – никаких предсказаний Анне не было, только мне…

Иван замялся, но все же после непродолжительных сомнений и борений с неуверенностью своей решился спросить:

– А откуда о предсказании преподобного Геннадия мог узнать князь Андрей Курбский?..

Анастасия ахнула:

– Это Курбский рассказал тебе, что преподобный Геннадий предсказал мне судьбу царицы?

– Да…

– Наверное, маменька Ульяна рассказала эту старую историю о преподобном князю Андрею или его родичам… – сказала нетвердым голосом Анастасия, почувствовав какую-то неловкость.

Иван уловил неожиданную перемену настроения в поведении супруги и ее нешуточное волнение и тут же задал первый, пришедший ему на ум вопрос:

– Курбский что – сватался к тебе?..

Анастасия опустила голову и молчала. Потом она медленно подняла голову, и Иван увидел в ее глазах слезы.

– Маменька мне об этом ничего не говорила… Единственное, только раз обмолвилась… Кто-то из родни Андрея Курбского, узнав от пророчестве преподобного Геннадия, бросил – вот хорошо бы женить нашего юного князя на Анастасии… Когда-нибудь и наш Андрей станет царем, раз женился на девице, которой предсказано быть царицей…

Иван тяжко вздохнул и подумал: «Очень даже может быть, что Анастасия нравилась Андрею Курбскому, и он не прочь был бы стать женихом и мужем девице, о которой его родичи говорили – ей сам Геннадий Костромской напророчил быть русской царицей… Князь Курбский даром что ли такой воинственный и тщеславный… Только зачем он мне рассказал о уже сбывшемся пророчестве Геннадия в отношении старшей сестры Анны, вышедшей к тому времени за князя Василия Андреевича Сицкого, и о пророчестве Анастасии – быть царицей?.. Ведь он меня в угол загнал – я на других девиц на смотринах даже не смотрел… Думал только об Анастасии, говорил чуть ли не с ней единственной… Неужто какой-то тонкий расчет?.. Зачем ему надо было повязать мистическим пророческим словом?»

– Ты, знаешь, я даже и не думала тогда на смотринах – о предсказании преподобного Геннадия…

– Зато я думал ежечасно… – признался Иван свистящим от волнения голосом. – Курбский меня повязал словом пророческим, как когда-то иерей Сильвестр испугал своими ужасными страшилами – о гневе Божьем… Один решил стражем души моей стать, когда его никто не просил об этом… Другой решил меня женить почему-то на девице, в которую был…

Иван осекся на полуслове и подумал: «…В которую был влюблен… Наверняка, Анастасия нравилась в юности Курбскому… Может, какие-то родовые связи были бояр Захарьиных и князей Курбских по линии отца Андрея и бояр Тучковых по линии его матери… Все перепуталось, смешалось в моих отношениях дружеских с Курбским… Друзья детства и юности – не разлить водой… Сколько книжек вместе при свечах перечитали – не счесть… Не рассказывать же Анастасии, что с влюбленным в нее давно князем Курбским мы вместе в дикие игрища «в покойника в саване» играли и насилию над девками и грязной содомии предавались, как… Ведь он меня в Сильвестровы руки передал – чтобы тот душой моей завладел, страх гнева Божьего за грехи содомские юности в ней поселил… Чтоб я из пут поповских не вырвался… И вот выясняется, что он и женитьбу мою устроил – сыграв на моей вере в пророчества… И царевича с Сильвестром и Адашевым погубил… Может, он и вправду царем хочет стать?.. Тщеславен невероятно первый воевода русский – из молодых да ранних… Вот и старой дружбе конец – так все быстро порушилось… А вдруг он зло какое задумал – Андрей Курбский – уже не с детьми моими, а с царицей, на которой он меня женил, повязав мою душу цепями пророчества?.. Сбывшегося пророчества с мой женитьбы… Как сбылось пророчество и погибели царевича Дмитрия на Белоозере… Худо, дрянно на душе – давно море не снилось… Не Черное, а Балтийское… А чтобы его воочию увидеть, всего-то надо ерунда – осуществить прорыв сквозь Ливонию трусливых и развратных немецких рыцарей, погрязших в роскоши, распутстве, в той же содомии, как мы когда-то с Курбским…»

Иван, занятый своими мыслями, в каком-то умиротворенном полусне не предавал никакого значения словам беременной Анастасии, которую слушал вполуха – голос ее звучал все глуше и глуше, все дальше и дальше – и он уже совсем не реагировал на их смысл:

– Мне недавно стала прислуживать Мария Магдалина, полька родом, вдова… Она себя просит называть Магдалыня… Ее рекомендовал мне твой первый советчик Алексей Адашев… Сейчас она правоверная православная – набожная жуть… Приняла православие уже в Москве по настоянию Алексея… Он сам великий постник, святоша и кого угодно обратит в благочестие… Говорят, в умерщвлении плоти Адашев превзошел черных монахов… Его дом всегда полон каликами перехожими и юродивыми с прокаженными… И вот к Алексею пришла неизвестно откуда эта многодетная вдовая полька… Адашев обратил ее из латинской веры в православие Она такая славная, чуткая добрая – Магдалыня… Так чудно и нежно ухаживает за мной… Представляешь, у самой Магдалыни пятеро детей – все сыновья… А еще она по настоянию Адашева – для умерщвления плоти и уничтожения грехов, сотворенной в прошлой жизни колдуньи польской носит тяжкие железные вериги и постится, как никто… Постница она страдалица великая – раз через это от своего прошлого отрешилась и в благочестии сравнялась с великими юродивыми и монахинями… А когда ради интереса я начинаю ее расспрашивать, иногда начинает говорить такие странные вещи, о которых она еще в Польше была наслышана… Говорит, просьбам православной царицы нельзя отказывать… Ей, оказывается ничего не стоит угадать у роженицы – задолго до рождения – пол ребенка в чреве матери… Она даже уверяет, что может при желании пол ребенка изменить, раз она знает наговоры… И это при том, что в христианской жизни, по примеру своего наставника Алексея Адашева набожна – жуть… Вот я и полюбопытствовала – кого рожу… Знаешь, кого тебе подарю, государь?.. Сына…

До Ивана уже дано не доходил смысл слов Анастасии… Голос царицы удалялся все дальше и дальше… Но ему было так приятно, что именно для него звучит голос его обожаемой нежной супруги… Он давно был в полусне или во сне с полузакрытыми глазами – и все же ощущал тепло ее ладони и чудный далекий рокочущий голос… «Как это чудно – мы вместе… Царь с царицей… И Царицын голос сливается с далеким рокотом волн морских…»

– Наверное, не без основания к Марии прилепилось прозвание Магдалыни. Она уверяет, что ее родители, исповедующие латинскую веру, так прозвали свою дочь-красавицу. В честь Марии Магдалины, верной ученицы Христа. Она мне подробно рассказала, что святая Мария Магдалина, произошла из города Магдалы и прежде чем стать святой, раньше была блудницей вела развратную жизнь. Преданнейшая последовательница Христа, который чудотворно исцелил ее от страшного недуга беснования – изгнал из ней семь бесов» – под влиянием Иисуса Христа возродилась к новой жизни, сделалась образцом глубокого покаяния и искреннего обращения к вере во Христа. И вера ее была вознаграждена: Христос раньше всех других явился ей по воскресении. Потом уже Мария Магдалина стала общепризнанной святой… А моя полька Магдалыня уверяет меня, что ее на путь истины, как сам Христос, наставил Алексей Адашев… Магдалыня сравнялась в благочестии с великим постником и богомольцем Адашевым… Вместе с Алексеем в его богадельне Магдалыня за больными каликами перехожими ухаживала, гной из их ран оттирала многажды… Если бы я ее ни о чем не спрашивала, она бы мне никогда ничего не рассказала о своем чудном даре пророчества и перевоплощения… Я же говорила, что просьбам царицы православной она не вправе отказывать… Иногда моя Магдалыня способна перевоплотиться в настоящую Марию Магдалину, почитаемую святой и безгрешной… Только странно она говорит о таком перевоплощении, что она готова быть женой Христа и готова родить Христу детей… В перевоплощении ей самой не все ясно – хотела ли Мария Магдалина подарить детей или на самом деле подарила?… Ведь моя Магдалыня немножко а, может, и сильно помешанная на Христе, хотя добрая и славная женщина – говорит все юродивые немножко сумасшедшие, она не исключение… Так иногда она уверяет, что все пять ее детей тоже непорочного зачатия, как у святой Марии Магдалины от Христа… И улыбается так жалко и доверчиво… Мы с ней подружились, с Марией Магдалыней… У нее иногда прорывается изнутри странный дар предвидения, пророчества-знамения… Я уже говорила, что рожу мальчика в начале мая… Магдалыня уверяет меня, что у меня родится не простой мальчик, что назван он будет Федором, и именно он будет русским царем, очень набожным, самым благочестивым русским царем на троне…. Я ее спрашиваю, у меня уже есть первенец Иван… А она улыбается странно какой-то блаженной улыбкой и говорит – у него с царством не выйдет… Отравят его враги престола вместе с твоим мужем Иваном и двумя сыновьями твоими Василиями – в младенчестве… Но это будет так не скоро… И почему-то утешает странно – тебе не надо волноваться, не придется волноваться… Магдалыня говорит – поверь мне на слолво, недаром у меня прозвание в честь святой иудейки Марии Магдалины – одной из жен мироносиц, к тому же первой на свете увидевшей воскресшего Христа… Не умеет врать Магдалыня, как и ее святая предшественница… Разве это не чудо правды и веры – если воскресший Бог-сын дозволил себя увидеть первым Себя бывшей блуднице?.. Вот как Магдалыня говорит – у меня от таких ее слов и пророчеств мурашки по спине бегают… Я ей говорю, мол, у меня и младенец Федор еще не родился – откуда быть еще двум младенцам Василиям, которые ты мне пророчишь после Федора?.. А она: верь прорицательнице-ворожее Магдалыне, непорочно зачавшей от Христа пятеро детей – моих детей тоже убьют вместе со мной, за дело, из-за тебя… И говорит, забудь, что я сказала тебе… И делает плавный знак рукой перед моими глазами… И я все позабываю… А сейчас почему-то вспомнила и тебе говорю только потому, что ты в полусне, мой единственный царь-государь, и до тебя, наверняка, мои слова не доходят, или доходят обрывки слов и звуков… Не стоит бояться рассказов ворожеи Магдалыни, она про себя говорит, что она добрая ворожея, зло не способна причинить, и подчиняется только воле одного благочестивого человека – Алексея Адашева… Он для Магдалыни, как Иисус Христос… Только с ума можно сойти от страшных ее рассказов и от пророчеств – то добрых, то страшных… Но она чудный, нежнейший и добрейший человечек… Маленький Ванюшка обожает ее, тянется к ней, к Магдалыне, когда она во дворец приходит мне прислуживать… Ты спи, спи, милый… Я еще расскажу тебе о последовательнице Христа – Марии Магдалине… Когда мы с тобой поедем на богомолье в Можай – к Николе Можайскому Чудотворцу… Она это тоже напророчила, Магдалыня, говорит, мы поедем сразу же после рождения младенца Федора, будущего царя Федора, самого богомольного царя на русском троне… Ты меня не слушаешь?… Наверное, спишь и видишь во сне свое море…

Она гладила царя по голове и что-то упоенно рассказывала. Но голос был так далеко, и так был похож на тихий рокот накатывающегося на брег моря… Чудный далекий морской рокот – нет ничего сладостней для успокоенной царской души. У него вдруг перед глазами предстало море с крутого Ливонского берега в дивных соснах, полных тихо вскрикивающих диковинных птиц – и он любовался им, махал рукой странным морским птицам над пенными волнами. Море, потрясающий морской пейзаж с горизонтом в дымке. Сердце его было упоено – приближалось осуществление старой русской мечты, прорыва к западному морю…

Откуда было знать государю, что всего через несколько месяцев после знаменательных разговоров с Курбским и Анастасией, врезавшихся ему в память, осенью уже после богомолья у Николы Можайского придет в Москву дурная весть насчет Вишневецкого…

Атаман сам напишет московскому государю, что, услыхав о грозном приближении к его Хортицкому городку войска турецкого, крымского и молдавского, он тут же покинул остров Хортицу по недостатку съестных припасов и оружия с пушками. Возвратился атаман Вишневецкий в свои опостылевшие ему Канев и Черкассы, распустив свое казацкое войско – крымчаки и турки никого не преследовали, король молчал, сделав вид, что не заметил измены своего подданного. Спросит атаман насчет царских приказаний ему и его людям. Царь велит ему сдать литовские Черкассы и Канев королю Сигизмунду-Августу, чтобы тот не втянул Москву в русско-польско-литовскую войну. Потому что царь с королем в перемирии и царь надеется перед походом на рыцарский Ливонский Орден – как бы продлить с Литвой и Польшей «вечный мир». Царь Иван вызовет Вишневецкого в Москву, даст ему в поместье город Белев со всеми волостями и селами, да поручил ему командование большим сводным отрядом из его отъехавших казаков и русских ратников. Вишневецкий сделает несколько походов в интересах московского царя…

Когда в Москве возникнет идея образования в Кабарде вассального Черкесского княжества, Иван Грозный предложит трон именно Дмитрию Вишневецкому, между прочим, приходящемуся близкой родней Глинским… В 1560 году князь Дмитрий выедет в Пятигорск… Только лавры бояр Михаила Львовича Глинского и Семена Бельского не дадут спокойно спать тщеславному князю Дмитрию Вишневецкому, посчитавшему, что его обделили славой и почетом на Руси… Однако в самом начале 1560-х годов король Сигизмунд Август задумает перетянуть на свою сторону всех князей Гедеминовичей, что на службе у московского царя – первыми среди тех, кого король подбивал на измену, будут Дмитрий Вишневецкий и Иван Дмитриевич Бельский. Дмитрию Вишневецкому и Ивану Бельскому король выдаст охранные грамоты на въезд в Литву…

Откуда знать царю, что по примеру приснопамятного беглеца Семена Бельского, метавшегося между королями и государями, в 1563 году князь Дмитрий Вишневецкий сбежит из Москвы от царя к королю, как раньше сбежал из Литвы от короля к царю. Тщеславие и неутоленные амбиции прекрасного воеводы, мечущегося и страждущего, не находящего понимания и признания, погубят все таки князя Дмитрия Вишневецкого… Когда молдавские бояре, ходившие с турками и татарами на Хортицу против Вишневецкого – добровольного союзника царя – недовольные своим господарем Стефаном IX, призовут к себе смелого князя Дмитрия, тот пойдет на волошский трон, будучи уже врагом всем, султану, хану, царю и королю. Престарелый князь Вишневецкий с немногочисленной дружиной отправится в Молдавию, но будет взят в плен турками и предан мучительной казни в Константинополе – подвешен за ребро на крюке. В народе об атамане Вишневецком сложат множество песен, в украинский эпос он войдет как казак Байда. В одной из песен турецкий султан предлагал даже православному казаку поменять веру и взять в жены дочь султана, на что гордый казак с презрением ответствовал: «Твоя вера проклятая, твоя дочка поганая». Самая любимая народная песня о мученической смерти казака Байды-Вишневецкого, не пошедшего на измену веры православной, но выбравшего вместо измены погибель, переживет века и будет даже широко напечатана в «Сборниках украинских песен». …

Прав окажется царь Иван в историческом споре с боярами и советчиками ближней думы Алексеем Адашевым, Андреем Курбским, Сильвестром, желавших развернуть Русь на трагический военный поход против хана Девлет-Гирея и султана Сулеймана… Рановато Москве было идти на Тавриду – все это грозило царю Ивану потерей завоеваний на западе его деда Ивана и отца Василия… И помощь в крымском походе вероломного атамана Вишневецкого и черкесских князей не помогла бы… Побили бы турки султана Сулеймана московское войско, да и король Сигизмунд-Август не преминул бы покуситься на Смоленск с Черниговом и Новгород-Северским…Хан, ободренный уходом с острова Хортица Вишневецкого, напишет в Москву царю Ивану, что если тот будет присылать ему поминки побольше и ту же дань, что и король литовский Сигизмунд-Август, между Москвой и Тавридой будет дружба большая. А если царь воспротивится условиям высылки дани с поминками, тогда Крым с Москвой будет через официальных русских и татарских послов сноситься без особой дружбы, но с пониманием текущей ситуации…

«Утро вечера мудренее, – подумает князь, – будем готовить отряд Вишневецкого в помощь черкесским князьям на юге, пусть тревожат хана, чтобы он помнил все время про свое наглое требование сорвать с царя дань с поминками…»

8. Можайский молебен

«…Вера не постигается суетным умом, а постигается всем опытом жизни…» – размышлял в дороге Иван, отправившись на богомолье в Можайск – к святыне Николы Можайского Чудотворца вместе с царицей Анастасией, вскоре после рождения 11 мая 1557 года сына Федора.

«Есть вера в Бога, а есть человеческая вера в себя, раба Божьего… Нельзя человеку, особенно царю русскому, наместнику Бога на нашей земле, без веры в себя… Если сам себе не веришь и за свои деяния не отвечаешь, то кто тебе поверит и твои труды ради Святой Руси разделит… На разор и унижения такое царство обречено, когда помыслы царя, рожденные в его голове и сердце, не осуществляются вовсе или выполняются на треть на половину… Без веры в Бога и без веры в себя бесполезно вглядываться своим внутренним зрением в себя, спрашивая – прав я или не прав, принимая то или иное государственное решение… А тут – вопрос жизни и смерти, воевать или не воевать, куда прорываться к западному морю или южному?.. Подсказка, помощь царю даются, конечно, от Бога, только царь сам должен настроиться на принятие этой помощи после знака промыслительного – помощь Божья придет, жди…»

Царь ведь уловил этот знак – со времени появления англичан на Руси, приплывших Белым морем к монастырю святителя Николы Чудотворца в устье Двины… Никто из ближайших советников не понял и не принял знака Провидения – ни Адашев, ни Сильвестр, ни другие бояре из ближней Думы с Курбским и прочими. А царь постоянно думал о походе на Ливонию, о русском прорыве к морю. И складно и естественно все получалось: установление торговых морских отношений с англичанами, получившим уже пристанище корабельное на Руси с правом беспошлинного торга по всему Русскому государству, призывало и царя – с Божьей помощью – содействовать и своему купечеству…

И как-то быстро выяснилось, что суровые естественные условия стесняли развитие торговли на Белом море – гораздо больше для торговли с англичанами подходило именно Балтийское море, причем гораздо больше, чем Черное. Сразу же по окончании легкой короткой войны со шведами царь приказал основать морской порт в устье Наровы – на своем правом, «законном» берегу. Уже в начале июля 1557 года государев дьяк Разрядного приказа Иван Выродков доложил царю, что на низменном правом берегу Наровы под его надсмотром уже выстроен первый русский порт на Балтийском море для прихода кораблей-парусников иноземных купцов. Царь Иван на радостях даже запретил новгородским и псковским купцам торговать с иноземцами в ливонских городах и портах – Нарве, Ревеле, Риге и других…

Еще ничего не было известно… Как пойдет торговля с иноземцами в порту на Нарове, где царь приказал нашим купцам через своих наместников – ждать «немцев» и англичан в свой земле?.. Только малый временной опыт уже показал: попытка наладить морскую торговлю с западными странами, в первую очередь с англичанами, через первый русский порт не удалась, иноземные купцы по привычке продолжали плавать в Нарову, не говоря уже о Ревеле, Риге…

Всю дорогу в Можайск царь Иван провел в размышлениях о войне с Ливонией. Со времени последней войны его деда Ивана и знаменитого магистра Ливонского ордена Вальтера Плеттенберга, после 1502 года, Москва не имела с Ливонией ни твердого мира, ни войны. Без воинственного магистра Ливонский орден быстро захирел, и пятидесятилетний мир обрек его на полное вырождение – погрязнув в пороках, пирах, роскоши…

Царь Иван по дороге в Николин град вспомнил рассказы матери и своего дядюшки Михаила Глинского о магистре Плеттенберге, происходившем из Вестфалии; именно он водворил в Ливонии внутренний мир, уменьшив вражду между рыцарством с одной стороны, духовенством и Ригою – с другой, и вновь оживил воинственный дух ордена. Заключив союз с великим литовским князем Александром, ненавистником иудеев, изгнавшим их из Литвы, Плеттенберг открыл враждебные действия против Ивана Великого. Двумя рыцарскими победами – под Изборском в 1501 году и под Псковом в 1502 году над более многочисленным московским войском Плеттенберг на целых 50 лет обеспечил внешний мир для Ливонии. Знал Иван и о том, что, когда в Ливонии стала распространяться антипапская реформация, Плеттенберг не противился реформаторскому религиозному движению, принял под непосредственную свою власть отпавших от архиепископа жителей города Риги и уничтожил Кирхгольмский договор, которым власть над Ригою разделялась между архиепископом и магистром ордена. В 1522 году Плеттенберг был объявлен протектором Ливонии, причем более чем сорокалетнее правление Плеттенберга в ливонской земле было временем наибольшего процветания ордена.

После же смерти Плеттенберга в 1535 году, по убежденному мнению царя Грозы Ивана с рыцарским орденом произошло то, что должно произойти в царстве без грозы, в удушье застоя – с уходом поколения настоящих «воинников» и приходом нового поколения ленивых и трусливых корыстолюбцев, проедающем богатство и достоинство отцов и дедов. Пятидесятилетний мир, обогатив неслыханно ливонскую землю, умножив приятности жизни местных бюргеров, их тягу к роскоши, неге, порокам, совершенно отучил бывших рыцарей от суровой походной практики «воинников». Богатые ливонцы жили в великолепных замках единственно для наслаждения – чувственных, чрева, прочих низменных страстей. Тунеядство, пиры, алкогольные излишества и буйные оргии на грани помешательства только способствовали нарушению прежних рыцарских уставов и нравственных устоев. Введение лютеранского исповедания, принятого городами, светским дворянством и большинством рыцарей, еще более замешало и разложило Ливонию. Народ буйствовал и мятежничал, опустошал латинские церкви и монастыри, а их безумные властители, вместо того, чтобы образумить народ восставали друг на друга – неизвестно за что: то ли за попранную веру, то ли ради собственной корысти и унижения соплеменников…

Царь московский хорошо знал, что для сохранения внутренней тишины и мирского покоя в Ливонии местные магистры и маркграфы нанимали даже иноземных германских воинов, поскольку ослабший, погрязший разврате орден не думал о другом способе противиться внешним врагам, к которым традиционно относили усилившееся на восточных границах Русское государство. Помнил Иван, что Ливония – выход к Балтийскому морю и на Запад – принадлежала когда-то его великим русским праотцам, и было завоевана рыцарями воинственного Ордена, последним носителем духа которого был магистр-воинник Вальтер Плеттенберг, уважаемый его дедом Иваном Великим и отцом Василием.

«Только разве может нынешний царь русский уважать выродившийся орден, не имевший собственной рати и из трусости и нерадивости, нанимавший германских наемников, с казной, изводимой только для удовольствий и пышности, с трусливыми корыстными сановниками, считающими достояние орденское своим, а свое – не орденским?.. – спрашивал себя Иван и отвечал. – Многажды – нет… Избыток земли, слабость правления и праздность граждан, ленивых сытых и трусливых феодалов, давно не воинников Плеттенберга притягивают жадные взоры завоевателей… О лакомом куске «земного ливонского рая» не возбраняется мечтать не только королям Польши, Литвы Швеции, Дании, Пруссии, но и русскому царю…»

Но к тому же царь видел с досадой и недоброжелательство дряхлого Ливонского ордена, который нарочно заграждал торговые каналы и чинил препятствия на пути в Москву всем мастерам-иноземцам, искусных в ремеслах, художествах, ратном деле… А ведь царь хорошо знал о временах присутствия русских на Балтийском море, когда большая часть Эстляндии и Курляндии входила в состав древнерусского государства; и Колывань (Ревель) и Юрьев (Дерпт) – в честь киевского князя Юрия – были построены русскими, не так давно, в 11 веке. Еще с 13 века дерптский епископ платил дань русским князьям… Но вторгшиеся в том же веке в Эстляндию датчане разрушили русский город Колывань и на его месте построили датский город Ревель (на эстонском языке Таллинн означает «Датский город»). Тогда же с юга на Курляндию вторглись воинственные рыцари Тевтонского ордена…

Царь Иван хорошо помнил, что по договору 1503 года, заключенному его дедом Иваном Великим и Плеттенбергом, магистры ордена были обязаны платить Москве дань с Дерпта-Юрьева. Однако они не платил дань свыше 50 лет, и старались целым рядом хитроумных уступок Москве предупредить открытый разрыв с нею. Если Иванову отцу, Василию, с одной стороны союзнику великого магистра, а с другой, правителю, занятому казанскими, крымскими и литовскими делами, невыгодно было ссориться с Ливонией, то к средине 1550-х годов обстоятельства уже были далеко не в пользу выродившегося ордена, и царю было дело до Ливонии…

Когда в 1554 году послы магистра Генрика фон Галена, архиепископа рижского и епископа дерптского молили царя возобновить перемирие на 15 лет, Иван спокойно согласился с единственным условием, чтобы древнерусская область Юрьева-Дерпта платила Москве ежегодно искони положенную дань. Догадываясь об упорстве и дипломатических уловках послов, царь велел своему ближнему советчику, окольничему Алексею Адашеву прямо и жестко объявить им следующее. «Немцы уже давно не платят дани с Юрьевой волости, купцов обижают, православное население и церкви обложили налогами, а за это царь разгневался на магистра, епископа и на всю Ливонскую землю и перемирия не велел давать».

Когда уязвленные ливонские послы ответили Адашеву, что не знают, о какой дани идет речь, поскольку в старых грамотах об этом ничего не говорится, член ближней Думы по заранее оговоренному с царем замыслу гордо ответствовал: «Удивительно, как это вы не хотите знать, что ваши предки пришли в Ливонию из-за моря, вторглись в отчину великих князей русских, за что много крови проливалось. Не желая видеть разлития крови христианской, предки государевы позволили немцам жить в занятой ими стране с условием, чтобы они платили дань великим князьям русским. Но они обещание свое нарушили, дани не платили, так теперь должны заплатить все недоимки».

Ливонские послы тогда согласились подписать перемирную грамоту, по которой дерптский епископ обязывался платить дань по немецкой гривне с каждого человека, включая и людей церковных, и в течение трех лет – не больше – выплатить Москве все недоимки за 50 лет, а церкви русские и население освободить от уплаты податей безотлагательно. Также по договору епископ обязывался позволить русским купцам свободно торговать любым товаром с литовскими и прочими иноземными купцами, кроме оружия, пропускать в Москву всех иностранцев, которые хотят служить русскому царю, не вступать в военные союзы против Москвы с польским королем и великим князем Литовским. Ливонские послы подписали перемирную грамоту с одним условием. Так как послы согласились в договоре на дань без согласия великого магистра и епископа, то последние вправе отказаться от дани и переписать договор.

С данной грамотой, подписанной в Москве и скрепленною печатями ливонских послов, царь направил в Дерпт-Юрьев своего чиновника, келаря Терпигорева, чтобы снять туманную оговорку договора – относительно согласия магистра и епископа. Только епископ, бургомистр и их советники ужаснулись мрачной перспективе быть вечными данниками Москвы. Терпигорев рассказал царю, какой скверный оборот приключился с ним в Дерпте. На словах все было мило и словно, его хорошо угощали и обещали, что вот-вот утвердят пункт «даннического согласия», а на деле в тайном сговоре епископ и бургомистр пытались попросту отвертеться от московского договора с подписями и печатями легкомысленных ливонских послов. Чиновник царский, устав о проволочек, требовал присяги и грозился уехать с разорванным договором…

Тогда епископский канцлер, тонкий политикан и хитрый интриган, предложил на совете обмануть и требовательного чиновника-порученца, и самого царя московского: «Царь силен оружием, да не хитер умом. Чтобы не раздражать его, утвердим договор, но объявим, что не можем вступить ни в какое обязательство без согласия императора римского, нашего законного покровителя; снесемся с ним, будем ждать, медлить – а там что Бог даст!» Присягнули дерптские вельможи и возвратили договорную грамоту Терпигореву с новой двусмысленной оговоркой, мол, она не имеет полной силы без утверждения императорского. Наверное, у стен, где заседал дерптский совет, были уши, если прознал как-то Теппигорев про то, что невысоко ставят в Ливонии царя русского, «сильного оружием, да не сильного умом», и про то, что договора легко забалтываются и в долгий ящик откладываются.

Перед тем, как отъехать восвояси и рассказать царю про обман ливонских вельмож и неуважительном к нему отношении, посол все же грозно предупредил их: «Царю моему нет никакого дела до Императора! Дайте мне только договорную бумагу – отдадите и серебро. Ивану понравился рассказ Терпигорева, как он нарочито торжественно велел своему дьяку завернуть договорную грамоту, скрепленную печатями, в особую шелковую ткань на глазах ухмыляющихся немцев и наказал: «Береги, как зеницу ока, это важная вещь архи-государственной значимости…» Иван поблагодарил Терпигорева за подробный рассказ о сложной дипломатической миссии и выявленном обмане немцев вместе с неуважительным отношением к русскому царю. Так и сказал ему, хитро подмигнув на прощанье: «Ты за этот договор своего живота не щадил, за то хвалю. После добытого тобой договора в шелке буду называться в грамотах – Государем Ливонской земли. Пусть зубами скрежещут… Молодец, что узнал, как ливонские вельможи и послы невысоко царя ставят – сильного оружием, да несильного умом… Мы еще поглядим, кто силен, а кто несилен умишком… Только недаром на Руси исстари говорили: хорошо смеется тот, кто смеется последним… Как снова приедут послы ливонские, приглашаю тебя на знатный пир в их честь – вместе посмеемся… Не прославим, а ославим немцев-шуткарей…»

Иван вспомнив, что-то смешное в недавних московско-ливонских отношениях, улыбнулся на подъезде к Можайску… Несколько месяцев тому назад, в феврале 1557 года послы магистра и дерптского епископа снова явились в Москву с просьбой сложить дань с Ливонии, на худой конец, отсрочить на неопределенный срок… Царь не принял послов и велел Адашеву им напомнить, что прошло уже три года, в течение которых ливонские послы обязались выплатить недоимки за все 50 с лишним лет – после договора Ивана Великого и Плеттенберга. Когда послы упомянули о праве магистра и епископа оспорить договор, то Адашев с ведома царя ответил им: «Поскольку архиепископ Рижский и епископ Дерптский нарушили договор, то царь Иван сам взыщет недоимки с великого магистра на Ливонской земле, не прося на то императорского позволения».

Зная о решении ливонского магистра не пускать в Москву мастеров-оружейников и купцов с оружием, Иван решил потешиться над хитромудрыми ливонскими послами и пригласил их на царский «пир на весь мир», перед скорой войной, перед самым рывком Руси к морю. Но только на щедром царском пиру, где столы ломились от разных яств и разносолов, где драгоценные вина и меда лились реками, ливонским послам не дали даже корки хлеба. Царь приказал обносить послов, раз те договор подписанный нарушили и схитрили. Окруженные пьющим и едящим веселым народом, ливонские послы зверели на глазах, поскольку их нарочно обносили яствами и чашами с вином. Позор был великий, когда голодных и злых послов под дружный хохот стола прогнали прочь с пира с царским ответом магистру и дерптскому епископу: «Вы свободно и клятвенно обязались платить нам дань – дело решено. Если без чести и совести не хотите исполнять обета, а желаете заниматься проволочками, то мы найдем способ взять законное свое…»

Уже въезжая в пределы Священного Николина града – Можайска – созданного буквально в последнее время совместной волей и трудами митрополита и царя, наслаждаясь видом многих недавно отстроенных величественных монастырей и церквей, Иван продолжал думать о литовско-ливонском узле, способном помешать воплощению государевой мечты – ливонскому походу и прорыву к Балтийскому морю.

Иван нутром и кожей чувствовал, что настаивающие на войне – за Тавриду – с крымским ханом и турецким султаном ближние советчики Адашев, Сильвестр, Курбский, противятся походу на Запад, войне с Ливонией, и при этом выкладывают последний решительный аргумент – за Ливонию вступится король польский и литовский Сигизмунд Август. С этим, конечно же, надо было считаться царю по одной причине – король тоже давно и жадно глядел в сторону орденских земель. Потому и вынужден был царь вдаваться во все политические и семейные династические интриги на ливонской и литовской земле.

Когда коадъютором архиепископа рижского сделался престарелый Вильгельм, маркграф бранденбургский, близкий родственник короля Сигизмунда II Августа по линии его матери, и этим усилилось влияние Польши и Литвы, на ливонском ландтаге в Вольмаре постановлено было не избирать на будущее время иностранцев без согласия представителей всех сословий. Маркграф Вильгельм, сделавшись архиепископом, был противником участия Риги в шмалькальденском союзе; между ним и городом начались продолжительные междоусобия. В такой критический момент польский ставленник Вильгельм нарушает призывает к себе в коадъюторы Христофора Мекленбургского – опять иностранца. Магистр ордена фон Гален, не одобрил усиливавшегося влияния Польши и в свои коадъюторы назначил противника Польши Вильгельма Фюрстенберга. Преемник магистра фон Галена, Фирстенберг свергнул и даже заключил в темницу маркграфа Вильгельма. Однако последний был освобожден угрозами войны со стороны короля Сигизмунда Августа.

Посему, воспользовавшись междоусобиями в правящей верхушке Ливонии, царь Иван предъявил новое требование, чтобы орден не заключал договоров с Польшей и Литвой, испрашивая на все сношения разрешения Москвы, чтобы орден сохранял нейтралитет в случае польско-русской войны, и чтобы русским разрешена была свободная торговля с немцами и восстановлены были православные храмы. Ливонский орден, согласившись на эти царские требования, с тех пор был совершенно изолирован от соседей – ни Польша, ни Швеция, ни Дания не могли прийти к нему на помощь без прямых территориальных гарантий.

Однако вскоре царю от его агентов стало известно, что, заняв место магистра и будучи поначалу ярым противником короля Августа, Фюрстенберг не признал, однако, возможным продолжать борьбу с Польшей и тайно замыслил – под влиянием иудейской польско-литовской партии – о заключении с Польшей и Литвой оборонительного и даже наступательного союза против Москвы…

Наметившееся сближение между Ливонией и Литвой сильно обеспокоило царя, подготовка тайного договора о союзе Фюрстенберга и Августа так или иначе была направлена против царя, и его подписание нарушало все условия русско-ливонского соглашения 1554 года и позднейших перемирных грамот, по которым Дерпт обязан был выплачивать Москве оговоренную сумму дани. Чтобы найти хоть какое-то противоядие от невыгодного Москве литовско-ливонскому союза перед скорым своим походом на Ливонию, царь решил воспользоваться тем, что сыновья крымского хана Девлет-Гирея, отдохнув от морового бедствия в Тавриде, сделали набег на литовские земли Волыни и Подолии, и учинил там значительный разор. Тем самым Девлет-Гирей разрывал союз с королем и уже предлагал царю «дружить против короля».

Иван перед самой поездкой в Можайск выговорил своим советчикам Адашеву, Курбскому, Сильвестру, членам ближней думы, то, что он через какое-то время скажет всему совету большой Боярской Думы: «С Крымским ханом мы оставили дело о дружбе; он был в дружбе с королем, а теперь и королю сделал досаду большую… Так теперь, пока они не помирились, задрать короля о дружбе, чтобы отвести его от крымского хана… А чем не идея – предложить царю королю Польскому и Литовскому Сигизмунду Августу союз против хана Девлет-Гирея?..»

По сморщившимся недовольным лицам Адашева, Сильвестра и Курбского Иван понял, что им его идея не по нутру, тем более, когда царь свой поход готовит на Ливонию, а не на Тавриду. Советчики не возразили сразу, решив перенести споры после Можайского молебна… Хотя нетрудно было догадаться, что скажут ближние советчики, как впрочем и «литовские союзники», мол, не выгоден такой союз против хана королю, вступится за крымского хана турецкий султан, а царь может в своем союзном слове не устоять и, когда Литва будет воевать с турками, царь оттяпает к нее Киев и прочие города, на которые давно глаз положил…

Конечно, литовско-ливонский союз был главным поводом для царя начать войну против Ливонии – к тому же не единственным… Только очень хотелось Ивану всеми возможными способами – даже таким экзотическим союзным договором царя и короля против хана – отвлечь Литву от ее военной помощи Ливонии… Мучился денно и нощно царь над этой проблемой – чтобы против Московского государства в ливонском походе не ополчились на стороне трусливого и жалкого ордена сразу несколько европейских стран, в первую очередь Литва с Польшей, как только русские войска перейдут ливонские границы и устремятся к морю… Больше всего Иван боялся, что магистр ордена меченосцев, не находя внутри слабой Ливонии сил для борьбы с царем грозы и его московским войском, найдет покровительства польско-литовского короля Сигизмунда-Августа.

С тревожными мыслями приехалл Иван на торжественный Можайский молебен: «Подпишет нынешний магистр или его преемник мирный договор, по которому Ливония отходит к Польше, а сам магистр получит в качестве наследственного владения какую-нибудь малую часть Ливонии, Курляндию и Семигаллию, с титулом герцога и на правах польского вассала, – и быть затяжной войне Руси на Западе… Как этому помешать?.. Может, совсем не идти на Ливонию?… И все же пусть будет знак добрый, вдохновляющий от Николы Чудотворца, от Николы Можайского Меченосца – как никак против рыцарей-меченосцев идет войной царь русский…»

Помнил Иван рассказы своей матушки, что деревянная икона Николы Можайского в большей чести не только у русских, но и литвинов и что литовские князья и вельможи не раз угоняли к себе в свои западные земли Николу – да Никола всегда в Можай возвращался. Наставляла великая княгиня Елена своего маленького царевича – нужен был Никола Можайский Меченосец великому полководцу Витовту и канцлеру литовскому Радзивиллу в битве с немецкими рыцарями под Грюнвальдом. Вот и похитили военачальники святыню у русских из древнего Можая; победу одержали над тевтонами – и с почетом отпустил Николу в свой древний град, что он охранял «искони» небесным мечом, раз крепко и грозно град и меч в своих руках держал.

Немного побаивался царь встречи с Николой Можайским, может, потому, что уломал на поездку в Можайск митрополита Макария, поначалу сославшегося на старость, немощь, нездоровье, мол, он уже давно их Москвы из своего Чудова митрополичьего монастыря никуда не выезжает. На мгновенье мелькнула у царя тревожная мысль – вдруг станет отговаривать его от паломничества с сыновьями Иваном и Федором в Николин град, потихоньку превратившийся с их легкой руки в Священный город, бывший архимандрит Можайского Лужецкого монастыря Макарий, по примеру преподобного Максима Грека в Троицкой обители, напророчившего гибель маленького царевича Дмитрия в паломничестве по северным монастырям… Но владыка Макарий ничего мрачно не пророчествовал, ни капельки не отговаривал царя ехать в Можайск с царицей и малыми сыновьями-царевичами, наоборот, все же согласился составить компанию всему цареву семейству… К тому же обещал святой владыка денно и нощно молить там Господа, Царицу Небесную и Николу Можайского Чудотворца, всеми силами способствовать тому, чтобы сердце царя-государя оказалось молитвами угретым и было полно решимости и веры перед принятием государева решения – выступать военным походом, куда надо, на Ливонию…

И об «угретом сердце» царя в Священном граде у святыни Николы Можайского владыка Макарий упомянул недаром… Неоднократно владыка в разговорах с Иваном – как перед знаменитым казанским походом – упоминал невзначай о том, как важно государям-полководцам молитвами и добрыми знаками, посылаемыми свыше, угреть свое тревожное, сомневающееся в исходе похода и войны сердце. И всегда приводился воистину чудный пример праотца Иванова, великого Дмитрия Донского, с еще большими страхами и сомненьями решившегося в трудную годину пойти великим русским войском против хана Мамая непобедимой доселе Золотой Орды. Тогда ведь не все удельные князья отрядили свои полки на битву с Мамаем, а некоторые властители земли Русский, как князь Рязанский Олег, даже готовы были выступить против Дмитрия Московского, к тому же навстречу рвущемуся в бой Мамаю спешил его союзник великий князь Ягайло со своим отборным литовским войском.

А Дмитрий Донской перед самым походом на Дон пошел просить благословения на битву в Троицкую обитель у преподобного Сергия Радонежского, и тот благословил его, повелел смело идти на бой за Русь Святую, и дал на битву двух своих иноков-богатырей Александра Пересвета и Родиона Осляблю. Сбор русских войск князем Дмитрием был назначен в Коломне, все русские полки ручьями стекались туда, чтобы единым неудержимым воинским потоком устремиться к Дону на поле Куликово. А перед самым сбором, в одном подмосковном местечке на берегу реки Москвы князю, устроившемуся на ночлег под огромной сосной и терзающемуся тревогами и сомнениями по поводу исхода битвы с Мамаем и Ягайло, во сне явился образ Николы Чудотворца. Очнулся князь Дмитрий и увидел на сосне явившуюся ему чудотворную икону Николы, и сошел с ней святитель и угрел мятежное беспокойное сердце Дмитрия Донского – желанием драться с врагом Руси и не сомневаться в своей скорой победе. Угрел Никола Чудотворец сердце Дмитрия Донского и иноков Пересвета и Ослябли, тоже лицезревших икону на сосне. Пали в бою святые иноки, заплатив жизнью за русскую победу, но победивший в Куликовской битве Дмитрий Донской, угретый Николой, после возвращения с Дона повелел в 1380 году основать в том месте на берегу Москвы-реки у сосны, где ему явилась чудотворная икона, поставить знаменитый Николо-Угрешский монастырь… И место, где сердце Дмитрия Донского было угрето Николой Меченосцем и Чудотворцем ради русской победы, было названо Угрешами…

Часто и с дальним трепетным намеком рассказывал эту Угрешскую историю Ивану владыка Макарий, как бы случайно и невольно упоминая, что явился его прапрадеду Никола Чудотворец в ипостаси Николы Меченосца Можайского, держащего в руках меч небесный и град Веры и Отечества. Даром что ли, прежде чем стать архиепископом Новгородским и митрополитом Московским преподобный Макарий, постриженик Боровского Пафнутьева монастыря, был три года игуменом-архимандритом Можайского монастыря в древнем и славном Николином граде. С легкой руки владыки Макария и царя грозы Ивана Грозного именно при них древнейший Можайск стал Священным городом Русских – где же еще царю было угреть свое сердце, как ни в этом граде, получить добрый знак свыше поддержки от Николы Чудотворца?.. От чудотворной святыни Николы Можайского, одинаково близкой и дорогой сердцам русских и литовских воинов и государей-полководцев…

В Можайском Никольском соборе отходило знаменательное величественное церковное богослужение. Многие из присутствовавших на нем догадывались, почему на этот раз содержание молебна составляло просительное моление к Господу Богу и святому Николе Чудотворцу, в связи со скорым военным походом русской армии на запад и многими нуждами и хлопотами государственной жизни в связи с необъявленной пока ливонской войной. Как никогда до этого, торжественно и громогласно в главном соборе Николина града звучал митрополичий хор на клиросе: отроческое сладкогласие сменялось мужественным ревом луженых мужицких глоток и всепроникающим редким басом кафедрального протодиакона в отличном от всех облачении – ленту-орарь носил на одном плече, но застегивал посредине на противоположной стороне – под рукой.

О тайной торжественной сути царского молебна перед деревянной иконой Николы Можайского чудотворца местные бояре и воеводы догадывались хотя бы потому, что любимец царя митрополит Макарий отрядил сюда в полном составе свой митрополичий хор, что потрясал слушающих своим сладкозвучием на клиросе. Вдохновенно творил свою службу владыка Макарий со стоящими по правую и по левую руку архиепископами, епископами и архиереями. С живыми выразительными глазами, седой окладистой бородой, выделявшейся на роскошной тяжелой митрополичьей ризе, владыка задал особо торжественный, величавый и богоугодный тон молебну у Николы Можайского. Многие если не все из богомольцев в Можайском Никольском соборе знали о трагедии на Белозерском богомолье с гибелью царевича Дмитрия, которому только что присягнули строптивые московские бояре.

На молебен у Николы Можайского царь Иван, словно снова бросая вызов судьбе и полагаясь на молитвы своего наставника-владыки, прибыл с красавицей-царицей Анастасией – после ее удачных родов – и двумя сыновьями-царевичами, трехлетним Иваном и трехмесячным Федором. Значит, царь, прибывший в Священный град с царевичами, родившимися после мистической гибели несчастного младенца-престолонаследника Дмитрия Ивановича, решил переломить в душе пророческое проклятие, случайно или намеренно вырвавшееся из уст преподобного Максима Грека в Троицкой обители по воле заклятых друзей государя – так рассуждали многие…

К тому же давно среди многочисленных паломников в Священный город к Николе Можайскому последнее время ходили смутные и туманные слухи, что царь грозы Иван Грозный готовится к новой войне – только куда войско повернет свое, к Черному или Балтийскому морю? – вот это не знали многотысячные толпы паломников. «Вот помолится царь Николе Чудотворцу и определится – куда с войском идти, на юг или на запад?» Так шептались в Священном городе многочисленные паломники, пришедшие со своим мольбами к Николе Можайскому.

Царев выезд – это пестро-великолепный и шумный многолюдный поезд из сотен саней, колымаг, с множеством вельможных бояр, князей, дьяков, придворных слуг, кучеров, поваров, в сопровождении охранного войска. Паломничество в Священный град русских – дело не шуточное, святое для каждого пилигрима-молитвенника, а уж когда во главе войска паломников к Николе Можайскому стоит сам царь, привезший к тому же к чудотворной святыне все свое семейство, и царицу, и своих сыновей-царевичей, – то это дело вдвойне и втройне святое и грандиозное. Чем не повод для такого святого и торжественного паломничества в конце теплого благоухающего лета – как не Рождество великого святителя Николая Мирликийского, почитаемого на Руси как Русского Бога!.. А тут еще благодарение царя и царицы за рождение двух царевичей и прошение самодержца чудотворной деревянной иконы Николы Можайского о Небесной Защите перед решительным общевойсковым походом – на Ливонию или еще куда?..

Двенадцать статных дьяконов, долгогривых мужественных красавцев звякали золотыми кадилам, в клубах пьянящего ладана и костерков толстых восковых свечей плыли величаво митрополит, архиепископы, епископы и архиереи, вторым их которых не по чину, а по духовному положению в ближней думе и по близости к царю Ивану был знаменитый иерей Сильвестр.

Огонь упоительно потрескивавших свечей в клубах ладана – перед золотыми окладами икон и серебряными подсвечниками – озарял разгоряченные лица вельможных бояр, князей, дьяков и чиновников царской свиты. И наполнял своды чудного Никольского собора, как меха крепким ядреным вином, редким басом великана-протодиакона:

– …Боговенчанному царю Московскому и всея Руси Иоанну Васильевичу, великому самодержцу – мира, здравия, радения и сохранения его на многие долгие лета… Долгие лета… До-о-о-лгие… Ле-е-е-та-а-а…

А государь Иван Васильевич, понимающий свой державный чин и стоящий с царицей на царском месте, неподалеку от святыни Николы Можайского, неотрывно во время службы глядящий в деревянный лик и желтый нимб Чудотворца-Меченосца, радостно и счастливо улыбался. Он был рад и великой здравице в его честь, озвученной мощным басом протодиакона, и тому знаковому и ободряющему, что наконец-то прочитал во взгляде Николы и на его нимбе…

Пока хор на клиросе гремел на множество голосов – «Многие лета, многие лета, многие лета» – Иван с успокоившейся душой и смягчившимся сердцем, полным любви и преисполненным надежд, незаметно для всех взял горячую ладонь Анастасии и легко притянул к себе, наклонившись к царице, он прошептал ей на ушко:

– Никола Можайский мне улыбнулся добро и светло – словно подбодрил, не горюй, царь, все у тебя получится с походом на Ливонских рыцарей…

Анастасия, сосредоточенная на молитве, очнулась, словно от приятной неожиданности, и тихо ответила:

– Как хорошо, что Никола Чудотворец подал тебе знак свыше – я об этом его всю службу молила… Значит, Господь и святитель Николай Мирликийский в свое Рождество услышали мои молитвы…

– Неужели ты, Анастасия, молилась только о том, чтобы был добрый знак от Николы Можайского для твоего супруга? – с удивлением на лице спросил Иван и покраснел.

– Конечно, государь, я Господа и Николу Чудотворца молила о многом, но в первую очередь о добром знаке для тебя – в первую очередь… Чтобы угрел тебя Никола Можайский, рассеял все твои тревоги, сомнения и печали перед ливонским походом…

– Спасибо, милая… – прошелестел одними губами Иван Васильевич. – Никола Можайский угрел меня, как до этого угрел моего праотца Дмитрия Донского под сосной в Угрешах… Не принял литовскую сторону Никола, а принял русскую, царя православного – вот что я сердцем прочитал в его взгляде и улыбке ободряющей…

Анастасия радостно выдохнула со спокойным ликом и сложенными на груди двумя живыми ласточками теплыми ладонями:

– Слава Богу, услышали Господь и святитель Никола молитву – мою и владыки Макария – коли сил и веры в себя царю прибавил…

До царя и царицы не сразу дошло, что о Рождестве святителя Николая Мириликийского в Можайском Никольском соборе слабым голосом говорит сам владыка Макарий:

– …Возлюбленные христиане! С праздником Рождества святителя Николая, архиепископа Мирликийского, поздравляю всех вас в соборе его имени и граде Николином. Великого православного святого Николу недаром называют Русским Богом. С нами Господь Бог – и его водительством да следуем мы пути благочестия, ведущему к вечному Его царству… – Владыка низко поклонился иконе Николы Можайского, перекрестился и продолжил. – …Мы, православные христиане, верим и знаем: Пришествие Христа Спасителя в мир и появление в нем таких его учеников и благочестивых святых, как Николай Мирликийский, в корне изменило человеческую жизнь и саму нашу природу. С Богом-сыном Христом и святым Николой Чудотворцем мы более не рабы греху, но рабы Божии, в смысле свободные служители Божьи. В вере Христовой мы не страшимся стихий и невзгод житейского моря, ибо имеем надежную опору в Царстве Христовом. Мы больше не одиноки в этом мире, ибо с нами Бог простирающий Свою руку нам в помощь. Даже когда нам кажется, что Господь Бог далеко, православные русские не теряют надежды на небесную помощь, уповая на святителя Николая Чудотворца. Недаром на Руси говорят: Бог далеко, а Никола близко…

Митрополит сделал в своих речах глубокомысленную паузу, во время которой Иван снова легонько сжал руку Анастасии и прошептал ей в ухо:

– Когда же владыка обратится с напутствием к царю перед Ливонским походом?.. Мне оно также необходимо, как и знак Николы… Пусть иносказательно – да имеющий уши услышит… Иначе снова попаду в лапы стража души Сильвестра, его детских страшил по поводу гнева Господа – при первой же осечке в походе… Я должен быит уверен в себе и своем выборе – прорыва к морю на западе…

Побледневшая Анастасия тихо прошелестела одними губами:

– Слова владыки так важны для тебя?.. Одного знака доброго Николы Чудотворца Можайского тебе мало?..

Иван наклонил голову, сокрушенно покачал головой и с угрюмым выражением лица сказал тихо и потерянно:

– Конечно, не мало… Только знак Николы ни мои советчики из ближней Думы не воспримут, ни бояре большой Думы… А ведь все они меня на юг тянут – против хана и султана турецкого… На погибель Смоленска, а может, и Москвы… Если владыка не поддержит меня здесь перед походом на меченосцев у иконы Николы Можайского Меченосца, им, противникам и недругам моим это будет только в радость… Тыкать в глаза будут молчанием митрополита, отсутствием его и святых предстательством…

– Не волнуйся, государь… Все будет хорошо – вот увидишь… – ободряюще ответствовала царица и улыбнулась нежной кроткой неяркой улыбкой, какой улыбалась царю только одна женщина на свете, его любимая Анастасия.

Митрополит Макарий распрямил плечи, поуверенней упер в пол свой посох и, набрав в легкие воздуха и устремив свой взгляд на царя и царицу, продолжил свои духовные речи:

– Православная христианская вера – вечная, неумирающая; иссякнет она – тогда и миру конец. Но мир пока еще существует, и потому разбитые сосуды Первого и Второго Рима, дабы воплотить вечную истину царства Божья на земле с помазанником Божьим – Русским Царем Иваном Васильевичем – воплощены в новым сосуде Москвы – Третьего Рима. Освобождение Руси Святой и объединение разобщенных своекорыстных мелких удельных княжеств в единое мощное Московское государство, завоевание русским царем Казанского и Астраханского ханств – все это только предтеча к новому прорыву Третьего Рима и его царя Ивана Васильевича из рода Рюрика и Пруса, брата римского императора Октавиана Августа. Именно сейчас на Рождество великого христианского святителя Николая Мирликийского у его чудотворной иконы в ипостаси Николы Можайского Меченосца и Чудотворца – перед новым прорывом Третьего Рима на запад, к морю в Балтийские вотчины Пруса – московскому митрополиту перед Русским царем дано вновь возгласить. Первые два Рима погибли, третий Рим никогда не погибнет, а четвертому никогда не бывать!..

Царь радостно сжал руку царицы, как бы говоря распахнутым сердцем – наконец-то, у деревянной чудотворной иконы Николы Можайского я от своего наставника-владыки то, что должен услышать царь русский перед рывком на запад – в ливонские земли и еще дальше в Балтийские вотчины своего далекого праотца, кесаря Римского Пруса. Иван немного обернулся и скосил глаза вбок – он увидел поникших и побледневших Сильвестра, Адашева, Курбского… Они все поняли – их идея прорыва на юг не получила поддержки не только царя, но и митрополита с Николой Можайским в день Рождества Николая Мирликийского – Русского Бога… Почему-то Иван уловил от этой троицы странную упругую волну сопротивления: «Если с Русским Богом и митрополитом спорить бесполезно, то можно оспорить единство и силу союза царя с царицей через их разъединение…»

Почему-то Иван успел с гордостью подумать «о единстве и силе союза царя с царицей», но остальному разум неожиданно воспротивился: «О каком разъединении с царицей может идти речь? Все это блажь, игра… Мало ли что может передаться привидеться наносного и суетного в момент торжества царской идеи прорыва на запад, поддержанной митрополитом и Николой Чудотворцом?.. Когда царь, потомок Пруса, целен и един в нерушимом союзе с владыкой и царицей – он неудержим в прорыве, непобедим… Как вовремя поддержали меня, Прусова и Рюрикова потомка, угрели сердце и душу русского царя владыка Макарий и Никола Можайский Меченосец и Чудотворец!..»

Владыка Макарий посмотрел твердо в глаза Ивану, как бы поддерживая взглядом и всем сердцем своим отцовским помазанника Божия Царя Русского, снова набрал побольше воздуха в легкие, чтобы продолжить духовные речи:

– …Русский прорыв дарован всему благочестивому православному воинству… Только распорядиться бесценным даром Божьей помощи в прорыве души или в военном прорыве каждый – простой человек или государь – может по своему, ибо дана челдовеку свобода воли и даже Всемогущий Бог не нарушает ее. Мы по суете или неразумению, можем скрыть и зарыть этот великий дар, как евангельский талант, зарытый в землю, забыть о нем в греховной суете обычной жизни, а можем умножить его… И тогда мы увидим, что в прорыве русского святого духа вместе с нашей душой меняется сама жизнь вокруг нас, как просветляется и преображается окружающий нас мир… Только, возлюбленные христиане, русский православный прорыв невозможен без добровольных жертв каждого из нас, без невинных жертв…

Иван почувствовал, что, сказав о «добровольных жертв» владыка как бы заглянул в его душу – «Будут твои добровольные жертвы, царь-государь… Готов ли ты на эти добровольные жертвы? – а сказав о «невинных жертвах», владыка как бы невольно перенес взгляд с царя на царицу – «Будут невинные жертвы в твоем окружении и даже в твоем семействе, царь-государь… Готов ли ты пойти на эти на эти невинные жертвы, готов ли смириться с ними?». Иван содрогнулся всем сердцем и всей душой, в одно мгновенье осознав вопиющую жертвенность русского прорыва, за победу или даже поражение его – при нерадивости прорывающихся – все равно надо будет заплатить добровольной собственной жертвой и безвинными жертвами близких и дорогих тебе людей… У Ивана помутилось перед глазами, когда он почувствовал, как на желтом деревянном нимбе иконы Николы Можайского неожиданно возникла черная траурная радуга, а на глазах святого навернулись кровавые слезы… «Исплачется душа твоя кровавыми слезами!» – что-то грозно отозвалось в душе государевой…

…Русский православный прорыв невозможен без добровольных жертв каждого из нас, без невинных жертв, возлюбленные христиане, братья и сестры… – тихо со всей болью души повторил владыка Макарий. – …Гибель безвинных жертв в русском православном прорыве станет нашим общим горем… Болью и скорбью отзовется в каждом русском сердце… Только в русском народе во всех – от простого воина до помазанника Божьего царя царства Третьего Рима – благодаря Божьей помощи – перед лицом смерти будут явлены высокие примеры жертвенной любви к ближним тех, кто положит, по слову Священного писания, «душу свою за други своя».

Вот на такой высокой и слезной волне отошла обедня… Когда царь выходил с царицей из Никольского собора, он невольно оглянулся на икону Николы Можайского… С удовлетворением заметил, что черная радуга на нимбе святого исчезла, святой Никола Чудотворец и Меченосец провожал царя покровительственной ободряющей улыбкой – словно вдохновлял на осуществление русского прорыва и давней русской мечты – к морю!..

9. Перед отравлением царицы

Во время посещения Можайского Лужецкого монастыря в свите царя и митрополита Макария среди всеобщего возбуждения и гвалта, Алексей Адашев склонился к уху Андрея Курбского.

– Вот и дождались слова владыки… – с досадой в голосе прошептал Алексей. – Вся Таврида могла сама, как спелое крымское яблочко, упасть в руки царя… Не захотел царь руки подставить… Я думал – на земли Ливонского ордена загляделся… А, выходит, его владыка Макарий после монаха псковского Филофея распалил своими россказнями о царстве Третьего Рима с законными для потомка римского кесаря Пруса прибалтийскими вотчинами…

Курбский пожевал губами и тоже склонился к уху Адашева:

– Владыку осуждать не буду, не дорос сердцем и душой я до этого осуждения… К словам владыки я на месте царя тоже прислушался… Только своего шанса, судьбой предоставленного, я бы на месте царя не упустил бы… Правильно говоришь, Алексей, Таврида, пока хан Девлет-Гирей от заговора Тохтамыша и мора не очухался, сама бы яблочком упала в руки Москвы… А если б долго не падало яблочко, я бы с атаманом Вишневецким, черкесскими князьями, да и с твоим братом Данилой потряс бы яблоню хана – душу бы из хана вытряс, не то что Тавриду…

– И султана турецкого бы не забоялся, будь ты на царском месте? – с подначкой шепотом спросил Адашев.

– И султана тоже… – прошептал Курбский, переходя в сильном раздражении свистящий шепот. – Только вот угораздил Господь возвести на русский трон нерешительного царя, струсившего султана… Думает, что на западе будет просто: пришел, увидел, победил. А я ему говорю – напасть на Ливонию означает бросить вызов чуть ли не всей Европе… Неужели он не понимает, что за Ливонию горой встанут Литва, Польша, Швеция, Дания, все германские Ганзейские города и стоящая за ними Священная Римская империя?.. Я бы… Не то направление прорыва избрал бы – не к холодному Балтийскому морю, а к теплому Черному… Только теперь поздно…

– Ничего не поздно… – прошептал Адашев. – Даже если государь завязнет с ливонским походом, я добьюсь похода на Тавриду войска отборного брата Данилы… Пусть с Вишневецким или после него… – И с фанатичным блеском в глазах. – Ничего Курбский не поздно… Царь захотел поживиться в Ливонии?.. Пусть будет по цареву желанию… Не устоял, как все великие грешники, перед искушением безнаказанного грабежа ливонских земель? Пусть царева страсть утешится… Только, боюсь пол-Европы объединится против царя-разбойника… И тогда, брат, ничего уже не будет поздно, когда царь обломает зубы об Ливонию и когда воеводская звезда ярославского князя засияет еще ярче… Даже твои мысли о царском троне тогда будут совсем не поздние, а в самый раз… Только поначалу надо будет всем нам сплотиться вокруг князя Старицкого… При нем все будет возможно – выйдем из Ливонии… И с новым царем повернем на Тавриду, на хана и султана с новыми союзниками, королем Августом, а то императором Римской империи, вместе с Венецией… Все возможно, когда в крестовом походе на неверных, через Тавриду на Константинополь вся Европа с нами объединится… Глядишь, к тому времени и место Старицкого на троне для тебя, князь, освободится… Мы долго были верными друзьями и соратниками царя в реформах и военных походах… И еще… Я ведь заметил, как мы все одновременно с тобой и Сильвестром подумали об разъединении царя и царицы… Без царицы – такого царя не будет… Царь с царицей – одно, а поврозь – другое дело… Так Сильвестр, между прочим, думает…

Курбский поднял на Курбского непонимающие ничего глаза и хотел что-то непременно возразить… Только в это время в царской свите прошла легкая волна оживления и движения – царь засобирался в свое Можайское государево подворье… И пока Курбский с Адашевым раздумывали ехать или не ехать с царем на подворье, их окликнул слабый постный голосок иерея:

– О чем шепчетесь, други старые?.. Не о гордыне ли возмутительной государя, возомнившем себя ровней Господу после того, когда в собственных глазах стал вровень с римскими императорами-кесарями?.. Или о своей жалкой доле, что гордыней государя попирается?..

Перед ними возник Сильвестр, готовый вновь воздеть к небу грозный указующий перс и припугнуть – кого надо – гневом Божьим за излишнюю гордыню государеву, за ослушание советов ближних советчиков. Смотря вослед отъезжавшему царскому поезду на подворье, Адашев предложил Курбскому и Сильвестру прогуляться в окрестностях Лужецкого монастыря, попить водички из святого источника, спуститься к Москве-реке с высокого обрывистого берега… Все поняли Адашева с полуслова – это было предложение вдали от чужих глаз и ушей уединиться и выговориться начистоту перед Ливонским походом.

– Ишь ты, коней русских грозится поить в Варяжском море. Послов ливонских с позором с пира прогоняет голодными, приказав слугам обносить вельмож яствами и напитками… – Начал доверительный разговор с глазу на глаз Сильвестр на берегу реки, неодобрительно покачал головой. – …Слыхали, что крикнул на пире, когда послов голодными за двери выкинули?.. Магистров и рыцарей трусливых одними копейными древками по шею в болота вгоним, в дремы лесные, лесным хищникам на съедение… А кто убежит от копейных древков, пусть плывет на пузе в земли Варягов и Германов… Вскружила голову государю Казанская и Астраханская победа… Только не на Тавриду прорыв свой готовит, а на Ливонию, а дальше в вотчины Пруса – не дело это… – Сильвестр поморщился и, глядя в глаза Курбского и Адашева, простонал, как от мучительной ноющей боли. – Только владыку я напрасно пытался переубедить – ничего не вышло… Распалил владыка сегодняшними речами сердце гордеца, своих первых советчиков готового ослушаться… Гневом Божьим такое неправедное дело может обернуться – царского семейства гневной карающей десницей коснется…

Курбский внимательно поглядел в глаза Адашева и вдруг понял то, что раньше до слов Сильвестра – «о гневе Божьем и о гневной деснице, что покарает царское семейство» – не понимал. Курбский с ужасом понял, что и Адашев и Сильвестр давно спелись относительно непомерной гордыни царя, не желающего потворствовать своим главным советчиками ближней Думы, и даже о вполне возможной каре небесного и земного происхождения царю-гордецу или его царскому несчастному семейству. У Курбского был шанс выбора, который всегда предоставляет судьба – либо остаться с другом царю, или оказаться втянутым в сети-козни, которые замыслили Сильвестр и Адашев против царя Ивана еще во время династического кризиса с присягой царевичу Дмитрию, убиенному не сколько пророчеством Максима Грека, а их злой волей… У Курбского был, наверняка, последний шанс, ибо он косвенно еще при присяге Дмитрию-царевичу и его злокозненном убийстве принял сторону Сильвестрову – ярославский князь мог еще отойти в сторону… Но было уже поздно… Он уже догадывался, чем обернется угроза Сильвестра о карающей деснице семейству царскому – отравят приспешники Адашева и Сильвестра царицу или ее сыновей…

Мятежные мысли посетили Курбского, он поначалу их испугался, но тут же преодолел испуг и стал думать о наказании гордеца-царя, не слушающего своих ближних советчиков, как о деле, не стоящем выеденного яйца. «Неважно кого и как – но отравят, чтобы царем вертеть в разные стороны, как марионетку… И будут всеми правдами и неправдами подсаживать на престол Иванова династического соперника, Владимира Старицкого… Значит, вслед за отравлением царицы последует такое же уничтожение царя Ивана… А при Старицком быть мне его правой рукой… И, как говорит Алексей, ничего не поздно для ярославского князя… Только прислушаемся к мятежным речам Сильвестра – не будем спешить… Не будем прыгать в воду, не зная броду – сгоряча… Прыгнем в воду с холодной головой, чтобы выплыть, а не потонуть…»

– Царь с царицей и митрополитом – это сила… – выговорил, задыхаясь, побледневший Курбский… – Они созданы друг для друга… Анастасия без Ивана увянет… Да и Иван без Анастасии… Царь в браке – как окрылился… Я даже сам не предполагал того, что у него крылья в браке выросли… – И уже еле слышно белыми губами. – Греховным, бескрылым был раньше – мне не знать-то…

– …Верно сказываешь, князь… Дюже верно… Только сдается мне, что ты же сам потворствовал браку, как ты говоришь, крыльям своего друга Ивана… – постным спокойным голосом произнес Сильвестр. – Без твоего сообщения царю об Анастасии Захарьиной с ее судьбой царицы, что пророчествовал преподобный Геннадий Косторомской, вообще бы бракосочетания царского не было. – Напомнил Сильвестр, и снисходительно сверху вниз поглядел на Курбского… – У тебя был выбор, князь Андрей, пересказать с моих слов пророчество Геннадия своему товарищу по игрищам «в покойника с саваном» и способствовать браку царя, или самому свататься к понравившейся тебе боярыне Анастасии… Ты выбрал первое…

«Вот и игрищами в покойника в саване попрекнул Сильвестр, нашей с Иваном содомией…» – горько подумал Курбский, поморщился от тягостных воспоминаний и тут же, тряхнув головой, сказал?

– Может, вообще никакого пророчества преподобного Геннадия не было, Сильвестр?.. Зачем ты упросил меня рассказать о нем Ивана?..

– Сейчас это уже неважно, князь Андрей… У царя есть супруга, у тебя тоже… Это уже судьба распорядилась так, все устроила по своему… Только и ты, и Алексей, небось, догадываетесь, что в противоборстве двух династических ветвей – царя и Владимира Старицкого, с одинаковым правом на московский престол – я свой выбор давно сделал… Да и вам с Алексеем уже поздно метаться… При сильном царе с его царицей быть Курбским и Адашевым на вторых ролях при дворе, при слабом же Владимире Старицком на престоле быть вам в фаворе… Глядишь, только так в случае чего у князя ярославского Курбского возникнет судьбинный шанс из первых воевод в первые бояре выпрыгнуть, а из первых бояр еще выше – в государи сигануть… Родословная великокняжеская Курбских, что от князей киевский Мстислава Великого и Ростислава Мстиславича идет, не препятствует этому, даже, наоборот, содействует… Ведь род всех князей Московских, от Даниила и Ивана Калиты до Дмитрия Донского, Василия Темного, Ивана Великого с Василием идет только от младшего сына Владимира Мономаха – от Юрия Долгорукого, торговавшим хмельным зельем и бравшим с купцов десятую деньгу на реке Москве и на Яузе… Настоящие родовитые князья и бояре это знают и всегда пойдут за Андреем Курбским, вступившимся за несправедливо обиженного Владимира Старицкого… Старицкий необходимая, но переходная фигура на троне… Одним щелчком сбиваемая с него – при желании… Старицкий князь всегда будет знать – кому обязан будет восшествием на престол…

– Это верно… – снисходительно заметил Адашев. – …Со Старицким князем на троне у Курбского будет больше возможностей из первого русского воеводы превратиться в первое лицо в боярской Думе, во всем Русско-Литовском государстве… Если Литву и Польшу вместе с Москвой повернуть на Тавриду против хана Девлет-гирея… А оттуда прямиком – из Тавриды на Константинополь в едином христианском крестовом походе против неверных…

Курбский внимательно оглядел лица Алексея и Сильвестра, по глазам которых он мог прочесть, что те, отдавая лавры главного воеводы и первого думского боярина, давно считают его своим в новом заговоре, возможно, даже главой его. И потому предлагают участвовать в более рискованной насущной авантюре – осуществления кары, в большей степени земной, чем Божьей, царю и его семейству, в каверзе великой царице Анастасии…

– А зачем тебе, Сильвестр, надобно было сначала Анастасию подводить к бракосочетанию с государем, тем более, сразу после его царского венчания?.. – в волнении спростил Курбский. – Неужели затем, чтобы содействовать ее устранению только для того, чтобы досадить царю Ивану?..

– Откровенный ответ за откровенный вопрос? – постно спросил Сильвестр и понимающе переглянулся с Алексеем Адашевым. – Хорошо я готов пойти на откровения…

– При условии, что Курбский пойдет с нами до конца на стороне Старицкого князя… – добавил Адашев. – А с тобой мы, князь, будем всегда… Согласен?..

Дождавшись, когда Курбский покорно кивнул головой, Сильвестр после выжидающей многозначительной паузы тем же нравоучительным постным голосом заговорил:

– Долгая это история… Только теперь никуда уже не денешься… Как на духу, говорю… Ты же видишь, князь Андрей, что мы все вместе и каждый по отдельности делаем все возможное и невозможное для реформ царства православного… В помощь вроде бы законному природному царю московскому, венчанному митрополитом Макарием на царство шапкой Мономаха… Только кто сказал, что во главе этого царства должны стоять московские Рюриковичи из колена великого грешника Василия Темного?.. – Сильвестр гневно глянул на Курбского, как бы дожидаясь от него ответа. Но после затянувшегося безответного молчания возвысил голос. – Молчишь, князь?..

Курбский зябко повел плечами:

– А что мне говорить-то?.. Мне слушать надобно больше, чем говорить, чтобы разобраться хоть в чем-то…

– Много грехов было у князей великих московских… Я хорошо наслышан от отца, деда, прадеда моего, всех родовитых новгородцах, о тяжких грехах московских Рюриковичей из колена великого грешника – государя Василия Темного? И до и после восшествия на престол у князя Василия Темного, самого злого и дурашливого князя из внуков великого Дмитрия Донского, были достойные династические соперники – Иван Андреевич Можайский, Дмитрий Юрьевич Шемяка, великие воины и полководцы, не чета, скажем, тому же слабому Владимиру Старицкому в сравнении с царем Иваном… – Сильвестр сделал глубокую паузу и угрожающе поднял палец. Призвал к тому, что сейчас он скажет главные тайные слова – явно не для передачи – тем более, раз просили говорить откровенно.

– Я уже все знаю наперед… – сказал смущено Алексей Адашев. – Я тебе это будет интересно услышать. Знатный, боярский новгородский род Сильвестра имеет претензии к царскому роду Московских Рюриковичей не меньше, чем род твоих знаменитых ярославских князей из колена великого святого преподобного князя Федора Ростиславича…

– Так вот, слушай истинную правду…Мои новгородские предки служили верой и правдой и князю Дмитрию Шемяке, и его отцу великому князю Юрию Звенигородскому… Мои предки в нескольких поколениях с мечом в руках сражались против Василия Темного на стороне великих князей Юрия и Дмитрия… А теперь скажу то, что ты, наверняка не знаешь, что должно перевернуть твое сознание… Обоих великих князей, отца Юрия Звенигородского и сына Дмитрия Шемяку, отравили по приказу Василия Темного. Имя отравителей Дмитрия Шемяки у многих на слуху – повар Поганка, дьяк Василий Беда, боярин Бродатый… Имена отравителей Юрия Звенигородского вам ничего не скажут… Об этом, вообще, мало кто знает. Но имена убийц великих князей Юрия Звенигородского и Дмитрия Шемяки меня в сердце навеки… Мои прапрадеды, прадеды и деды, знатные дружинники, служившие им верой и правдой, сохранили весть об их убийстве отравлением для меня… Я не способен уже отомстить всем убийцам, не дело это иерея мстить… Но я хочу справедливого суда над их потомками… Хосу установления справедливости и только… И справедливость восторжествует…

Сильвестр показал на грудь, где билось его мстительное новгородское сердце, требующее справедливости. Курбский внутренне усмехнулся и, поглядев с усмешкой в глаза Адашеву, бросил:

– Чем же отличаются Владимир Старицкий от царя Ивана? Оба правнуки Василия Темного…

Сильвестр сделал вид, что не расслышал ироничного замечания, зато Адашев бурно отреагировал:

– Ты же знаешь, как государь Василий и его супруга, правительница Елена отнеслись к отцу Владимира Старицкого – они уморили его в темнице за то, что тот якобы незаконно претендовал на престол. Ты, князь, не знаешь, почему новгородцы после разгрома Новгорода, учиненного еще Иваном Великим, склонились к князьям Старицким, Андрею, Владимиру… Чтобы противостоять ограблению и унижению Новгорода московскими государями… Сильвестр расскажет…

Сильвестр снова недовольно покачал головой, что его так беспардонно перебивают, и продолжил свои постные речи.

– …Все преступления великого князя Василия Темного – на памяти воевод моего рода… На руках моего прапрадеда умер в мучениях от крысиного яда великий князь Юрий Звенигородский, а на руках моего прадеда скончался от яда в куряти великий князь Дмитрий Шемяка… Всем им, и дяде Юрию Звенигородскому, и двоюродному брату Дмитрию Шемяке, ничтожный злодей и трус Василий Темный в подметки не годился – поверьте со слов моих предков… Они завещали своим потомкам отомстить, когда придет время престолонаследникам Василия Темного… Только так уж получилось, что оставшиеся с Шемякой мои предки, ставшие новгородскими боярами, взяли сторону Марфы Борецкой и епископа Феофила в боярской партии против Москвы и государя Ивана Великого… Крепко бились мои родичи под началом воеводы Гребенки-Шуйского… Это как-то сближает меня с князем Курбским, ярославские предки которого также противодействовали московскому государю Ивану… Чуть ли не всех моих новгородских родичей положил во время своего жестокого карательного похода великий князь московский Иван… Ему падение Новгорода понадобилось только для того, чтобы казну новгородским купеческом богатством набить… Какая уж там жалость к свободолюбивым жителям Святой Софии, что ставили законы вече выше законов кулака и подавления свободы средствами самодержавного правления под скипетром государя московского… Ну, а дети новгородского воеводы Василия Гребенки-Шуйского, знаменитые князья-временщики Василий и Иван Васильевичи Шуйские, сторонников своего отца не забыли – это и помогло мне влиять на многое, будучи простым иереем… Нет в нашем роде, почти целиком полегшим за новгородские вечевые вольности святых, но не это главное в плодоносящем древе рода…

Сильвестр пристально посмотрел на Курбского и со зла подумал: «Вот хитрый Иван Великий, чтобы склонить на свою сторону ярославских князей пошел даже на то, чтобы канонизировать родоначальника всех ярославских князей – преподобного Федора Ростиславича с сыновьями Давидом и Константином… А тот был далеко не праведником – реки крови в Смоленске на Пасху пролил, когда пошел со своим ярославским войском на племянника, князя Смоленского Глеба, да к тому же с собой татар навел из Орды, с ханом которой породнился… Только обижу прямого потомка князя Федора – и ничего не добьюсь… А хочу добиться от него, чтобы тщеславный князь-воевода орудием против царя, против всех последних московских Рюриковичей стал – мести ради…». И, глянув снисходительно и ласково на Андрея Курбского, Сильвестр продолжил речи:

– …Вот Небесному Мстителю оказалось так угодно, что лично я, простой иерей, не мечтающий даже в мыслях о церковной карьере, но, однако, ровня митрополиту и епископам, должен сделать свое дело в отношении правнука Василия Темного. Другие мстители делали свое дело в отношении многих других потомков Темного… Это уже другие темные истории, что приключились с Иваном Младым, его матерью Марией Тверской-Можайской, сыном-царевичем Дмитрием, женой Еленой Волошанкой… Там неразрывная цепочка из латинских и иудейских интриг… Это уже другая темная сторона династического противостояния тверской княжеской ветви и византийской… Если кому интересно, расскажу, что знаю… Там много занятного и поучительного – и страшного одновременно, раз дела крымских ханов, союзников московских государей, переплелись с делами литовских королей и латинских с иудейских проповедников… Недаром ересь жидовствующих, произросшая в Новгороде, в первый раз в Москве проявилась в момент острейшего династического кризиса, схватки сторонников Елены Волошанки и Софьи Палеолог… Недаром плевела ереси снова обнаружились в Москве во время второго династического противостояния между царем и Владимиром Старицким… Моя же миссия особая – месть новгородская близких соратников Юрия Звенигородского и Дмитрия Шемяки последним московским Рюриковичам… Князь Курбский правильно с ехидцей заметил – мол, почему Сильвестр на стороне князей Старицких, а не на стороне законного боговенчанного царя?.. А потому, что после падения и разгрома Новгорода, после того, как унизил Иван Великий Святую Софию, после всех репрессий и казней, что претерпел наш род, все мои близкие, я склонился на сторону Андрея и Ефросиньи Старицких… Когда отец Владимира, князь Андрей Старицкий, поднял мятеж против малолетнего Ивана на московском престоле, и временщиков-любовников Елены и Ивана Овчины, он обратился к новгородским дворянам и духовенству помочь ему – и Новгород своим детьми боярскими помог ему… И я тогда, скажу, как на духу, был на стороне Старицких князей, против временщиков Елены и Овчины… Я всегда был против временщиков – хоть Бельских, хоть Шуйских, хоть Захарьиных… Только при последних я уже был человеком духовного звания – простым иереем – и не мог влиять силой оружия… А тогда, если бы брат государя Василия, Андрей Старицкий пошел бы до конца, я бы вместе с мятежными новгородцами сделали бы все возможное, чтобы вместо одного правнука Василия Темного – Ивана – посадить на трон другого правнука, Владимира Старицкого. Я прояснил, князь Андрей, свое отношение к правнукам врага моего рода, убийцы Юрия Звенигородского и Дмитрия Шемяки – презренного слепца Василия Темного?

– А как же повел себя владыка Макарий, бывший тогда новгородским архиепископом? – спросил, задыхаясь от волнения, Курбский. – …Что бы то ни было, я к владыке относился и отношусь с глубочайшим уважением… Какова была роль владыки в мятеже Владимира Старицкого?..

– Зря ты об этом спрашиваешь, князь Андрей… – негромко, но твердо сказал Адашев. – Не надо забивать клин между владыкой Макарием и Сильвестром… В конце концов Макарий содействовал появлению Сильвестра в Благовещенском соборе Кремля… Макарий будет поддерживать любого законного царя на русском престоле… Ты же понимаешь, что владыка никогда не будет участвовать в заговорах и мятежах – на чьей либо стороне… Он духовный вождь и последний арбитр в споре династическом… Пока сидит Иван, он всей душой за Ивана… Будет Владимир…

– …Вот когда будет Владимир Старицкий, тогда и надо говорить про Макария, а пока рано… Впрочем, раз я обещал быть откровенным, буду таким до конца… – Жестко сказал Сильвестр и тут же понизил голос до свистящего шепота. – …Когда царь Иван был при смерти, я лично устроил встречу владыки Макария с Ефросиньей и Владимиром Старицким… Тогда владыка с пониманием отнесся к претензиям Владимира на трон… Не настаивал даже на том, чтобы тот крест целовал Дмитрию-царевичу… Это секрет из секретов, тайна из тайн… Алексей Адашев об это знает и отец его знал о позиции Макария, недаром боярин первым выступил против крестоцелования пеленочнику – в пользу партии Захарьиных… Если бы царь умер, то Макарий, не исключено, сразу же взял бы сторону Владимира Старицкого… Правда, до крестоцелования Дмитрию-царевичу… После крестоцелования Дмитрия – скажу честно, не знаю… В конце концов, он же умный муж и понимал лучше всех нас вместе взятых, что взрослый сильный князь-воин Владимир на троне лучше, чем Дмитрий в пеленах… Недаром Макарий мудро устранился от текущих дел – проведения процедуры присяги Дмитрию-царевичу… Он перепоручил судьбы и Дмитрия-пеленочника, и больного царя Ивана Господу… Может, он и прав – не дело владыки вмешиваться в судьбы царственных особ земными средствами… – Сильвестр переглянулся с Адашевым. – …Но то владыка… А я простой иерей, только волей Господа, ровня при дворе и в храмах митрополиту и епископам… Сейчас я все сказал князю Андрею, как на духу… Надеюсь, что он поддержит князя Владимира Старицкого – в нужный момент… Как я и мой дед и отец, тоже духовного звания, всегда поддерживали князей Старицких – Андрея Ивановича, Владимира Андреевича, матушку последнего Ефросинью Хованскую, из рода князей Патрикеевых-Гедиминовичей… Все закрутилось – и месть царю и царице от небесного и земного мстителя за злодеяния предков им обеспечена…

– Нет, уж от земного мщения меня увольте… – прохрипел Курбский, поморщившись, недовольно тыча мыском сапога в травяной холмик на берегу Москвы-реки. – Не воеводское это дело – мстить царицам… У ж лучше в Ливонию с войсками… А оттуда в Тавриду…

Адашев уловил гримасу боли и отвращения на лице Курбского при упоминании мести царю и тем более царицы и спокойно ответствовал:

– Никто и не принуждает тебя участвовать в коалиции земных мстителей… К отравлению царицы ты имеешь отношение – постольку, поскольку… Главное, ты с нами и со Старицкими… Мы ведь с Сильвестром тоже никакие не отравители… Это сделает польская ведьма Мария Магдалина, которую я пригрел у себя и ввел в дом царицы. А покрестили ведьму и ворожею Магдалыню в православную веру не без помощи Сильвестра… Вот и мистическая связь наметилась: медленнодействующим ртутным ядом с этого дня царицу Анастасию будет убивать ведьма Мария Магдалина, закоренелая язычница, обращаемая и в латинскую веру, и в греческую… А все равно ведьма… Чем не красивый мститель, воплотивший в себе кару неба и земное змеиное коварство – а?

– Странное темное дело мы замыслили руками Марии Магдалины… – Растерянно поглядел на открывшихся ему заговорщиков Сильвестра и Адашева Андрей Курбский… – Ведь настоящая Мария Магдалина, как написано в Священном Писании, одна из жен мироносиц, ставшая верной последовательницей Христа-Спасителя… Я помню, что Христос исцелил Марию Магдалину от страшного бесовского недуга – семи бесов… А мы, выходит, в спасенную Христом женщину, снова бесов загоняем…

– Уже загнали… – безразлично сказал Адашев.

– Уже… – повторил постным голосом Сильвестр. – Каждому свое… Кому быть царицей, кому быть ее отравительницей…

– Я помню, что Мария происходила из города Магдалы, потому ее и прозвали – Марией Магдалиной… – тихо промолвил Курбский. – В Магдале или Меджделе он вела низкую, развратную жизнь… Но, встретив Спасителя и под влиянием Иисуса Христа она еще до воскресения Бога-сына возродилась для новой праведной жизни, сделавшись образцом глубокого христианского покаяния… Это удивительный пример душевного раскаяния и искреннего обращения к вере во Христа-Спасителя… А у нас все наоборот… Ведьму обратили сначала в латинскую веру, потом перекрестили в православную… А под конец, ради смеха, снова в ведьму превратили – наказав травить царицу Анастасию…

– Ты ее любил – Анастасию?.. – спросил Адашев.

– Я и сейчас люблю… – тихо ответил Курбский.

– От любви до ненависти – небольшой путь… – постно заметил Сильвестр и прямо немигающими глазами заглянул в душу Курбского. – Был я некогда стражем души царя Ивана, а теперь буду твоим… Надо ж как-то призвать вас к истинному раскаянию за страшный юношеский грех содомии… Пример с Марией Магдалиной ты привел великолепный: была блудницей – стала святой…

Курбский с ненавистью поглядел на Сильвестра и подумал: «Вот и я попался на его крючок, как когда-то друг Иван после напоминания фанатиком о гневе Божьем за игрища в покойника с саваном, после содомского нашего с ним греха… Вот и у меня страж души объявился… Только Сильвестр в стражники к простым смертным не набивается – царей ему, видите ли, подавай… Только тогда душу обязуется сторожить… Может смириться со сторожем – авось, когда-нибудь в царя превращусь… Царство дело наживное – чем я хуже Ивана, из рода торговца зельем и обманщика купцов Юрия Долгорукого, не ровне моим праотцам Мстиславу Великому, Ростиславу Мстиславичу, Федору Ростиславичу?..»

– Ну, как, князь Андрей Курбский? – спросил Адашев. – С нами или побежишь царю печалиться, что его советчики решили отравить царицу руками дважды крещеной ведьмы – Марии Магдалины?

– С вами…

– Или тебе что-то не нравится в затее с Мариной Магдалиной? – постным голосом спросил Сильвестр. – Может, у тебя свои идеи насчет дела с Анастасией есть?.. Может, не Мария Магдалина – кто еще справится? Из иудейских аптекарей, что отравили дочек царя и царицы, или другие?..

Курбский понял, что пропал: и стража души заимел страшного, да и душу заложил не за понюх табака, а подороже – чтобы стать первым думским боярином при Старицком, а то и царем после него… Только станет ли – вот в чем вопрос?..

– Все таки вера и искупление грехов через покаяние Марии Магдалины были вознаграждены…: – Сказал со слезами на глазах Курбский. – Недаром недалеко от нынешнего летнего дня память святой Марии чтится 22 июля… Как никак, она сделалась восторженной проповедницей христианской веры и истины Воскресения… Христос что-то хотел сказать грешным людям, что истину своего Воскресения впервые раскаявшейся блуднице доверил… Раньше всех других праведников явился блуднице Марии Магдалине по воскресении своему…

– …Блуднице наивной явился и открылся, а не закоренелым блудникам-содомитам, как вы с царем – вот в чем разница… – брезгливо шепнул в сторону Сильвестр, так, чтобы тайный смысл его фразы зацепил слухом Алесей Адашев, но не подцепил случаем Андрей Курбский.

Скоро они втроем предстали на Можайском государевом дворе перед счастливым царем. Царь Иван Васильевич был гостеприимен и весьма обрадован удавшимся молебном и благословением владыки Макария на Ливонский поход. Только не догадывался проницательный царь Иван Васильевич, весело обсуждавший со своим первыми советчиками перипетии скорой войны с Ливонией и дерзкого вызова всей Европе об измене… Ни сном, ни духом не догадывался царь о том, что его царица Анастасия с этого дня обречена на отравление медленнодействующим страшным ядом…

10. Начало войны за Ливонию

Царь снова во снах видел море – Балтийский берег в соснах… Сны будоражили царевы мечты и планы о русском прорыве на берега Балтики. После на редкость удачного, вдохновляющего Можайского молебна у чудотворной святыни Николы Меченосца, проникновенного ободряющего напутствия владыки Макария, Иван всеми фибрами своей мятежной души ощущал необходимость раздвинуть до западного моря границы Третьего Рима, чтобы свободней можно было дышать на русском пространстве лугов, лесов и полей…

Иван осознавал, что препятствий на пути прорыва Третьего Рима к морским торговым путям предостаточно – Литва и Польша, Швеция и Дания, Ливонский орден и Ганзейские города с Германской империей. Только после молебна у Николы Можайского ему верилось, что удалось убедить всех своих соратников из ближней и большой Боярской Думы – прорываться к морским путям Балтики, но никак к Тавриде, омываемой Черным морем. Ибо общевойсковой крымский поход по цареву разумению был бы чрезвычайно легкомысленным и опасным делом. Москва бы накликала не только большую изматывающую войну со всей Турецкой империей, но и король Сигизмунд не преминул бы воспользоваться подвешенным положением Третьего Рима и отнять назад Смоленск, Чернигов, Стардуб, Новгород-Северский и прочие «литовские» города и земли…

К исходу осени 1557 года все уже было готово для похода русского войска на Ливонию: свыше сорока тысяч ратников подошли к границе под началом полководцев Шаха-Али, Андрея Курбского, Михаила Глинского, Данилы Захарьина, Ивана Шереметьева, Василия Серебряного. Множество обозов с оружием и продовольствием подтягивались к западной границе. Войско, в котором кроме русских ратников были татары, черкесы пятигорские, черемисы и мордва, ждало только отмашки государевой, чтобы ударить и опрокинуть престарелого, трусоватого магистра Ливонского ордена Фирстенберга, рассылающего в страхе и суете своих послов в Москву и Краков.

Почему царь задерживал начало войны с Ливонией – вплоть до 22 января, когда 40-тысячная русская армия перешла границу ордена?.. Не потому, что боялся ливонского или объединенного европейского войска на первых порах компании, войска, с которым не сладить его многочисленной, но плохо обученной разношерстной, разноплеменной армии. Война с Ливонией и ее возможными, но пока не обозначенными союзниками стало практически первым важным военным делом в жизни 27-летнего царя, во цвете лет и избытке энергии. Этим архи-государственным делом молодой, пылкий, тщеславный Иван пожелал заниматься самостоятельно – без надоедливой опеки ближних советчиков Сильвестра, Адашева, Курбского – в нем решающее слово оставалось не за ближней и, тем более, не за большой боярской Думой, а за царем.

Иван горячо верил в открывшиеся ему в мечтах и снах блестящие перспективы громкой и славной победы, несмотря на упорство ближних советчиков, жестоко порицающих царя за легкомыслие, сопутствующее организации и проведение похода на запад. Только после молебна в Священном Николином городе Иван, заручившись поддержкой митрополита и уверившись в Небесной помощи Николы Меченосца решился на бунт против непрошенных советчиков, своими кознями и интригами во время его болезни и присяги Дмитрию-царевичу чуть не укравшими у него заслуженную казанскую победу, и похитивших его волю воинника, царя Грозы. После Николина знака свыше и благословения владыки Макария на Можайском молебне и поддержки царицы Анастасии Иван твердо решил: то, что он позволял своим новоявленным настойчивым опекунам-советчикам, теперь уже никогда не позволит. И не потому, что в их советах и назиданиях нет резона, а потому что так или иначе все его ближние советчики объединились вокруг стража государевой души Сильвестра, жестоко порицающего, высмеивающего своего питомца, грозящего время от времени гневом и карой Господа и царю, и всему его семейству…

Играя с сыновьями и царицей ноябрьскими и декабрьскими темными вечерами, Иван шептал Анастасии:

– Только ты, ладо мое, и дети наши – моя великая опора и надежда последняя в схватке с судьбой и обстоятельствами… Вырываюсь, нет, уже вырвался я из-под невыносимой опеки советчиков-опекунов и страшного стража души моей Сильвестра… Многолетнее унижение мое закончено… Теперь ты, ладо мое, настоящий страж и опора души моей измученной…

Анастасия улыбалась и гладила по голове Ивана… Она снова, уже в седьмой раз была беременна – снова была счастлива и по-прежнему влюблена… Так бы и сидеть вместе, рядом с любимым, но царица знала, что царь готовится к новой войне. Его надо было поддержать, и Анастасия его поддерживала, как могла, словами тихими любви и нежности:

– Нет, милый, какой из твоей верной женушки страж царевой души… Я – любовь твоей души, покуда ты меня любишь, и я тебя люблю больше всего на белом свете… Знай об этом и никогда ни о чем не печалься и грусти… Потому что грусти и печали разъедают потихоньку душу, дают возможности образоваться в душе, как ржавчине, тоске и унынию… А это уже грех Божий – тосковать и унывать…

– Права ты, Настасьюшка, нельзя унывать царю русских воинников, православному царю Грозы, что опалит скоро западные просторы, до моря Балтийского домчит и молниями да громами отзовется стократным эхом… А мой страж души Сильвестр, и с его тяжелой руки советчики ближней думы, Адашев, Курбский, Курлятев, не видят во мне истинного природного царя Грозы, а смотрят на меня, как на младенца неразумного… Сердятся, высмеивают, грозят… Словно не царь Грозы перед ними, а опекаемая дитя грешное и бестолковое… Разве так можно?..

– Конечно, нельзя, милый… Но ведь они тебе помогают в твоем деле государевом… Тебе же тяжелее будет одному взвалить на свои плечи воз государственных забот и хлопот…

– Помогать-то помогают, только иногда от их помощи тошно… Как младенца в яслях опекают, ни шагу без них, ни вздоха… А дышать-то надо и шагать надо, и даже мчать – царю грозы… Иначе без дыхания и движения спеленатый туго младенец посинеет, как Дмитрий-царевич, в воду оброненный…

– Не надо, милый… – в голосе Анастасии клокотали слезы. – Не надо себе и мне душу надрывать…

– Прости, ладо мое… – Иван нежно обнял супругу. – Прости, прости, что про Дмитрия несчастного вспомнил… Просто он, с синюшным сплющенным личиком, неживым глазами все время у меня вот здесь… – Он положил себе ладонь на грудь, ближе к сердцу. Увидев слезы на глазах царицы, растерянно пробормотал. – Прости, прости… Распалили мои стражи души и советчики… Слава Богу, хоть одного из них, Андрея Курбского, еле-еле заставил убыть к войскам, славу полководца завоевывать… А то все словно объединились вокруг страшного стража души Сильвестра в пеленании моей души младенческой – до посинения… Позабыли, что царь Грозы взрослый человек и что он не хочет быть больше неразумным младенцем… Знаешь, милая, что меня больше всего возмущает в поведении стражей-советчиков…

– Не знаю… – тихо всхлипнула Анастасия. – …И даже не догадываюсь… Хотя… Ты не выносишь надменного тона… Нравоучений свысока – не от души, а от злого суетного ума… Когда вроде как советуют добро, а тайно колют и унижают высокомерными чванными речами…

– Все-то ты, любимая, знаешь про царя Грозы… – улыбнулся горько Иван. – …А они во главе с Сильвестром обращаются ко мне не как к владыке, не как к природному государю, а как к своей ровне, даже ниже ровни… А когда я смею им возражать, сердиться, не соглашаться наконец с их идеями, то они всем скопом обвиняют меня в нечестии… А еще страшнее знаешь – что?..

– Что, милый… – кротко выдохнула справившаяся со слезами Анастасия, ласково теребя Ивану волосы. – Что?..

– Я боюсь больше всего, что Сильвестр начнет грозить карой небесной…. Даже не мне боюсь… От его детских страшил душа давно уже задеревенела… Столько раз навлекал на мою душу гнев и кару Господню – даже не задеревенела, омертвела… – Иван вспомнил Сильвестровы слова о гневе Божьем во время смертей детей, Анны, Марии, Евдокии, Дмитрия и, глядя на тихую испуганную его словами беременную супругу не стал ей говорить, что больше всего боится слов иерея о болезни царицы, смертельной болезни, которой Господь покарает Анастасию, если царь будет отступать от разумных советов ближней думы, от наставлений Сильвестра – стража царевой души. Иван попытался хоть как-то улыбнуться и успокоить беременную супругу, но почувствовал, что ни сил, ни дара покоя у него, беспокойного тревожного царя, перед началом Ливонской войны не осталось. Он тихо и потерянно сказал только. – …Ничего… Авось, все обойдется и с детьми, и с тобой, любимая…

Уложив спать Анастасию, Иван долго ворочался в тревожных думах о Литве – как скоро король Сигизмунд Август вмешается в военные действия Москвы на западе, неподалеку от границ его королевства?.. Ведь когда-нибудь и королю станет все ясно с тайным намерением царя с захватом Ливонии преуспеть в прибалтийских вотчинах легендарного Пруса – зависимых от Польши Пруссии, Мекленбурга и других княжеств…

«Если с Сильвестром и Адашевым такой сыр-бор разгорелся из-за направления удара на Балтику вместо Тавриды, то что будет, какой яростный спор будет впереди, когда станут явными тайные планы царя – прорываться «на Германы», в немецкие орденские земли… Вот повернет наше войско на Германы, в вотчину кесаря Пруса – и быть новой боярской сваре… Обвинят во всех грехах царя, вплоть до самодурства, и никому не докажешь, что земли те наши, нашенские искони… Еще до появления там кесаря Пруса, брата римского императора Августа Октавиана, туда ушли из земли Будинов, из города Гелона в лесных и болотистых наших топях гордое киммерийское племя гелонов – создателей греческих деревянных оберегов градов… Сколько мне об этом матушка рассказывала… Сколько я пытал владыку Макария об этом племени гелонов, пришедшем с берегов Черного моря и Приднепровья в наши земли Можая, Москвы, и ушедшего к Варяжскому морю, на балтийское побережье… Потом уже эти земли станут вотчинными Пруса, потом уже у гелонов, перемешавшимися с литовскими прусскими племенами, эти земли отхватит Тевтонский немецкий орден… Только племя гелонов или голяди является создателем язычиского деревянного оберега – хранителя города-крепости, сл временем преобразовавшегося в христианскую святыню Николы Можайского Меченосца… Всем близок чудотворный деревянный Никола Меченосец – и гелонам и будинам раньнше, и русским и литве с прусскими племенами сейчас… И Литва и Русь претендуют на право считать своей святыню Николы Меченосца… Недаром столько раз его в Литву при великом Витовте и канцлере Радзивилле угоняли на запад, к Балтике… Недаром на землю Пруса заглядываются и литовский король и русский царь… То-то еще будет, и споры царя с ближними советчиками, и драка, когда волос не жалеют – башку бы сохранить – царя русского с королем литовским Сигизмундом Августом… Чему же быть?.. На чьей стороне будет Никола Можайский Меченосец – куда и ротив ког он меч повернет?.. Пока Никола с нами… Бог далеко, а Никола близко и с русским царем… Помоги ему, Никола…»

Царь засыпал, и ему снова снилось чудное рокочущее Балтийское море и высокий песчаный берег с мачтовыми соснами и диковинными птицами…

Двадцать второго января 1558 года русское войско под общим командованием верного царю Шаха-Али, касимовского царевича и бывшего казанского хана, вошло с огнем и мечом из Пскова в Южную Ливонию. О легкомысленности и тяге к роскоши ливонской вельможной знати свидетельствует хотя бы то, что, зная о концентрации русских войск на своих границах, тамошние властители и военачальники предавалось разгульным пирам на свадьбе какого-то крупного ревельского чиновника…

Смешанное разноплеменное войско новгородцев, псковитян, татар, черкесов, мордвы и черемисов опустошало беззащитную ливонскую землю на пространстве в двести верст, запросто побивая малочисленные немецкие отряды, выходившие из замков ему навстречу. Трусливые знатные рыцари ордена, погрязшие в роскоши и разврате, на целый месяц заперлись в своих замках-крепостях, бросив на произвол судьбы городские посады с беззащитным несчастным населением. Дорвавшиеся до живой добычи татары, словно вспомнив о Батыевом нашествии, увлекли в грабительство, разор и насилия своих русских, черкесских и прочих соратников. Наводя страх и ужас, новоявленные захватчики, которые немецкие хронисты называли «охотниками», жгли дома, грабили и насиловали женщин. Дошло до того, что изнасилованных – хором! – женщин привязывали к деревьям и осыпали градом стрел. Ни Шах-Али, ни Курбский не препятствуют расправам и грабежам, поскольку жители этой богатой земли и так выродились – в беспробудном пьянстве, бесстыдном разврате, безмерном корыстолюбии – мол, таких грабить, насиловать, убивать не жалко…

Воеводы Данила Адашев, Михаил Репнин выжгли посады Нейгауза, Киремпе, Мариенбурга, Курслава, Ульцена и соединились с основным войском Шаха-Али и Курбского, обратившим в пепел Алтентурн, под Дерптом-Юрьевым. Немецкие рыцари осмелились сделать вылазку из крепости Дерпта сильным конным и пешим отрядом числом в полтысячи, но безуспешно – они тут же были разбиты наголову. Войско простояло у крепости Дерпта около трех дней, ожидая новых вылазок. Взять крепость не было никакой возможности, потому воеводы одну часть войска увели к Финскому заливу, другие в сторону Риги и Ревеля. Войска ордена были разбиты близ Везенберга, сожжены предместья Фалькенау, Конготы, Лауса, Перкеля.

Воеводы, не дойдя всего тридцать-сорок верст до Риги и Ревеля, в конце февраля с толпами пленников и обозами богатой добычи возвратились к Ивану-городу. Оставившие Ливонию воины, посланные не для завоевания и оккупации этой земли, а единственно для разорения, по-своему с особым усердием отнеслись к исполнению возложенных на них полководцами и царем обязанностей – старались причинить ливонской земле как можно больше зла. Однако, закрывая глаза на зло, творимое его воеводами в ливонской земле, царь не закрыл глаза на зло, произведенное «по инерции» уже на русской земле. Узнав, что его корыстный дядя Михаил Глинский награбленному в Ливонии захотел увеличить грабежом в Псковской земле, царь Иван, изъявив благоволение всем другим воеводам, повелел в великом гневе взыскать с дяди-лихоимца всю, беззаконную добычу.

Оставивши Ливонию, Шах-Али с воеводами и боярами именем царя Ивана послали магистру Фирстенбергу после свершения «казни» грамоту: «За ваше неиспроавление и клятвопреступление государь послал на вас войско. Кровь пролилась от вас; если же хотите пред государем исправиться и кровь унять, то присылайте к государю с челобитьем, а мы все станем за вас ходатайствовать из жалости к земле, дымящейся и окровавленной…»

Шах-Али, действуя по согласованному плану, вызвался склонить царя к миру с магистром. Магистр прислал за опасной грамотой для ливонских послов и получил ее. Царь велел прекратить войну… Царь хорошо представлял, что Ливония, находившаяся в жалком состоянии, не только переговоров с Москвой, но и захочет опереться на одного из своих соседей, воспользоваться заключенным тайным союзом с Польшей…

Потому и представлялось нужным Ивану вернуться к переговорам с королем Сигизмундом Августом о вечном мире или о мифическом союзе против крымского хана Девлет-Гирея. Ведь недавно написал Иван Сигизмнду, что он понимает бедствие, претерпеваемое Литвой от губительных набегов крымчаков на южные литовские земли, и что время обоим властителям вразумиться в истинную пользу христианских держав. И даже общими силами сокрушить неверных злодеев, живущими набегами и грабежами… Единственное, что не понравилось Ивану в ответе короля, обязавшегося прислать своего посла для продления «вечного мира», срок которого истекает в 1562 году, что король его именует не царем, а «великим князем Московским». Думал царь – принимать или не принимать королевского посла Василия Тишкевича в короткий передых в Ливонской войне?.. Какой из короля союзник, если он не признает во властителе Третьего Рима царя, а по прежнему считает великим князем – без Смоленска, Северских земель?..

Для переговоров с королевским послом Тишкевичем Иван направил опытного Алексея Адашева. Несмотря на пробежавшую в их отношениях между ними черную кошку и некоторую подозрительность царя к окольничему, лучшего переговорщика у царя не было. Царь благоразумно пожелал держать пана Тишкевича на отдалении, не простив королю признавать в московском государе царя – ровне императорам и королям, при готовности вмешаться на заключительной стадии ответственных переговоров.

– На каких условиях ваш государь готов заключить мир вечный? – обратился Тишкевич к Адашеву.

– Занявшись с присущей государю страстью ливонскими делами, Иван Васильевич переменил свои державные мысли о вечном мире с Литвой… – напустил дипломатического тумана Адашев. Но, видя недоумение на лице пана, пустился в доходчивые рассуждения, помня, как насмерть стоял царь за безопасность Смоленска и Северских земель при любом развороте событий. – Прежние дела должно все отложить, и делать между государями доброе дело на избаву христианам… Если же станем говорить по-прежнему обычаю, станем просить у вас Киева, Волыни, Подолья, Полоцка, Витебска и все города русские станем звать готовою вотчиной своего государя, а вы станете просить Смоленска, Северской земли, Новгорода Великого – то такими нелепыми речами сделается ли дело вечного мира?.. Наше требование единственное – чтобы вечный мир был заключен по перемирной грамоте.

Тишкевич усмехнулся и надменно ответил:

– Так мириться нельзя… Король Сигизмунд Август настаивает, что Москва должна возвратить Литве все завоевания отца и деда государя Ивана Васильевича… Пишет Златоуст в Златоструе, что у одного человека была змея, съела у него детей и жену, да еще захотела с ним вместе жить. Мир, какого вы хотите, похож на это: съевши жену и детей, змея съест и самого человека. Нынешний государь ваш, конечно, не таков и видим, что он всякие деда по Богу делает, христианство исправляет и утверждает, по всей его державе христианство и церкви христианские цветут, как в старину при равноапостольном царе Константине. Но нашему государю, не взявши своих отчин, мириться нельзя. Какой это мир – взявши, да не отдать…

– Паны, положите вы на своем разуме: как говорить то, чего и во сне не пригрезится? – Твердо произнес Адашев. – Как тому взойти, что гнило посеяно?.. Только понапрасну истому принимать…

– Миру вечному без возвращения Смоленска не быть. – Хмуро объявил Тишкевич и пояснил опасения Литвы. – В условия вечного мира будет внесено, что стоять на хана крымского заодно, но крымский – присяжник турецкого султана. Турецкий за крымского наступит на нашего короля, ваш государь нашему тогда не поможет, и наш до конца отчину погубит.

– Царь мог бы быть заодно с королем на всех врагов… – сказал Адашев. – Я уверен в этом…

– Верить не возбраняется никому… – улыбнулся Тишкевич, и, стерев с лица улыбку, жестко добавил. – Если бы примеров у нас не было перед глазами, а то ведь есть живые поучительные примеры: отец и дед вашего государя – что они сделали с Литвой?.. Избавившись от крымского хана, вам не на кого будет бросаться, как на нас. Миру вечному теперь быть нельзя – чем доброе перемирие не мир?.. Я именем короля хочу старое перемирие заключенное на шесть лет послом Збаражским, продлить еще на несколько лет…

– Боюсь, что царь Иван Васильевич не согласится… – тихо ответил Адашев, видя, как посол пожимает плечами и воротит нос. – Как и с тем, что король по-прежнему величает его великим князем…

– Именем короля Сигизмунда Августа прошу вашего государя помириться с ливонским магистром… Прошу вашего государя дать ответ нашему королю…

После завершения первого раунда переговоров Адашев доложил царю, что литовский посол откровенно признался, что король не хочет союза с царем против крымского хана, справедливо полагая, что Москва опаснее для нее, чем Таврида.

– Правильно полагает король, Алексей… – устало сказал Иван. – Только знаешь, как мне нужен мир вечный был перед новым ливонским походом…

– Но что я могу?.. – горячо возразил Адашев. – Не выламывать же руки пану Тишкевичу?..

– А почему бы и не выломать – не натурально… А склонить его к тому, что им не выгодно…

– Можно одно дело широко задумать… – наморщил лоб Адашев. – Только кто с таким щепетильным делом, кроме моего брата Данилы справится?..

Иван насторожился и, пожевав губами, промолвил:

– Данила хорошо воевал в Ливонии…

– Только теперь ему надо повоевать в Крыму, на Днепре, государь, с отборным отрядом… Вот, если все удастся, тогда и король пойдет на мир вечный… Победа там все может изменить в нашу пользу – побьем хана, извинимся перед султаном… И в итоге получим вечный мир с королем несговорчивым…

– Не знаю, Алексей… Честно скажу, не уверен, во первых в победе, если послать туда небольшое отборное войско Данилы Адашева…

– Поверь, государь, задумка стоит того…

– Задумка, может, чего-то и стоит… – мрачно выговорил Иван. – Только чем обернутся победа или поражение твоего брата?..

– Победа, победа, государь… – пылко произнес Алексей Адашев, вскинув радостно руки. – …Мы давно с Сильвестром об этом походе небольшого отборного войско в логово хана думали… После мора в Тавриде осталось не более десяти тысяч воинов…. Чуть ли не пять тысяч коней…

– Не знаю, насколько Сильвестр силен в стратегии военной, но, боюсь, цена полбеды твоего брата будет невелика… Только если в ходе его похода мы бы получили вечный мир с королем – только тогда все оправдано… Иначе….

– Я беру с Сильвестром все на себя, государь… Понимаешь, всё – но непременно с Сильвестром…

– Опять – Сильвестр… А вдруг, Алексей, он при неудаче похода скажет, что господь прогневался на отправившего войско короля?.. Даже если Вишневецкий придет Даниле на помощь, даже если удастся испугать хана, только ведь там в его логове ввсе равно не удержаться… Мне не победа даже нужна над ханом, мне нужен вечный мир с королем, чтобы он не вмешался на стороне магистра в Ливонскую войну… Ты меня понял, Алексей?..

– Понял, государь, будет тебе и вечный мир и невмешательство короля в войну Ливонскую…

– Твоими бы устами да мед пить, Алексей…

– Считай, что они в меду… Так, добро или как?..

Иван тяжело вздохнул и сказал:

– Пусть будет добро… Только если взялся за гуж, тогда уж не говори, что не дюж, Алексей Адашев… Так и брату твоему накажу…

На следующий день царь ответил послу Тишкевичу для короля Сигизмунда Августа:

– Надеюсь на вечный мир с королем и его благоразумие в сношениях с ливонским магистром… Ливонцы, извечные наши данники, церкви Божьи разорили… Образа Божьи поругали… И нам в наших данях не исправились… За такие свои дела от нас наказанье и приняли… Сумеют исправиться перед Богом и своим челобитьем наш гнев утолить, тогда мы их и пожалуем…

С тем и уехал королевский посол… Царь же, зная, что московские ратные люди плавали по Днепру и иногда, воюя с крымчаками, переходили на западную литовскую сторону, решил предупредить жалобы и претензии короля на ратников царевых и сторожей, стоящих по Днепру. Иван, все же надеясь на успешный результат, обещанный Алексеем Адашевым, на долгожданное заключение вечного мира через победный поход его брата против хана в обход султана распорядился послать своего посла Ивова к королю с исчислением обиды, нанесенные литовцами купцам московским и порубежникам. Готов был Иван переступить через свои обиды, лишь бы литовские и польские войска не пришли на помощь ливонскому магистру – когда царю выпадет случай успешно начать новый прорыв к Балтийскому морю…

«Только как бы поиски вечного мира с королем не привели к обратному результату – разрыву перемирной грамоты до 1562 года?.. – думал царь, отсылая посла Иова к королю и подбадривая Адашева с его «широкой задумкой». – …Удастся ли его задумка?.. Не ошибется же он с Сильвестром?.. Иная ошибка хуже измены с предательством… Не хочу думать об измене… Не хочу…»

11. Знамение Богородицы – взятие Нарвы

Отпустив послов литовских, ждал царь полов ливонских, мучась в предположениях. Опустошение и унижении Ливонии, произведенное разноплеменным войском Шаха-Али на земле рыцарского ордена, должно было напомнить о страшной безжалостной ледяной лавине Батыева нашествия. Иван хотел выбить из равновесия погрязших в роскоши и разврате ливонцев, наслав на них эту ледяную лавину под началом толстого татарского царевича. Пусть изнеженные ливонцы содрогаются только от одной мысли, что за их грехи пьянства, тяги к роскоши и разврату на их земли ледяной лавиной накатила полудикая орда с жестокого востока и, разорив все и опустошив, тут же отхлынула, чтобы снова накатить – опустошая и разоряя еще страшнее. Стихии бесполезно сопротивляться…

Иван знал, что после отката его разноплеменного войска в Вендене собрался сейм, где ливонские вельможи долго рассуждали о мерах спасения, напуганные ужасом, творимым лавиной царева войска, и всесильным могуществом московского царя. Напуганные ливонские вельможи даже побоялись воспользоваться союзом с Литвой и Польшей, чтобы выступить совместно против Москвы. В конце концов после долгих прений положено было умилостивить царя: выслать посла в Москву с откупным…

В ожидании послов воеводы выполняли царев приказ прекратить все военные действия во время Великого Поста – до Пасхи, 24 апреля. Татары, мордва, черемисы черкесы жили своей жизнью, а благочестивые русские во время Великого Поста спокойно говели и молились в своей крепости Ивана-города, отделяемом рекой от ливонской Нарвы. Однако, отошедшие от уставов веры праотцев и обращенные в лютеранство ливонские жители Нарвы совсем не считали за грех заниматься обжорством и пьянством. Разгоряченные алкоголем и, чувствуя себя в безопасности за толстыми каменными стенами Нарвы, лихие лютеране по пьяни принялись стрелять по русским из пушек. Тамошние воеводы известили о том царя, который велел им обороняться и отвечать огнем на огонь.

Воеводы Ивана-города открыли сильную пальбу по Нарве. Не выдержав недельного постоянного обстрела, бургомистр и ратманы Нарвы, напуганные произведенными разрушениями и многими жертвами своих горожан, приехали в Иван-город со слезной просьбой прекратить обстрел. В Иване-городе были оставлены заложники, а в Москву была снаряжена делегация депутатов, готовая подчиниться воле царя. Перемирие было восстановлено. Губительный обстрел Нарвы до возвращения депутатов был остановлен…

В Москве депутаты Нарвы перед принятием присяги попросили через Алексея Адашева царя: не менять местных законов, сохранить статус ливонского города, только тогда они готовы удовлетворить иным требованиям милостивого русского царя. Царь же устами Адашева потребовал немедленной сдачи города и прибытия в Москву для подписания условий сдачи орденского властителя, фохта Шнелленберга, распорядившегося открыть огонь по русским во время перемирия.

Депутаты присягнули царю и за себя и за всех жителей Нарвы, после чего получили жалованную царскую грамоту. Велев уведомить о том нарвское правительство, царь Иван, договорившись об условиях сдачи с депутатами Нарвы, написал также и своим воеводам, чтобы они берегли славшийся ему город от ливонского магистра Фирстенберга, могущего посягнуть на него… Оставалось только ждать…

Откуда было знать государю, что ливонские вельможи Нарвы столь легкомысленны, сколь и вероломны. Выслушав вернувшихся депутатов из Москвы, вернув заложников из Ивана-города, вельможи не торопились сдать Нарву русским воеводам – прознав, что магистр послал им тысячу воинов во главе с бравым командором Ревельским. Ободрившиеся и забывшие страх обстрела Нарвы отцы города велели сказать воеводам Ивана-города, что присягнувшие депутаты присягали только от своего лица, но не имели законного права присягать за весь город и передавать знаменитый ливонский город под власть царя московского – это противоречит местным законам…

Весть о вероломстве ливонцев быстро докатилась до Москвы… Горевал ли об этом царь?.. Вряд ли, не испугало, не обеспокоило его легкомысленное коварство с вероломством тамошних вельмож и граждан. Больше печалило грустное бледное лицо беременной царицы, стоически выдерживающей нездоровье, усиливавшееся недомогание. Иван старался почаще быть вместе с Анастасией, играть с шустрым беспокойным старшим сыном Иваном и пеленочником Федором.

– Прилег бы ты, милый… Небось, целый день на ногах… – говорила нежно Анастасия, радуясь играм супруга с детьми и беспокоясь о нем. – …Ведь с первыми петухами встаешь и идешь работать с окольничим Алексеем Адашевым, дьяками Висковатым, Фуниковым… Приляг… Я с тебя сапожки сниму… И смотри, как детки играют… Скоро я их спать уложу, и наговоримся с тобой, милый…

– Тебе нездоровится, ладо мое?..

Анастасия небрежно махнула рукой:

– Ладно, обойдется, милый – хворь перемелется и все к лучшему переменится… Надеюсь, родной мой, что так и будет… Авось, так и будет – не иначе… Без надежды нам с тобой нельзя – детки у нас с тобой малые и слабые… Как никак нового дитяти с тобой ждем снова…

Иван с тихой нежностью посмотрел на красавицу жену… Несмотря на нездоровую бледность, она была очень хороша собой… Бесподобные огромные серые глаза с туманной поволокой светились нежностью, добротой и глубоко запрятанной любовью…

«Недаром про Анастасию, любимицу нищих и юродивых, говорили, что посмотрит, как златом и серебром одарит… – подумал с невероятным уважением и удивлением Иван. – …А уж сколько этого злата и серебра она бедному люду, монастырям и церквам раздарила – столько ни одна государыня и княгиня великая в Москве, да и вообще на русской земле не раздаривала… Когда в Казань походом уходил, сам ей наказал – все отдавай беднякам и монахам, чтобы молились за русскую победу – первую цареву… И до сих пор молятся… И царица по-прежнему нищим и юродивым миластыню щедрую сыплет – остановиться не думает… А я и не оговариваю ее… Через народные и иноческие молитвы и выжил-то, когда болезнь тяжкая скрутила, когда царевича Ядигера в проруби, в ледяной купели крестил на Крещенье… Царевичу хоть бы хны, а меня продуло насквозь, легкие обуглило… Зря не полез с царевичем в ледяную купель – выздоровел разом бы… А теперь вслед за моей болезнью смертельной, из лап которой только чудом вырвался, царица захворала, моя нежная любимая красавица мается, мечется в нездоровье – да не жалуется, крепится из последних сил… Теперь не ей за меня, а мне за Настасьюшки, царицу мою ненаглядную молиться надо… Отмолю ли ее?.. Буду молиться, буду – отмолю!..»

В смешавшихся мыслях о татарском царевиче, болезнях – царевой в прошлом и царевны в нынешнем времени – Иван смотрел на Анастасию, уводившую ложиться спать Ивана, и не мог наглядеться на нее. Высокий покатый матовый лоб царицы словно освещал кроткой мудростью ее чистое прекрасное чело, русые волосы, заплетенные в толстые косы, свешивались из-под головного домашнего убора, вороные брови в разлет над дивными глазами, точеный прямой нос и пухлые губки с нежным овалом подбородка, лебединая белая шейка – от всего ее облика веяло тихой красотой и спокойствием, какой-то невероятной добротой и нежностью… Такая царица никого никогда не обидит случайным неверным словцом, никогда не оскорбит лихим завистливым взглядом… А как она плавна и изящна в движениях даже сейчас, когда в седьмой раз носит дитя под нежным обожающим сыновей и супруга сердцем?..

Иван открыто любовался красавицей-царицей и желал всем сердцем, всей душой, чтобы от нее отлетела ее тайная демоническая хворь – словно ее кто-то случайно сглазил сразу после Можайского молебна и своим сглазом подтачивает ее жизненные силы. Почему-то Иван, занятый мыслями о Ливонии, временном русско-ливонском перемирии, противостоянии колдовской, неприступно-вероломной Нарвы и Ивана-города, названного в честь его деда, что на расстоянии пушечного города, подумал о своем дьявольском плане с царевичем касимовским Шахом-Али в покорении Ливонии и о дьявольской демонической силе…

И тревожно, беспокойно-муторно рассуждал про себя царь, поджидая Анастасию, укладывавшую на ночь детей с нянькой Марией-Магдалиной: «Демоническая дьявольская сила помыслов души и планов-замыслов головы с сердцем может быть проявлена как мгновенно возникающая в пространстве и так же мгновенно уходящая в песок страшная роковая сила, не имеющая ни цвета, ни запаха, ни даже имени и прозвища, дабы войти с ней в общение. Мы с царевичем Шах-Али сразу после Можайского молебна у Николы Меченосца и Чудотворца придумали дьявольский план покорения зажравшейся развращенной разложившейся Ливонии, а Нарва нам ответила не менее дьявольским коварством и вероломством. Все поровну – все справедливо… И при этом царицу мою – как сглазили, ибо супруг привлек для осуществления темные демонические силы… Татарскую лавину дикой орды охотников натравил на земли и народы богатые и греховные… Надо же как мысль скачет от царевича казанского Едигера, которого я крестил в ледяной проруби Москвы-реки, и когда сам себе легкие во время крещения спалил, к царевичу касимовскому Шаху-Али, которому я наказал крестить Ливонию огнем и мечом, крушить и палить все живое и женщин их насиловать и не щадить… А дьявольская демоническая сила бумеранг свой в царское семейство направило – женушку-царицу не щадит, не милует…»

Царь нарочно поставил во главе разноплеменного русско-татарского и прочих народностей войска военачальника Шиха-Али. Никаких полководческих да и государственных талантов не было у казанского и касимовского хана-царевича. Ко времени ливонского похода ему было уже за пятьдесят (он родился в 1506 году), Шах-Али знал, что это его последний военный поход, потому он ничем не рисковал, обязавшись пред царем быть вождем страшной русско-татарской лавины, обрушившейся на беззащитную Ливонию из неведомых многострадальных восточных земель.

Ведь царь Иван хотел смертельно напугать пресыщенный, богатый, погрязший в разврате и роскоши орден именно «лавиной с востока» с казанским бывшим ханом во главе, к тому же прямым потомком Чингисхана и Батыя. Толстозадый неудачник Шах-Али, не выигравший в жизни ни одной военной стычки, не говоря уже о серьезном сражении, проваливший все поручаемые ему государственные дела, только горько усмехнулся на предложение царя – «устроить Батыеву лавину на Ливанию». Для царя была важнее формальная сторона «нашествия восточной лавины», нежели ее содержательная часть. Были опытнейшие русские воеводы под началом у хана-царевича, сына знаменитого Шейх-Авлияра, племянник последнего золотоордынского хана – самого великого Ахмеда. Главное было напугать трусливых Ливонцев: то, чего их счастливая судьба лишила во время Батыева нашествия, несчастливая судьба предоставит в лице «нового Батыя» – Шаха-Али. Откуда ливонским пузатым бюргерам было знать, что получивший из рук великого князя Василию Иоанновичу удел Касимовский «страшный хан» Шах-Али трижды бездарно царствовал на казанском троне (в 1519-21, 1546 и 1551-52 годах) и всегда изгонялся оттуда взашей.

Странная судьба была у толстозадого женоподобного «Ливонского Батыя», верного Москве крещеного хана-царевича Шаха-Али, постоянно выставлявшегося московскими государями кандидатом на казанский престол, но никогда не пользовавшегося любовью и уважением своих подданных-соплеменников. В начале 1533 года Шах-Али был даже уличен в преступных сношениях с казанцами и сослан на Белоозеро, где пробыл до конца 1535 года, но вскоре матерью Ивана, правительницей Еленой Глинской он снова был назначен владетелем Касимова. Его звездный час настал при царе Иване в 1551 году, когда он в последний раз оказался на троне казанского царя. Напуганный новыми народными волнениями Шах-Али добровольно покинул Казань, убедившись в невозможности примирить желания мусульман с желаниями московского правительства. И вот Шаха-Али царь Иван на первом решающем этапе войны за Ливонию, за выход Руси к морским портам назначает верховным начальником русских войск…

– Наделал наш толстозадый шороху в Ливонии… – Иван с улыбкой окинул взглядом вернувшуюся Анастасию, приглашая ее сесть и поговорить – как когда-то в юности, на ночь глядя. – Ведь ежу понятно, что с прицелом дальним и с государевой хитростью славу державы вручил… Кто его знает, где слава державы заканчивается и бесславье полководца начинается?.. Мои воеводы во главе с Курбским спрашивают меня – кому ты, государь могутность русскую воинскую вручил?.. Не нашел кого понелепей для полководческого дела – ведь царевич Касимовский никогда не отличался ни достоинствами правителя или полководца, ни воинскими доблестями… Все что можно проигрывал и сбегал отовсюду, куда его не сажали…

– И правда, милый, зачем ты его выбрал главным военачальником?..

– А ты подумай, ладо мое – зачем?..

– Может, ты его обидчиком Ливонии сделал, чтобы его имя татарское в страх вогнало тамошних вельмож?.. – Тихо без улыбки спросила Анастасия. – Сделал его главным обидчиком и устрашителем – и назад, в Касимов?..

Иван оценил прозорливость супруги и, покачав головой, ответствовал:

– Действительно я скоро поставлю во главе войска нового главного воеводу Петра Шуского… А царевича отправлю на покой в Касимов… Только пусть ливонские рыцари еще долго трепещут пред одном имени казанского хана Алея во главе сильного русского войска… Хан истомил русское войско без славы, но и страху нагнал своим именем «второго Батыя»… Изменником хан не был никогда – за это старику благодарность от царя московского…

– А измены боишься?..

– Честно сказать?.. – Иван закрыл глаза и почувствовал физически, что змея, которую он пригревал на груди, может ужалить прямо в сердце, подумал бесстрастно и горько – «Только кто? Только когда?» – но ответил бесстрашно. – Сказать, что не боюсь – ты бы не поверила… Скажу боюсь – опять же царица скажет, мол, что это такой государь из пугливых… Как на духу, признаюсь, не люблю, нет, скорее ненавижу всеми фибрами души своей изменников и предателей…

– Потому и Владимира Старицкого не послал в Ливонию?

– Потому, царица и не послал его, что может к магистру Фирстенбергу или к королю Августу переметнутся… И держи ветра в поле… И король не устоит перед соблазном подсадить на престол московский своего ставленника-изменника… Лучше перебдить, чем недобдить…

Они долго молчали в темноте, озаряемой светом тонкой свечки – при ее легком потрескивании. Наконец, Анастасия не выдержала затянувшегося молчания и робко спросила:

– А почему ты называешь касимовского царевича «вторым Батыем»? Ведь он такой добродушный, рыхлый, женоподобный… Даже мягкий излишне…

Иван скривился в усмешке и раздумывал, признаваться или не признаваться царице в дьявольском демоническом плане, в который он первым делом посвятил престарелого касимовского царевича, поставив его во главе войска. Посмотрел внимательно на Анастасию, она выжидала и была само внимание.

– Отгони черные мысли, даже если они были, расскажи мне… Я ведь чувствую, что неспроста все это… Ты же весь извелся, ожидая новостей из Нарвы… Не мучь себя, откройся… Если будет надо, я моментально все забуду все-все прощу тебе за мысли и планы черные…

Иван потер глаза, пожевал немного губы и все же решился:

– Понимаешь, ладо мое, ливонские вельможи и магистры мне не страшны до тех пор, пока за них литовский король не вступится… С королем у меня свои темные игры в жмурки – кто кого перехитрит, а с ливонским магистром свои… Вот и взбрела в голову одна дьявольская мыслишка парализовать волю тамошних трусливых и развратных бюргеров страхом Батыева нашествия… Вот я и нашел среди своих татар «второго Батыя» и велел ему делать то, что первый Батый делал с русской землей и русским народом… Ведь во время Батыева нашествия русские поголовно считали, что черная татарская ледяная лавина, спустившаяся с гор или неизвестно откуда за их смертные грехи братоубийства послана… И потому грозной силе Востока сопротивляться бесполезно, раз она сошла с небес за грехи мыслимые и немыслимые… Воин должен погибать в бою – иначе он не воин… Разговор короткий с трусами и дезертирами… Их становится слишком много, когда сознание воинское разрушено: бессмысленно сопротивляться безжалостной лавине… Лавину нельзя любить или ненавидеть… Вот и вождя этой лавины нельзя любить и ненавидеть… Мне показалось, что именем «второго Батый» – хана казанского Алея – я заставлю порочных ливонцев поверить в то, что дикая лавина пришла за их грехи порока, пьянства и разврата… Как пришла лавина наказания и ушла так же стремительно… Только чего-то не так случилось в Ливонии с женщинами… Особенно молодыми, в самом соку…

Иван стыдливо покраснел, и Анастасия это заметила, положила руку на щеку мужа и удивленно вскрикнула:

– Да ведь ты весь горишь…

– Сгораю от стыда, ладо мое… План с дьявольским демоническим душком ужасом обернулся…

– Если стыдно, совестно, не говори, милый…

– Да куда уж теперь, когда душа царя ужасом повязана… – горько усмехнулся Иван. – Может, слыхала, аж до Москвы слухи дошли, что в Ливонии второй Батый приказ отдал своим «охотникам» не жалеть пленных женщин, насиловать…

Анастасия тихо зарделась, бледность ее щек покрыл стыдливый румянец… Она тихим сдавленным голосом произнесла:

– Разносятся дикие слухи, что воины не только насилуют тамошних ливонских женщин, но и вспарывают им животы и осыпают градом стрел, привязав их к дереву после расправы…

Иван ударил себя кулаком по лбу и прошипел гневно свистящим шепотом:

– Не было такого царева приказа – вспарывать животы и расстреливать привязанных к дереву после насилия…

– А какой же приказ отдал ты хану? – тихо с презрением в уголках губ спросила Анастасия. – Только представь, что беременную женщину, такую же, как и я, могут не только изнасиловать, но и вспороть чрево с живым ребенком… А то и поставить, привязать к дереву, чтобы острые стрелы направить прямо в большой живот будущей матери…

Иван с ужасом сдавил себе виски и простонал:

– Насиловать ливонских баб я лично разрешил «второму Батыю»… Война есть война… Но оттуда приехали мои послы с дикими историями… Я-то думал, что во время Батыева нашествия на Ливонию женщины воспримут это, как наказание за грехи… А мне рассказали, что там падшие развратные женщины сами под воинов подкладывались и требовали себе, ненасытные твари, не одного, не двух или трех, а дюжины, несколько дюжин… Вот этого уже видавшие виды охотники не выдержали – такого порока и разврата они в жизни не видели… Никогда русские воины хором не насиловали женщин – только татары в этом преуспели в своих губительных походах… А здесь развращенным порочным ливонским женщинам не хватало уже одного русского насильника… Бабы ливонские требовали и умоляли, чтобы их брали, как похотливую добычу, хором… И вот тогда уже от отвращения к порочным пресыщенным западным бабам, что хуже сук во время течки-случки, наши воины и стали сукам животы вспарывать и стрелами связанных осыпать… Мне плохо самому стало, когда услышал – слышишь?..

Анастасия ничего долго не отвечала, только всхлипывала:

– Но там же были матери, беременные жены…

Иван отрицательно покачал головой:

– Это вряд ли, все порочные и пресыщенные развратницы давно уже потеряли дар материнства… Поэтому забудь о том, что наши вспарывали животы брюхатым ливонским бабам… И так много страха наделал на ливонской земле второй Батый… Клянусь тебе – не приказывал ему вспарывать животы и осыпать стрелами привязанных изнасилованных баб… Это плата за порок, разврат, когда требуют, чтобы их брали хором…

– Война страшна на любой земле – что на ливонской, что на нашей… Мне, матери, страшно, Иван…

– А вот Сильвестру не страшно… – зло проронил царь, не глядя на царицу. – Послы мои при нем мне рассказывали, как и почему вспарывали наши воины животы изнасилованным и стрелами осыпали поруганных баб ливонских… Сильвестр спокойно сказал: нечего пугаться – война все спишет… – Иван горько усмехнулся. – К месту или ни к месту снова упомянул о гневе Божьем и каре Господней неверных лютеран…

– Какая это кара – насиловать и убивать? – с отвращением произнесла Анастасия. – Я сердцем чуяла, что-то не так… Меня словно ядом страшным опоили, когда рассказали, как насилуют, в животы беременных стрелы пускают, животы вспарывают матерям будущим…

– Да не матерям… – чуть не взбеленился, подавляя – откуда не возьмись – внутреннюю ярость, Иван. – …Они, порочные извращенки уже на материнство не годные… Их за то, что хором многократно требовали мужиков и не удовлетворялись, взбешенные их ненасытностью воины кончали… Тьфу… Даже говорить о том противно… Такая мерзость всплыла… А кто тебе о наших насильниках и вспарывании животов беременным рассказал?..

– Магдалыня… Я чуть не умерла от страху… Только прошу, родной, не наказывай ее – она такая жалостливая… Меня шибко жалеет…

– Ну и задам я деру Алексею, что свою приживалку моей супруге удружил в служанки… А твоей Магдалыне, чтоб беременную царицу не пугала разными непристойными россказнями, ноги выдерну…

– Не надо, ладо мое, никому и ничего задавать… И тем более ноги выдергивать матери, у которой пятеро по лавкам… Она хоть жалеет меня… И ты пожалей меня, несчастную… Отстрани от начальства войском второго Батыя и запрети насиловать и убивать женщин, матерей…

– Да не матерей… Твою мать… Ладно, прикажу, ложись спать… Завтра опять рано мне вставать – с первыми петухами…

Ночью Анастасии явилась во сне Богородица… Царица хотела рассказать о чудном знамении царю, как пьяные ливонцы бросили икону святой Богоматери в огонь, только она не сгорела и осталась целой и невредимой… И еще Анастасия хотела рассказать, что это очень хороший знак для царя – Нарва будет чудесным образом взята… А о себе Анастасия решила не рассказывать Ивану… Потому что показалось ей, что пожалела Царица Небесная русскую царицу… В глазах Царицы Небесной Анастасия прочитала неизъяснимую жалость к себе… Ничего она не сказала, но Анастасия поняла: жалеет-то жалеет, а спасти уже не может – далеко что зашло… Включились какие-то страшные дьявольские, демонические силы, против которых и Богородица святая бессильна… Только то, что пойдет на погибель царицы русской, и выгорит боком царской династии московских Рюриковичей, будет способствовать нарождению новой царской династии, у основ которой жертвенным символом будет в веках стоять, она, Анастасия… Тихонько заплакала беременная хворая царица, не в силах противиться ударам Рока, Судьбы…

Вечером Анастасия нарочно не привела к царю шустрого царевича Ивана и пеленочника Федора поиграть с отцом, а неожиданно исподволь завела разговор о земной жизни Богородицы. Иван с каким-то удивлением и страстью ввязался в этот разговор, вспомнив, что первые евангелисты не слишком много уделили места жизни Пресвятой Девы Марии, поскольку считали главною задачей повествовать о земной жизни и делах Иисуса Христа, а не его матери, непорочно зачавшей Сына Бога… Теперь уже царь-государь нежно гладил волосы своей царицы, когда она нежным, полным печали голосом повествовала.

– Недостаток сведений о жизни Богородицы, получаемых нами из Священного Писания, восполняется старинными преданиями… Большинство из тех, которые я знаю, имеют несомненную печать глубокой древности… Предание называет нам имена родителей Пресвятой Девы: Иоакима из Назарета, от колена Иудина, племени царского, и Анну из Вифлеема, колена Левиина, племени Ааронова. Эта благочестивая чета, прожившая до старости в горести бесчадия, была утешена по усердной молитве предвозвещением архангельским, что от них родится благодатная дщерь Мария.

– Правда, ладо мое, Настасьюшка… Я готов тебя слушать и слушать… Буду только счастлив, если мне удастся дополнить твой рассказ… Я так люблю, когда ты мне рассказываешь…

– То же старинное благочестивое предание повествует, что Пресвятая Дева с четвертого года своей жизни по обету родителей отдана была в храм на воспитание как посвященная Богу. На четырнадцатом году своей жизни она была обручена старцу Иосифу из племени Давидова… И стали они жить в Назарете…

– И настало время Архангела Гавриила – не так ли…

– Воистину так, милый… Архангел Гавриил благовестил Пресвятой Деве рождение от Нее Спасителя мира, как изложено евангелистом Лукою… После чего Она три месяца пробыла у родственницы своей Елизаветы…

– Уже зачавшей Предтечу Христова, так тоже писано Лукою-евангелистом… – подсказал Иван.

– Между тем и Иосифу, обручнику Марии, последовало откровение от ангела тайны воплощения, рассеявшее его сомнения относительно Марии…

– Так повествует об обручнике – святом Иосифе – евангелист Матфей… – сказал Иван, видя, что Анастасия надолго замолчала. – Далее, евангелисты упоминают о Пресвятой Деве при повествованиях о Рождестве Христа, обрезании Его по закону в восьмой день, бегстве в Египет и возвращении в Назарет и еще при повествовании о беседе отрока Иисуса с мудрецами в храме…

– Повествуя о делах Христа со времени Его общественного служения, евангелисты упоминают совсем немного раз о Богоматери… – отозвалась Анастасия. – В Кане Галилейской она ходатайствует перед Сыном за новобрачных, не имевших вина, и Он, исполняя Ее просьбу, положил здесь начало своим чудесам. В Капернауме во время сильного спора Христа с фарисеями в синагоге Она хочет видеть Его, чтобы охранить от опасности. Наконец, мы видим Ее при кресте, когда Христос поручил Ее попечению своего любимого ученика… Не много событий рассказали евангелисты из жизни Богоматери… Но вполне достаточно, чтобы ясно очертить чудный образ Пречистой и Пресвятой Девы, смиренной в величии и во всем покорной воле Всевышнего… Я хуже знаю о последних годах и тем более днях Богоматери… Ты наешь, милый?

Иван кивнул головой:

– Одно благочестивое предание говорит, что Богоматерь жила до 48 года после Рождества Христова и в этом году почила при многих чудесных событиях… Говорят, Она была погребена в веси Гефсиманской, но потом чудесно взята на небо. Предание приписывает ей и проповедническую деятельность. Апостолы уверяли, что Богоматерь была в тесном союзе с первою христианскою церковью, собранной в Горнице Сионской в ожидании Духа Утешителя… С ее жизнью и последними днями связано столько лжеучений и ересей, ладо мое…

– Ересей?..

– Да ересей, ладо мое… Именно лжеучения и ереси заставили церковных учителей точнее и определеннее изложить истинное церковное учение о почитании Богоматери… Возникло неправильное мнение, основанное на произвольном толковании евангелиста Матфея, что Пресвятая Дева после бессемянного зачатия и рождения Спасителя находилась в браке с своим обручником Иосифом, от которого были дети. Такого мнения держались, между прочим, строгие ариане: Евдоксий и Евномий…

– Моя Мария Магдалина тоже так считает… – тихо прошептала Анастасия. – Только не сердись на нее – она так помогает мне так жалеет меня… А в чем истина, перед которой бессильна ересь?..

Иван сделал вид, что не расслышал о Марии Магдалине и продолжил с каким-то небольшим раздражением неизвестно почему:

– …Но уже святой Епифаний Кипрский людей, державшихся такого мнения в Аравии, явных противников Марии, прямо зачисляет в разряд грубых еретиков. Блаженный Иероним также сурово порицает за такое мнение еретика Гельвадия. Собор иллирийских епископов за это же лишил сана Боноза, епископа Сардийского. Монашество учителя церковные превозносили Ее как чистейшую и святейшую всех, очищенную Святым Духом от греховной скверны. Даже блаженный Августин свое основное убеждение, что никакой человек не может быть свободен от греха, не хочет прилагать к Марии и из благоговения перед Нею отказывается рассуждать об этом вопросе. Но при этом нужно заметить, что церковь не признавала Ее свободною от первородного греха, как свободен от него бессемянно рожденный от Нее Иисус Христос… Высоко чествуя Богородицу, церковь осуждала и порицала суеверное чествование и языческое обожание Ее. Тот же св. Епифаний, осудивший антидикомарианитов, порицает и так называемых коллиридиан, простиравших свое почтение к Богородице как Царице Небесной до обожания, в роде служения Астарте, и выразительно говорит, что Богородицу надо чтить, но не боготворить. – Иван улыбнулся и добавил. – …То Царица Небесная… А царицу Русскую я и чту и боготворю… Ты простишь меня, ладо за такой грех…

– Разве это грех?.. Ведь я тебя тоже чту и боготворю… – Бледное лицо Анастасии покрылось стыдливым румянцем, когда она говорила с легким придыханием. – …Это любовью людей, созданных друг для друга, называется…

– Я ведь не даром в ереси Башкина и Артемия Пустынника вдавался… Спор относительно Богородицы был у отцов церкви нешуточный… Решительное влияние на определение учения о почитании Богоматери имел исход несторианского спора, после которого название «Богородица», встречающееся еще у св. Афанасия Великого, было признано всеми. Православная церковь в согласии с древней Вселенской церковью чтит Богородицу святою непорочною Приснодевой…

– Как к скорой помощнице и заступнице прибегают к Ней в молитвах, славят Ее за оказанные благодеяния; в честь Ее установила многие праздники и освятила многие храмы, имеет и чтит Ее чудотворные иконы…

– Латинская церковь в почитании Богородицы пошла даже дальше греческой и установила новый догмат, которого церковь древняя не знала, а церковь православная отвергает. Латиняне на Западе стали распространять идеи о непорочном зачатии и рождении Богородицы, и лионские каноники даже установили праздник в честь непорочного зачатия. Доминиканцы порицали праздник и отрицали справедливость такого мнения. Но, тем не менее, благодаря францисканцам, такое учение было признано в латинской церкви повсеместно. Папы этому благоприятствовали… У латинян в почитании Богоматери много излишнего, иногда странного и даже просто нелепого… Справедливая по содержанию, но очень резкая по форме критика почитания Богородицы, у Лютера и других реформатов, честно говоря, мне тоже не по душе… Вместе с нелепыми легендами и подложными святынями реформаты отвергли благоговейное чествование икон и молитвенное призывание Богородицы, основав, впрочем, некоторые праздники в честь ее… – Иван нежно погладил Анастасию по голове и промолвил. – Не пойму, чего это мы с царицей души моей разговорились о Царице Небесной?..

– Почему… – Анастасия еще сильней побледнела и выдохнула. – Видение ночью мне было… Явилась во сне Царица Небесная… Богородица хотела что-то важное сказать о чуде, о чудном знамении для тебя… Как пьяные порочные ливонские купцы бросили икону святой Богоматери в огонь, только она не сгорела и осталась целой и невредимой и объявила мне глазами – Нарва будет взята царем и враги наши будут удивлены бескорыстием воинов царя… Так все чудотворно устроится… А после этого знамения у царя русского осуществится редчайшая возможность пользоваться нарвским портом для самостоятельной торговли…

Иван, увидев взволнованное побледневшее лицо Анастасии, спросил как можно нежнее:

– Больше ничего не сказала глазами Богородица?

Анастасии не хотелось обманывать супруга, и она сказала просто, без всякого страха и жеманства:

– Царица Небесная пожалела меня…

Скоро царю нарвские послы сообщили о чуде в Ливонской земле сразу же после прибытия туда взамен старых новых воевод московский Алексея Басманова и Данилы Адашева, – знамении Богородицы – и одновременном взятии Нарвы… Причем все это случилось в тот же самый день, 11 мая 1558 года, на второй день после праздника Николы Вешнего, когда царице московской Анастасии во сне явилась Царица Небесная с благими вестями для русского царя…

Действительно, пожар в Нарве в тот злополучный день спровоцировали пьяные купцы немецкие, которые пришли покуражиться в лавку своего друга или знакомого купца псковского. Озорства ради или по пьяной злости, немцы в сем благочестивом доме сорвали со стены древнюю икону Богородицы старого псковского мастера и небрежно бросили в огонь, мол, посмотрим, как горят ваши русские святыни – до пепла, до пустоши или как?.. Попытался вытащить свою икону из огня псковский купец – да какой там… К пламени не подступишься… Нет, как назло, воды – к огню не подступишься… Заплакал горько купец, захохотали пьяные супостаты… И вдруг неожиданно для всех возник в доме страшный пожар, разыгравшаяся буря мгновенно разнесла огонь от дома к дому – и вот уже в городе возникло ужасное огненное смятение, немыслимый пожарный переполох…

Ивангород с прибытием новых государевых воевод Басманова и Адашева готовился к штурму Нарвы, однако сил, которыми располагали воеводы, было явно недостаточно для приступа. Воеводы ждали значительного подкрепления и неохотно ввязывались в перестрелки двух крепостей, что находились на противоположных берегах Наровы, на расстоянии пушечного выстрела. Одна из таких перестрелок – уже при новых воеводах – завершилась небольшим пожаром в Нарве. Кто-то из ратников стал теребить воевод, мол, воспользуемся благоприятным случаем, под шумок переправимся через реку и предпримем штурм, авось выйдет. Только Басманов с Адашевым жестко и нелицеприято объяснили своим героям, что обладают ничтожными силами, для штурма. Ливонским осажденным ничего не стоит и возникший легкий пожар погасить, и штурмующих опрокинуть и уничтожить… И правда, быстро был погашен пожар в Нарве, вызванный перестрелкой… Потому и запретили воеводы тратить снаряды на немцев – без толку…

И вдруг необычайно сильный пожар в Нарве, когда полнеба уже полыхает и языки всесильного пламени отражаются в воде – того и гляди, река начнет полыхать. Наученные горьким опытам призывать своих воевод к штурму, русские воины, повинуясь какому-то необъяснимому внутреннему порыву, бросились в воду, чтобы плыть на тот берег. Подсказывало сердце: не будут стрелять по ним со стен крепости в такой страшный пожар – не до них. Подсказало сердце – грех было этим не воспользоваться, не попытаться поймать за хвост редкую воинскую удачу… И, повинуясь внутреннему порыву, многие воины даже без всяких приказов своих воевод, бросились к стенам нарвской крепости… Кто плыл на ливонский берег на лодке, кто на подвернувшемся под руку бревне… Какая-то часть ратников застыла на нашем берегу, поглядывая в сторону своих знаменитых воевод – одно дело порыв, а другое дело, порядок и дисциплина, жесткое подчинение приказу старшего начальства…

Но, наверняка, внутренний призыв и порыв прочувствовали не только простые воины, но их молодые воеводы. Еще не успели первые ратники достичь берега Нарвской крепости, как встрепенулись от охвативших всех оцепенения царские воеводы: был отдан приказ переправить все войско крепости Иван-града через реку на стругах, воспользоваться благоприятным моментом и предпринять решительный штурм немецкой крепости. В последний момент воеводы напутствовали войско, переправляемое на тот берег, чтобы в пожаре не сильно злобствовали и по возможности различали богатых немецких рыцарей и князей церкви, выходцев из Германии, и бедных подневольных коренных жителей, эстонцев, латышей и прочих, над которыми господствовали рыцари ордена…

Какие-то стремительные мгновения переправы, и стрельцы во главе со смелыми воеводами Алексеем Басмановым и Данилой Адашевым ворвались в крепость через полуобгоревшие распахнутые настежь Русские ворота нарвской крепости, через которые испуганные жители покидали ад огня и удушающего дыма. Кто оттуда, а кто туда! Сил воеводских для штурма было явно недостаточно, но рыцари, потрясенные ужасом пожара не устояли перед стремительным русским натиском…

Кто-то из немцев бежал, а кто-то вздумал ожесточенно сопротивляться, увидав вблизи себя незваных спасителей… Самых упорных защитников из гордых немецких рыцарей Нарвы русские воины загнали в верхний крепкий замок, называемый Вышеградом, и, не давая им опомниться, стали громить его из пушек, захваченных тут же в крепости… В ход пошли лестницы… Осажденных в крепости было гораздо больше, чем ворвавшихся туда: все колебалось и дышало, все могло случиться, и любая даже незначительная гирька могла склонить стрелку весов победы сражения в ту или ину сторону…

Самое удивительное, что во время пожара два немецких командора Феллинской и Ревельской крепостей, Кетлер и Зегегафен, стояли совсем от Нарвы с сильными дружинами. Видя ужасный пожар и сильную стрельбу, они застыли, как вкопанные. Что их останавливало?.. Возможно, рассуждения, что крепость, имеющая толстые каменные стены и неприступные железные ворота вполне способна отразить неприятеля… Почему не помогали тушить пожар?.. Так ведь от такого страшного ураганного огня и самим легко сгинуть в аду устрашающего пожарища… Никто из командоров и их воинов даже подумать не мог, что в нарвском пожаре штурмовавшие крепость русские способно бескорыстно спасать и самих тамошних жителей, и их нажитое достояние… А может, войска блестящего молодого полководца Кетлера брошенная в огонь Богородица остановила?.. А может, по воле неподвластной огню Богородицы штурмовавшие воины, призванные духом и сутью войны, грабить, насиловать и убивать, – по-братски и с любовью спасали, выручали, миловали тех, кто за мгновение до этого был непримиримым врагом и недругом…

Непреступная крепость Нарва, основанная воинственными немецкими рыцарями на древнем новгородском рубеже, пала… Потом только все объяснится чудотворным знамением Богородицы, о котором прослышат все, и русские, и местные… Когда целая и невредимая икона Богородицы, брошенная в огонь, будет найдена, страшный пожар также мгновенно прекратился сам собой, как и начался… Сразу же – на победной мистической волне – у всех, от простого ратника до воеводы – возникло единое желание построить на месте сгоревшей лавки псковского купца храм, где чудотворным образом спаслась от пожара и призвала всех своим знамением икона Богородицы. Храм великий в Нарве в честь и память Царицы Небесной, и чтобы эта знаменитая чудотворная икона была выставлена для поклонения всех православных, а при желании новых подданных царя – спасенных ею латинян и протестантов…

К вечеру 11 мая крепость Нарва сдалась, с условием, чтобы милостивые победители выпустили из крепости бывшего коменданта, стоявшего до последнего, фохта Шнелленберга, немецких воинов и остальных жителе, которые не захотели оставаться в Нарве, а пожелали удалиться в другие ливонские города. Знатнейшие горожане вышли из Нарвы со всеми своими семейством, большинство же горожан, отпустивших в ливонские земли своих жен и детей или оставшиеся с ними в Нарве, без колебаний присягнуло царю в верности. Не всегда, как в этом достопамятном случае, сила сломила солому – иногда превыше всего Провидение… А Провидение и Царица Небесная на этот раз были на русской стороне…

Воеводы царю доложили, что взяли в Нарве 230 пушек и огромное городское богатство, которое позволит только усилить значение знаменитый Балтийский купеческий порт в устье Наровы. Завоевание Нарвы обрадовало царя. Он пышно торжествовал его в столице, наградил всех воевод и воинов, на свободу были отпущены все нарвские и прочие ливонские пленники. Царь на радостях мистической победы милостиво подтвердил жалованную грамоту, данную немецким сановникам Крумгаузену и фон-Дедену, несмотря на перемену обстоятельств в пользу русского флага, а также приказал отдать собственность всякому, кто из покинувших Нарву жителей захочет возвратиться и стать подданным русского государя… Некоторые из отпущенных без достояния имущественного возвратились…

Царь приказал новгородскому архиепископу немедленно отправить во взятую Нарву архимандрита Юрьевского и протоирея из собора Святой Софии Новгорода, чтобы освятить место для будущего храма Пречистой Богоматери, где чудотворная икона, спалившая город, и сама оставшаяся целой и невредимой в пепле купеческой лавке, будет выставлена для поклонения всех православных. И еще наказали царь Иван и митрополит Макарий посланным туда православным священникам – всеобщим крестным ходом и торжественными молебнами очистить от веры латинской и лютеранской.

Не мог даже в мечтах предположить государь, что «очищенная от латинской и лютеранской ереси Нарва будет приносить казне свыше семи тысяч рублей золотом дохода в год. Хотя и догадывался царь Иван, что соседи Ливонии, в особенности Польша, взволнуются переходом Нарвы в русские руки. На радостях взятия Нарвы царь потребовал покорности всей Ливонии; не добившись этого миром, пригрозил испробовать силу: мол, многие ваши города по образцу и примеру Нарвы сдадутся и будут заселены русскими, и в них, как в Нарве будут выстроены православные церкви. В страхе после взятия Нарвы ливонские сановники обратились к императору германскому, который отвечал, что ему невозможно повсюду, на каждой пяди европейской земли защищать слабое, не способное к самозащите христианство – неужто можно сражаться на два фронта против неверных турок и православных русских? С падения Нарвы начался самопроизвольный распад с разложением Ливонии: Эстляндия обратилась за помощью к Дании, архиепископ – к Польше, магистр – к Швеции. Швеция, Дания и Польша вскоре приняли на себя посредничество в русско-ливонских делах, но царь по инерции требовал для себя покорности от магистра, не предугадывая, чем это может обернуться, если слабого и дряхлого Фирстенберга им будет молодой, тщеславный неопытный полководец Кетлер.

Иван рассказал во всех подробностях Анастасии, о чуде с иконой Богородицы, пославшей ослепление на немцев, спалившей их город и оставшейся целой и невредимой в пепле – всему, что осталось от лавку псковского купца, куда пришли покуражиться пьяные бюргеры.

– Вот ты, родной упомянул об ослеплении немцев тогда, когда случился большой пожар в Нарве… – заметила с какой-то тихой грустью в голосе Анастасия. – …Ты об ослеплении народа нарвского раньше мне раньше ничего не говорил… Это мне что-то напоминает о чуде с иконой Богородицы в Новгороде, когда архиепископ вышел с ней на стену…

– …Было-было такое со святым Ионой… – Иван тоже неожиданно вспомнил любопытный пример, ставший камнем раздора между митрополитом Даниилом и соратником преподобного Максима Грека, князем-иноком Вассианом Патрикеевым-Косым, бросившим при нажиме Даниила объявить новгородского архиепископа Иону святым митрополиту в сердцах с тонкой иронией: «Про то знает Бог, да ты со своими чудотворцами Ионой Новгородским да Макарием Калязинским…».

Почему-то Иван не захотел рассказывать Анастасии о скептичном и ироничным отношении Вассиана Патрикеева и его друга Максима Грека по поводу признания Ионы Новгородского и Макария Калязинского святыми, чего добился уже в его царствие владыка Макарий на первом церковном соборе сразу же после венчания его шапкой Мономаха. Анастасия не заметила тревожных раздумий на лице и в голосе супруга и откликнулась живо и непосредственно:

– …Да, да, именно архиепископ Иона Новгородский вышел на стену своей крепости, когда Новгород осадило суздальское войско Андрея Боголюбского. Святой Иона обратил в сторону суздальцев лик иконы Богродицы – и там произошло первое смятение. Часть войска страшно испугалось лика Царицы Небесной, почувствовав грозное предупреждение, а другая часть войска, решило, как пьяные немцы в Нарве, покуражиться над Царицей Небесной… Немцы икону бросили в огонь, чтобы городу оказаться сожженным… А суздальцы стали пускать кучи стрел в икону Богородицы… Несколько стрел попали в лик Царицы Небесной, и она заплакала кровавыми слезами… Потом из ран на ее лике по повелению Ионы набрали священное миро… Но главное, кроме слез и миро, оказалось другое…

– Другое?.. – спросил задумавшийся о своем, связанным с рассказом Анастасии, и упустившим ее мысль. – …Куда ты клонишь?..

– Когда мне и матушке моей о святом Ионе и о стреле, попавшей в икону Богородицы, что держал в своих руках архиепископ, рассказывали пришлые новгородцы, то они упомянули как раз о страшном ослеплении, которое наслала на Суздальцев Царица Небесное. Те суздальцев, что почувствовали грозное предупреждение Богородицы и отказались стрелять в икону, она наказало слепотой – за то, что не остановили своих соратников, наводящих луки со стрелами… А стрелявших и особенно самых метких, попавшими стрелами в икону, она поразила особым видом слепоты – безумием и сумасшествием… Разве можно с ясными и зоркими глазами стрелять в Царицу Небесную – это уже безумие… А суздальцы хохотали, увидев, как летели стрелы в епископа новгородского и попадали в икону… И тогда безумные и слепые стали драться между собой, вместо того, чтобы идти приступом на град Святой Софии, у которого оказалась такая Небесная Защитница… Конечно, икона Богородицы была признана чудотворной… Ослепление немцев, бросивших икону в огонь, тоже того же корня…

– В Нарве не было ослепленных… – возразил было Иван, хотя тут же поправился. – …Хотя отдать город ничтожному войску гарнизона Ивангорода могли только слепые, способные не увидеть на иконе лик Богородицы… Или безумные, отворившие ворота и сдавшие город – то, перед чем была немощна вооруженная сила, оказалось по силам чуду, знамению, Провидению…

Иван почему-то вспомнил, с какой настойчивостью и убежденностью настаивал митрополит Макарий на канонизации несколько новгородских подвижников, почитаемых местно, но не признаваемых всей православной церковью как святых. Иван по-особому оценил мудрость своего наставника-владыки, когда среди канонизированных святых чудотворцев на самых первых соборах после его царского венчания самую большую группу составили новгородские священники: пять новгородских епископов – среди них Иона – трое игуменов и юродивых из Новгородско-псковской епархии. Канонизировав тех, кто при жизни активно и резко выступал против Москвы и ее государей, против самодержавия и централизации, отстаивая право на свободу и независимость Новгорода, Макарий сказал Ивану: «Теперь эти новгородские святые чудотворцы с тобой, государь, твои надежные помощники по строительству могущественного царства Третьего Рима, во главе которого стоишь ты, царь Иван Васильевич, прямой потомок Рюрика, призванного новгородцами, чтобы править Новгородом, а Рюрик есть прямой потомок брата римского императора Августа, Пруса».

Иван ко времени своего царского венчания знал, что он потомок великого князя Владимира Святого и мифического князя Рюрика, чьи родственники пришли из Новгорода в Киев, завладели им и стали там править. Но он тогда еще не знал, что новгородцы со своим посадником Гостомыслом призвали Рюрика именно из вотчины римского кесаря Пруса, с южного побережья Балтийского моря. «Без канонизированных новгородских святых Третий Рим не построить? – в шутку спросил Иван. – Или без архипастырей мятежного вечевого Новгорода, вечного соперника Москвы, никто никогда не поверит, что царь Третьего Рима прямой потомок властителей двух первых Римом?..». Макарий не принял шутку юного государя, еще не венчанного на царство Третьего Рима, и очень серьезно ответил: «Такие святые чудотворцы, как архиепископ Иона Новгородский, рисковавший ради великого града и своей паствы жизнью и совершивший чудо с иконой Богородицы в руках на стенах крепости, теперь твой союзник в утверждении чуда законного прихода к власти первого русского царя – из вотчины Пруссовой в Новгород был призван Рюрик… От него пошли киевские и московские государи Владимир Святой, Александр Невский, Дмитрий Донской, Иван Великий. И ты среди них, первый русский царь Грозы, Иван Грозный, от праотцев Пруса и Рюрика и византийских императоров, через твою бабку Софью Палеолог… Мудр был дед твой Иван Великий, что вторым браком династическим с царевной Софьей после смерти несчастной Марии Тверской-Можайской венчался…»

Иван тогда почувствовал, что хотел ему рассказать владыка о тайне кончине несчастной первой жены Ивана – Марии, о роде, ушедшем в никуда, уничтоженном в острейшем противостоянии, Иване Младом, Дмитрии-внуке, Елене Волошанке, но оборвался на полуслове. Лишь развил владыка свою мысль о родстве Прусе и Рюрике: «Так уж было Господу угодно, что на духовный митрополичий престол я взошел с Новгородской кафедры, а туда пришел из Можайского Лужецкого монастыря града Николина… Вот деревянная икона Николы Можайского, с древнейшими корнями, которую создали гелоны, и поможет все связать воедино: и то, что потомки гелонов, придя в Можай с берегов Причерноморья, ушли в земли Прибалтийские, которые стали вотчиной Пруса. А из вотчинных земель Пруса Поморья в Новгород был призван Рюрик, потомок Пруса, властвовать северной Русью… И отсюда Русь пошла, хотя ее корни куда более древние… Недаром икона Николы Можайского, да и церковный культ Николы Чудотворца так сильны оказались в Новгороде… И купцу Садко, и заболевшему сыну Ярослава Мудрого Мстиславу во сне Никола Чудотворец являлся… И через такое знамение Никольский собор на Ярославом дворище появился, напротив собора Святой Софии – через реку… Много церквей в честь Николы Чудотворца выстроено было в Новгороде… Потому в арсенале нашего Николы Чудотворца и Меченосца оказалось новое чудо создания на месте древнего Гелона нового православного Священного града русских по воле первого царя Третьего Рима – Царя Грозы Ивана!». Иван с тех пор так остро и трепетно ощущал причастность к его по воле Господа царскому предназначению Богоматери, Царицы Небесной и отца святого, «Русского Бога» Николы Чудотворца…

Анастасия приложилась к руке супруга щекой и тихо промолвила:

– Чудо в Новгороде и Нарве с иконой Богородицы – это явления божественного Провидения одного порядка… И, конечно, добрый знак, что Святая Богородица покровительствует русской земле и добру, на нем творимом, ее царям-государям, помазанникам Божьим, также чудесного происхождения… Обыкновенно под Чудом мыслится событие, не вытекающее из законов природы или естественных человеческих сил, а обусловленное сверхъестественными силами людей или более могущественных сил Провидения… Мне так хочется верить, что за царем русским стоят могущественные силы Провидения…

– …И пусть за царицей моей тоже стоят такие силы… Ты же мне рассказала, что тебе во сне явилась Царица Небесная в тот же день, когда чудотворным образом была взята Нарва… Только ты мне что-то, ладо мое не договариваешь, когда говоришь, что Богородица пожалела тебя… Где причина и где следствие?.. В конце концов, признание Чуда предполагает прежде всего особый вид причинного воздействия, не совпадающего с законами природы. Однако одного этого допущения недостаточно для обоснования Чуда. Дано ли видеть в человеческой воле более или менее независимую от законов природы самостоятельную силу, но отрицать существование сверхъестественных действий?.. Это я о сути царевой воле… Либо все сводить к вмешательству в ход простых событий сверхъестественных сил? Мне ближе признание чудотворного акта, вытекающего непосредственно из религиозного понятия о Боге, как творце и промыслителе мира. Вся природа и все события в ней сотворяются Богом и есть продукт Его воли; чудесное есть лишь необычное проявление Божественной воли… Цари-государи находятся в ладе с Провидением и Божественной волей… Все великое имеет свои отзвуки в малом и ничтожном, поэтому может служить показателем чудотворности или обыкновенности мировых событий… И все же я, счастливый от того, что тебе явилась во сне Богородица и предсказала цареву победу в Нарве, не могу понять и смириться с тем – почему она тебя пожалела?..

– …Я сама, родной не все понимаю в этом… Может, это предупреждение против сил зла?.. Признание злых враждебных Богу сил в мире гораздо больше соответствует возвышенному характеру идеи Бога, чем предположение о том, что только одно добро входит в природу Бога… – покорно выдохнула Анастасия. Я почему-то теперь думаю, что силы Зла, несомненно существующие в мире, не противоречит идее Бога. В самом деле, выбор человека, простолюдина и царского достоинства, между добром и злом – это выбор доли и судьбы, поскольку и в Евангелии сказано – «весь мир во зле лежит». И это зло мира выражается не в одной только слабости человека, простого или царя, но также в ничтожности и ограниченности всей человеческой природы, в ее бессилии перед болезнью и смертью… И все же… – голос Анастасии дрогнул. – …Бог, как и Бог религии, может быть только Богом живых существ, а не мертвецов…

– Почему, ладо мое, ты заговорила о смерти и болезни… Тебе нездоровится – я вижу… Может, потому тебя и пожалела Богородица?..

– Не огорчайся из-за меня, родной… Не огорчайся… Все мы не вечны… – И совсем неслышным голосом белыми губами прошелестела. – …Вечная жизнь откроется нам только за порогом нашего земного пути… А кто и когда этот порог поставит – друзья или враги?.. Иногда мне кажется, что какие-то силы хотят принести меня в жертву – новым царям новой династии?..

– Что?.. – спросил отстраненно Иван, не расслышав царицу и не улавливая смысл невнятно произносимых слов.

– Ничего, родной, все будет хорошо в твоем царстве-государстве… – донеслось до слуха Ивана.

«Ей нужна помощь… Как ей помочь?.. – думал тревожно Иван, держа на руках обессиленную царицу. – …Как худо ей в подтачивающей все ее нутро болезни… И все же не хочу никаких порогов в ее судьбе, отделяющих переход от земной жизни к вечной… Пусть безоблачной будет ее земная жизнь, царицы души моей, перед вечной, о которой неведомо знать никому – только Господу и Царице Небесной… Кто ее знает – какой она удастся – вечная жизнь?.. По моему, вечная жизнь есть по существу своему идея не живой природы… Все природное, «натуральное» содержит в себе зачатки жизни и разрушающих ее болезней, до скорой или нескорой смерти, гниения и разложения, уничтожения… Семя, брошенное в землю, если не плодоносит, то сгнивает в земле… А надо плодоносить – во что бы то ни стало – ради жизни на земле… Как мудро сказано в Священном Писании: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода… Значит, умирая, зерно, как человек предвосхищает воскресение свое в продолжении рода своего… Чего-то на слуху остались невнятные слова Анастасии о династии новой – через ее болезнь и смерть?.. За порогом земного и вечного?.. В силах ли человека усовершенствоваться, но освободиться от своего смертного тела и создать какие-либо новые вечные формы жизненных проявлений?.. Наверное, для этого нужно коренное изменение того миропорядка, в котором смерти принадлежит последнее слово… Нельзя объявить закономерное торжество смерти Божественным миропорядком… Только любовь человеческая вовсе не требует никакого примирения с чисто физическим злом окружающей нас стихийной враждебной природы… А в чудесах явленных ради любви всего живого и сущего есть или должно быть доказательство того, что обновление всей человеческой природы знаменует собой основное Чудо христианства, а именно воскресение Христа и будущее соединение с Ним всех тех, кто жил в духе и согласии с верой Христовой…»

12. Покорение Ливонских крепостей

Чудотворная помощь Богородицы во взятии Нарвы, собственно, и укрепила царя в вере в себя, затеявшего Ливонский поход как начало борьбы за фамильные прибалтийские вотчины Пруса… Нисколько не смущало царя-государя, что решительный «поворот на Германы» – с планируемым им втайне даже от членов ближней Думы вторжением на вотчинные земли Первого Рима Пруса – вызовет осложнения с королем Польши и Литвы Сигизмундом Августом, под патронажем которого находилось это Бранденбургское (Прусское) княжество. Именно сюда должны были повернуть русские войска из покоренной Ливонии после нескольких успешный рейдов в разведывательных рейдов татарской конницы Шаха-Али. Надо было только тонкими дипломатическими средствами разыгрывания «крымской карты» избежать большой войны с королем Сигизмундом Августом – мифическим союзником против хана…

Царь Грозы Иван видел, что крымское ханство является не только опаснейшим противником Москвы, но и сильным потенциальным союзником Сигизмунда Августа, потому превентивный удар малыми силами по Крыму вместе с развертыванием основными силами войны в Ливонии – с острием атаки на вотчины Пруса – вынуждал Литву к более мягкой уступчивой политике. Смущало Ивана только одно: его дед Иван Великий успешно действовал против Орды хана Ахмата и Литвы короля Казимира, заручившись союзом с Крымом благодаря тайному посредничеству литовской иудейской партии. Сейчас же у него не было ни иудейских посредников, ни помощи хана Тавриды. Потому Иван и решил, что пусть непомерная активность русской конницы близ западных вотчинных земель Пруса, провоцирующая вступление в войну Польши и Литвы, будет заменена острием атаки отрядов Вишневецкого и Данилы Адашева на крымское ханство Девлет-Гирея… Только для этого надо было добиться решающего перелома в Ливонской войне… Понимал Иван, что ходит по краю лезвия в своей обоюдоострой наступательной политике на западе и на юге, но все же верил, как никто и никогда, в успех своего детища – русского прорыва Третьего Рима в фамильные вотчины Пруса – Первого Рима…

Когда в Москву после падения Нарвы прибыло посольство ливонское во главе с Феодором, братом магистра Фирстенберга, без дани, но с мольбой о разоренной земле, царь Иван оставался равнодушным к жалостным умоляющим словам посла уступить дань Дерпту. «Вся земля Дерптская, – печалился Феодор боярам, в надежде, что его слова дойдут до ушей и сердца царя, – стенает в бедствии и долго не увидит дней счастливых. С кого требовать дани? Вы уже взяли ее своим оружием – причем в десять раз более. Впредь можем исправиться – и тогда заплатим по договору».

Царь Иван, преисполненный гордости и внутренней силы и мужества, так ответил брату магистра через своего ближнего советчика Алексея Адашева: «После всего, что случилось, могу ли еще слушать вас? Кто верит вероломным? Мне остается искать управы мечом. Я завоевал Нарву и буду пользоваться своим счастьем. Однако ж, не любя кровопролития, еще предлагаю средство унять его: пусть магистр, архиепископ рижский, епископ дерптский лично ударят мне челом, заплатят дань со всей Ливонии и впредь повинуются мне, как цари казанские, астраханские и другие знаменитые владетели – или я силой возьму Ливонию!»

Послы магистра ужаснулись: московский государь требовал уже не одной дани с Юрьева-Дерпта, а подданства ему всей земли Ливонской – и это при том, что магистр и епископ дерптский, пораженные чудотворным падением Нарвы, уже готовы были заплатить Москве шестьдесят тысяч ефимков в виде дани… По велению царя начался новый этап покорения Ливонии, когда русские войска, вступив в ее земли, уже не довольствовались ее разорением ради разорения, они добивались взятия ее городов и беспрекословного владычества над нею – «по договору». Уже 25 мая воеводы Данила Адашев и Федор Троекуров осадили город-крепость Нейшлос на северном берегу Чудского озера, а 6 июня после падения города взяли его «на договор», после чего берега Чудского озера и река Нарова от ее верховьев до Финского залива были заключены во владения Русского государства.

Вскоре главное русское войско под началом знатных опытных воевод Петра Шуйского, Андрея Курбского и Василия Серебряного пошло к Дерпту. Прежде всего войску надлежало взять крепкую крепость Нейгауз, где командор Укскиль фон-Паденорм, имея под рукой не более двухсот воинов, вооружил местных горожан и земледельцев, около месяца держал осаду. Русские дозволили воинам вместе со смелым командорам, державшимся до последнего уже при разбитых стенах крепости, выйти из Нейгауза «с честью». Во время осады Нейгауза магистр Фирстенберг, епископ дерптский и многие командоры с войском под десять тысяч воинов стояли неподвижно в тридцати верстах от Нейгауза, не сделав даже попытки спасения осажденной крепости. Узнав же о падении крепости и о благородстве русских воевод, отпустивших с честью ее мужественных защитников, магистр с епископом подожгли свой стан и городок Киремпе со множеством припасов. Гонимый русскими воеводами магистр Фирстенберг побежал к Валку, а епископ к Дерпту…

В тридцати верстах от Дерпта было воеводами Адашевым и Шеиным было разбито войско епископа. А в крепостице близ Валка русские разгромили войско магистра, едва не пленив знаменитого ливонского командора Готгарда Кетлера, под коим в бою упала лошадь. Обоз магистра и сам престарелый магистр сделался добычей воевод. В сих ужасных для ордена обстоятельствах старец Фирстенберг окончательно сложил с себя достоинства магистра, а его преемник 40-летний Готгард Кетлер стал последним магистром ордена меченосцев…

Воеводы Серебряный и Курбский, взяв крепости Киремпе, Курслав и Вербек приступили и осадили Дерпт, который вместе с вооруженными горожанами защищали две тысячи наемных немецких воинов под общим началом епископа Германа Вейланда, снискавшего славы воинской значительно больше, нежели христианских добродетелей и смирения. Епископ Вейланд послал тайных вестников к новому магистру Кетлеру с требованием помощи осажденному обессиленному городу. Магистр ответил, что орден нанимает новых немецких воинов и молится о спасении Дерпта. Совершив глубокие подкопы под стены дерптской крепости и подкатив туры к самой крепости, главный воевода Петр Шуйский велел под барабанный бой объявить, что дает епископу и осажденным на раздумья всего два дня – а на третий возьмет Дерпт штурмом. Что царь Иван торжественно обещал всем осажденным милость, свободу вероисповедания, целость и сохранность местных древних прав и законов, что всякий сдавшийся без боя может безопасно выезжать из города и так же возвращаться…

После того, как Дерпту главным воеводой обещаны были безопасность жителей и сохранение прав, и возможность появления в его окрестностях русского юрьевского дворянства, а в самом городе православный епископ, магистрат и граждане единодушно обратились к епископу: «Мы готовы умереть, готовы обороняться, пока есть у нас блюдо на столе и ложка в руках, если упорство наше будет достохвальным мужеством, а не бессмысленной дерзостью. Но благоразумно ли отвергать великодушные предложения царя, когда в самом деле не имеем сил ему противиться?»

Только после этого был составлен и подписан договор между дерптским епископом и уполномоченным царя Ивана, главным воеводой Шуйским, о подробных условиях сдачи города в одиннадцати пунктах. Когда договор надлежало скрепить только печатями двух сторон, из безмолвного и унылого круга местных сановников вышел старец-бургомистр Антон Тиле и обратился к епископу: «Светлейший князь и государь, если кто-нибудь думает, что Дерпт можно спасти оружием и битвой, да явится такой здесь и сейчас! Пойду с ним, и все вместе сложим головы за отечество!»

Речь, вид и голос произвели неизгладимое впечатление на окружающих – все замерли… Конечно, это был вызов скорее не русским воеводам, а воинственному епископу, прославившемуся на тропе войны гораздо больше, чем на пасторской стезе. От него зависело – быть новой битве за Дерпт или быть миру по только что улаженному договору между противоборствующими сторонами. Епископ долго молчал, держа в напряжении своих сограждан и русских воевод, наконец, он ответствовал так старцу Тиле: «Муж достойный! Никто из нас в Дерпте не заслуживает имени малодушного – уступаем необходимости…»

18 июля 1558 года Дерпт капитулировал. Проявляя милосердие к дерптским гражданам, Шуйский повелел выставить у ворот крепости стражу и не пускать своих воинов в город до тех пор, пока, желавшие оттуда уехать, жители не покинут крепости с собранной поклажей. Более того, главный воевода отпустил с честью епископа Германа в город Фалькенау в сопровождении небольшого отборного войска в двести московских всадников и оберегал в пути отъехавших дерптских граждан, дав им для безопасности вооруженных проводников.

После данной уважительной акции по отношении к горожанам Дерпта, депутаты магистрата вручили Шуйскому ключи от крепости – бывшего русского города Юрьева. Перед торжественно вступившим в город русским войском ехал младший воевода, держа в руках знамя мира. Этим фактом пощады и милосердия победителей было показано: русских не следует бояться. Толпы любопытствующих горожан глазели на мирное шествие дисциплинированного войска победителей, даже женщины не прятались и, не боясь насилия и грубости, спокойно показывались на улицах покоренного города. о заключенному в Дерпте мирному договору около двадцати мелких городов должны были отойти под управление московского царя. В Дерпте были взяты богатые трофеи: 552 пушки и много казенного и частного богатства… Но главным достижением было то, что победители не только покорили непокорный город, но и завоевали сердца местных жителей, не показушным, а истинным милосердием и добром…

Царь Иван, утвердив договор, заключенный его воеводами, велел епископу Герману и знатнейшим дерптским сановникам прибыть в Москву. Царь с удивлением узнал, что прибывший в Москву бывший державный епископ был проклят в Ливонии за свою мнимую измену. Виды царя на епископа Германа как на проводника политики царя в Ливонии обернулись ничем: слуг и друзей епископа пытали и казнили в Ливонии, самому Герману путь на родину был заказан, ибо орденские власти уверяли народ, что одна лишь измена епископа стала причиной русских успехов. И пришлось несчастному епископу Герману Вейланду коротать в горести, забвении и презрении коротать свои дни на русской земле…

Царь Иван никому не признавался, что не дюже он разбирается в европейской политике, да и во взаимоотношениях властителей иноземных с неудачливыми полководцами и командорами, проигрывающих русским воеводам битвы или сдававшим свои крепости. С проигравшими битвы и славшими города татарскими мурзами и ханами было значительно понятней и проще: их обращали в православную веру, и те верой и правдой служили московским государям. Об обращении в православную веру того же дерптского епископа Германа Вейланда даже не могло быть и речи – он скорее наложил бы на себя руки, чем дал обратить себя в веру, противную истинному латинянину…

Очень огорчился царь и тому, что по сути честного военачальника-епископа его соотечественники и единоверцы считают отъявленным изменником и трусом… А так мечтал царь с помощью перешедшего на его сторону епископа найти ключик ко многим сопротивляющимся ливонским крепостям – и вдруг все обернулось прахом и обманутыми надеждами… Ко всем тревогам и неудавшимся хлопотам прибавились постоянные стычки по вопросам ведения ливонской компании с членами ближней Думы – Сильвестром, Алексеем Адашевым, Дмитрием Курлятевым, Михаилом Репниным…

Напрасно Иван доказывал своим близким советникам, что связанные союзными договорами с Москвой Литва, Швеция и Дания не посмеют нарушить принятые ими обязательства. Если их чрезмерно не раздражать и проводить в Ливонии осторожную политику, как при взятии Нарвы и Дерпта – с гарантиями безопасности коренного населения и жесткими действиями в отношении воинов ордена и наемников-немцев… Больше всего царя раздражало, что Сильвестр, Адашев, Курлятев постоянно досаждают ему порицаниями и укорами в связи поворотом «на Германы» и увязанием все глубже и глубже в Ливонской войне. Советчики из ближней Думы навязчиво напирали на то, что направление прорыва выбрано неверным, и надо, как можно быстрее, закругляться с форсированием военных действий на западном направлении…

Иван с ужасом замечал, что не он, верховный главнокомандующий, управляет из Москвы действиями сильного 40-тысячного русского войска, отданного под начало главному воеводе Шуйскому, а советники. Это царь понял тогда, когда, отправив во Псков во главе войска Шуйского, вынужден был посылать семерых своих гонцов, прежде чем тот предпринял направление на Дерпт… А потом случилось то, что больше всего боялся царь Иван, Шуйский вернулся из Дерпта в Псков и стал посылать «в немцы» только небольшие отряды, явно по согласованию с Боярской Думой, как большой, так и ближней. Практически указания и распоряжения царя не выполнялись, блокировались еще в Москве Думой и на местах Шуйским и подчиненными ему воеводами…

Время шло… С одной стороны царь понимал, что в Ливонии помимо Дерпта и Нарвы было множество крепких каменных замков, имевших превосходные оборонительные укрепления и мощную артиллерию, причем, даже в избытке. Потому он понимал огромную осторожность и вынужденную медлительность своих воевод. Но молодой тщеславный царь кожей ощущал: что-то не то творится в его царстве-государстве, саботаж и сговор Боярской Думы и воевод был налицо в связи с тремя обстоятельствами, вызывавшими особое раздражение и неприязнь к своим ближним советчиками царя.

Во-первых, царю приходилось многажды повторять свои распоряжения отмобилизованным в Ливонию воеводам, прежде чем им суждено быть выполненными, значит, кто-то из ближнего окружения им противодействовал. Во-вторых, его опытные воеводы, как нарочно сговорились, использовали для наступления только небольшие силы, которым трудно было добиться решающего перелома в войне через быстрый и необратимый захват ливонских крепостей. Наконец, в третьих, частые препирательства с советчиками ближней думы и другими думскими боярами, показали царю очевидное: Дума не признавала авторитета царя в военных делах и стратегическом и тактическом планировании военных походов. Царь проявлял сильное нетерпение, торопил воевод с завоеванием владений Ордена, собирался резко увеличить количество полков на прорыв к Ревелю, Риге, в вотчины Пруса. Но боярская Дума резко и открыто возражала против посылки в Прибалтику главных стратегических войсковых сил с мощной артиллерией…

Иван не находил себе места… Вроде бы его воеводы Шуйский, Курбский и Серебряный добились многого: вместе с Нарвой и Дерптом взяли еще двадцать замков и крепостей – среди них были Везенберг, Пиркель, Лаис, Оберпален, Ринген, Ацель. Воеводы вроде бы добросовестно исполняли приказы царевы: везде мирно и с честью выпускали орденских властителей, приводили к присяге коренное подневольное население, что некогда поработили немецкие рыцари. Только все чаще и чаще, видя нерешительность московских воевод, малочисленность их войск для наступления на крепости, орденские властители проявляли все большее упорство и непокорство. Упорное сопротивление и потери при взятии новых городов вынуждало воевод предавать огню и мечу непокорные области – в Феллинской, Ревельской, Венденской, Шваненбургской.

Царь задумал сменить военачальников в Ливонской войне: главными воеводами должны были стать князья Дмитрий Курлятев и Михаил Репнин, члены ближней Думы. Фактически Курлятев был ключевой фигурой в правительстве Боярской Думы. Царь справедливо полагал, что, удалив его из Москвы и нацелив на скорый разгром Ливонии, он хотя бы сломает сопротивление царским указам внутри Думы – воевать большими силами и безукоснительно следовать воле самодержца. Откуда было знать Ивану, что и Курлятев, и Репнин давно в сговоре с Адашевым, Сильвестром и являются противниками «поворота на Германы» и тем более в фамильные царевы «вотчины Пруса»?..

Ивану верил истово, что откликнулся на зов времени – вывести царство Третьего Рима к морским рубежам, к некогда утерянным фамильным вотчинным прибрежным землям Пруса, а не заурядную жажду поживы богатых и ленивых ливонских бюргеров, погрязших в пороках и роскоши. Но Ивану невероятно трудно было усвоить, что его усилия вязнут в тенетах полумер и частичных «разумных и осторожных» государственных мужей, советчиков ближней Думы, и не менее «разумных и осторожных» воевод, не желающих шибко рисковать своей шеей в авантюрах своего государя… Ведь намекнули воеводам, что у царя-государя скоро ожидается прибавление в царском семействе – сделайте подарок перед тем, как вас сменят свежие главные московские воеводы – а старые воеводы «ни тпру, ни ну».

Царица Анастасия сидела одна в своей палате, прислушиваясь к звукам дворца, изредка вставая и отворяя пошире дверь, когда ее притворяли проходившие мимо служанки, и прислушиваясь – чтобы по гулу знакомых приближающихся шагам скорее определить приход царя. Анастасия то садилась на скамью, то бралась за молитвенник, то становилась пред иконами. Не так давно к несчастью своей тайной болезни она почувствовала, что молитва старинной иконе Богоматери не утишает ее тревог и волнений. Словно покровительство иконы Царицы Небесной не идет дальше тихой жалости к царице московской. Почувствовав, что не может достучаться до сердца Царицы Небесной после ее знамения в день взятия Нарвы, Анастасия неожиданно вняла советом царя почаще молиться о здоровье – собственном и потомства – иконе святого благоверного князя Ярославского и Смоленского Федора с сыновьями Давидом и Константином. Так в спаленке царицы появилась новая чудотворная икона – святого отца-князя с княжатами святыми, в едином гробе похороненных в Ярославле…

Как-никак у них с царем тоже уже росли маленькие сыновья Иван и Федор, а материнская интуиция и опыт многократной роженицы подсказывала Анастасии, что в животе у нее шевелится мальчик. По срокам его осеннего рождения выходило, что быть ему Василием – по святцам, да и в честь отца царя, Василия Ивановича, и прадеда, Василия Васильевича Темного…

Вдруг дверь в ее комнату тихонько отворилась, и на порожке предстал сам царь, смущенный и робкий. Анастасия всплеснула руками:

– Ты что, на цыпочках шел?..

– Будить тебя не хотел, ладо мое… Вдруг ты спишь… И я невольно твой сон потревожил бы… Не дело это – сон все раны и болезни лечит…

– Ну, что ты, я тебя поджидала… И молилась…

– Ярославским чудотворцам?..

Анастасия кивнула головой. Он заметила, что супруг положительно относится к ее молениям о здравии сыновей и собственном чудотворной иконе святого благоверного князя Федора с сыновьями. Собственно, его трудами и хлопотами эта чудотворная ярославская икона оказалась у них с Анастасией. Иван внимательно поглядел в глаза Анастасии, и без тени иронии супруг заметил:

– Это прямой праотец князя-воеводы Андрея Курбского… Не удивительно то, что воевода знаменитый, отлично проявивший себя и в Казани, да и сейчас в Ливонии, произошел из рода святого князя Можайского, Ярославского и Смоленского, а удивительно, что сам святой некогда в жестокой схватке со своим племянником Глебом за княжение смоленское на Пасху море русской крови пролил, а все равно любим и уважаем в народе и поминается в святцах… Такова судьба человеческая, что дурное и наносное в ней забываются, а помнят только одно славное и доброе…

Анастасия не знала до этого об этой чудотворной ярославской иконе и спросила неловко мужа:

– Выходит, тебе, государь, об иконе своего святого праотца князь Андрей Курбский рассказал?..

Иван покачал отрицательно головой и ответил:

– Да об исцеляющих нагих костях ярославского чудотворца знал еще мой дед Иван, когда по его воле при присоединении ярославского удела к Москве были обретены мощи князя Федора и его детей… Тогда пошли первые чудеса исцеления… Почему-то больше всего женщины исцелялись – так уж повелось… Тогда же и знаменитая икона ярославского чудотворца с детьми была написана… И тоже было множество чудесных исцелений от иконы… Только поверить в ее силу надобно, сомнение любое болезнями и бедами оборачивается… Такое тоже бывало в истории обретения мощей и бытовании чудотворной иконы… Какие-то попы, наподобие нашего Сильвестра, тоже усомнились в чудотворной исцеляющей силе и мощей святых и иконы – болезнями, а то и жизнями расплачивались за свое сомнение и неверие… Не сомневайся, родная, в ее чудотворной силе великой русской иконы – многих она излечила, и тебя излечит… Я вижу, как ты извелась… Припадай и прикладывайся почаще к ней с молитвами, что от сердца, и все будет хорошо… Напугала ты меня, ладо мое, когда сказала, что явившаяся тебе Царица Небесная пожалела тебя… Я верю, что чудотворная икона святого благоверного князя Федора с сыновьями Давида и Константина защитит тебя и, если надо, спасет… Как никак святой Федор недаром был самым первым князем в Николином граде Можае… А Можайск при первом царе Третьего Рима и венчавшем царя владыки Макарии стал первым Священным градом… Все впервые… И Никола Можайский Меченосец и святой Федор защитят царя с царицей – поверь мне на слово, ладо мое… Поверь…

Анастасия ничего не ответила, только незаметно стряхнула набежавшую слезинку с уголка глаза. Взяла теплую руку Ивана, приложилась к ней тихо и доверчиво губами и прошептала:

– Посиди немножко со мной… Я ведь тебя всегда по поздним вечерам жду, родной… Понимаю, не до меня тебе в своих делах и хлопотах государевых – как никак война на западе грохочет… Скажи, снится тебе сейчас море, когда к нему твои воины уже вышли?..

– Наверное, сплю мало, потому и ничего не снится… – Иван нежно погладил волосы и щеки Анастасии и проникновенным голосом произнес. – Вот фамильные княжьи свечи тебе принес – зажечь перед святыми иконами, чтобы легче тебе молилось, чтобы ангел-хранитель твой почаще крылья своей защиты распускал у тебя за спиной во время твоего моления о собственном здравии, детишек наших, не родившегося еще потомства… Жги их и молись – поможет…

– Я больше о твоем здравии молюсь, родной…

Иван недовольно сморщил лоб:

– Сейчас не супруг твой, а царь Третьего Рима тебе, царица души моей, повелевает молиться пред чудотворной ярославской иконой о собственном здравии и исцелении… Так царю будет спокойней на сердце во время Ливонской войны… Понимаешь – спокойней…

– Понимаю, родной…

– Вот это уже славно, Настасьюшка… Знаешь сколько беспокойства доставляют мне бояре, противящиеся своему царю… Каждый мнит себя стратегом великим… Приходится многажды свои приказы в войска отсылать, чтобы по моему дело шло, а не по ихнему… Измучился я здесь с Адашевым, Сильвестром, Курлятевым – нет толка ни от них, ближних советчиков, ни от думских бояр… Каждый норовит свою палку в колесо государевой колесницы сунуть…

– Нет покоя сердцу уязвленному, ведь они все хотели повернуть тебя на юг… Вот и противятся по своему повороту на Ливонию… Только верю в тебя – ты всех к порядку приведешь… Только жалей воевод своих, воинов…

Иван тихо промолвил:

– Как будто не жалею своих воинов… Не хочу понапрасну кровушку русскую лить… Только без выхода к морским путям задохнулся бы Третий Рим, задохнулся бы… – Иван хотел что-нибудь обидное и злое бросить в сторону противодействующих царю ближних советчиков и бояр, но только махнул рукой, поцеловал в лоб царицу и вышел за дверь ее спальни.

Завтра рано надо было вставать царю – как всегда, с первыми петухами…

13. Спор о Прусе

В конце сентября по вызову царя Ивана его воеводы Шуйский, Серебряный и Курбский приехали в Москву. Иван в это время был на торжественном молебне в Троицкой обители, радуясь рождению младенца, крещеному с именем Василия, и молясь у раки с мощами святого Сергия Радонежского за победу русского оружия и здоровье младенца и матери-царицы.

Своих воевод царь встретил с великой милостью и весельем, обнимал прилюдно, славил за ревностную службы, словно забыв все трения и разногласия, когда многажды приходилось из Кремля высылать в Псков и Ливонию гонцов для подтверждения выполнения приказа. Снова молился царь вместе с воеводами за русские победы, благодарил Господа. Когда игумен Троицы пригласил царя и воевод трапезничать в Трапезной палате монастыря, царь, весело переглянувшись с воеводами, сказал громко:

– Вряд ли следует в тихой обители святого Сергия пирам шумным предаваться… К тому же для воевод у меня заготовлены знатные подарки в Александровской слободе… Как, служилые, есть желание отчитаться за свой ратный труд и получить соответствующее вознаграждение из рук царя?

За всех старших и младших воевод степенно ответил главный воевода Петр Иванович Шуйский:

– Знамо дело – нельзя царю отказывать…

Иван обратился к игумену и священникам:

– Что скажете, отцы духовные?.. Благодарствуем за ваше предложение трапезничать в Троице… Только нам надобно и победам нашим порадоваться, и промахи с досадами обсудить без задних мыслей…

Иван сделал знак, чтобы привлечь внимание духовных, и передает первому попавшему иноку полную шапку денег:

– Милостыню царскую раздай нищим и нуждающимся людям, что ко мне и к моим славным воеводам с любовью… Война – дело нешуточное, всем пришлось ремешок на животе потуже затянуть…

В Александровской слободе во время знатного царского пира Иван из собственных рук жаловал старшим воеводам золотые кубки, дорогие доспехи, шубы собольи, велел выбирать коней царских, и сверх того дал на радостях осуществления своей мечты – выхода к морю – богатые поместья. Не остались в накладе и младшие воеводы, дети боярские, проявившие себя в войне, им были отданы Ливонские земли, чтобы победители ревностней и усердней берегли однажды завоеванное.

Многие на пиру обратили внимание, что царь излишне холоден с ближними советчиками Сильвестром и Алексеем Адашевым и особо расположен к отличившемуся под Дерптом князю Василию Серебряному… Улучив момент, Иван подозвал к себе князя и негромко, только для его ушей, произнес:

– Нет у меня большой надежды на новых военачальников, посланных в Ливонию вместо Петра Шуйского… Скажу даже так: послал Курлятева и Репнина, чтобы они здесь мне под ногами не мешались… Знаешь, Василий, как живут в Москве думские бояре? Ничего и никого не боятся, ни Бога, ни царя… Хитро обставили, что приказы царя до главного воеводы только с седьмого раза доходят… Бог им судья, если в их душах и мыслях – вероломство, коварство, клятвопреступление… Ведь что удумали – взять с собой в действующее войско моего двоюродного брата Владимира Старицкого… Я и сам-то из Москвы носа не высовываю только потому, что не сколько крымчаков под стенами Кремля боюсь, а новой боярской измены…

– Слаб, государь, Владимир Старицкий… – выдохнул прочувственно Василий Сеоебряный, с немного удивленным лицом, мол, как это царь решился с ним на такой откровенный разговор. – …Государева власть ему не по силам… Не потянул бы взвалить на плечи такую махину – царство Третьего Рима…

– Потянул, не потянул – это дело тонкое… Только многие из бояр и воевод готовы были ему присягнуть, когда я был при смерти… И насколько мне известно, вокруг Старицкого князя, Сильвестра и Алексея Адашева сплотилась группа «стратегов»… – Иван презрительно хмыкнул, которые по-прежнему настаивают на крымском походе и категорически выступают против «поворота на Германы»… А у меня созрела идея именно во втором Ливонском походе ударить по Риге и еще южней, вплоть до границ Литвы и вотчин Пруса… Тебе оказывается особая честь открыть безопасный путь до моря от Риги до моих фамильных вотчин Пруса, брата римского императора Августа Октавина… Знаешь, слыхал про такого моего праотца Пруса?..

Василий Серебряный наморщил лоб и неуверенно сказал:

– Припоминаю… Значит, Прусские земли, тоже наши, твои, царь Иван Васильевич?..

– А ты как думал…

– Так приказывай, царь Иван Васильевич… Верой и правдой сослужу тебе службу – кровь из носа, но сослужу…

– Не надо, Василий, чтобы кровь из носа и каких других беззащитных мест… Ригу, Ревель пусть осаждают другие воеводы… К тому же не уверен, что захотят сдаваться Рига с Ревелем – ни к чему они пока нам, с датчанами и шведами можно в пух и прах разодраться… А вот твоей крепкой дружине, с братом Петром вместе или одному – как знаешь и как тебе удобнее – надлежит южные земли Прибалтики пощупать… Ни в коем случае не нарушать границы Литовские – у меня с королем Сигизмундом Августом мирный договор еще на целых три года… Но путь в фамильные южные вотчины Пруса в Прибалтике разведай, авось пригодится на следующем этапе Ливонской войны… О твоем особом поручении найти безопасный путь до моря и до вотчины Пруса будет оговорено с главным воеводой Семеном Микулинским… Об этом будут знать только ты, Василий, да он… Так что, кто бы из Боярской Думы не посылал к вам гонцов с царевыми или правительственными поручениями, знай, что у дружины твоей есть особое положение и отдельный приказ царев…

– Неужто измены боярской боишься, Иван Васильевич? – лицо Василия Серебряного исказилось. – …Так прикажи, мы ее на корню, как гадину шипящую подколодную раздавим…

– Не время, Василий, во время войны Третьего Рима охоту на изменников устраивать… Неужто не видишь острым оком, что меня, царя Третьего Рима, помазанника Божьего, как младенца неразумного, держат посильно ближние советчики – Сильвестр, Адашев, Курлятев?.. Неужто, Василий, не знаю, что герой Казани воевода Микулинский, вместе с придворными князьями Немым-Оболенским, Пронским, Щенятевым, Куракиными в заговоре против меня участвовали во время присяги несчастному Дмитрию-царевичу… Раз с тобой на такой душевный серьезный разговор решился, не кому-нибудь, ни Курбскому, ни Микулинскому, ни Даниле Адашеву, а именно тебе доверился – пробейся к морю и вотчинным берегам Пруса – есть что тебе сказать не для передачи даже твоему собственному брату Петру… Думаешь, что я не знаю о его участии боярском заговоре в пользу Владимира Старицкого?.. Представь себе – все знаю… Только сжал зубы, наступил себе на гневное сердце – и заставил всех заговорщиков, воевод, бояр и князей сослужить великую службу Третьему Риму и земле многострадальной русской… Потом после русской победы сочтемся, а пока все мы должны быть собраны в единый кулак – во время серьезной войны не место для раздоров… Тем более, и так вижу как противодействуют мне при «повороте на Германы»… Креплюсь изо всех сил, чтобы не сорваться, чтобы не послать всех недругов, и протестующих тайно и открыто куда подальше…

– Неужто и про участие в заговоре моего брата знаешь, государь?.. – тихо спросил Василий. – И не схватил, воеводой поставил…

– И брат твой, и ты, Василий, сослужите добрую службу царю… Нечего твоего брата и прочих заговорщиков наказывать… Время всех и все рассудит… Времени для раскаяния и покаяния на войне будет предостаточно… – Иван проглотил слюну в воспаленном горле. – …Всех заговорщиков, в том числе твоего брата, выдали князья Ростовские и их дворяне со слугами во время суда… Обрати внимание, никого царь не тронул, никому не навредил…

– Благодарю, за брата, государь Иван Васильевич… Благодарю, мы никогда не забудем твоей милости, ни я, ни брат…

– Ему о нашем разговоре ни слова, никому… – строго предупредил Иван. – Не хвастовства ради о том тебе рассказал, Василий, ибо рискованное опасное дело тебе поручил…

– Да я в лепешку расшибусь, а приказ своего любимого царя выполню… – выдохнул Василий. – Все возможное и невозможное сделаю…

– Вот на том и порешим… – улыбнулся Иван. – В начале декабря готовься выступить, независимо от того, как пойдут дела у воевод Курлятева с Репниным… Так что, Василий, выступай и возвращайся с победой…

– Будет тебе, государь, победа…

За царским столом как бы случайно, но по твердой воле не хмелеющего на пирах царя, разговорились о призвании новгородцами на свой престол легендарного Рюрика, когда те, устав от опустошающих русские земли усобиц, обратились к этому князю, который бы владел ими и судил по праву. Все князья и бояре помнили летописные слова новгородского посадника Гостомысла, обращенные к легендарному Рюрику: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет: приходите княжить и володеть нами…». Вспомнили, что на это обращение призвавших его новгородцев Рюрик пришел владеть сначала Новгородом, а потом его дружина спустилась вниз – по водному пути из варяг в греки – на юг в Киев, чтобы начать вскоре «владеть всей Русью».

Никто из прибывших из Ливонии воевод не перебивал царя, когда тот напомнил, что владыка Макарий раскопал в древних летописях неопровержимые данные, племя варяги-русь и сам князь Рюрик принадлежали к славянским, русским или прусским племенам, проживавшим издревле либо на берегах реки Неман, либо на южном побережье Балтийского моря (остров Рюген). Только Андрей Курбский возмутил спокойствие и бросил, что он считает более правдоподобным приход варягов в Новгород, мол, у варягов тоже было племя «Русь» с Балтийского моря, давшее название государство Руси с вокняжением Рюрика в Новгороде и затем приходом его приближенных княжить в Киев. Когда Курбского поддержали Сильвестр и Алексей Адашев, царь решительно возразил, что объявление Рюрика «русским варягом» с южнобалтийских мест поселения гелонов-голяди, в вотчине Пруса, брата римского императора Августа имеет значительные преимущества в обосновании исторического лица Рюрика…

– А как же влияние варягов в новгородской жизни? – спросил Курбский, переглянувшись с Сильвестром и братьями Адашевыми, Алексеем и Данилой.

Иван незаметно подмигнул Василию Серебряному и, не давая затихнуть спору за столом роскошного государева пира в Александровской слободе со своими старыми идейными противниками «поворота на Германы», спокойно пояснил:

– Князь Рюрик был из славянского племени пруссов или руссов, родственной ветви гелонов-голяди, построивших в нашей лесистой земле город Гелон и создавших деревянный оберег, со временем превратившийся в икону Николы Можайского… И князь Рюрик вполне мог нанять норманнских воинов, варягов, к себе на службу, чтобы с умелыми воинами ему было сподручней покорять северные земли и откликнуться на призыв посадника Гостомысла занять новгородский стол…

– А как же, государь, быть с легендарными братьями Рюрика, Синеусом и Трувором… – сказал сосредоточенный на своих мыслях Алексей Адашев. – Насколько мне известно, имена братьев Рюрика – это искажения варяжских древнешведских слов: «Синеус» означает «со своими родами», а «Трувор» – «верная дружина».

– Жаль, что с нами нет сейчас владыки-книжника Макария… – ответствовал Иван. – Он разыскал другое объяснение именам братьев Рюрика, князя вотчинной земли римского кесаря Пруса… Синеус – это чисто словенское имя, недаром Новгород долгое время считался «словенским городом», а Трувор – сарматское… Но можно остановиться на варяжских корнях имен соратников Рюрика, Синеуса и Трувора… Раз следы братьев Рюрика, Синеуса и Трувора затерялись в нашей древнерусской истории, то, может, проще объяснить приход на Белоозеро людей из рода Рюрика, а в Изборск приход человека из его дружины. Новгород и Белоозеро, как, впрочем, и Изборск, действительно, стали очагами русского государственного начала…

Сильвестр, высокий, сутулый, одетый в широкую лиловую рясу, устремил на царя свой пристальный взгляд и спросил постным голосом:

– Государь, с чего это ты нас всех в странный спор вовлек?.. Как будто нет более важных тем для разговора для торжественной встречи знаменитых воевод, отличившихся в Ливонской войне?..

– А почему бы и не поговорить о законных притязаниях царя Третьего Рима на свои законные вотчинные земли в южной Прибалтике? – жестко отрезал абсолютно трезвый Иван. – Воеводам ливонским и всем боярам небезынтересно будет узнать, что не только Дерпт – это древний русский город Юрьев, названный так в честь сына крестителя Руси Владимира Святого, но и Ливония – это путь в законные фамильные земли царя Московского, прямого потомка Рюрика и Пруса, брата римского императора Августа… Неужто тебе, Сильвестр, не по нраву истина, изложенная в труде монаха Спиридона «Сказание о князьях Владимирских» и книге царского родословия, что составляется владыкой-книжником Макарием…

– Наслышан о Степенной Книге, которую пишет владыка… – постным ироничным голоском промолвил Сильвестр. – Только и Спиридон, и сам владыка упоминают о темном предании прямого родства Пруса и Рюрика, как, впрочем, прямого родства Рюрика и Владимира Святого… Если уж на то пошло, прусские корни, твоей супруги, царицы Анастасии, государь, для меня более понятны и прямо обозначены…

Иван при неожиданном упоминании Сильвестром на пиру имени его страждущей царицы Анастасии вздрогнул и грозно спросил:

– Что ты имеешь в виду, поп?..

Сильвестр сделал вид, что не услышал насмешливого фамильярного к нему обращения и так же постно и монотонно продолжил пояснение:

– Всего лишь то, что в тринадцатом веке от Рождества Христова потомок прусских королей Гланд Камбила Дивонович прибыл с южного побережья Прибалтики, из Пруссии в Москву и здесь произвел на свет сына Андрея Камбилу… Имя «Камбила» резало русский слух и это имя переиначили: Андрея Камбилу прозвали Андреем Кобылой… – Сильвестр усмехнулся одними кончиками губ и сказал. – …Если уж на то пошло, я с большей верой отношусь к тому, что праотцы царицы Анастасии, Гланд Камбила и Андрей Кобыла являются прямыми потомками короля Прусского Вейдевута, наследовавшего престол от старшего брата Прутено, чем к тому… – Сильвестр сделал многозначительную паузу. – …Что Рюрик является прямым потомком кесаря Пруса, брата императора Первого Рима Августа…

На пиру воцарилась давящая звенящая тишина. Многие бояре и воеводы боялись даже оторвать глаза от своих тарелей, чтобы паче чаяния не встретиться с испепеляющим грозным взглядом царя…

– Так, так… – вздохнул тяжело Иван. – Вот и страж души моей Сильвестр отдает предпочтение царицыной родословной, а царской – от Пруса – отказывает. Против царицыной родословной я ничего не имею против – Иван возвысил голос и, отвернувшись от Сильвестра, глядя в глаза доверившегося ему воеводы Василия Серебряного пророкотал. – Придется напомнить всем моим противникам «поворота на Германы» в Ливонской войне следующее… Князь Рюрик согласно Сказаниям монаха Спиридона и Степенной книге царского родословия, которую заканчивает владыка-книжник Макарий, справедливо отнесен к роду Пруса, властителя Прусской земли от Вислы до Двины, включающей в себя устье Немана… Сам же Прус является родным братом римского императора Августа, который после смерти Юлия Цезаря был провозглашен властителем мира…

Иван сделал глубокую паузу, обвел всех сомневающихся в царской родословной бояр и воевод тяжелым нелицеприятным взглядом, и остановившись на главных противниках «поворота на Германы», Сильвестре, Алексее Адашеве и Андрее Курбском, отчеканил трезвым, злым на своих оппонентов голосом:

– …Император Первого Рима Август послал в свои фамильные вотчинные земли южной Прибалтики своего брата Пруса… А от него в самом начале христианской эры пошел и род Прусских королей, к которому относятся, возможно, как утверждает Сильвестр, братья-короли Прутено и Вейдевут… – Иван снисходительно и победно посмотрел сверху вниз на своего стража души. – …И, бесспорно, отсюда от праотца Пруса произошел князь Рюрик, призванный в Новгород народом тамошним и посадником Гостомыслом… В дальнейшем, наследник Пруса и Рюрика, а значит, и властителя мира Августа, Великий киевский князь Владимир Мономах – правнук Владимира Святого – по праву получил от императора Византии символы царской власти – шапку Мономаха и драгоценные бармы-оплечья… Так что, извини, поп, за возражение тебе… Но все же мы родством от Августа кесаря введемся… Или тебе что-то не нравится в стройном здании Третьего Рима?..

Сильвестр зябко пожал плечами и постным голосом промолвил:

– Все нравится, государь…

– Ну, а если все нравится и в здании Третего Рима, и в фамильных вотчинных землях царя Третьего Рима даже Сильвестру… – Иван уставился в Алексей Адашева и, парализуя его волю гневным взглядом, пророкотал. – Так чего же ты так, Алексей так противился «повороту на Германы»?

– Да не противился тебе я, государь… – жалко пискнул Адашев. – Только все время тебя одергивал, что твой поворот приведет к большой войне с королем Сигизмундом Августом, и, глядишь, в скором со всеми германскими княжествами, которые имеют кровные интересы в твоей вотчине Пруса… Немцы-то не знают, что это твоя фамильная вотчина…

– Так самое время напомнить… – смягчил свой норов Иван, почувствовав, что даже Алексей Адашев с испуга пошел на попятную. – Как никак у на с королем мир еще на три года… Грех не воспользоваться такой ситуацией…

За Алексея Адашева вступился Курбский:

– Поверь мне на слово, государь, что стоит только приблизиться русскому войску к… – Курбский выделил голосом. – …Твоим вотчинным землям Пруса, то король забудет про то, что до конца перемирного договора еще три года – ввяжется в войну и германцев со шведами против нас втянет… Осторожность нужна и еще раз осторожность… А что касается идеи преемственности царской власти – «Москвы-Третьего Рима» – так это только на руку твоим верным воеводам… – Курбский широко и дружески улыбнулся. – Мне лично по сердцу, что мой друг детства царь Иван Грозный, прямой потомок Пруса, Рюрика и Августа кесаря, властителя мира русский царь… Поскольку венчанный на царство шапкой Мономаха царь Третьего Рима продолжает древние традиции Рима, Византии и Киевской державы.

– Правильно, Андрей… – поддержал Алексей Адашев. – Я тоже так считаю… И Сильвестр…

– Чего же вы стеной встали против «поворота на Германы», если сейчас вы все за царя Третьего Рима?.. – недовольно покачал головой Иван.

Курбский пожелал отвлечь мысли царя и увести разговор в сторону:

– Конечно, я обязательно прочитаю Степенноую книгу митрополита Макария, но весьма хорошо осведомлен относительно «Сказаний о князьях Владимирских» монаха Спиридона. Лично мне близок посыл, что Рюрик – потомок властителя мира Августа по линии его брата Пруса, властителя Прусской земли… В Ливонии мне под руку попали труды нескольких немецких хронистов и историков… Так немцы пошли еще дальше в родословной Рюрика… Они утверждают, что нашли ближайших родичей и предков Рюрика. Так вот, Рюрик и его братья Синеус и Трувор являются сыновьями Венедского и Лютичского (Оботритского) короля Готлиба, известного также под именами Годлова, Богумила в Прусской земле… А еще раньше мне на глаза попала Устюжанская летопись, написанная на окраине древней Руси, далеко от Балтийского побережья. В ней сообщается, что Рюрик с братьями и родом своим выходит «из немцев», то есть из Полабских Германцев, которых тоже через некоторое время назовут «немцами», или «немыми», не способные общаться на древнерусском языке…

Иван ничего не ответил… Пир и спор его немного утомил. Он только радостно зацепился мыслью за любопытный исторический мостик. «Вот так «немецкая» и Устюжанская хроники удачно согласуются с моим предположением. Что потомок Пруса и римского императора Августа король венедский Готлиб – или Годлов, Богумил – происходит из племени пруссов ветви Венедов, с древними корнями будинов (вудинов-венедов, бор-руси), пришедших на Балтийское побережье из места смешанного поселения в лесной части Алуанского пространства племен гелонов-будинов, согласно Геродоту… Когда-то мне об отце истории Геродоте рассказывала моя матушка… Теперь самое время поговорить с Анастасьюшкой, выходит у нас общая с ней родословная – от легендпрного Пруса…».

14. Прорыв к морю и Никола

Как и предполагал царь, новые военачальники, посланные им из Москвы в Ливонию, князья Дмитрий Курлятев и Михаил Репнин оказались менее удачливыми и расторопными, чем их предшественники. Поначалу дела у новых воевод шли неплохо: был с ходу завоеван городок Кавелехт, сожжен Верполь. Но, увлекшись мелкими стычками на пути к предместьям Ревеля, Курлятев и Репнин прозевали опасный выпад магистра Кетлера и воеводы рижского архиепископа Фелькерзама; те, собрав в кулак более десяти тысяч ратников, опрокинули разрозненные отряды под командованием Репнина и осадили крепость Ринген под началом стрелецкого командира Русина с тремястами воинами. Крепость Ринген держалась около пяти недель и выдержала несколько приступов, а полки Курлятева и Репнина так и не смогли придти на помощь Русину. Когда у осажденных кончился порох, крепость пришлось сдать.

Царь был взбешен, когда в своем донесении главные его воеводы бахвалились бравой победой, одержанной между Дерптом и Рингеном над войском брата магистра, Иоганном Кетлером, которого удалось пленить, но ни слова не сказали о бедственном положении осажденной крепости Ринген Русина и ее падении. Из других источников царь Иван узнал, что магистр Кетлер к исходу октября уничтожил всех русских пленных, взятых им в крепости Ринген и, обратив в бегство войско воеводы Репнина, чуть не отнял Дерпт, где оставалось мало русских ратников, а знатные жители вероломно изменили присяге царю и тайно звали к себе магистра.

В довершение ко всему, воспользовавшись неразберихой в управлении войском воеводами Курлятевым и Репниным неприятельские полки магистра Кетлера совершили опасный рейд от крепости Ринген через Валк и Тирзен в пограничные русские земли близ Себежа. Магистр сжег предместье города Красного, множество близлежащих сел старинный монастырь святого Николая и, пограбив опустошив Себежскую область удалился в Ригу. Царь Иван понял, что неспроста ливонские рыцари сожгли монастырь покровителя моряков и купцов Николы Чудотворца, как бы давая понять русскому царю, что путь к морю и морской торговли ему заказан…

Только тогда, когда войско магистра зимой в декабре отошло на отдых, Репнину удалось снова овладеть крепостью Ринген, в котором практически не осталось неприятельских воинов. Когда Курлятев и Репнин послали гонца в Москву с хвастливым донесением: отбит важный город Ринген, то вместо требуемой воеводами царской благодарности и наград Иван отослал того же гонца назад со словами – «Все могу простить несчастливым воеводам, кроме сожжения неприятелем нашего старинного монастыря святителя Николая в Себеже». Выражая полное недовольство действиями Курлятева и Репнина за три месяца осенне-зимней кампании, царь отозвал их без объяснения причин, но, все же, проявляя своего рода великое милосердие не решился на опалу князей-воевод…

Уже в декабре того же 1558 года вместо воевод-неудачников царь послал в Ливонию новых крепких полководцев: Семена Микулинского, Василия и Петра Серебряных, Ивана Шереметева, Михаила Морозова, крымского царевича Тохтамыша со свежим сильным войском. Царев приказ главному воеводе Микулинскому был идти на Ригу. Готовый начать кровопролитие, опустошать Ливонскую землю и истреблять неприятеля в поле, Семен Микулинский и Василий Серебряный написали грамоту магистру Кетлеру, что в случае его покорности еще возможен мир между царем и магистором, в противном случае новый зимний этап военной кампании обернется неисчислимыми ненужными жертвами ливонских ратников и мирного населения. Зная, что московские полководцы любят воевать зимой, особенно, в поле, магистр Кетлер все силы бросил на укрепление и вооружение своего войска и подготовки к штурму мощных крепостей.

Ответа магистра на мирное предложение московских воевод, как и следовало ожидать, не последовало… Потому 17 января сильное русское войско Семена Микулинского вступило в Ливонию из Пскова, сразу же захватив полосу пространства свыше ста верст. У князя Василия Серебряного была своя задача и царев приказ углубиться еще дальше в сторону Балтийского моря – на Мариенбург и к морской границе Литвы и Пруссии. Близ города Тирзена дружина Серебряного встретила крупный отряд ордена меченосцев, которым предводительствовал второй полководец Ливонии Фелькерзам, доставивший столько хлопот армии Курлятева и Репнина.

Наконец-то, сильнейшие русский и ливонский воевода в самом конце января 1559 года схлестнулись в чистом поле. В мужестве и воинской сноровке нельзя было отказать ни русским ратникам, ни немецким рыцарям – к тому же знатнейшие витязи ливонского ордена и сановники архиепископа рижского стояли плечом к плечу против русских под Тирзеном. Но русские ратники воеводы Серебряного победили в жестоком бою: свыше четырехсот рыцарей немецких пали в битве, среди них был и сам храбрый военачальник Фелькерзам. В плен попали канцлер рижского архиепископа и тридцать знатных дворян-рыцарей. Немецкое войско в панике бежало, и блестящий воевода, князь Василий Серебряный, выполняя царев приказ, пошел открывать безопасный путь русскому войску к берегам Балтийскому морю – вплоть до вотчин легендарного предка царя Пруса.

Запомнил Василий Серебряный слова царя об исполнении великой русской мечты – прорыва к судоходному морю… Зажатая в лесных топях Ордой и Литвой, Русь долго была лишена возможности выхода к морским судоходным путям – и вот русская мечта осуществилась зимой 1559 года… Царь смотрел на путь русского войска к морю глазами его смелого воеводы, князя Серебряного… Самое удивительное, никто не препятствовал воплощению русской мечты прорваться к морю – немецкий неприятель рассеялся…

Князь Серебряный хорошо помнил наказ царя его войску – от Мариенбурга и Тирзена прорываться к морю безопасным путем, не занимаясь осадой больших крепких крепостей Вендена, Риги – до них дело еще дойдет во время третьей кампании Ливонской войны. К тому же жестокой зимой осажденные всегда находятся в более выгодных условиях, чем штурмующие… Потому на пути от Вендена к Риге и далее к границе Литвы и Пруссии войско Серебряного подступало только к небольшим городкам. Прослышав о сильном русском воеводе, разгромившего под Тирзеном самого Фелькерзама, немецкие рыцари позорно убегали от него, не вступая даже в легкую стычку.

Одиннадцать городков было взято без боя. Одна только крепость Шмильтен оказала русским какое-то сопротивление… Но наступающие разбили без всяких пушек обычными ломами каменные стены, проникли в крепость через зияющие разломы и уже на улицах резались и сходились в рукопашную с немцами, пока всех не перебили и не пленили…

Три дня русское войско под Ригой, сожгло множество кораблей в устье Западной Двины, завоевав великие трофеи, пушки, колокола, оружие… Воевода Серебряный догадывался, что его глубокий рейд по приморской Курляндии, до границ Пруссии и Литвы – это стратегический ход политического устрашения короля Казимира Августа. Мол, видишь, король, немцы бегут от сильного русского войска, ничего ему не стоит также легко опустошать приморские земли Литвы и зависимой от тебя Пруссии, как оно с успехом вершит огнем и мечом в приморской Курляндии – знай и берегись русской силы, памятуя о мирном договоре до 1562 года…

Князь Серебряный, совершив прорыв к морю жестокой зимой 1559 года, нащупав безопасный путь к Балтике, пограничью Курляндии с Литвой и вотчинным землям Пруса, совершил рейд вдоль границ Великого Литовского княжества и, соединившись с другими воеводами, вышел к русскому городу Опочке в конце февраля. Оттуда воеводы Микулинский и Серебряный известили царя: опустошены многие неприятельские земли, захвачены огромные трофеи и несметное количество пленников, потери войска минимальные – Ливония лежит в пепле и разоре…

Был один из тех февральских вечеров, когда суровая зима на своем излете как бы хотела взять свое – запугать все живое трескучими морозами, засыпать и замести все своими последними снегами и метелями… В один из таких февральских вечеров и получил царь донесение от своих воевод об успешном завершении второго этапа Ливонской кампании…

С легким сердцем и распахнутой душой пришел Иван к царице Анастасии. Он видел, что супруге не хорошо, что только ежедневные многочасовые молитвы поддерживают жизнь и здравие в ее теле, – и все же не мог не разделить свою радость от перелома в Ливонской войне, от русского прорыва к морю…

Анастасия уже давно отставила Священное Писание, которое она всегда читала на ночь. Она сидело грустно и молча, устремив печальные больные глаза на появившегося на пороге ее комнаты Ивана. У Ивана засела в голове фраза из донесения его бравых воевод – «Ливония лежит в пепле и разоре» – и он уже открыл рот, чтобы произнести ее, но оборвался на полуслове, встретившись глазами с потускневшим взором своей любимой супруги…

– Опять нездоровится, ладо мое?.. – нежным ласковым голосом спросил Иван и опустился на пол у ее ног, обхватив колени Анастасии. – Потерпи, милая, авось, все устроится…На завтра я докторов знаменитых вызвал к тебе…

– Господь помилует, услышав мои молитвы… – тихим спокойным голоском ответила Анастасия. – …И никаких заморских докторов не потребуется… – Она попыталась улыбнуться, но, почувствовав, что улыбка вышла жалкой, закрыла лицо руками, чтобы ее не увидел Иван.

Он почувствовал неловкость и поспешно отвернулся… Но тут же взял ее руки и притянул их к своей горячей щеке… Вдруг порыв февральского ветра надавил всей силой на одну из оконных рам и, выбив не до конца забитую задвижку, ворвался в комнату снежным облаком… Анастасия вздрогнула и побледнела, Иван, не мешкая, вскочил с пола, подбежал стремительно к окну и задвинул вовремя раму, не позволив ей распахнуться. Забив до упора задвижку, удивленно выдохнул, осматривая зажженные лампадки и свечи перед святыми иконами:

– Чуть свечу лютый буран не задул… Вовремя я подоспел… Не люблю с детства, когда ветер свечи задувает – не к добру это…

– Не к добру?.. – еле слышно прошелестела бледными холодными губами Анастасия.

– Да, не к добру… Значит, злые силы верх берут, если тепло, огонь им уступают случайно…

– Я и не знала про это…

– Матушка меня этому научила в детстве… – так же тихо, в тон супруге проговорил Иван. – Мы с ней часто вечерами и даже ночами просиживали… Она мне Геродотову Историю пересказывала – про царя Дария, скифов, Будинов, гелонов… Я ее терзал о древнерусском городе Гелоне… А она все рассуждала: Гелон – это Бельск или Можай нынешний…

– Можайск?.. – Анастасия зябко поежилась и положила свою холодную руку на шею супруга, чтобы согреть ее.

– Да, Можайск… От того града Гелона, с деревянными языческими скульптурами богов и оберегов… от града деревянного, сожженного персами царя Дария, в наше время перетекла только статуя Меченосца с градом и мечом в руках…

– Никола Можайский?..

– Да, Настасьюшка Никола Можайский Меченосец и Чудотворец, тот самый защитник древнего Гелона, града племени будинов и гелонов, со временем одевший в дереве святительские одежды христианского святого Николы Мирликийского… Я об этом удивительном преобразовании языческой статуи, оберега древнего, в христианскую святыню долго выпытывал владыку Макария…

– И что – владыка Макарий?..

– Сказал так Господу Богу было угодно – чтобы христианская святыня Николая из Мир Ликийских нашла себя в ипостаси деревянного Николы Можайского Меченосца и Чудотворца… Чудесно преобразовалась – и дала начала Священному Николину граду русских – Можайску… – Иван задумался и сказал опечаленным хрипловатым голосом. – Знаешь, как я огорчился, когда от прежних воевод Курлятева и Репнина получил донесение горькое – магистр со зла сжег древний монастырь святителя Николая в Себежской земле… Спать не мог – плакал во сне… Вставал утром, а вся подушка мокрая от слез… Сменил я этих бездарных полководцев – и сразу дело поправилось… Порадовал меня князь Василий Серебряный… Что обещал царю – то и выполнил… Ровно в срок без промедления… А говорят еще: сон бывает в руку и не в руку… У меня недавно, буквально на днях сон был – в руку… Никола мне явился и знак добрый подал, что обещания свои, данные царю, воевода Серебряный исполнит точно и беспрекословно сразу же, как побьет лучшего ливонского военачальника в честном бою под местечком Тирзеном…

– А что же тебе наобещал такого воевода, родной, что ты день и ночь о выполнении его обещания думал?

– Перед его обещанием я упросил князя Серебряного прорваться приморской землей от Курляндии с Ригой, до морских границ княжества Литовского и царских вотчинных земель моего праотца Пруса… Пообещал мне воевода… И я ни разу не посылал к нему гонцов, как к Петру Шуйскому, торопя с наступлением… Долго я не имел весточки от воеводы Серебряного… А когда совсем отчаялся приснился мне во сне Никола Можайский Меченосец и знак добрый дал – жди добрых вестей от своего смелого воеводы… Действительно, после того, как он разбил в чистом поле войско Фелькерзама, полетел наш сокол Серебряный к Поморью… Долетел до вотчинных земель Пруса, остановился… А сразу же после явления мне во сне Николы Можайского я вдруг воочию глазами князя Серебряного увидел море Балтийское, берег песчаный… И смотрит царь русский в открытую морскую даль и удивляется…

– Чему удивляешься, родной мой?..

– А тому удивляется царь, что скакал он по зиме, а смотрит, что в море уже никакого льда и даже царевы корабли бороздят гладь морскую… Как будто я уже торговать стал Балтийскими путями с англичанами, теми же немцами, шведами, датчанами… Ой, как просыпаться не хотелось под утро – еще бы русская морская торговля началась круглый год – с выходом Третьего Рима к морю… Ждал, что добрый знак Николы сбудется…

– И дождался…

– Да, ладо мое, дождался… Получил сегодня донесение воевод: «Ливония лежит в пепле и разоре». Воевода Серебряный разведал безопасный путь нашему войску до Поморья, южного побережья Балтики, до вотчинных земель Пруса…

– Но ведь сейчас эти земли зависят от Польши и подчиняются королю Сигизмунду Августу…

– Правильно, ладо мое… Князю Серебряному был дана наказ не переходить границ Литвы и Пруссии – только дойти до них и страх и ропот навести на короля Польши и Литвы… Дальше постараемся его перехитрить в дипломатической игре, отвлекающими маневрами с крымским ханом… Рейд Серебряного – это только начало начал… Зато уже сейчас можно прямо сказать – это совсем не серебряное начало, а золотое, если не бриллиантовое…

Анастасия привстала, зябко, почти судорожно поежилась и тут же для согрева накинула на плечи теплый пуховой платок. Она нежно погладила Ивана по голове и осторожно спросила:

– Скажи, родной, почему некоторые твои ближайшие советники не… как бы это помягче сказать… не слишком верят в легендарную фигуру властителя Пруса?.. Называют брат императора Августа мифической фигурой…

– Кто тебе такое мог сказать? – встрепенулся Иван и порывисто встал перед Анастасией, устремив на нее пылкий вопрошающий взгляд. – …Не бойся, говори прямо, я знаю, откуда идут такие разговорчики… От противников Ливонской войны, от поворота на Германы…

Анастасия не на шутку встревожилась и, робея, произнесла:

– Да нет же… Мне о мифической фигуре Пруса рассказала моя служанка Магдалыня…

– Ах, Мария Магдалина…

– Да, она…

– Ясно теперь… Приживалка Алексея Адашева, конечно, поет с голоса своего постного благочестивого хозяина и не менее постного Сильвестра… Главные мои противники поворота на Германы – Сильвестр, Алексей Адашев, и вместе с ними Курлятев, Репнин, как оказалось, воеводы никакие… Много у них в Боярской Думе активных союзников против Ливонской войны – ратующих за поход на Тавриду… Так уж получилось, что лукавые советчики ближней думы готовы были править царством Третьего Рима без царя… Сильвестр с Адашевым втихую втайне вселяли дух своевольства в бояр, рассаживали своих людей в Думу, раздавали своим единомышленникам-наместникам города и волости… А тут последнее препятствие – царь, который вместо того чтобы голову в пасть турецкому султану сунуть – по их плану, повернул войско на Ливонский орден и задумал поворот на южное побережье – вотчины Пруса… То-то они все, противники Ливонской войны, всполошились… То-то им властитель Прус поперек горла встал… Видишь, даже приживалка Адашева уверена, что святые отцы церкви заблуждаются насчет праотца Рюрика Пруса, что сам Прус – мифическая фигура… А то, что Прус воистину праотец Рюрика и первого царя Третьего Рима мне недавно Никола Можайский добрый знак сделал, да еще воеводы смелы вовремя донесение в Москву послали – «Ливония лежит в пепле и разоре», а князь Серебряный нашел безопасные пути к морю и вотчинным землям Пруса, что должны быть когда-нибудь царевыми…

– Так и впрямь – война за эти вотчины Пруса, за Поморье и Ливонию с королем Сигизмундом будет?..

– Сегодня счастливый день, Настасьюшка – меня князь Серебряный порадовал и утвердил сердце в правде и истинном пути Третьего Рима… О славе Третьего Рима, прорвавшегося к морю, золотые и серебряные струны вострубят на все четыре стороны света… Нерадивы в воеводском деле оказались Курлятев и Репнин, поучали с Сильвестром, как от войны Ливонской отлынивать, да позабыли, что ревновать надо о былом величии Владимира Святого и его сына Ярослава-Юрия, заложившего в той земле, которую мне пришлось у немцев отвоевывать, град Юрьев… Что я хуже своего деда Ивана Великого, по настоящему ревновавшему о былом русском величии и придвинувшему к морю град своего имени – Иван-город?..

– Успокойся, государь, прилег бы ты, затихнул… – Анастасия погладила ему голову. – Всех наших сыновей спать уложила… Тебя ждала… Рада несказанно, что твое сердце возрадовалось… Я знаю, когда у тебя, родной, душа и сердце радуются в предвкушенье новых побед государевых… Непременно сбудутся твои победы и мечты русского царя о море…

Иван с удивлением поднял на царицу свои влюбленные в нее глаза и свистящим шепотом выдохнул:

– Когда?..

– Тогда, когда ты море во сне видишь, и когда Никола Меченосец и Чудотворец тебе добрый знак делает…

– Правильно, царица… – с улыбкой на устах ответствовал Иван Васильевич и от души поцеловал Анастасию в губы терпким страстным поцелуем.

15. Ожидания

Как и предполагал царь, сразу же после успешного зимнего похода войска Микулинского и Серебряного, встревоженный появлением русских войск у своих ливонских границ король Сигизмунд Август уже в марте прислал в Москву свое посольство. Как всегда, начали говорить о взаимной безопасности и вечном мире…

На этот раз царь Иван решил сам вести переговоры с литовскими послами, ему было интересно узнать реакцию короля на появление русских войск на ливонских границах и возможное продвижение в сторону вотчинных земель Пруса. Разговор о вечном мире Царь всегда начинал вести от основного: чтобы обе державы, Русская и Литовская должны владеть тем, чем владели до сих пор. К Иванову удивлению послы, потупив глаза, первым наперво напомнили:

– …Король требует возвращения назад Смоленска…

– Ах, даже требует… – Иван зло прищурил глаза и кротко спросил. – А еще чего изволит требовать брат мой Сигизмунд Август?.. Может, Смоленска уже мало брату моему?..

Посол замялся и заученно пробубнил:

– Да, сего уже мало… Король Август предписывает брату своему, великому князю Московскому не воевать Ливонии, отданной ему императором и главными германскими властителями…

– Брат Сигизмунд даже забыл титул своего брата – царя, а не великого князя… Иван зло прищурился. – Опять что-то с памятью королевской – подгорела что ли на огоньке?

Посол вновь повторил требование короля без всякого упоминания – «царь» или «великий князь». Царь не стал гневаться по пустякам, взял себя в руки, успокоился, обдумывая главную мысль: «Главные претензии короля к Москве из-за потерянного Смоленска, а потом уже идет Ливония…»

– Вот что, послы королевские… – спокойным, твердым голосом сказал царь. – Времени до окончания нашего с королем мирного договора – около двух лет… Поезжайте назад и передайте королю, пусть еще раз подумает о добром мире между двумя державами, а не о своих необоснованных требованиях… – Иван поднял вверх указующий палец и грозно произнес. – Печально одно… Я вижу, что король переменил свои мысли относительно Ливонии – да будет, как ему угодно! Только я еще раз напомню королю: ливонцы суть древние данники Руси, а не ваши. Я наказываю Ливонию за вероломство, обманы, торговые вина и особенно – за разорение христианских церквей… Так и передайте – нельзя сжигать древний монастырь святителя Николая и думать, что это сойдет с рук…

В итоге царь, видя, что вечный мир пока невозможен, не согласился заключать и нового перемирия с Литвой – обещал только не нарушать старого перемирного договора до 1562 года. Послы с постными недовольными лицами отбыли – не этого они ожидали от царя, нечем было хвастаться перед королем. Послы знали, что король думает не о спасении слабого Ливонского ордена перед угрозой царского завоевания, а скорее о том, чтобы урвать себе больше, чем удастся урвать царю. Послы уже были уверены, что Ливонская война произведет новую Русско-Литовскую, которую король Август хотел отдалить, как можно дальше, ужасаясь одной только мысли обнажить меч войны в ближайшее время…

Еще более равнодушным к судьбе Ливонии был старый заступник Ливонского ордена престарелый король Швеции Густав Ваза, который давно увидел, что в конфликтах и войнах с московским царем Иваном ливонский магистр и литовский король ему давно не помощники и, тем более, не соратники. Король Густав, радуясь миру с Москвой, так писал царю Ивану: «Не указываю тебе, государь, в делах твоих. Ничего не требую, но только в угодность императору Фердинанду молю тебя, как великодушного соседа, даровать мир Ливонии, из жалости к человечеству и для общей пользы христианства. Я сам не могу хвалиться искренним дружеством и честностью ливонцев – знаю их по опыту! Если хочешь, то напишу к ним, что они должны пасть к ногам твоим с раскаянием и смирением. Уймешь ли кровопролитие или нет, во всяком случае буду свято хранить заключенный договор с Русским государством и чтить высоко твою дружбу».

Царь Иван тепло поблагодарил короля Густава за дружеское расположение, кратко объяснил причины войны с Ливонским орденом и заключил свое послание доверительными словами: «…Если не имеешь особенного желания вступаться в дела Ливонии, то нет тебе никакой нужды писать магистру. Я сам найду достойный способ образумить его».

В апреле 1559 года в Москву прибыло многочисленное датское посольство нового ходатая за Ливонию короля Фридерика, предкам которого некогда принадлежала эстонская земля или Эстляндия. Незадолго до этого Эстляндия, теснимая московскими воеводами, видя, что Ливонский орден не сможет защитить ее, петицией жителей Ревеля изъявила желание перейти под покровительство датской короны. Перед самой своей смертью старый король Дании Христиан, отец Фридерика, ответил на обращение Ревеля более чем равнодушно: «Мне трудно управлять и своими землями – благоразумно ли искать еще новых земель и сражаться за них со своим потенциальным союзником?» Однако Христиан все же распорядился передать в Ревель несколько тысяч гульденов, много пушек и снарядить посольство в Москву для переговоров с царем Иваном.

Аппетиты нового властолюбивого короля Дании Фридерика дальше Ревеля не распространялись, однако царь Московский знал, что на Ревель давно претендовали и шведы, у которых гораздо больше поводов для столкновений, чем у датчан. Уже более сорока лет Москва со времен правления Василия не имела никакого сношения с Датским королевством, даже торговые связи Новгорода и Копенгагена прервались. Король Фридерик через своих послов уведомил царя Ивана, как доброго любезного соседа, о своем восшествии на престол, изъявил ревностное желание быть царю другом и восстановить прервавшуюся между государствами торговлю, но просил и о главном: не тревожить Эстляндию как область издревле датскую с ее столицей Ревелем. Фридерик куртуазно объяснил, что Ревель с эстонскими землями только на время были поручены магистру Ливонского ордена, поэтому король просил царя даровать мир ордену и передать Ревель под покровительство датской короны.

Царь Иван смекнул, что «отдать» Ревель датчанам – значило для него заполучить выгодного союзника и против шведов, и против Ливонского ордена, но царь решил потянуть время, так не хотелось царю решительно и бесповоротно отдавать то, на что он давно нацелился. Он велел Алексею Адашеву сказать датским послам от своего имени следующее:

«Мы со вниманием выслушали ваши доводы, читали грамоты, писанные государями русскими к датским и датскими к русским. Видели их любовь взаимную, видели, что подданные обеих держав свободно и выгодно торговали друг с другом. Если король желает возобновить сию счастливую дружбу, то и мы искренне расположены к оной. Но удивляемся, что он находит датские владения в той земле, которая уже шестьсот лет принадлежит Руси. Великий князь Георгий Владимирович, именуемый Ярославом, завоевал Ливонию, основал город Юрьев, построил там церкви греческие, обложил всю землю данью – и с того времени она не была достоянием иных государей. Знаю, что ее жители без ведома Русского государства взяли было к себе двух королевичей датских, но предки мои казнили их за сию вину огнем и мечом, а королевичей выслали. Казнили и вторично, сведав, что ливонцы тайно признали над собой мнимую власть римского цесаря. Если Фридерик не знает сего, то мы велим явить вам древние договоры ордена с наместниками новгородскими – читайте и разумейте истину сказанного нами! Было время, когда мы, сиротствуя во младенчестве, не могли защитить прав своих: враги ликовали, теснили, губили Русь. Тогда и магистр и епископы ливонские не захотели платить нам дани: брали ее с земледельцев, городов, но для себя…

Итак да не вступится Фридерик в Эстляндию. Его земля Дания и Норвегия, а других не ведаем. Когда же хочет добра Ливонии, да советуем ее магистру и епископам лично явиться в Москве перед нами. Тогда из особенного уважения к королю, дадим им мир согласный с честью и пользой Русскому государству. Назначаем срок: шесть месяцев Ливония может быть спокойна!».

После такого исчерпывающего ответа датским послам вручили «опасную грамоту» на имя властителей ливонских, в которой было сказано, что царь жалует перемирие ордену от мая до ноября 1559 года. Через датчан-посредников предполагалось, чтобы магистр Кетлер или сам ударил ему челом в Москве, или вместо себя прислал своих доверенных знатнейших переговорщиков – для составления вечного мирного договора. Полугодовое перемирие с орденом на все теплое время года, заключенное между царем и магистром при посредничестве заинтересованных в Ревеле датчан развязывало Ивану руки для тонких и сильных стратегических ходов на южном направлении, с разыгрыванием карты военного противостояния Литвы и Тавриды и силового давления Москвы на хана Девлет-Гирея…

Анастасии было худо, и все время был подле нее… «Если б не молитвы Богородице и святым чудотворцам, ей бы совсем было невмоготу…» – горько думал Иван, вглядываясь в неестественно бледное лицо супруги. В печальном выражении его зависло ожидание какого-то страшного неотвратимого несчастия, отогнать или хотя бы подальше отдалить которое уже попросту не хватает душевных сил. И все же Анастасия, словно постоянно помня рассказ супруга об исцеляющей чудотворной силе святых икон, особенно, святого благоверного князя Федора Можайского, Ярославского и Смоленского, истово предавалась молениям…

Иногда она перехватывала испытующе-сострадательный взгляд супруга в самых разных ситуациях и говорила к месту и не к месту:

– Не о себе столько молюсь, родной, сколько о детках наших… – и совсем тихо и горько, чтобы не расстраивать царя, не травить его сердце и душу. – …Чтоб не оставлять их сиротинушками раньше времени, что Господом отмерено, да перемерено… Прости, Господи, душу грешную…

– Ну, что ты, что ты… – отводил Иван глаза и успокаивал. – Все будет хорошо с тобой, только не поддавайся боли, болезни… – И думал, как все грешные, думающие, что болезнь – что кара за прегрешения перед Господом: «Больному перед Господом все горько… Дай боли волю, полежав, помучишься, да умрешь… А ей, Настасьюшке, нельзя боли волю давать и убедить себя, что ее болезнь за ее грехи или за царевы…»

Царь, чтобы как-то успокоить, отвлечь хворую царицу, старался изо всех сил, даже держал ее в курсе всех текущих государственных дел. Потому и была Анастасия достаточно хорошо осведомлена и о переговорах с датчанами, взявшими на себя труд посредничать между царем Иваном и магистром Кетлером, и о хитросплетениях литовско-московских взаимоотношений накануне прекращения действия мирного договора, и о тонкостях политики с ханом и султаном на южном стратегическом направлении… А Анастасии все едино – лишь бы супруг был с ней почаще рядом, отгонял дурные тягостные мысли о мрачном будущем, с детишками возился на ее счастливых глазах, видящих пока все царское семейство в целости и сохранности, и весёлой улыбчивой здравости…

Иногда Ивану самому хотелось выть волком, обливать слезами горючими исстрадавшееся сердце, глядя на самозабвенную в молениях и любви к его сыновьям Анастасию, что задевала его душу невыразимой прелестью грусти и печали. Ему даже казалось, что он ее больше любит, чем прежде, когда двенадцать лет тому назад впервые увидел Анастасию на царских смотринах…

Ивану было по душе, что ей очень нравились его подробные рассказы о его государственных делах, и еще больше, что она ни капельки не догадывалась, что он это рассказывает только ради того, чтобы поднять ее дух, отогнать от нее дурные предчувствия, развеять тоску с печалью кромешные. Как будто так испокон века на троне положено в царском семействе, между царем и царицей… И думал по поводу своей маяты и душевной расхристанности с больной царицей царь: «В народе говорят: больная жена мужу не мила… Какая чушь – мне и больная мила, наглядеться не могу, хоть мучаюсь… Совсем измучился, любя и ревнуя неведомо к кому – наверное к Господу… Потому что думаю иногда – а вдруг он раньше времени заберет у меня Анастасию?.. Вот и мучайся: где мило, там глядь-поглядь, а где больно, там хвать-похвать… Так-то царь-батюшка при больной царице-матушке…»

И еще царь по новому открывал для себя царицу: как она внимательно слушала о серьезных делах государевых, не то что бояре толстопузые и толстозадые с кривой ухмылочкой, не то что близкие советчики Адашев с Курбским, готовые по ходу еще не до конца высказанной идеи царевой, мысли государевой оборвать тысячу раз и увести мысль с идеей в свою сторону, в свои лихие закоулки, не то что постный Сильвестр, всегда готовый пригрозить гневом Господа и карой провидения за высказанную вслух крамолу по его понятиям… А его нежная и кроткая Анастасия прямо расцветала во время его рассказов о делах государевых, бледное ее лицо вдруг становилось восторженным и прекрасным, а в глазах – зеркале ее прекрасной души тусклость и блеклость сменялись сияющим лучистым блеском, и это при ее глубоко загнанной внутрь боли-то… Как будто поверх боли и печали прорывалась наружу волна радости и любви к государю с его великими государевыми делами, к отчизне, ради которого кладет свой живот государь, к светлому и доброму миру, ради света и добра которого государь, не покладая рук, отгонял силы тьмы и зла с чела его, мира вешнего…

Когда ей было невмоготу даже после молений и когда так хотелось разрыдаться от бессилия перед иссушающей тайной болезнью, он прерывал свои рассказы о важнейших государевых делах, брал за руку, обнимал за тонкую лебединую шею, притягивал к себе и шептал:

– Если хочешь плакать, не подавляй желание, не отворачивайся – вместе с тобой будем плакать, ладо мое…

И тогда Анастасия, чувствуя, что зашла слишком далеко, слишком расстроила супруга-государя, чтобы не выбить его надолго из душевного равновесия, горячо шептала ему:

– Не буду плакать, не буду… Зачем нам вместе плакать?.. Ни к чему совсем…

А однажды в начале лета неожиданно для себя Иван увидел на ее лице то давно знакомое выражение лица супруги – внутреннего лада и спокойно-счастливого, ничего не боящегося взгляда, которое бывает только у матерей, обожающих свои родившихся и еще не родившихся детей. Царь почему-то с горечью подумал: «А ведь много у нас с Анастасией преставилось младенцев… Двое дочурок и Дмитрий-царевич… Но все же, слава Господу, живы и здоровы – тьфу-тьфу – Иван, Федор, крохотный Василий… Авось, вылечится Настасьюшка, еще родит – люблю я детишек… А еще больше женушку люблю, ягодку ненаглядную… А в болезни, немощи, ее парализовавшей, надо поддержать, взбодрить, все время быть с ней рядом – чтобы она не чувствовала себя одинокой, покинутой, брошенной на произвол судьбы…»

Иван уже решил для себя, что будет рассказывать больной супруге обо всех своих военных делах и планах, которые не доверил бы даже многим думским боярам и даже ближним советчикам – уж больно туго затянулся узелок ливонской, литовской и крымской политики на царевом пальце. Иван глядел в широко распахнутые глаза Анастасии и рассказывал про тайны государевой политики:

– Непростая задача выманить в Тавриду войско литовское короля Казимира Августа… Я и так и эдак его послов подбивал – еще до Ливонского похода… Он же ни сном, ни духом, что я там объявлюсь против магистра, а не на юге, против хана… Король – ни в какую, мол союз со мной против хана только озлобит султана… Даже если вдвоем осилим Девлет-Гирея, то султан сначала мстить начнет королю, а потому уже царю, к тому же царь не придет на помощь королю – султану до Москвы далеко, а до южной Ливы близко… Вот я, ладо мое, в Ливонию пошел, а не на Тавриду, как мои советчики Сильвестр с Адашевым науськивали… Сколько крепостей у магистра отбили мои воеводы, у короля под носом прошли на границе в Курляндии, близ вотчинных земель Пруса… Все бы хорошо, только все равно мне надо склонить хитростью короля на крымский поход, а не на союз с Ливонией, объединении с магистром против меня… Понимаешь, почему мне нужно отвлечение короля от Ливонии и притяжение его войск к Крыму?..

Анастасия доверчиво покачала головой:

– Еще не разумею…

– Как же?.. – горячо воскликнул Иван. – Сигизмунд страдает от хана гораздо больше меня – вся южная Литва разорена постоянными набегами крымчаков… Как ни задабривай ханов королевским золотом, они все равно на короля смотрят как на своего данника… А выманить короля из Литвы на хана и тем самым отвлечь от Ливонии – благо через датчан-посредников я выхлопотал перемирие с магистром на полгода – можно, воспользовавшись с ним договором мирным еще в течение двух лет… Руки у меня на полгода в Ливонии развязаны – вот и решил я подыграть Адашеву с Сильвестром, бросить войско на западную Тавриду, только не огромное, небольшой восьмитысячный отряд брата Алексеева, Данилы… А князю-атаману Вишневецкому с пятью тысячью казаков приказал идти на восток крымского ханства – на Азов и оттуда ударить по Кафе… Хана я уже подготовил к разрыву мирных отношений перед походом на его ханство дружин Данилы Адашева и Вишневецкого – задолго до этого распорядился арестовать крымских послов в Москве…

– Не опасно ли воевать на два фронта – и с ливонцами, и с крымчаками?.. – тихо спросила Анастасия и зябко поежилась. – Ведь может так случиться, что король снюхается с магистром, и получит царь двух страшных своих врагов – и с юга, и с запада, короля и магистра…

– Опасно, Настасьюшка, ой, как опасно… Только во что бы то ни стало надо мне воспользоваться перемирием полугодовым с магистром, да мирным договором еще почти на два года с королем и воспрепятствовать союзу военному короля с магистром – и вырвать короля не на войну со мной, а на войну с ханом…

– Удастся ли?..

– Хана и крымчаков из Тавриды должен выманить Данила Адашев… Он должен, вторгшись в ханство с запада от устья Днепра, насолить хану столько, чтобы выманить его огромное войско за ним в погоню… А я буду ждать с огромным главным войском его под Тулой на реке Шевронь все лето, поджидая многотысячную Орду Девлет-Гирея… Но и это не все… Советчики Алексей и Сильвестр уверяют меня, некуда деваться хану – погонится он за дружиной Данилы и угодит в капкан, а король обязан воспользоваться выходом из Тавриды ханского войска, чтобы вторгнуться туда… Только поход Данилы Адашева еще шире задуман… Вдруг ему удастся закрепиться в Тавриде?.. Тогда я во главе всего русского войска, собранного под Тулой иду ему на помощь… Только есть еще одна хитрость, которой я хочу вытянуть короля в Тавриду помимо рейда Даниловой дружины… Тебе интересно, ладо мое, о тайном плане царя услышать, о котором знает только Вишневецкий и Адашев – и больше никто…

– Конечно, родной…

– Атаман Вишневецкий с нашего с Алексеем ведома должен снестись с королем и сообщить о своем походе на хана. – Иван усмехнулся. – И даже предложить королю воспользоваться его готовностью отъехать снова от московского царя и в случае чего выступить на стороне Литвы со всем своим войском казачьим… В любом случае Вишневецкий должен известить Сигизмунда Августа о царевой подготовке серьезного общевойскового наступления на Тавриду и фронтального столкновения русских и крымских сил… Не посмеет в такой ситуации коварный король уклониться от своего похода на Тавриду на своего старого неприятеля-хана, даже при угрозе мести турецкого султана…

– Пусть твой тайный план удастся… – выдохнула Анастасия. – Только опасно быть одному против всех…

– Есть такое, Настасьюшка… – глухим голосом согласился Иван. – Все против меня, правда, по раздельности – и хан, и король, и магистр, и даже шведы… – Иван с горечью на челе подумал: «А ведь против меня могут быть и многие-многие бояре – что тогда? Воистину, русский царь один против всех… А один в поле не воин, тем более против всех…». Но он все же не стал себе и царице растравливать своими подозрениями о внутренней измене сердце. – …Не дай Бог, если они все или попарно объединятся против меня… Не дай Бог… Тогда и прорыв к морю, к вотчинам Пруса, захват Нарвы и Дерпта обесценится…

Анастасия взяла руку Ивана, нежно прижалась к ней щекой, поцеловала ее теплыми губами и прошептала:

– Я давно хотела спросить тебя, возвращаясь к твоему прошлому рассказу о праотце Прусе… – Она немного поколебалась, но все же решилась на откровенность. – Что-то питает твою уверенность в захвате прусских земель южного Поморья – что это земли именно твоего народа, а не только одного праотца кесаря Пруса, которому земли были выделены императором как наследная вотчина?.. Вот что давно хотела спросить – только боялась почему-то… Одно дело один властитель Прус, другое дело – это земли твоего народа, нашего русского…

Иван задумался надолго, потом потер лоб свой, нежно погладил волосы Анастасии, прежде чем ответствовать. Спокойно и твердо сказал:

– Я сам об этом давно думаю… Еще с первых матушкиных пересказов Геродотовой Истории, о землях будинов и гелонов, о Гелоне – главном городе лесных людей будинов, куда пришли из Причерноморья гелоны, умеющие выращивать хлеб и строить деревянные города-крепости, храмы и статуи-обереги… Всю жизнь думал и думаю… Геродот в своей книге Мелпомена рассказал о землепашцах-гелонах, пришедших со стороны Северного Причерноморья в землю многочисленного лесного народа – будинов, питающихся шишками, стали они жить вместе с будинами-лесовиками. Гелоны, сжившись и сросшись с синеглазыми и светловолосыми будинами создали деревянный город Гелон. Моя матушка Елена Глинская уверяла, что Гелон – это их родовой город Глинских – Глинск, а может и Можайск, куда гелоны перенесли свою деревянную икону эллинского бога-защитника с мечом в руках… От деревянного Гелона, с его деревянными языческим храмами и статуями, впоследствии сожженного царем персов Дарием, сохранилась лишь статуя Николы Можайского… От матушки я также впервые услышал, что предками народов «руси» и «литвы» – были те же гелоны и будины… Создателями Можайска и Николы Можайского были голяди, или гелоны Геродота… Теперь я в этом уверен… Сама чудотворная деревянная икона Николы Можайского, ставшая христианской святыней для новых поколений, есть проводник во времени от древних Будинов и гелонов-голяди в вотчинные земли Пруса… Ведь вотчинные земли брата императора августа Пруса стали называться Прусскими в честь властителя в самом начале христианской эры, а в эти земли переселились народы, обитавшие в нашем Московском и Можайском крае… Когда и названий городов таких еще не существовало, были только реки, давшие название городов… К тому же река Москва берет свое начало в Можайских землях… Знать, Меченосец с охраняемым градом и мечом в руках, со временем ставший Небесным Защитником Николой Можайским, оказался причастным к сути передачи эстафеты от языческого Первого Рима к православному Третьему Риму – Москве – великого Русского государства…

Иван с нежностью глянул в распахнутые глаза внимательно слушавшей его Анастасии, как будто позабывшей про существование своей болезни, нежно провел ей по щеке и по волосам…

– Саму деревянную статую своего защитника града Меченосца гелоны вывезли из Причерноморья в лесистую заболоченную северную землю будинов, а потом наши предки передвинулись в западные землях Поморья, с приходом туда властителями Пруса стали называться пруссами… А в прибрежных литовских землях ушедший от нас осколок племени будинов-гелонов стал известен под именем Галиндов, Голяди… Кочевые пути неисповедимы: уйдя на запад, племя голубоглазых светловолосых будинов-гелонов или бор-руси в Поморье смешалось с местными поморскими словенскими племенами в устье Немана… Не варяга Рюрика, а прямого потомка Пруса из племени пруссов или руссов призвали к себе новгородцы… А потом эти земли Пруссии, как и все земли Балтийского побережья завоевали рыцари-меченосцы Тевтонского и Ливонского ордена… Разве царь Третьего Рима, связанный родовыми узами с властителями Первого Рима, не может возвратить себе то, что принадлежит ему по праву как вотчина наследная…

– Но ведь столько времени прошло… – робко заметила Анастасия. – …Ведь новые поколения народов и новые властители могли давно забыть и о законном праве Пруса на Пруссию, и о притязаниях государей-Рюриковичей на Ливонские земли Юрьевапрочие…

Иван покачал головой и твердо сказал:

– Рыцари-меченосцы Тевтонского и Ливонского ордена огнем и мечом добились своего – покорения чужих, не принадлежащих им по праву земель, и народов, вынужденных смириться с черной страшной силой меченосцев… Только не в силе правда, а в правде сила – так говорил первый победитель тевтонов Александр Невский… А правда такова, что для царя Третьего Рима указ Никола Можайский Меченосец и Чудотворец, проводник в земли почитающих его народов, но никак – не магистры-меченосцы из Ливонии и Пруссии, не почитающие русских государей, ни их погибель Николу Меченосца… С мечом пришли на земли моих праотцев – от меча и погибнут… От меча Николина и царева…

Иван по выражению лица Анастасии, то замирающему от восторга перед напором и уверенностью супруга, то робко разглаживающемуся от грустного сосредоточия неосведомленности и непонимания устремлений, вдруг осветилось счастливой, благодарной, наивной улыбкой. Она по-детски склонила набок свою голову и с глазами чем-то сильно испуганного, но уже ничего не боящегося доверчивого ребенка, призналась в том, в чем давно собиралась признаться своему обожаемому супругу, отцу ее троих детей и еще одного существа, которого она обязана выносить для царя-отца под материнским сердцем:

– …Вот сейчас я чую, что силы последние, чтоб совладать с тайной болезнью, беру от молитв Богородице и святым чудотворцам… Только силы мои не беспредельны… Когда почувствую, что силы мои на исходе, попрошу… Нет, просто упаду царю-супругу своему в ножки – отвези меня, царь мой к чудотворной деревянной иконе Николы Можайского, в его Священный Николин град, чтобы принести последние, все решающие просьбы и обеты к православной святыне о душевном спасении и телесном здравии… Примет и спасет меня твой Никола Меченосец, что сильней тысяч ливонских и тевтонских магистров-меченосцев, – быть мне живой и здоровой… А нет – на нет и суда нет… Я сама тебе намекну, когда отправляться в паломничество пора… Просто так по пустякам беспокоить тебя не стану… Только когда уж будет совсем невмоготу… Пусть Николв Можайский будет Защитником и Спасителем не только царя русского, но и его верной царицы…

Иван с жалкой обещающей кивнул головой и отвернул от Анастасии глаза, наполнявшиеся бессильными слезами, подумав – «Она больна, тяжело больна… Болезнь иссушает ее, отнимает последние жизненные силы для сопротивления… Даже молитвы у исцеляющих икон Богородицы и святого благоверного князя Федора Можайского, Ярославского и Смоленского не исцеляют… Неужто ее уже ничто на свете не исцелит и не спасет – даже Никола Можайский?..»

16. Приготовления и тревоги

Многие силы и дипломатические средства были употреблены Москвой, чтобы склонить короля Сигизмунда Августа к союзу против Тавриды и отвлечь от опасного мирного договора с Ливонией. Трудно было только предсказать, что больше пугает короля – непрекращающиеся набеги крымчаков на южные земли Литвы или появление московских отрядов у литовско-курляндских границ с Ливонией вблизи вотчин Пруса и, главное, в окрестностях портовой Риги, через которую шел основной поток товаров из Литвы в Западную Европу?.. Куда склонится король – на сторону царя Московского против хана Девлет-Гирея, с опаской султанского окрика, или на сторону магистра Ливонского против царя – без всякого зла от хана и султана?..

Хан Девлет-Гирей, оправившись от мора и голода, охвативших Тавриду, уже пытался разузнать, что творится в Казани и Москве: он посылал к берегам Волги по просьбе своих единоверцев легкие разведывательные отряды, но крымчаки-разведчики, не истребленные местными казаками, сообщили хану о войне царя с ливонским магистром на западе. Хан тоже был не прочь воспользоваться войной Москвы на западе и пограбить беззащитные русские земли, для чего готов был бросить многотысячное конное войско под началом своего сына Магмет-Гирея и улана Магмета на Тулу и Рязань…

Наслышан был царь Иван о приготовлениях коварного Девлет-Гирея идти походом на землю Русскую, а то попытать счастья под Москвой, когда в ней нет ни войска, ни царя. Потому и решил еще до полугодового перемирия с Ливонией, достигнутого при датском посредничестве, нанести по Тавриде несколько чувствительных превентивных ударов. Чтобы хан не имел времени образумиться и подготовиться к серьезному походу на Русь, Иван приказал атаману Вишневецкому с пятью тысячами легко вооруженных запорожских казаков идти на Дон, построить суда и плыть к Азову, а оттуда в Кабарду, чтобы там собрать сильное войско против Девлет-Гирея.

Царю сначала показалось мудрым решение правительства Адашева – поддержать зарождение запорожской вольницы, собрать на восточных границах Крымского ханства объединенного войска казаков Вишневецкого, черкесов и кабардинцев. Только все же с трудом верилось, что Вишневецкому удастся не только набрать сильное разноплеменное войско, зная сложные и непростые взаимоотношения воинственных запорожских казаков с не менее воинственными горскими народностями. И еще труднее верилось царю, что разношерстное войско атамана способно нанести хоть какой-то чувствительный урон с востока Крымскому ханству Девлет-Гирея и отвлечь его от серьезного похода на Москву… Когда Иван высказал эти соображения в глаза Адашеву и Сильвестру, те понимающе переглянулись, и Адашев велеречиво ответствовал, что задумка широкомасштабного плана военного воздействия на хана включает еще удар по ханству с запада. И Алексей Федорович пояснил, что его брат Данила, готов возглавить легкое отборное стрелецкое войско из дворян и детей боярских, для нанесения чувствительного удара по Крымскому ханству от устья Днепра, что должно совсем дезориентировать Девлет-Гирея, благодаря скоординированным ударам Вишневецкого с востока и Данилы Адашова с запада. Иван не имел ничего против назначения главным воеводой 8-тысячного отборного войска для удара по Крыму с запада Данилы Адашева, который участвовал почти во всех военных операциях в Ливонии, великолепно проявил себя везде и заслуженно получил за это титул окольничего.

Только чем-то смущала царя точка зрения правителя Адашева и Сильвестрова, что ударами по Крымскому ханства с запада и востока легкими дружинами можно предотвратить главную угрозу со стороны Девлет-Гирея, да к тому же вовлечь в войну на хана его противника – короля Августа. Ближняя дума во главе с Курлятевым, Адашевым и Сильвестром не исключала даже того, что царю еще задолго перемирия с Ливонией следовало бы возглавить русское войско, отправиться в Дикую степь и разгромить Крымскую Орду Девлет-Гирея в большом сражении, на подобие Мамаева на Куликовом поле… Тогда Иван в который раз решительно назвал безумием идти на крымчаков – за тысячу верст – и нарваться на войну с султаном…

Теперь же во время полугодового перемирия с Ливонией, с использованием посредничества Дании – с мая по ноябрь – в то время, когда приходились опустошительные набеги крымчаков на русские земли, необходимо было извлечь все из задуманных ударов по хану с запада и востока. Только как было выманить войско Девлет-Гирея из Крыма, как не в погоне хана за дружиной Адашева?.. Только как было навлечь короля Августа на Крым, как не тайным сношением с ним его бывшего подданного, легковерного атамана Вишневецкого?..

Откуда было знать царю, что успехи Вишневецкого под Азовом будут более чем скромными… Не удастся ему с запорожскими казаками поднять черкесов и прочих горцев на удар по Крымскому ханству с западного направления… Всего-то атаман истребил несколько сотен крымчаков, выполнявших поручение хана пробраться до Казани и замутить там воду, поскольку спор из-за Казани между Москвой и Крымом по мнению Девлет-Гирея еще не был решен окончательно и бесповоротно… Да и тайное свое сношение с королем вероломный атаман решил использовать не во вред королю, к которому он всегда мог перебежать из Москвы, а для скорой досады царя…

Столько было надежд у царя, что атаман Вишневецкий выманит из Литвы войско короля в Крым, прослышав о трудностях и поражениях хана от русских дружин… Столько было надежд у царя, что воевода Данила Адашев выманит из Крыма войско хана Девлет-Гирея и подведет его к фронтальному столкновению русских и татарских сил под Тулой или в степях, далеко от Тулы… Ведь рейд адашевской дружины к Кременчугу и Перекопу, а оттуда на Тавриду являлся составной кампании его брата-правителя, Алексея Адашева – выманить крымчаков и подвести под пушки главного войска в решающем сражении Орды и Москвы. Для осуществления стратегической цели князь-воевода Михаил Воротынский получил приказ идти с многочисленным войском из пограничной крепости Дедилова в степи за Тулой на реку Шиворонь, где выбрать место для сражения с ханским войском… Русским войском должен был командовать, конечно, сам царь-государь…

Конечно же, царь Иван возглавил бы главные силы русского войска для решительного фронтального сражения с крымским ханом Девлет-Гиреем. Только царь остро осознавал, где возник камень преткновения в выработке политики войны на два фронта с Ливонией и Ордой: Иван на первый план выдвигал вопрос выходу к морю на западе с «поворотом на Германы» близ границ Литвы и требовал окончательного покорения Ливонского ордена, его советники считали, что сопротивление ливонцев сломлено и для окончания Ливонской войны достаточно одних дипломатических мер с хитроумным розыгрышем карт Тавриды и Литвы.

Поначалу с рейдом отборного войска Данилы Адашева все шло как по маслу, и лидеры ближней Думы докладывали царю только о триумфе русского оружия. Близ Кременчуга 8-тысячное войско бравого воеводы Данилы село на построенные собственными руками суда, успешно спустилось к устью Днепра. Неподалеку от крепости Кара-Кермен в Черном море воевода отбил у турок два корабля, захватил много пленных, наконец пристал к берегам Тавриды у местечка Гезлев. Это был настоящий триумф морской экспедиции воеводы Данилы: в Крымском ханстве во всех татарских улусах сделалась неописуемая паника, ибо крымчаки подумали, что приплывшее сильное русское войско возглавляет не безвестный воевода, а сам царь Московский…

Хан в ужасе и полной растерянности пытался собрать вокруг себя войско, но вместо смельчаков видел одних трусов и беглецов – вельможные мурзы, чиновники, да и воины-нукеры уходили в горы, забирались в непролазные дебри, где бы их не могли достать «ни царь, ни хан». Больше полумесяца громило войско Данилы Адашева западные области полуострова, пленяя крымчаков и обогащаясь трофеями, высвобождая толпы русских и литовских невольников. Воевода ждал каких-то вестей или хотя бы слухов с восточного побережья Тавриды от Вишневецкого – но их не было. Рейда атамана на Кафу и западный берег Тавриды по таинственным причинам не состоялось. Заминка с ударом смешанной казачьей и черкесской дружины Вишневецкого по западному побережью Тавриды подсказывала Даниле Адашеву, что в таком случае бессмысленно ждать и подхода литовских войск короля…

Оставаться дальше в Тавриде становилось опасно, поскольку через полмесяца хану, наконец, стало ясно, что войной на него пошел не царь со всем своим московским войском, а смелый рисковый воевода. Узнав о малых силах неприятеля и вернув своих беглецов, хан снарядил в погоню за смелым воеводой Данилой Адашевым огромное войско. Тот, наполнив свои суда огромной добычей и пленниками, возвратился морем к Очакову. Поскольку на захваченных турецких кораблях и в татарских улусах находилось много пленников-турков, Адашев послал их Очаковским пашам, велев им передать: царь московский воевал землю своего врага-хана, а не султана, которому хочет всегда оставаться верным другом.

Паши оценили мужество и дипломатический талант воеводы: получив плененных турок с добрыми словами в адрес султана, они выехали с дарами к воеводе, славя воеводу и приязнь царя к султану. Паши были сами себе на уме, знали, что за смельчаком воеводой гонится хан – другое дело, догонит или не догонит… Если не догонит хан воеводу, царю будет приятно узнать о дружеском отношении к его воеводе пашей султана турецкого, а если догонит и побьет, то это уже дело хана, к которому милосердный султан не имеет никакого отношения…

Воевода Данила с войском медленно плыл вверх по Днепру, по границе между Литвой и Крымским ханством, а мстительный хан гнался за ним берегом. Хану была нужна не только голова смелого воеводы Адашева, но и головы двух знаменитых пленников хана, захваченных воеводой и оказавшихся в стане неприятеля во время неописуемой тревоги и паники в улусах – то были старец-иудей Моисей и беглец-боярин Семен Бельский. Пленники слишком много знали о хане и султане, о тонкостях политики Турции и Тавриды в отношении Москвы и Литвы – ни в коем случае их нельзя было отдать в руки московского царя, иначе… Многие бы ханские, султанские, латинские, иудейские тайны открылись бы перед царем…

Иван был напряжен, как струна… Можно было до последнего мгновенья надеяться на то, что смельчак Данила Адашев выманит войско хана с полуострова и заманит в западню под Тулой. Как, впрочем, надеяться на то, что король Август, прослышав про панику в Крыму, нанесет удар скорее по хану, нежели по царю, вступив с магистром в военный союз. Иван каждый день готов был в случае необходимости отъехать к войску Воротынского и возглавить его, но вестей никаких о подходе крымчаков не поступало. Такое уже было незадолго до этого в разгар войны с Ливонией: прослышав про нее и убытие царя в войско, хан Девлет-Гирей подошел со стороны Дикой степи к русской границе в районе Верхнего Дона и Мечи. Там он от своих разведчиков узнал, что царь делает рейды на Ливонию небольшими силами, а сам все время остается «на хозяйстве» в Москве вместе со своим династическим соперником Владимиром Старицким. Узнав про сильное войско и царя в Москве, крымчаки немного пограбили пограничные русские земли и отступили в степи – а тут и воевода на них нагрянул, хорошо еще один, без атамана Вишневецкого…

Иван все время был подле Анастасии, видел ее печальные больные глаза смертельно раненой птицы, рожденной летать и уже не способной взлететь – тайная болезнь крылья подрезала. Не было царю лучшей собеседницы долгими летними вечерами. Она и не догадывалась, что своими откровениями по внутренней и внешней политике он пытается вырвать ее из безразличия к жизни, приглушить уколы болезни… Как на духу, спокойно и искренне говорил Иван Анастасии о своих серьезных стычках с первыми советниками ближней Думы, Алексеем Адашевым, Сильвестром, Курлятевым по поводу Ливонии, Литвы, Тавриды.

– Я только делал вид перед королевскими послами, что не знал о мирном договоре между орденом и Литвой… – говорил Иван и пристально вглядывался в больные глаза супруги, интересно ей это или не интересно.

Когда Анастасия долго молчала, ничего не спрашивая, никак не реагируя на слова его, это пугало Ивана… Действительно, уже к началу первого этапа Ливонской кампании между орденом и Литвой было заключено тайное соглашение, направленное так или иначе против Москвы. Но пока это соглашение еще не приносило хоть какой-либо пользы Ливонии и хоть какого-либо вреда Москве, царю можно было делать вид, что он не догадывается о союзе короля и магистра и не укорять тем короля на фоне перемирного договора Литвы и Москвы в течение почти двух лет.

Но поставив перед королем вопрос о заключении военного союза Москвы и Литвы против Крыма, царь волей-неволей заставил короля и себя играть в странные политические игры… Вот и Анастасии Иван пытался объяснить, что на самом деле, никто, ни Москва, ни Литва, по сути, не вправе серьезно рассчитывать на заключение этого союза, ибо каждая из сторон надеется только навязать потенциальному сопернику свои правила игры, как впрочем и свою игру без всяких правил…

– Все рассчитывают потянуть время… – Иван бережно взял холодные руки Анастасии и старался оттаять их в своих руках. Он то дышал на них, то заглядывал в глаза царицы, желая все же вызвать ее интерес своими речами. – …Как никак до конца перемирия около двух лет… Нарушать договор перемирный никто не хочет, только когда я или король говорим о Крыме и о недруге хане, то все равно думаем о Ливонии и о магистре… Магистр королю друг, а царю враг… Вот в чем разница. Король не прочь заключить союз с ханом, чтобы отвлечь силы царя от Ливонии, а царь – впутать короля в войну с ханом и затруднить его вмешательства в наши конфликты с магистром… Помнишь, ты предупреждала меня, что опасно вести войну на два фронта?..

Анастасия вздрогнула и тихо ответила, как простонала:

– Конечно, я и сейчас так считаю, государь… Опасно драться тебе с двумя сильными врагами… Даже с тремя – магистром, ханом, да еще с королем, что на стороне магистра…

– Давно ты меня государем не называла, ладо мое… – ответил Иван, с радостью увидев, наконец, живой блеск в глазах супруги. – …Только король пока не предпринял никаких военных приготовлений – ни против царя, ни против хана… Так я надеялся на Вишневецкого, а выходит – не судьба… Сам атамана к союзу с королем толкаю… Впрочем, если бы был от него какой толк, давно бы взял его вотчины Черкасс и Канева под свою защиту… Только какой из него князь Семен Стародубский, что к деду моему Ивану отъехал от короля, подался с Черниговом, Стародубом… Князь Семен Стародубский, сын Ивана Можайского, не только готов был драться с королем, но и практически самостоятельно защитить свои вотчины от короля. Чего не скажешь о Вишневецком – втравит в войну с королем Августом, а потом сам же со своими запорожскими казаками нож вонзит в спину московскому царю…

– Ты так остро ощущаешь измену?..

– Иногда – да… Не скорую, но тягучую, противную, которую не избежишь, как ни старайся… Может, Вишневецкий и сам чувствует, что царь знает, что когда-нибудь атаман изменит, потому и от знания печального не шибко кладет живот на благо своего нового Русского отечества… – Иван поцеловал руки Анастасии и сказал особо доверительным голосом. – …Знаешь, ладо мое, я тебе скажу даже об одном особом задании, которое я дал Даниле Адашеву… От царевича Тохтамыша-Гирея я узнал, что Девлет-Гирей возвел опалу на своего первого советника, старца-иудея Моисея и отправил в опалу, под домашний арест близ местечка Гезлев… Там же на положении узника находится и небезызвестный беглец-боярин Семен Бельский, который много крови попил моей матушке, правительнице Елене и конюшему Ивану Овчине… Я приказал, если удастся Даниле Адашеву рейд на западный Крым, схватить и привезти в Москву и старца Моисея, и беглого боярина Бельского… Я хочу узнать от них тайну смерти моей матери… От Тохтамыша я узнал, что Моисей посылал Бельского в Москву перед самой смертью матери…

– Ее отравил Семен Бельский?.. – тихо выдохнула Анастасия.

– Он коим-то образом оказался причастен к этому… Все нити ведут к литовской иудейской партии и одному из ее вождей Моисею, который был тайным советником еще при хане Менгли-Гирее… – Иван поглядел на Анастасию и увидел, что она – само внимание, и это несказанно обрадовало Ивана. – …Слава Богу, у тебя даже руки потеплели, ладо мое… Благодаря иудейской помощи из Кафы, литовской иудейской оппозиции и удался уникальный союз хана Менгли-Гирея и моего деда Ивана – недпром он прозвание получил от народа Великий… Без этого союза Русь и иго Золотой Орды при деде не сбросила бы, и давление Литвы не выдержала бы… Только за все это пришлось расплатиться деду внутренним династическим кризисом – смертью великого князя Ивана Младого из тверской ветви, и венчанного на царство Дмитрия-царевича, его матери Елены Молдавской… Матушка мне говорила, что тайна сия велика и никогда не раскроется – так ей мой отец Василий говорил… У них, моих родителей своя династическая тайна была жуткая – брака-блудодейства… – Иван серьезно посмотрел на Анастасию, видя в ее глазах острый живой интерес, от которого она на время вырвалась из удушающих рук болезни. – …А в браке-блуде и меня зачали таинственным образом, раз владыка Макарий меня у Господа и Богородицы с Николой Чудотворцем вымаливал…

– Никогда ты, родной мой, так откровенно не разговаривал… – голос Анастасии дрогнул.

Иван обнял ее за плечи и жарко прошептал:

– С кем же мне еще быть откровенным, как ни с тобой… Только тебе и могу выговориться… Если бы ты только знала, как хочется мне раскрыть тайну московского пожара, что начался с поджога церкви на Арбате… Юродивый Василий Блаженный видел поджигателей – только ему, помнишь, быстро рот заткнули… Этот пожар все изменил в нашей жизни в отношении с боярскими партиями… Сколько воды утекло, а у меня нет ничего кроме досады, что сразу же после пожара Арбатского попал я под страшное влияние Сильвестра – а он спелся с Адашевым… И все понеслось – с одного боярского крючка Глинских царь сорвался, как его сначала твои Захарьины, а потом и худородные советчики повязали… И все время – в ожидании измены, то бояр, то худородных… Только ты мне никогда не изменишь – сердцем, душой чувствую… Не то что с другими – советчиками ближними, боярами думскими вероломными… Тем изменить – как стакан воды выпить…

– Может, зря грешишь на них?..

– Было б чудно, если зря… – горько усмехнулся Иван. – Ну, ладно, на чем мы остановились?.. – Иван хлопнул себя по лбу… – Ах, вот на чем… Тохтамыш меня надоумил руками Данилы Адашева схватить в Крыму изменника Семена Бельского и старца-советника всех ханов крымских, начиная от Менгли-Гирея… Представляешь, какие тайны всплывут?.. Не только о московском пожаре и отравлении матушки – много того, о чем царь, да и никто не догадывается… Представляешь, ладо мое?..

– Представляю, родной… Только все равно тебя больше всего интересует смерть твоей любимой матушки Елены – не так ли?

– Не только, ладо мое… Многие тайны откроются… Да и через тайного ханского советника попытаюсь вновь привлечь партию иудейскую для борьбы с королем, магистром, да и с папой, наконец, если дела пойдут на западе худо – ведь иудеи с латинянами испокон века на ножах, сколько их папа пожег во времена инквизиции… Как никак деду Ивану удалось привлечь на свою сторону иудейскую партии.… Ведь именно при деде Иване Москва успешно стала действовать и против Орды, и Ливонского ордена, и Литвы – и все это благодаря тесному союзу с Крымом, с ханом Менгли-Гиреем благодаря посредничеству и помощи сильнейшей иудейской партии… Опыт деда научил меня, что искать надо самых неожиданных союзников – где угодно, только для блага Руси… Иногда мне кажется, что он свою любимую дочь Елену выдал замуж за самого жуткого ненавистника иудеев короля Александра только затем, чтобы снискать любовь и доверие иудейской партии, когда Александр устроил немыслимые гонения на иудеев – выкинул их всех из Литвы на полтора десятка лет с конфискацией их достояний… А мне кажется иногда, что иудеи мне палки в колеса ставят за то, что я их купцов и аптекарей с их мумием прищемил и товары сжег… И вообще, с союзниками надежными плохо… Дед Иван сумел всех привлечь на свою сторону и обхитрить, кого надо; женился на бабке с латинскими и греческими корнями, и через нее получил все возможные преференции от латинян и греков… Через иудеев подружился с ханом Менгли-Гиреем, так и через него усилился невероятно, границы государства Русского так раздвинул, на запад особенно, что до него никто из государей еще не раздвигал… А отец разругался с Менгли-Гиреем и его детьми, потому ничего практически кроме Смоленска и не оттяпал у короля – правда, один Смоленск много стоит… Король до сих пор все переговоры и договора начинает с требования вернуть ему Смоленск… Почему же, Господи всемогущий, не удается мне то, что удалось деду – неужто слаб и бездарен?..

– Ну, что ты, родной… – проворковала нежно Анастасия. – …Ты настоящий царь Грозы… Именно при Грозном царе были наказаны вероломные ливонцы, отказавшиеся от уплаты дани за Юрьев… Именно при царе Грозы вторично вступила в их земли русская рать, дошедшая до Риги, опустошившая Курляндию, и до вотчин фамильных твоего праотца Пруса с литовских границ рукой было подать… А разве не сила и разум царя Грозы обеспечили Москве посредничество короля датского дать Ливонии шестимесячное перемирие… И поход русского войска на Крым – это тоже проявление силы и величия царя Грозы… – Анастасия смешно надула пухлые губки и пожаловалась Ивану. – А ты напраслину на себя зря возводишь, мучаешься угрызениями совести, что не то, не так сделал с магистром, королем ханом… Забудь про свои сомнения – все равно ты лучше и сильней всех властителей мира…

Иван довольно улыбнулся, он был несказанно рад тому, что благодаря его вмешательству, оказавшись втянутой в живой разговор по душам, Анастасия совсем забыла про свои хвори и болезни. Иван нежно привлек супругу к себе и нежно пршептал ей на ушко:

– Всем бы государям и царям такую государыню-царицу…

– Всем царям и государям не надо… – поправила Ивана Анастасия. – Такая царица только у царя Московского Ивана Васильевича есть…

17. Интриги и хитросплетения крымские

Войско Данилы Адашева медленно плывя вверх Днепра, успешно отстреливалось от многочисленных крымчаков, которых возглавлял сам хан Девлет-Гирей. За порогами Адашеву надо было принимать решение: либо дать решительный бой хану, либо уходить от погони крымчаков посуху, пытаясь завлечь хана в ловушку под Тулой…

Миновав днепровские пороги, Адашев встал станом у монастырского острова и стал готовиться к битве с Девлет-Гиреем. Воеводе доложили, что с ним хотят говорить знатные ханские невольники, старец Моисей и князь Семен Бельский. Воевода был расположен говорить с обоими, но к удивлению Данилы те требовали встречи и разговора с глазу на глаз. Первым в шатер Адашева вошел старец-иудей Моисей.

«Старику глубоко за восемьдесят, только он собирается жить все сто лет, – весело разглядывая сутулую фигуру иудея с крепко посаженной головой и цепкими колючими глазами, – а может, и на пару сотен лет замахнулся…»

После малозначащих приветствий Моисей заговорил голосом ветхозаветного пророка:

– Не ошибся ли ты, воевода, пленив нас с князем Бельским, и везя нас на заклание в Москву?

– Какие же вы с князем пленники?.. – Изумился Данила Адашев. – Вы были невольниками султана, теперь вы мои гости…

– Думаешь, я не понимаю, что ты, воевода, хочешь подвести войско крымского хана под сабли князя Воротынского под Тулой?.. – Надменно произнес Моисей и посмотрел на Адашева сверху вниз.

– Откуда ты знаешь о войске Воротынского? – удивленно, с заметной долей испуга спросил Данила. – Неужто и хан знает об этом тоже?..

– Он не знает об этом только потому, что давно не пользуется моими советами… – с вызовом ответил Моисей. – Но наверняка узнает, выслав далеко вперед конную разведку, если даже захочет гнаться за тобой степью… У хана очень хорошая разведка… Именно она узнала во время последнего рейда, что царь остался в Москве с войском, а в Ливонии действуют небольшие мобильные отряды братьев Серебряных, князя Микулинского…

– Ты, Моисей весьма хорошо осведомлен о положении дел в столице и в русском войске… – хмуро произнес Адашев. – Каким образом это тебе удается, даже будучи в положении знатного, но опального невольника?..

– Ничего удивительного, Данила Федорович… У иудеев даже при слабом войске всегда с библейских времен лучшая в мире разведка… – Моисей улыбнулся и показал еще крепкие, не разрушенные временем клыки. – …А исчерпывающие данные разведки решают ход любого сражения или конфликта… Если ими снабдить нужную сторону. Кто сказал, что мои данные нужны только иудеям? Ведь иудеи давно уже ни с кем не воюют… Вот латиняне помешались на идее фикс идти всем христианским миром против неверных турок… Если бы папа не жег иудейских еретиков пачками, мы бы… Впрочем, мне гораздо проще говорить только за себя, не ссылаясь на другие какие авторитеты… Так, вот, если бы папа и его латиняне не сжигали еретиков, тайных иудеев – служителей каббалы, я бы давно им помог побить султана… Только, объективно говоря, султан в данное время невольно стал покровителем иудейских купцов и ростовщиков – зачем же нам выступать против своего покровителя… Видишь, насколько я откровенен с тобой… Надеюсь, ты, воевода не забыл, кто тебе подбросил идейку связаться с пашами очаковскими и выдать им плененных турок, сказав, что царь Иван друг султана турецкого и враг хана крымского?..

– Не забыл, конечно, и благодарен тебе за это… – с каким-то надрывом в душе сказал Адашев. – Думаешь, их фиктивная дружба и мир вымученный идет на пользу политике царя?.. Ведь мне не удалось решить свою главную задачу – выманить в Крым войско литовское короля Августа – только потому, что король, как, впрочем, и царь побаивался окрика султана… Или, упаси Господь, турецкого войска против его земли…

– Идея столкнуть лбами короля и хана во время перемирия магистра с царем весьма похвальная… – хмыкнул Моисей. – Только в этот промежуток времени, когда царь бросил в прорыв на западную Тавриду воеводу Адашева, а на восток ханства Вишневецкого, магистр тоже не сидел, сложа руки. Насколько мне известно ливонцы обращались и к Германии, и к другим государствам, правда, пользы никакой от того было немного до поры, до времени… Могу сделать одно предположение, которое наверняка сбудется… Хочешь услышать его, воевода?

– Не прочь… – Адашев залихватски щелкнул пальцами. – Почему бы и нет… Это будет интересно и брату и царю… Вдруг ты с ними не захочешь поделиться своим предсказанием на основе донесений иудейской разведки?

Моисею не понравились насмешливые тона в глоссе воеводы, и он тусклым равнодушным голосом произнес:

– Насчет иудейской разведки ты попал в точку, воевода… Магистр и архиепископ мечтают отдаться и отдадутся под защиту Польши короля Августа… Епископы эзельский и курляндский мечтают отойти под защиту Дании – и, представь себе, отойдут. Брат датского короля, Магнус, тоже получит свой кусок от Ливонии, впрочем на него может рассчитывать царь Иван… Самое милое дело для царя опутать его брачными узами… Я бы лично посоветовал через некоторое время выдать за него дочку Владимира Старицкого… Глядишь, так можно повязать и Магнуса, да и своего династического соперника Старицкого одной государевой веревкой – в интересах Москвы… Только…

– Что – только? – спросил воевода, почувствовав в голосе иудея какую-то скрытую иронию и явный подвох.

– Только… – с легкой усмешкой продолжил Моисей. – …Не думаю, все, что я тебе сейчас скажу, Данила, будет одинаково хорошо воспринято твоим братом-правителем Алексеем и царем…

– Что ты имеешь в виду? – воскликнул в полный голос Адашев.

– Для начала то, что хан Девлет-Гирей не отцепится от тебя до тех пор, пока не отдашь нас с Бельским ему в руки… Правда, есть запасной вариант, который устроит всех, и хана, и тебя, и твоих пленников…

Адашев сделал вид, что не расслышал рассуждения о запасном варианте и, решительно взмахнул рукой для решительных речей:

– Но это хорошо ведь… – совсем успокоился Данила. – Как прицепился хан Девлет-Гирей к нам, так и не отцепится… По всей Дикой степи его за собой протащим. Под сабли Воротынского подведем…

– Это вряд ли… Крымчаки все на конях… У вас же почти никакой конницы – далеко не уйдете… Это, во-первых… Во-вторых, нельзя нас с Бельским отдавать хану – в твоих же интересах… Меньше всего тебе стоит думать, что старый иудей проболтается о том, что цель воеводы подвести под сабли Воротынского и царя под Тулой… Хан не отстанет от вас, пока не будет осуществлен самый лучший ход, который всех устроит – надо сдать нас с Бельским литовским военачальникам на их берегу на виду хана…

Адашев от неожиданности вытаращил глаза и потерял дар речи. Моисей глянул на него снисходительно и пояснил:

– Я сказал, что нас невыгодно сдавать назад в лапы хана… Но еще невыгодней тебе сдавать нас в руки царя Ивана… Знаешь почему?.. Я ведь могу рассказать ему об участии в боярском заговоре против царя и царицы твоего брата Алексея, когда-то самого близкого и доверенного советчика царя… Не думаю, что царю будет приятно узнать, что царицу уже в течение нескольких месяцев травят долговременным медленнодействующим ядом… Поверь мне, воевода… В заговоре активно участвуют Владимир и Ефросинья Старицкие, их покровители Сильвестр, Курлятев, Репнин, твой брат, пассивно участвуют в заговоре Курбский, многие князья Оболенские – Немой, Овчинин, другие…

– Откуда ты об этом знаешь?..

– Не только знаю, но и через своих агентов снабжаю ядами заговорщиков… Ты ведь догадываешься, что нет таких медленных ртутных ядов, которые постепенно разрушают и убивают царицу Анастасию… Разумеется, об этом отравлении Анастасии не знает Семен Бельский, зато он прекрасно осведомлен, как убивал быстрым мышьяковистым ядом мать царя, Елену Глинскую… То-то царь возрадуется, получив двух свидетелей по убийствам его матери и супруги…

Моисей глянул победно на воеводу. На лице Данилы Адашева отразилась вся гамма переживаний, сомнений и подозрений, прежде чем он сказал глухим голосом:

– Откуда мне знать, что хан Девлет-Гирей будет удовлетворен передачей тебя с Бельским в руки королевских военачальников?.. Может, отдать вас назад хану?.. Вроде как я у него опальных вельмож из-под носа увел…

Моисей нахмурился и жестко отрезал:

– Неразумно, воевода, выдавать нас хану… Не думай, что он посадит нас с беглым боярином на кол… Это исключено, в конце концов, отпустит туда, где ты на высвободил из его опалы… Только, боюсь, тебе уж тогда не уйти от его погони, не говоря уж о том, чтобы ханское войско подвести под сабли войска царского… Остается одно – устроить переговоры с крымчаками, и я сам договорюсь с послами хана, чтобы ты отпустил нас с Бельским королевским военачальникам, а он тебя больше не тревожил, не гнался за тобой…

– Это все твои просьбы, Моисей?..

– Ты должен знать, воевода, что князь Семен Бельский отнюдь не желает оказаться в лапах латинян, иезуитов и папистов… Когда-то он им три короба наобещал, что столкнет лбами царя и хана и устроит всеобщий крестовый поход латинян и православных против неверного султаны, осквернившего священные камни христианской Европы… А он провел всех, и хана, и иезуитов – ради власти и боярских коврижек партии Бельских во главе правительства и престола…

– Чего-то я об этом смутно слышал – это когда хан деру дал с окских бродов без всякого кровопролития…

– Память – это сила, которой надо уметь только пользоваться… – сдержанно похвалил воеводу иудей. – Как бы не сопротивлялся беглый боярин, его надо сдать латинянам… Так будет всем спокойней… – неожиданно закончил Моисей и устало откинулся на спинку кресла.

Адашев много передумал всякого до встречи с Бельским. В отличие от старца Моисея, беглого боярина он держал в железах и приставил к нему стражу. Привезти его в Москву – это означало потрафить самолюбию царя и многих противоборствующих боярских партий, ненавистников Бельских…

– Неужто закованным в Москву пригонишь меня для мести царевой, воевода? – с тревогой спросил Семен Бельский, оставшись с глазу на глаз в темноте с Данилой Адашевым. – …На радость царю-мстителю…

– А за что тебе, князь, мстить-то царю Ивану Васильевичу?.. – наивно спросил Адашев, не раскрывая свои карты, что прознал про участие Бельского в отравлении матери царя, Елены Глинской.

– Есть за что… – с раздражением отозвался Бельский. – Месть не имеет границ и ограничений во времени… Когда-то царь, будучи еще младенцем, простил меня, мне бы в Москву к братьям податься… Да закрутила меня судьба лихая… С тех пор и крутит… И будет крутить, пока в гроб не вгонит… Эх, жизнь… Мне бы радоваться, что свои соотечественники освободили из темного царства, где дни в опале ханской коротал… А теперь освобождению и возвращению на родину не рад вовсе… Отпустил бы ты меня, воевода на все четыре стороны… Нельзя мне ни к хану назад, ни к королю, упаси Господь, в лапы иезуитов, а к царю – совсем никак…

– Есть за что бояться царя?..

– Измены царь не простит… А на кол не посадит, говорят, он при царице прекрасной милосерден дюже, так в царевой темнице меня мои боярские недруги достанут… Для них, окаянных, человека убить – раз плюнуть… Поверь мне, воевода, сам много грешил, сам много зла сотворил, потому чужое зло на расстоянии чую лучше, чем гончая собака паршивого старого зайца… Вот и пришел к тебе с предложением – отпусти… На зло да наперекор, да воеводам не в укор…

Адашев хитро усмехнулся:

– А если отпускать тебя не на четыре стороны, а на три, к хану, к царю или к королю – к кому пошел бы?

– Знамо дело, к королю… – осклабился Бельский. – Только же и он, глядишь, не выдержит давления своих иезуитов – сдаст за милу душу в их руки… А я, поверь мне, знаю, в каких подземных лабиринтах они своих жертв держат… Там ведь душу дьяволу заложишь, на любой грех, на любое зло пойдешь – лишь бы пыток страшных избежать… Зло вещь обоюдоострая, всеми гранями своими режет… Раз ко злу приобщился, считай, пропал… И еще, зла за зло не воздавай, вот какой совет тебе дам, коли видимся с тобой напоследок… Думаешь, не догадываюсь, о чем без меня с мудрым иудеем шептались… Он из любой дыры на свет выкарабкается… Откуда хочешь, выскочит, только перед этим всех опутает своими сетями, как паук – и уже неизвестно, кто раб, кто хозяин… Не опутал ли тебя, воевода?.. Вид у тебя какой-то чудной… Будто тебя самого ко злу приобщили тайно… На зло молящих Бог не слушает… Поверь моему печальному опыту лихоимца, поверь…

– Хорошо… – усмехнулся Данила Адашев, хитро уставившись глаза в глаза на беглого боярина. – Вот сейчас ты должен ответить на два вопроса… Если скажешь правду, то отпущу тебя на все четыре стороны и железа сниму – к чертям собачьим… Иди гуляй и твори, что хочешь, хоть добро, хоть зло – я тебе не ответчик за твою душу грешную… Если же слукавишь, а я это почую, выдам тебя, куда надо, в железах… Не бойся, не царю, не хану, а прямо королевским воеводам… В конце концов имею право – у нас с королем мир еще на полтора года, а тебя в королевстве днем с огнем ищут-рыщут… Как идет?..

– Дай подумать, воевода… Не торопи, Данила Адашев…

– Хорошо, не тороплю… Решайся… Мое слово твердое… Как и воеводская рука. О том и ливонцы, и крымчаки знают…

Семен Бельский глубоко задумался, тяжко вздохнув и закрыв глаза. Вдруг он лязгнул железами и воскликнул:

– Идет… Спрашивай, воевода…

Адашев приблизил свое лицо к багровому лицу беглого боярина Бельского и грозно спросил:

– Ты, князь, что-либо знаешь о боярском заговоре против царя и царицы и об отравлении Анастасии медленным ядом?

Семен Бельский без лишнего раздумывания и без всяких внутренних колебаний бойко ответил:

– Нет…

Воевода остался равнодушным и внешне невозмутимым, выслушав ответ старого боярина, и сказал немного тише и проникновенней:

– Скажи, князь, как на духу, знаешь ли ты что об отравлении матери царя, Елены Глинской?.. – Этого воеводе показалось мало, и он уточнил свой вопрос. – Ты участвовал в организации ее отравления?..

Бельский ответил не сразу… Он неопределенно покачал головой, откуда трудно было заключить относительно отрицательного или положительного ответа, но все же, наконец, выдохнул:

– Нет…

Оба молчали и испытующе поглядывали друг на друга. Наконец, Данила Адашев нарочито спокойно произнес:

– О моем решении ты узнаешь после моих переговоров с крымчаками и литовцами с противоположных берегов Днепра…

О чем переговаривался Адашев с послами хана и с литовскими переговорщиками, ни Моисей, ни тем более Семен Бельский не знали и не узнают никогда. Только короткие переговоры завершились тем, что хан Девлет-Гирей недалеко от Монастырского острова, опасаясь нового стыда, с малодушной злобой удалился восвояси, будучи уверенным, что русский воевода выполнит свои клятвенные обещания – сдаст ханского советника и беглого боярина королевской литовской стороне. Впрочем, хан выторговал особые условия: при передаче Адашевым князя Семена Бельского в железах и старца-иудея Моисей литовским военачальникам присутствовали доверенные хана крымчаки… На крики и проклятия беглого князя-боярина в адрес хана и воеводы ни крымчаки, ни сам бравый воевода не обратили абсолютно никакого внимания… «Обузу, как бабу с воза – кобыле легче в дороге…» – так могли подумать все стороны конфликта.

Весть о подвиге молодого смелого воеводы Данилы Адашева, привезенная в Москву князем Федором Хворостининым, сподвижником окольничего, доставила много радости и царю, и Боярской Думе, и всему народу московскому. Ведь мало кто знал об этом рискованном предприятии воеводы, впервые в истории московских государей проложившего огнем и мечом путь в недра сего «темного царства». На площадях и базарах жители только и говорили о военной славе Данилы Адашева, о его смелом набеге на Крым весной-летом 1559 года, позволившим мечтать русским людям о скором покорении этого разбойничьего татарского царства. Всех московских жителей поразило, что такого военного успеха можно достичь такими малыми силами – всего-то 8000 воинов. Больше всего удивляло в этом беспримерном рейде Руси на Тавриду, что воевода Адашев с войском сел на лодки, им самим построенные на берегах Днепра, спустился по Днепру в море, взял два турецких корабля, высадился в Крыму. А там воевода опустошил улусы, освободил множество христианских пленников и навел ужас на татарских вельмож и чиновников с самим ханом, застигнутых врасплох.

А царю больше всего по душе было, что пленных турок, взятых при нападении на Крым, Адашев отослал к очаковским пашам, велев сказать им, что царь воюет с врагом своим Девлет-Гиреем, а не с султаном, с которым был и всегда будет в дружбе…

А потом в Москву прибыл и сам бравый воевода с большою добычей. Адашев рассказал царю, как он благополучно отплыл обратно, хотя хан с большим войском гнался за ним по берегу Днепра до мыса Монастырки близ Ненасытицкого порога. Но и здесь хан не решился напасть на Адашева и ушел обратно. О переговорах с ханом и передаче королевским военачальникам беглого князя-боярина Семена Бельского и ханского советника Моисея воевода благоразумно не сообщил царю, но рассказал об этом брату Алексею.

Митрополит Макарий отслужил в честь блестящего успеха воеводы Адашева торжественный молебен в Успенском соборе Кремля, во время которого все вспомнили, что в том «темном царстве, где дотоле сабля русская еще не обагрялась кровью неверных», некогда цвело христианство, и именно там крестился Владимир Святой и узнал Бога Истинного. Даже митрополит, зная о шероховатостях в отношении царя с советчиками из ближней Думы, надеялся, что военные заслуги Данила Федоровича, укрепят дружбу царя и его старшего брата Алексея Адашева. Ибо царь, щедро наградив воеводу и его соратников золотыми медалями, готов был после совета с братьями Адашевыми переменить древнюю робкую оборонительную систему военных действий против неутомимых разбойников-крымчаков и действовать решительно и наступательно…

Царь поручил казакам и верным ногайским союзникам тревожить хана Девлет-Гирея и с видимым удовольствием после смелого рейда Адашева вступил переписку со своим вероломным союзником против короля Сигизмунда Августа. Получив из Тавриды новые мирные предложения хана, Иван Васильевич назидательно напутствовал Девлет-Гирея: «Видишь, что война с Русью уже не есть чистая прибыль. Мы узнали путь в твою землю и степями и морем. Не говори безлепицы и докажи опытом свое искреннее миролюбие – тогда будем друзьями…»

18. Смятенье у Николы

Запамятовал царь спросить у воеводы Данилы Адашева, удалось ему или нет вызволить и вывезти с полуострова крымского его обидчиков, находящихся в опале у Девлет-Гипея беглого боярина, князя Семена Бельского и тайного ханского советника Моисея – как-то не до воеводы с обидчиками оказалось. Может, потому запамятовал царь, что поздней осенью 1559 года настал такой черный день в царском семействе, когда Иван почувствовал, что резко, почти необратимо сдала его любимая царица, потеряла со своей тайной болезнью интерес к жизни, конец близкий почуяла…

Когда он это почувствовал наиболее остро?.. Пришел к ней, обрадованный событиями успешного похода воеводы Данилы, и готов был у ее ног рассказывать и рассказывать весь вечер до глубокой ночи. А ей было совсем не до царевых рассказов – ни до чего…

Анастасия лежала на подушках в нелепом белом платке. Русые волосы свалявшимися прядями струились по воспаленным, вспотевшим нездорового цвета щекам. Рот с сухими потрескавшимися губами был судорожно сжат и закушен, словно она могла неожиданно закричать про свои невыносимые муки и напугать до смерти царя своим нечеловеческим криком. Наверное, внутренние душевные страдания, сопутствующие болям плоти, не отпускали ее, если она старалась не пересекаться с супругом взглядом и неловко отводила глаза в сторону от Ивана…

Войдя в ее комнату, он встал перед ложем на колени и, судорожным движением поймав ее руку поверх ватного стеганого одеяла, попытался ее притянуть к своей щеке и губам. Только что напряженная рука ее стала безвольной и поразила его болезненной горячечностью, он это успел заметить за те короткие мгновения, пока она была в его ладонях, перед тем, как Анастасия с какой-то тихой отчаянной злостью все же сумела вырвать свою руку. Но она все же осознала нелепость всего происходящего, что, вырвав руку у сострадающего ей супруга, пришедшего к ней со своими государевыми рассказами, чтобы отвлечь хоть чем-то, развлечь, могла его обидеть, оскорбить… Но слов для объяснений и извинений в пересохшем закушенном рту не было…

Она глянула на Ивана странным жутковато-туманным взглядом, в котором царь прочел все, что только может прочесть любящий мужчина, в глазах любимой женщины, когда ей плохо, худо невмоготу… Туман во взоре Анастасии постепенно рассеялся, глаза, блестящие нездоровым блеском, зароненным в радужную оболочку зрачка тайной изнуряющей болезнью, что-то хотели сказать… Чтобы супруг, наконец, что-то понял… А что он должен был понять в этом детско-испуганном, взволнованном, страждущем, полном боли и отчаяния взгляде?..

И вдруг Иван к своему ужасу осознал, что застывший взгляд нездорово блестящих глаз супруги его по настоящему пугает. Ведь этот взгляд, вроде ничего, по сути, не говорящий, какими-то невероятными средствами боли и мучения предупреждает его, что в один момент он может потерять ее. В этом застывшем взгляде он читал тайный глухой укор себе, что по воле или неведению его она обречена на страдания, что по непониманию его происходящего ничего хорошего уже не буде и что она, если не обречена сегодня, то будет обречена завтра…

Он невольно раскрыл рот, чтобы что-то сказать в свое оправдание или в ее успокоение, но она мгновенно пресекла его жалкую попытку начать хоть какой-то разговор в затянувшемся молчании, отреагировала кончиками дрожащих век. Веки с пушистыми длинными ресницами задрожали так не к месту, так потерянно, так безумно доверчиво и горько, что он вдруг понял все-все: еще одно мгновение, нелепо произнесенное слово, и будут слезы, которых не хочет ни она, ни он. Мол, и так все ясно без лишних слов и без лишних слез…

В ее застывшем взгляде и безмолвной мольбе – «Ну, помоги же мне хот чем-нибудь!» – Иван вдруг уловил из глубины ее души робкую жажду не только сострадания, но и хоть какой-то действенной позитивной помощи от супруга, как никак он мужчина, отец их детей. «Боже, чем я ей, моему ангелу, моему обожаемому ангелу могу помочь?.. – пронеслось в голове его. – …Да, конечно ей нужна помощь, которую она уже не в состоянии получить здесь в Москве – но как?.. А что, если обратиться со святыми молитвами к Николе Можайскому об исцелении, как паломники исстари получали у него Божью помощь в избавлении от своих бед и болезней?..»

Она не вырвала, не отодвинула свою горячую руку, когда он снова нежно заключил в свои ладони и поцеловал ее тонкие пальчики. И от этой доверчивости, надежды робкой Анастасии на помощь супруга в ее исцелении мысли в его голове почему-то сменили вопросительный тон на утвердительный: «Святый Никола Можайский, помоги моей любимой царице, спаси ее, мою единственную!.. Ведь ты своим чудотворным небесным мечом защищаешь не пустой град-отечество, в этом русском Отечестве живут люди, нуждающиеся в твоей помощи и защите, и среди них – православная царица Анастасия… Как ей не помочь, если царь и все православное Отечество о помощи исцеления тебя просит, Никола… Исцели, Христа ради, ее, мою обожаемую царицу в Священном граде спасения всех и каждого…»

Анастасия в первый раз за вечер посмотрела в глаза Ивану именно тогда, когда он утвердился в мысли отправиться с ней, больной и немощной в паломничество к Николе Можайскому за сто с небольшим верст от Кремля. Она чистым добрым незамутненным взглядом дала понять ему, что согласна на скорое паломничество в Священный град к Николе, когда он тихо промолвил:

– Бог далеко, а наш Никола близко – страждущим и гибнущим помощь…

Наверное, он зря упомянул про гибнущих. Он хотел исправиться, найти другие слова – «больным или побеждаемым недугом помощь» – но, глянув на нее снова, увидел, что Анастасия закрыла глаза вздрагивающими веками с длинными ресницами, из-под которых по щекам ручейками разлились горькие беззвучные слезы…

Октябрьское неяркое солнце невысоко стояло над макушками деревьев вдоль Смоленского тракта. Глухие леса, буреломы, безлюдье. Косяки птиц, сорвавшиеся с земли и веток, чтобы лететь на юг, в неизвестность. Дождя не было, но тучи, ускоряемые порывами холодного северного ветра, низко проносились над трактом, лесами и полями. Невеселым и совсем неторжественным перед самым началом осенней распутицы выглядел царев санный поезд, медленно накручивающий версты на свои колеса от Москвы до Священного Николина града…

Древний Можайск весь поднялся встречать царя Московского с царицей. Уж кого-кого, а царицу благочестивую Анастасию обожали местные нищие – щедро сыпала та милостыню серебром и златом…

Торжественный звон стоял над Священным городом почти ста деревянных церквей – со всех сторон, с Торга, Кремля, Государева подворья, Лужецкого монастыря. Гремели колокола древнего Никольского собора, с церкви Иоакима и Анны, с церкви Богоявления Господня на западном берегу Псарева ручья, с церкви святого Андрея Стратилата на мысу Богородицкой горы, с церквей Креста Господня, Рождества Христова, Спаса Нерукотворного, со всех православных храмов и монастырей деревянного Николина града…

– Все колокола всех монастырей и церквей в честь тебя гремят, мое ладо… – сказал Анастасии Иван, въехав в пределы града.

Анастасия, не зная о распоряжении царя ударить во все колокола Николина града, удивленно спросила:

– Сколько же здесь церквей?.. Такое впечатление, что это город состоит из одних церквей и плывущего над ним колокольного гула… С прошлого нашего приезда еще вроде храмов прибавилось…

Царь, обрадованный речам оживившейся приободрившейся царицы, пояснил с доброй открытой улыбкой:

– Боюсь, что по скорости роста церквей на единицу площади Священный град Николин уже превзошел столицу «сорока сороков» церквей…

Анастасия, оглядевшись вокруг, вдруг заметила:

– Сколько раз мы с тобой здесь были, а я только сейчас заметила, что каменных церквей здесь – раз, два и обчелся…

– Ну, и что?.. – откликнулся машинально царь, думая больше не о качестве возводимых скороспелых церквей за время невероятного паломничества к Николе Можайскому, а о чудесах, им творимым – «вот бы и царице помог, как всем помогает, исцелил бы…»

– Только все они здесь какие-то беззащитные… – тихо, еле слышно сказала Анастасия. – …Деревянные… Хрупкие… Деревянный Никола дал им жизнь, притянув к себе сотни с тысячи страждущих… Только как это все хрупко, преходяще… Вспышка молнии, пожар – и пепел вместо церквей, соборов, монастырей… Горький миг – и нет града, как человека… Горстка праха, пепел…

Царь ничего не ответил, потому что впереди их уже поджидала торжественная встреча У въезда в ворота Никольского собора царский поезд ждали епископы, кликнутые из Москвы владыкой Макарием, со всем окрестным духовенством и клиром в богатых церковных облачениях.

– …Грядите с миром в древнерусский град к его великой христианской святыне, благочестивый царь и благочестивая царица… – молвил встречающий их архиепископ перед благословлением.

Царь с царицей в окружении бояр и дьяков вышли из саней и поочередно приложились к святому кресту и прошли в Никольский собор. Ярко в соборе горели свечи и паникадила, озаряя чудотворную деревянную икону Николы Меченосца и чудотворца, увешанного золотыми и серебряными подвесками.

Царь пропустил к деревянной святыне вперед царицу, чтобы она осталась наедине с иконой Николы Можайского, помолилась и подвесила от себя несколько личных золотых пластин-привесок – ради излечения ее, болящей и недужной. Иван, отпустив вперед к святыне Анастасию со своими мольбами слезными, догадывался, что ей потребуется для своих молитв и сейчас, сегодня, и еще – в течение нескольких дней… Он же обещал ей, что они никуда не будут торопиться, государевы дела подождут… Так и должно быть, когда дела эти так или иначе улажены – перемирие с Ливонией и Литвой не истекло… И время выбрано – лучше не придумаешь… Осень, когда душа успокаивается, подводит итоги и готовится зиму переживать…

Пока Анастасия шепталась с Николой, молила его о помощи и подвешивала благодарственные подвески как залог скорого излечения, Иван Васильевич на некотором расстоянии от царицы и деревянной статуи сосредоточенно разглядывал убранство храма и саму икону. Он словно впервые получил возможность оглядеться и поразмышлять в этом полупустом Никольском соборе. Поскольку заранее – через владыку Макария – оговорил с местным духовенством все стадии их паломничества в Священный Николин град. Должны проводиться короткие малолюдные службы, чтобы не утруждать Анастасию. Планировались утренние и вечерние ее приходы к чудотворной святыне для сакрального непосредственного общения – без духоты и тесноты традиционных молебнов…

Анастасия тихо молилась на коленях подле Николы, а Иван, почему-то размышлял об особенном размещении деревянной статуи Меченосца и Чудотворца, приподнятого на небольшой тумбочке внутри киота-храмца. «Возвышение деревянного Николы на молящимися вблизи и вдали его дает удивительное восприятие святого Месченосца… Вот я нахожусь от Николы на почтительном расстоянии, вижу только смутно его грозную фигуру, но не совершенно вижу его выражения лица и рук, скрытых завесами тяжелого бархатного балдахина… А в руках город и меч золотой… Я-то это знаю по прошлому опыту… Но что такое прошлый опыт?.. Ничто… Если человек подходит к Николе впервые или забыв о прошлом опыте своего общения с ним – а так и должно быть, ибо все, связанное с мольбами и просьбами святому, должно быть именно впервые, как при рождении или воскресении – то что же ты обнаруживаешь, смертный?.. А то, что над тобой, пришедшему со своими мольбами, занесен сбоку грозно сверкающий меч небесный!.. Он готов сотворить чудо в твоей короткой жизни, помочь здравием и духовной силой твоей жизнью, но он же может и покарать тебя своим чудотворным мечом, если грешен…»

Иван смотрел на молящуюся согбенную фигурку Анастасии и с ужасом думал о том, что он из глубины храма не видит грозного меча, а она видит… «Выходит, мне грешному, Никола своим мечом не грозит, а ей безгрешному чем-то угрожает… Вот, захочет помочь – и чудесно поможет, как многим паломникам к нему… А в силу каких причин не захочет – и мечом покарает… А ведь это ее, Анастасии, последняя и единственная защита… Она осталась в Москве совсем беззащитной перед своей иссушающей болезнью… Шушукается народ: царь царицу загнал, извел, как ирод, заставляя ее чуть ли не каждый год рожать… Господи, но ведь она-то абсолютно невинное, безгрешное создание, не то что супруг ее, многажды согрешивший и грешащий… Только грешник не видит меча разящего Николы, а безгрешная склонилась на коленях под мечом… А вдруг покарает ее Никола мечом своим, не даст последней защиты?..»

И Ивана поплыло перед глазами от таких страшных тревожных мыслей – «А что, если покарает его любимую царицу Анастасия вот такой деревянный бездушный Никола мечом своим, не даст последней защиты?..» – заклинило в сердце, участилось дыхание, изнутри накатывала дикая вспышка ярости и гнева царского сумасбродства…

Да как это так, что можно ни за что покарать безгрешную мать-царицу?.. Она к тебе с мольбами, а ты ее мечом – да разве так можно?.. А если можно – что тогда?.. Вдруг за душу и болезную плоть царицы на небесах война идет божественных и дьявольских сил?.. Так и должно быть с каждым человеком – силы добра и силы зла сцепились в непримиримой схватке за душу хрупкую человеческую – кому верх одержать?.. Но то простые души, а здесь душа первой русской царицы за всю историю Руси святой – неужто без схватки за нее прозябают силы зла?.. Душа-то душой, а какие-то таинственные силы включились в болезненное умерщвление ее плоти – что с ней, как ей помочь?..

И вдруг, обуреваемый ужасными мыслями, с тускнеющим сознанием, как в диком кошмарном сне, царь Иван Васильевич увидел фантомную картину, которую трудно вызвать здравым рассудком… За кару безвинного безгрешного близкого ему человека царь приказал пороть плетьми деревянного Николу, как некогда пороли идолов языческих деревянных, Велеса, Перуна и прочих, их далекие предки, когда божки слишком сурово и несправедливо карали… Словно не видел святительских одежд и архиепископских знаков отличий на Николе царь, а приказал пороть плетками, как языческого божка нашкодившего – Можайского или какого там? – прилюдно и люто… За то что покарал московскую царицу, мог бы ей помочь и защитить ее и в ее лице всю Москву и Русь, а сделал на зло Руси, и на радость врагам ее из Ливонии и Литвы… Ужаснулся царь своему фантомному видению из будущего – своему страшному приказу, нечеловеческому душераздирающему крику «Литве помогаешь!» – да дела не поправишь… Взята царица на небеса и он приказал избивать деревянного Николу – до крови, до искоренения зла на свете – на соборной Никольской площади…

Фантомное видение как прихлынуло, так и схлынуло в глазах Ивана Васильевича. Как ни было ему дурно, как ни застилал жуткий холодный липкий пот глаза, он все же увидел впереди согбенную молящуюся фигурку Анастасии и над ней деревянного Николы Меченосца… Наверное он в своих страшных фантомных видениях сделал несколько шагов вперед, раз четко видел в руках Николы и град с зубчиками крепости, и даже блестящий золотой меч… «Мы с ней, моим обожаемым ангелом, оба в одинаковом положении – видим и град веры, и меч защиты… Почему Никола должен покарать моего ангела, если он прилетел в Можай на своих крыльях ради защиты от болезней и скорбей?.. Мы с моим ангелом Анастасией, царицей души моей не покинем этой священной Можайской обители, пока здравия царице не прибудет, пока болезнь из нее не улетучиться… Ничто на свете не выгонит нас из этого чудного места, из этого Священного града, где мы обретем крепкое здоровье и душевные силы для новых жизненных сражений… Ничто нас не выгонит отсюда от чудотворного Николы, ничто нас не разлучит с царицей… Мы с ней вместе и навсегда – первые на Руси святой православный царь с царицей православной…»

Весь день, всю ночь и все утро до полудня лил проливной холодный осенний дождь… Даже по случаю обозначившейся ноябрьской распутицы отложили поездку из государева подворья Николина града в близлежащий Лужецкий монастырь на окраине города… Царица Анастасия выжидающе глядела на царя, а он твердым и уверенным голосом пообещал:

– Никуда отсюда не уедем, пока не принесем все молитвы и обеты о душевном и телесном здравии… Пока ты не почувствуешь себя в полном здравии, мой ангел… Времени у нас много – спешить нам некуда… Я прокляну себя, если ты не получишь у святыни помощь и защиту… – он не договорил, скомкал слова и досадливо рубанул рукой воздух. – Ты должна получить небесную защиту, спастись здесь, подле нашего защитника Николы Можайского… Без твоего выздоровления я никуда отсюда не уеду – только с тобой, так и знай…

На улицах Николина града ярилась ноябрьская непогода, лил проливной холодный дождь, от которого даже душа человеческая за окнами зябла… Но нежно и неярко улыбнулась царица, и согрела своей улыбкой любящее беспокойное сердце царя:

– Пусть будет по-твоему – сейчас и всегда… – Анастасия поглядело на него так ласково и доверчиво, что у Ивана вдруг тяжкий холодный камень отвалился с тревожного сердца.

– Почаще улыбайся, Настасьюшка… Я так тебя люблю… – промолвил он и оборвался на полуслове, подумав: «Я не должен потерять ее… Иначе мне самому жить не к чему… Защити нас, Никола Чудотворец… Спаси нас…»

Ночь Иван спал неспокойно, жег свечи и мерил шаги по палате: кроме как о болезни Анастасии он думал и о Ливонских делах – почему не едет в Москву магистр Кетлер?.. Он и в Можайске чуть ли не каждый час ждал известия о посольстве Кетлера. Дорога в Москву магистра все равно проходила через Можайск – можно было бы и здесь его поджидать и переговоры вести, прежде чем отбыть отсюда в Москву. Потому царь взял с собой в небольшой свите в Можайск Алексея Адашева и Сильвестра с нужными боярами и дьяками…

Уже здесь в Можайске Иван имел нелицеприятный разговор с ближними советчиками по поводу ливонских дел. Так в лоб и выдал Адашеву:

– А не кажется тебе, что от полугодового перемирия с орденом в выигрыше остались все кто угодно, магистр, король, кроме царя?.. Ведь ждем-то ждем, а можем и не дождаться…

Адашев побледнел, переглядывался с Сильвестром и не торопился с ответом. Как никак перемирие с орденом было его главной политической акцией за последнее время, к тому же он лично одобрил и высоко оценил посредничество датского короля, обратившегося с челобитьем к царю за магистра. Датчане уверили Адашева о скором приезде ливонских послов к царю, раз взяли на себя обязательство быть посредниками и передать магистру требования царя…

– Послы магистра обязаны объявиться со дня на день… Так обещали датчане по моим каналам… – Адашев хотел даже добавить, что ждет послов уже не со дня на день, а с минуты на минуту, может, начавшаяся распутица помешала, но оборвался. – Мы все, как полагается, выполнили условия перемирия в одностороннем порядке – в Ливонии не произвели ни одного выстрела… Немцы тоже – значит, приняли наши условия… Вот только послы задерживаются…

– Неужели не ясно, что договор поставил меня в двусмысленное и рискованное положение… В конце концов, орден получил только длительную передышку для собирания всех военных сил в кулак… Иногда мне кажется, что коварное предложение датского короля, на которое мы клюнули, всего-то было рассчитано на то, чтобы дать возможность ливонцам целых полгода собирать силы… Ждем здесь послов ливонских, как вол обуха… Туго ждется… Как говорится, добра ждать – состариться, с худом жить – не помолодеть… Как, Сильвестр, не так ли?..

Сильвестр важно надул щеки, пожевал губами, но ничего не ответил. Он, наверное, один из всей свиты царя в Можайске, знал, что царь поездкой с больной царицей в Николин город хотел убить двух зайцев: и царицу исцелить моленьями у святыни, и послов ливонских дождаться. Срок перемирия истекал, были посланы гонцы на запад, в ливонские земли, в Нарву, Юрьев, чтобы тут же отреагировать на намерения магистра и передвижения ливонского посольства, если то двинется с опасной грамотой к царю. Видя невыносимо тягостное молчание и нежелание Сильвестра вступать в прения с государем, Адашев отреагировал на повисшее в воздухе колкое замечание хмурого царя пылкой речью:

– Но ведь перемирие позволило сосредоточить силы для решительного удара по Тавриде. Кто мог предположить, что король не клюнет на нашу приманку?.. – Он раскраснелся, словно чувствовал за собой какие большие вины. – …Но даже то, что войско короля не вторглось в Тавриду, не говорит о провале рейда брата… Рейд был, как никогда, успешным… В конце концов, удар по Крыму и ослабление позиций хана означал в какой-то мере и удар по Литве – в итоге, вынуждал короля занять более мягкую выжидательную политики по отношению к нашему государству…

– Всю весну и лето, как коту под хвост бросили… Вот к чему, Алексей, привело промедление в Ливонии и переключение на Тавриду… – Иван выразительно приложил руку к своему горлу. – …Доверился шибко тебе… На горло себе наступил… И что в итоге?.. Ничего… Вы с Сильвестром руки мне выломали – жди, государь… – Иван дерзко и презрительно глянул прямо в глаза Сильвестра. – …Ждучи поп, толоконный лоб, усопших на юге и на западе, да и сам чуть не усыпил вечным сном царя своего с царицей Анастасией…

Сильвестр вздрогнул при упоминании имени царицы и жалко, испуганно пробормотал:

– Опомнись государь… Ты же знаешь, что я всегда готов был пострадать за твою душу… И сейчас готов…

– Я-то давно опомнился… – огрызнулся Иван. – С тех пор, как ты мне душу стеречь цепным псом заделался… Только приждались мне твои жданки… А ждать всегда опасней, чем действовать…

– Как прождем, так и проживем… – Совладал с собой и взял себя в руки Сильвестр. Наставил постным голосом. – …Живы живущие, поколь Господь грехам терпит…

Иван не хотел, чтобы Сильвестр оседлал своего любимого конька про грехи земные и наказания за прегрешения и решил возвратиться на животрепещущую тему ожидания ливонских послов:

– Терпеть не беда, было б чего ждать… – обратился к Адашеву. – Когда датский король челом бил, было хоть на словах оговорено, что он за действия магистра отвечает – или нет?..

Адашев тяжко вздохнул и, поморщившись от какой-то застарелой внутренней боли, сказал:

– Слово чести послы датские дали, именем короля клялись, взяв на себя обязательство, не только передать требование твое, государь, магистру прибыть для переговоров… Но и гарантировали, что король обяжет магистра прибыть с челобитьем к царю Московскому…

– Чем гарантировали?..

– А тем, что Дания – союзница Москвы… – Адашев судорожно глотнул сырого осеннего воздуха на крыльце государева подворья. – …Ты же государь, сам определил направление политики и переговоров с датским королем, мол, отдать на какое-то время датчанам Ревель – значит, заполучить на это время верного союзника и против магистра, и против шведского короля…

– …Ворам и хитрецам терпеть – самому пропадать… – досадливо сказал Иван и с раздражением подумал: «Втянули меня советнички в полугодовое прекращение военных действий в Ливонии… Втягивали в страшную авантюру похода всем войском на Тавриду… Вроде правы были, как показал успешный рейд дружины Данилы Адашева – гнилое ханство и трусливое… Только что мне дал этот успех Данилы?.. Да ничего… Кроме бахвальства Алексея успехами брата… Уколол меня Алексей моим бездействием на южном направлении… Глядишь, сейчас в глаза прямо скажет, что из-за моего приказа стоять войску Воротынского под Тулой и не двигаться, все нынешние беды – магистр выкобенивается, послов не шлет своих, да с королем Августом мосты тайные наводит во зло царю…»

Если бы рейд дружины Данилы Адашева, который задумал и подготовил его брат Алексей, не удался, а то и провалился, у царя был бы прямой повод отправить в отставку своего ближнего советчика, а то и наложить на него опалу, раз тот затеял такую опасную игру и оказался на редкость уязвимым. Только успешный поход Данилы Адашева на Тавриду, завоевание огромных ханских трофеев должен был нанести чувствительный щелчок по непомерному честолюбию государя – так полагали его ближайшие советчики, Сильвестр и Алексей Адашев, ибо правы оказались они, а не царь. Ханство-то, действительно, оказалось если не гнилое, то с гнильцой, восемь тысяч воинов смелого воеводы чуть не перебили все ханское войско. Если б Вишневецкий не оплошал, то хана вообще можно было бы выгнать с полуострова и порядки свои в Тавриде наводить… Значит, не прав оказался царь, пойдя на запад к морю, от чего его они отговаривали – а надо бы все силы бросить на юг, на хана…

– Я-то думал, государь, что у тебя настроение поднялось после неслыханного успеха Данилы, а ты… – с укором промолвил Адашев.

– Что – я?..

– Готов всех собак на нас с Сильвестром спустить… Ну, ждем… Раз ждем, то и дождемся добрых вестей… Даже если не дождемся… – улыбнулся примирительно Адашев. – Ждем-пождем, да и назад в Москву пойдем… Главное, худых вестей бы не было – а с чего им быть?..

– Прискачут послы, государь… Не обидит нас всех Господь за терпение наше адовое… – Сильвестр переглянулся с Адашевым и назидательно добавил. – Вот, дождь, холодрыга, а у нас в терпенье долгом, как у кузнеца руки огню притерпелись, так наши души только добра ждут, поскольку греха лишнего не ведали…

Иван прикрыл глаза и долго в затянувшемся молчании слушал шум ноябрьского дождя по крыше над крыльцом Можайского государева подворья. Он размышлял обо всем уже без внутреннего гнева и раздражения на своих советчиков: «Может, и правда не так страшно, что послы ливонские от магистра с челобитьем не едут?.. Так ведь еще приедут… Может, и не стоит печалиться по поводу потери всех летних месяцев для военных действий в Ливонии?.. Надо было самому возглавить стотысячное войско и ударить по Тавриде, как это сумел сделать воевода Адашев?.. Да ведь кто знал, что ханство гнило, как орех – щелкнешь пальцем и рассыплется?.. Только идти во главе войска на Тавриду, значит, надо было подчиниться воле, узде дошлых советчиков Адашева и Сильвестра… Даже, если бы у стотысячного войска, вышедшего из-под Тулы под его предводительством, был бы такой же ошеломляющий успех, как и у Данилы Адашева, этот бы успех злыдни-бояре приписали бы не государю-полководцу, а торжеству мудрой политики ближней Думы с ее бессменным руководителем Алексеем Адашевым – на пару с постным попом Сильвестром… Даже, если бы хан Девлет-Гирей сбежал от московского царского войска в Турцию, даже если бы султан отказался вступать на какое-то время в войну из-за Крыма, то даже такой успех русского оружия все равно бояре приписали бы не мне, а моим мудрым советчикам… И этот успех означал бы только одно: никогда до седых волос, а то и до стука гробовой крышки мне не выбраться из-под опеки моих назойливых, непогрешимых советников…. Что как взяли под руки несмышленого государя после царского венчания и бракосочетания, так и ведут царя по жизни – где под руки ведут, а где и на веревочке тащат, как бычка… На веревочке с мылом, что горло царю-государю сдавила, почти перерезала…»

Мысли Ивана почему-то постепенно перескочили с крымских и ливонских дел на семейные. Докучливый присмотр Адашева над политической линией и проведением военных «потомка Цезаря и Пруса» шел параллельно с пристальным приглядом душевного стража Сильвестра за семейными делами государя. Как жить с царицей и как воспитывать детей, как блюсти церковное благочестие и стоит ли или не стоит отправляться в паломничество по святым местам – все это была прерогатива Сильвестрова. Иван с ужасом заметил, еще с давнишнего несчастливого паломничества на Белоозеро, когда Сильвестр резко и нелицеприятно выступил против него, его душевный страж был всегда категорически против таких порывов паломнических государя. Вот и здесь, паломничество царя с больной царицей вызвало просто неудержимый гнев Сильвестра. Иван не знал, что говорил поп Анастасии, только та была очень расстроена и не захотела своими горькими словами расстраивать супруга – лишь бы поехать к святыне Николе… И будь, что будет… Все равно надо выживать и цепляться за жизнь – это прочитал Иван в глазах Анастасии, отказавшейся рассказывать о стычке с Сильвестром буквально накануне поездки в Можайск в последний – еще не дождливый – день октября…

– …Было добро, да давно… – разрядил тягостное молчание под непрерывный шум дождя государь, многозначительно окинув насмешливым взглядом ближних советчиков. – …Будет ли опять?.. – спросил с язвительным укором. И безразлично ответил. – Надоело ждать… – И уже с напором и надрывом душевным. – Ой как надоело, ждать, когда самое время еще весной и летом надо было наступать и вероломному магистру Кетлеру шею ломать…

Адашев вспыхнул – это был острейший укол ему в сердце. Никакие успехи его брата в Крыму по убеждению царя не могли скрасить промедление наступления на ливонских рыцарей. С Кетлером можно было покончить еще весной, в начале лета – вот как четко, как никогда раньше, открытым текстом, без всяких обиняков высказался государь. И что-то дрогнуло внутри Адашева – прав был царь, пекущийся о военной победе, не знавший истинных причин болезни царицы, что разрывала его сердце и отвлекала от дел государевых… Еще бы, сделавшись магистром в момент разгрома Ливонии войсками Ивановыми престарелого Фюрстенберга, Кетлер, не мог ни весной, ни летом найти в своей стране и даже за границей нужных сил для борьбы с грозным врагом. Передышка нужна была ему, чтобы искать покровительства польского короля Сигизмунда Августа, а то и у шведов и датчан.

«А вдруг магистр замер и не спешит посылать своих послов к царю только потому, что навел тайные мосты с Августом? – мучительно думал Алексей Адашев, не отрывая взгляда от своего мыска сапога, размазывающего сор и грязь по полу парадного крыльца государева подворья. Только удачное стечение обстоятельств в Ливонии и в Литве выручит нас с Сильвестром… Почему я не уломал царя ударить по Крыму?.. Решительный удар с лихвой возместил бы промедление в Ливонии, потерю там военной инициативы… А теперь жди только самого непредсказуемого… Зачем только Данила отдал в руки короля своих пленников – князя Семена Бельского и ханского советника Моисея?.. Говорит, повязали словом чести, и от хана, ринувшегося за ним в погоню, не убежал бы… А что толку, что убежал?.. Медали золотые царь дружине вручил, воеводу обласкал – да все это, как мертвому припарки… Крым надо было брать в свои руки и Старицкого на трон сажать вместо Ивана… Всех недругов Москвы можно было бы великой политической интригой повязать… Чего стоят добытые в Крыму среди прочих трофеев послания короля Августа хану, в которых король обещал выплачивать ежегодное пособие Девлет-Гирею, чтобы только хан с недруга нашего московского саблю свою не сносил… Какой бы простор для внешней дипломатии открылся – с Августом, с султаном, с магистром, когда бы с царем Иваном мы бы хана укокошили или прогнали, а потом бы и с царем разделались, как с царицей… Со Старицким мы бы жили душа в душу – наместничали бы братом в благодатной Тавриде и в ус себе не дули – и нам приятно, и государству хорошо, явная польза… Король бы Август у на в кулаке был бы с его данническими обязанностями хану, от которых мы бы его освободили со Старицким Владимиром Андреевичем и его ретивой матушкой Ефросиньей… А тут с царем дурным Иваном одни только лихие подозрения и никакой благодарности за труды праведные денно и нощно… Прав Сильвестр, говоря по-своему: греховного черного кобеля никогда до праведности не отмоешь добела… Раз так, то не жалко никого, ни царицы, ни царя… Себя, Сильвестра, брата жалко… Не сдобровать нам всем – в случае чего… Только какой быть развязке?.. Место ведь Можай мистическое – чего угодно здесь можно ожидать… Царь ведь как-то намекнул с хмурым выражением лица – неизвестно кому может помочь Никола… Захочет Руси поможет с царем православным, захочет Литве с королем латинским… Вот и жди здесь быстро иль подолгу, как вол обуха, и все без толку…»

– Ну, ладно, поговорили – и будя… – прервал тягостное молчание на крыльце Иван. – Вроде дождь немного сбавил… Нам с царицей в Лужецкий Ферапонтов монастырь самое время собираться… Вы с нами – или как?..

19. Отчаянье и надежда

Только отъехать в Можайский Лужецкий монастырь и приложиться к мощам святого преподобного инока Ферапонта не удалось… В разгар самого приготовления к отъезда «к Ферапонту» царя с царицей в Можайск вместо поджидаемых ливонских послов прискакали обляпанные грязью русские гонцы с западных границ и сообщили, что еще в самом начале осени в Вильно король Август и магистр Кетлер заключили соглашение, по которому Ливонский орден отходит под протекцию Польши и Литвы. Сам Кетлер, как заинтересованное лицо под защитой польской короны и на правах польского вассала, по слухам должен получить в качестве наследственного владения, Курляндию и Семигаллию, с титулом герцога… Эти страшные вести, выбившие из колеи, царя, были не столь оскорбительными и губительными, как сопутствующая им весть о вспыхнувшей на западных границах войне…

Уже в середине-конце октября, насладившись полугодовым перемирием и не дожидаясь его окончания, магистр Кетлер собрал объединенные отряды из ливонских меченосцев и наемных пришлых немцев и открыл военные действия против Москвы. Это случилось сразу же после подписания договора Кетлера с королем Августом, когда магистр и рижский архиепископ отдали королю в залог крепости Мариенгаузен, Лубан, Ашерат, Дюнненбург, Розитен, Луцен с обязательным условием заплатить ему семьсот тысяч гульденов по окончании войны, а король обязался восстановит целостность Ливонии и даже разделить с орденом будущие завоевания в русских землях.

Гонцы передали царю донесения нескольких его западных воевод о том, что магистр удвоил, если не утроил, себе число сильных воинов и, зная, что русские силы в Ливонии незначительны и долго не будет достойного подкрепления в связи с полугодовым перемирием, выступил на русских за месяц до срока, указанного в перемирной грамоте. Многие воеводы не ждали появления войск магистра у своих крепостей, особенно, в ужасную грязь осенней распутицы, памятуя прошлый опыт ведения военных действий.

Выступив из места сосредоточения ливонских войск, из крепости Венден, на подходе к Юрьеву-Дерпту, Кетлер наголову разгромил прозевавшего появление неприятеля воеводу Плещеева. Более тысячи русских воинов – вместе со своим неосторожным воеводой – не успевшим даже отдать приказ зарядить свои пушки и ударить по коварному неприятелю, остались лежать в грязи на месте жестокого скоротечного боя.

Царь после такого сообщения о вероломстве магистра и хитрости посредничавших датчан мгновенно впал в тяжелую депрессию. Еще бы, война в Прибалтике за выход Третьего Рима к морю грозила обернуться дипломатическим и даже военным поражением. Сговор Ливонии, Польши, Литвы и Дании был налицо, Швеция, наверняка, взяла бы в подобной ситуации не сторону Москвы. После того, как магистр Кетлер сорвал перемирие и отверг московский ультиматум, пойдя на подписание договора с Польшей и Литвой, и перейдя под протекторат короля Сигизмунда Августа, конфликт Москвы с Ливонией стремительно перерастал в войну с сильнейшей европейской коалицией держав. К тому же незадолго до этого благодаря рискованному рейду дружины Адашева, Москва ввязалась в непредсказуемую войну с Крымским ханством, когда к тому же можно было ожидать выступления крымчаков мстительного хана Девлет-Гирея на стороне его старого недруга Августа. Возникли слухи и домыслы, что вслед за вероломством Кетлера последует вероломство крымчаков – они уже вроде как подступают к русским границам из Дикой степи…

Иван, потрясенный вероломством магистра Кетлера, убившим больше тысячи ни в чем не повинных его воинов во время перемирия, не мог даже долго разговаривать с гонцами с западных границ, смотреть в глаза их без боли и отчаяния, не подобающим царю Третьего Рима. Это был крах всей его жизни… Вот чем обернулся прорыв его к морю – жестоким крахом в политике… И все о поражении от вероломного ордена меченосцев он, царь Третьего Рима, узнал во время паломничества с больной царицей к деревянному Николе Меченосцу… Может Никола Меченосец и впрямь Литве и королю Августу помогает – неизвестно почему?.. Надо было что-то срочно предпринимать – но что?..

«Мчаться исправлять положение в Ливонию?.. Или быстрее возвращаться в Москву?.. А как быть с Анастасией?.. Я ведь ничего еще не успел ей сказать о жутком вероломстве магистра, похерившем перемирие, и не менее гнусном вероломстве короля, вступившим в сговор с магистром, врагом Москвы, словно забыв, что у него еще на полтора года с ней мирный союзный договор… О коварные злые люди, порождение ехидны…» – метался в горьких мыслях царь, обуреваемый самыми дурными предчувствиями.

Получив ужаснувшее его известие о разгроме наших воевод в Ливонии – со многими нелепыми русскими смертями – Иван не то чтобы испытал отчаяние, злобу или месть и тому подобные нездоровые чувства. Но ему, впавшему по произволу провидения в ступор, депрессию, стало все же безумно неудобно и неловко перед своими воинами, перед теми же мирными подданными. Ведь все на него надеялись, верили в мудрость и дальновидность его политики – и вот на тебе, полный крах, крушение всех надежд при таком славном и прекрасном начале…

Он бежал от всех, как он полагал, никчемных приторных разговоров и советов с боярами, дьяками, ближайшими советниками, которые могли состояться в сем ужасном положении; он словно предугадывал, что если он будет рваться в Ливонию, то все хором будут его отговаривать. А вот если, он захочет срочно отъехать в Москву, чтобы там взять в руки все бразды правления, то его не будут поторапливать, но будут в глазки с надеждой заглядывать – когда же он побыстрее смотает свои удочки со столь неудачливого опрометчивого паломничества… А ведь не только больной и немощной царице было нужно это Можайское паломничество, спокойное благочестивое путешествие по святым местам, великие приношения святыням от чистой души и сердца и великие обеты – ему это все тоже было нужно для того же душевного спасения и плотского здравия…

«Как же быть мне с Анастасией?.. – размышлял в разобранных чувствах и душевном ступоре Иван. – Оставлять ее одну, тяжелобольную, в Можайске, положившись только на помощь бояр и слуг?.. Где гарантия, что ей будет хорошо, станет не дурно в новых тревогах и волнениях?.. Как все это похоже на несчастливое паломничество на Белое озеро – и тоже к Ферапонтову монастырю… И там, и здесь словно какой-то заговор темных сил… Ну, кто мог подумать, что магистр в спину мне ножом ударит, снюхавшись с королем Августом?.. Кстати, почему я наградив Данилу Адашева золотой медалью, так и не расспросил его – удалось или нет вывезти с собой беглого боярина Семена Бельского и ханского советника, старца-иудея – как его по батюшке?.. Может, все это тоже имеет отношение к тому, что за моей спиной сговорились Кетлер с Августом, что слово чести не сдержал насчет гарантированного перемирия датский король со своими доверенными послами?.. Что-то нужно делать, главное, разобраться с Анастасией… Может, и правда, оставить ее в Можайске?.. Пусть попутешествует по здешним святым местам, поклонится святым обителям – Лужецкой Ферапонтовой, а потом Колоцкой Богоматери… Здесь ведь тоже чудес было много… И Божья матерь Луке явилась во времена княжения моего двоюродного прапрадеда Андрея Дмитриевича… И преподобный Ферапонт тогда же при этом благочестивом князе в Можай пришел из Белоозера… Две святые обители Ферапонта и Колоцкой Божьей матери вместе с деревянной чудотворной иконой Николы Можайского Меченосца кого хочешь исцелят, на ноги поставят… Решено, оставляю здесь Анастасию и отправляюсь в столицу – дела не терпят…»

Иван, выйдя из ступора так же стремительно, как он туда и вошел, прежде чем разыскать Анастасию и сообщить ей о своем решении – возвращаться срочно в Москву, а ей оставаться здесь, на несколько дней, может, на неделю, путешествуя по святым местам, молясь и оставляя приношения, захотел узнать мнение Сильвестра и Адашева. Ближние советчики были чем-то сильно возбуждены и расстроены. У Ивана не было желания вникать в причины их невероятного возбуждения и расстройства, ему даже показалось, что незадолго до его появления перед ними они о чем-то сильно и жестоко поцапались между собой. Царь услышал то, что собирался услышать от своих ближних советчиков: в один голос Адашев и Сильвестр настаивали на срочном безотлагательном возвращении его в Москву.

«Почему – на срочном? Почему – на безотлагательном возвращении? – сразу же мелькнуло в мозгу у Ивана. – Честно говоря, в подобной ситуации не только царице, но и царю не помешает помолиться напоследок у Николы Можайского. Чего мне сдуру в Никольском соборе привиделось, что плетьми приказал стегать деревянную святыню с воплем души – «Литве помогаешь?!»

Он пошел к Анастасии и застал ее в слезах и бурных рыданиях. Не успел он рта раскрыть, что бы расспросить о причинах ее тяжкого расстройства, как царица сама бросилась на грудь царю.

– Не надо, не надо… Успокойся, ладо мое… – он попытался успокоить Анастасию, удивляясь про себя мысленно: «Неужели и ее так сильно расстроили дурные вести из Ливонии?»

Из-за рыданий она не могла вымолвить даже слова, сотрясаясь в его объятьях. Потом все же простонала:

– …Как проклял поп меня… Каяться велел… – она судорожно сжала шею Ивана и шептала, причитая и плача все тише и тише. – …Несчастья и болезни мои – то наказание за грехи мои и твои… За наше непослушание… говорит… что мы не слушаем… умные советы… и все смерти воинов с несчастьями в далекой Ливонии… и провал политики с ханом и королем… и смерти и болезни наших детей… моя болезнь… смертельная болезнь… и все это не просто так… случайно…а за непослушание и грехи наши… Скажи, скажи, за что мне каяться?..

У Ивана помутилось в глазах:

– Да как он смел, поп-нечестивец, все в одну кучу валить?.. И требовать от тебя покаяния?.. Всю жизнь от меня требовал – душу грешную якобы стерег… Вот и до тебя добрался… А что же Адашев – почему он не вмешался?.. Адашев должен был защитить тебя, просто обязан… моя.

– Адашев смолчал… А потом вышел, словно ему это было неприятно… – Анастасия выдернула руки из рук Ивана и попросила умоляющим голосом. – …Едем, едем быстрее в Москву… Тебе ведь надо… А я без тебя здесь не останусь ни дня… Слышишь?.. Возьми и увези меня отсюда скорее… Ничего не хочу – только быть с тобой…

Иван задумался. С Сильвестром и Адашевым он разберется – но везти в распутицу тяжелыми развалившимися путями в грязи и воде больную царицу?..

– У тебя ведь жар… – он нежно дотронулся до лба Анастасии, раскрасневшейся, подурневшей, но уже прекратившей плакать. – Куда тебе, нездоровой, в далекий царствующий град?..

– Но ведь сюда к Николе Можайскому Чудотворцу доехали… – прошептала тихо Анастасия и умоляюще посмотрела ему в глаза. – Считай, что Никола спас меня, а теперь тебе надо меня защитить… Отвези меня, умоляю… Не бросай только меня здесь одну… Сильвестр сказал, что тебе срочно надо в Москву, а мне, выходит, надобно здесь оставаться и каяться, и каяться…

– Он что – с ума сошел?.. Да я его за такие гнусные проповеди – к ногтю… Раздавлю…

– Прошу тебя, не делай ему никакого вреда… Если бы ты не увидел моих слез и рыдания, я никогда бы не призналась тебе в том, что он требовал с меня покяния – за наших умерших детей, за мою болезнь смертельную… – она тяжко вздохнула и еле слышно прошептала. – Что посланы гневом Божьим за непослушание… страшное ослушание… своеволие греховное и суетное…

– Мне в душе свет пресек своими страшилами, так и твою душу решил сторожить – не выйдет… Пусть хоть в твоей душе свет мерцает… А от клыков сторожа одна только боль – и ничего больше… Я уж ему…

– Ничего не делай ему из-за меня… – спокойно и обреченно сказала Анастасия. – Умоляю тебя, если не хочешь повредить мне и нашему маленькому… – Она стыдливо показала на свой округлившийся живот. – Заклинаю, если не хочешь сделать нам все худо, не делай ему, Сильвестру, как, впрочем, и Адашеву ничего плохого… – Она задумалась и сказала, как на духу, на пределе человеческой искренности. – Ничего дурного им не делай – при моей жизни… Я ведь слово ему дала, что никому и тебе в первую очередь не расскажу о его требовании покаяния – за ослушания, прегрешения и грехи наши большие и малые… Пообещай мне…

Иван взял себя в руки и сказал:

– Хорошо, обещаю… Ничего плохого им не сделаю… Только…

– Что только?.. – встрепенулась тревожно Анастасия и обратила на него свои горящие нездоровым блеском глаза.

– Только я их отдалю от себя…

Анастасия на мгновение задумалась и уточнила:

– Прошу – только не сразу отдали… И не волнуйся, что нас лишили молитв, хождений к святым Можайским местам, приношений обетов о спасении и благополучии нашем… То война и провидение…

– Скорее коварный умысел… поморщился Иван. – …Провидение здесь не причем… Но возвращаться в столицу надо, ладо мое… Тут ничего не попишешь… И война, и непогода, и поп окаянный, все оказались против нашего паломничества в святые обители – Ферапонтову и Колоцкой Божьей матери… Ферапонтова хоть рядом… А Колоцкая обитель – верст двадцать туда и столько же обратно…

– Зато я к Николе Можайскому припала… Он в меня жизненные душевные силы вдохнул…

«Знать бы, на сколько – надолго или?.. Ей так надо было помолиться, приложиться к святыням, причем гораздо больше, чем мне, здоровому и невредтмому…» – подумал Иван с сожалением о том, что его душевный страж Сильвестр всегда, как раньше, так и сейчас во время Можайского путешествия, выступал резко против признаков наружного благочестия – хождений по святым местам, обетов и приношений.

Иван закусил рот и ни словечка укора не произнес ни Сильвестру, ни Адашеву, все время помнил, что поп с царицы святое честное слово взял – молчать и каяться…

А дорога назад из Можайска в Москву, при спешном возвращении в столицу царя с больной царицей в жуткую ноябрьскую распутицу – к тому же без каких-либо лекарей и лекарств – была просто ужасна. Царь с ужасом и отчаянием глядел то на размокшую дорогу и лошадей, то на изможденную царицу, которой тяжело давался путь со святых мест неудавшегося паломничества. «Неужто мы такие с ней несчастливые – русский царь с царицей, что все против нас, и война, и непогода, и люди многие?..» – стучала одинокой тоскливой птицей мыслишка в царской забубенной головушке.

По-прежнему лил нудный серый ноябрьский дождь. По раскисшей изъезженной дороге еле плелся царский санный поезд. Лошади, и рыжие, и пегие, и гнедые все казались одного цвета – темно-вороными от струившегося по их спинам и бокам холодного дождя. Выи лошадей одинакового вороного цвета казались на редкость беззащитными и тонкими. «Только у моей больной лебедушки шейка нежная и белая, а у них у всех вороные – только у всех беззащитные и тонюсенькие, не хочешь, так все равно случайно удавишь» – размышлял Иван. Он почему-то обратил особое внимание на тонкость лошадиных шей от слипшихся от дождя и грязи грив.

Когда сани буксовали, и лошадям было тяжело вытаскивать из колдобин сани, от лошадей шел пар. Если бы не сильный дождь, то пахло бы потом лошадиным, но дождь лил и лил… И сами сани, и поводья, и одежды возниц – все было мокро и все раскисло, так же как и жухлые листья на раскисшей, чавкающей дороге…

Рыданья все ближе и ближе подступали к горлу царя, когда он вглядывался в размытые страданием черты царицы, сидящей неподвижно на мягком сиденье и обложенной подушками. Иван нежно обнимал и поддерживал Анастасию, смотрел на нее, не шевелясь, и видел, что ей очень тяжело дышать, она как-то неестественно осторожно переводила дыхание, словно не решалась вздохнуть и выдохнуть во всю грудь.

– Постарайся, заснуть, ладо мое… – голос его дрогнул. – Хотя бы вздремнуть… Дорога слишком длинная и тяжелая…

– Отчего слишком?.. – спросила она тихо-тихо. – Пока ты со мной, ни дорога, ни жизнь мне не тяжелы… Царь с царицей, пока они вместе все вынесут и любы каверзы жизни преодолеют…

Он ничего не сказал в ответ, только тяжело вздохнул и отвернулся. Несколько раз он останавливал санный поезд, когда ему казалось, что движение и качка утомили Анастасию. Он почти ничего ее не спрашивал и сам принимал решение с остановкой санного поезда по еле уловимым признакам изменения дыхания Анастасии, перемены положения ее рук и ног, или когда она вдруг тихонько постанывала по странной привычке, которую приобрела во время страданий ее таинственной болезни.

Ей было худо, и она держалась из последних сил – он это видел и понимал. Анастасия пыталась даже улыбаться, чтобы хоть как-то ободрить царя и чтобы он не слишком переживал за нее. Они всю дорогу ни о чем почти не говорили. Только при самом въезде в столицу она взяла его за руку и сказала:

– Как хорошо, что мы были всю дорогу вместе… Одна я бы не доехала…

Он не сразу понял смысл ее слов, а когда понял, сказал ласковым проникновенным голосом:

– Один без тебя я бы тоже не доехал… Казнил бы всю жизнь, что оставил тебя одну одинешеньку…

Как потом уже выяснилось в Москве, причин для спешки с отъездом государя и, тем более, царского семейства с тяжелобольной царицей не было. Это выяснилось буквально через день-другой: и гарнизон Юрьева отбил нападение ливонского войска, и появившиеся на горизонте крымчаки отступили в степи…

Действительно, вероломный Кетлер приступил к Юрьеву-Дерпту. Магистр не только умножил войско за счет наемников, но и хорошо их вооружил. По нраву герцогу прусскому и Ревельского магистрата, ссудившим огромные средства для войны, пришлись слова ливонского магистра, обращенные к его союзникам и врагам царя московского: «Мы должны указать всем путь к нашей победе. Кто требует содействия, должен действовать; обнажив меч, увлечем друзей за собою в поле».

Жестокое поражение войска Плещеева послужило хорошим уроком для воеводы Юрьевской крепости Кавтырева-Ростовского: он успел принять все меры обороны и встретил немцев сильным пушечным огнем. Магистр стрелял по крепости из пушек в течение десяти дней без всякого вреда для осажденных, а идти на штурм в мороз и вьюгу казалось делом абсолютно неблагоразумным. Ропот немецких наемников из-за плохой пищи усугубил положение магистра и вызвал недовольный ропот в его стане. Вынужденный удалиться от неприступного для него Юрьева-Дерпта, магистр Кетлер захотел попытать счастья в менее укрепленном городке Лаис, где находилось только четыреста русских воина под началом стрелецкого головы Кошкарова. Немцы в огромном численном превосходстве поставили у стен крепости туры, разбили стену и попытались ворваться в образовавшийся пролом. Казалось бы положение осажденных стрельцов Кошкарова было безнадежным…

Когда через какое-то время царь узнал от самого головы Кошкарова, что произошло потом в Лаисе, он тут же ворвался в комнату Анастасии, чтобы рассказать ей о чуде в Ливонской земле:

– Наши стрельцы даже при проломленной стене сражались так храбро отчаянно, что изумили своим сопротивлением видавшего виды магистра. Два дня приступал к крепости, бросал на приступ всех своих хваленых наемников… А те смекнули, что им платят деньги, пока они живые, но могут легко оказаться мертвыми даже при многократном превосходстве в силе, и убедили магистра отступить от русских храбрецов…

– И чем же кончилась осада?.. – спросила царица царя.

– А тем, что униженный огромным уроном, а еще более унынием в своем наемном войске, отступил от крепости магистр и лишил себя уверенности безнаказанно и вероломно избивать русское воинство… Не надо унывать, ладо мое, как это сделал смелый стрелецкий голова… Князь Андрей Ростовский прислал его ко мне с донесением о бегстве немцев… Разве это не чудо: стены те разломали, а вломиться туда против сильного духа не смогли…

– Ты их отблагодари, наградил, государь – что крепости не сдали, сражались до последнего – до победы…

– Конечно, ладо мое… К тебе поспешил только для того, чтобы тебя подбодрить… Уныние и вероломство отступают, позорно бегут перед сильным духом… Не коварство и не число атакующих все в бою и в жизни решают, а доблесть и дух сильный определяют цену подвига и победы… – Иван заразительно рассмеялся и с какой-то детской наивностью посмотрел на Анастасию. – …Давай, Настасьюшка, вместе с тобой победим твою болезнь… Авось, отскочит она от душевной твердыни, как немчура наемная и магистр со всем его вероломством и коварством – как, идет?..

– Постараюсь… – слабо улыбнулась Анастасия. – …Вместе мы сила… Вместе нас победить невозможно…

– Точно, не победить царя с царицей любой болезни, любым врагам и недругам, если они духом сильны и любят друг друга по-прежнему… И к тому же победа по-гречески означает «Ника» – Никола с нами, царица моя, любимая и единственная Анастасия!..

20. Огонь и пепел

Царь приказал защищать завоеванные ранее земли Ливонии своим воеводам Ивану Мстиславскому, Петру Шуйскому и Василию Серебряному, которые с отборным московским и новгородским войском из дворян и детей боярских поспешили осадить пыл вероломного магистра Кетлера с его наемниками. Но худые дороги во время распутицы поздней осени препятствовали этому походу и успеху новой военной кампании… Все благие помыслы и прекрасные душевные порывы надолго завязли в непроходимой грязи…

Король Сигизмунд Август формально еще не послал свое войско в Ливонию на войну с царем Иваном, на чем настаивал Кетлер, но перемирие с Москвой уже ничего не стоило в сравнении с договором магистра и короля, по которому король обязывался возвратить отнятые города и защищать орденские владения от агрессии Москвы. За это магистр и архиепископ Рижский отдали ему девять волостей в залог с условием – Польша и Литва при их выкупе должны заплатить 700000 гульденов. Кроме того, повязанный формальным перемирием на полтора года с царем Иваном король Август обязался перед Кетлером срочно отправить в Москву своего посла с решительным ультиматумом, чтобы царь не вступал со своим войском в Ливонию, поскольку теперь орден находится под его королевской протекцией.

С таким ультиматумом Сигизмунда Августа в Москву в январе 1560 года прибыл посол Мартин Володков. В ультиматуме король Август требовал, чтобы Иван вывел свое войско из Ливонии и возвратил все взятые им города. Иначе, как писал Август – «Я должен буду оружием защитить мою собственность, ибо магистр торжественно назвал себя присяжником Великого герцогства Литовского. Мнимые права Москвы на Ливонию суть новый вымысел: ни отец, ни дед твой, ни ты мам доныне не объявлял их».

Вручив королевскую грамоту, Володков убеждал московских бояр способствовать миру, попросил встречи с Алексеем Адашевым и доверительно раскрыл ему «государственную тайну, что польские магнаты готовы свергнуть Августа, если он не вступится за Ливонию:

«Поляки всей землею хотят того, чтобы государь наш с вашим государем начал войну. Но воевода виленский Николай Радзивилл и писарь литовский Волович стоят крепко, чтобы король с государем вашим был в любви. Поляки с Радзивиллом сильно бранятся, говорят, что воевода за подарки помогает Русскому государству. Говорят – нам Ливонской земли нельзя выдать, и не станет король за Ливонскую землю, то мы не станем его за короля держать, и приговорили накрепко, что королю к вашему государю посланника не отправлять. Так вы бы государя своего на то наводили, чтобы он отправил к нашему государю своего посланника, чтоб о Ливонской земле сговориться; тут уж непременно Радзивилл вступится в дело и приведет его к миру».

Когда посол усомнился, правда ли Ливония должна платить дань государю Московскому, царь Иван велел показать договорную грамоту с обязательством дерптского епископа платить по гривне с человека согласно законной дерптской дани – «Вот наше право!». На требование короля не вступаться в Ливонию Иван ответил Сигизмунду Августу так:

«Тебе очень хорошо известно, что Ливонская земля от предков наших по сие время не принадлежала никакому другому государству, кроме нашего, платила нам дань, а от Римского государства избирала себе духовных мужей и магистров для своего закона по утвержденным грамотам наших прародителей. Ты пишешь, что когда ты вздумал идти войной на Ливонскую землю, то я за нее не вступился и тем показал, что это не моя земля. Знай, что по всемогущего Бога воле, начиная от великого государя русского Рюрика, до сих пор держим Русское государство и, как в зеркале смотря на поведение прародителей своих, о безделье писать и говорить не хотим. Шел ты и стоял на своих землях, а на наши данные земли не наступал и вреда им никакого не делал – так зачем было нам к тебе писать о твоих землях? Как хотел, так на них и стоял; если какую им истому сделал, то сам знаешь. А если магистр и вся Ливонская земля вопреки крестному целованию и утвержденным грамотам к тебе приезжали и церкви наши русские разоряли, то за эти их неправды огонь, меч и расхищение на них не перестанут, пока не обратятся и не исправятся…

Знаю, что магистр беззаконно отдал тебе некоторые крепости… Если хочешь мира, то выведи оттуда всех своих начальников и не вступайся за изменников, коих судьба должна зависеть от нашего милосердия. Вспомни, что честь обязывает государей и делать и говорить правду. Искренне хотев быть в союзе с тобой против неверных, не отказываюсь и теперь заключить его. Жду от тебя послов и благоразумнейших предложений…»

Король Август отвечал: «Ты называешь Ливонию своей. Но как же при деде твоем была лютая война с ливонцами и прекращена перемирием? Какой государь со своими подданными перемирие заключает?..» Только все остроумные выпады государей с желанием доказать друг другу свои права на Ливонию ни к чему хорошему не могли привести – запутанное Ливонское дело должно было разрешиться только оружием. И царь и король ждали войны…

Болезнь царицы шла по своим тайным порядкам и законам. Иван по-прежнему все свободные от дел государевых минуты проводил с супругой. Горькое и уныло-странное время цвело сорными цветами в царском семействе… Откуда царю было знать, что царицу ее и его враги травят медленнодействующими ртутными ядами? Откуда было знать что заговорщики так захотели расправиться не только с царицей, но с обожающей ее царем? Откуда было знать, что нити заговора против царского семейства тянутся через ядовитые лекарства, изготовленные иудейскими кремлевскими аптекарями, и ворожею-колдуньи, отравительницы Марии Магдалыни – к боярскому окружению Ефросиньи и Владимира Старицких и еще дальше к гремучей смеси внешнеполитической, династической и идейно-религиозной борьбы за путь Руси во враждебном мире?.. Откуда знать, что служанка царицы и приживалка в доме Адашева Магдалыня, известная своей набожностью, христианской добродетелью и дружбой к правителю Алексею, всего лишь слабое жертвенное звено в страшном механизме мистического умерщвления царицы Анастасии и лишения рассудка царя – ради расправы с последними московскими Рюриковичами и грядущего торжества новой царской династии Романовых?..

Иван наблюдал в сопротивлении болезни и жажде жить Анастасии противоборство двух начал – жизни и смерти – и последних духовных и нравственных усилий, направленных на прорыв к жизни, когда уже болезная распадающаяся телесная оболочка готова сдаться и исчезнуть в жестоких капканах смерти. Поддерживал, как мог, царицу – но что он мог, сам наполовину покоренный припадком ужаса за мучения любимого человека, в борьбе с мировым злом, многое бросившего на карту погибели Анастасии?.. И все же что-то делал – вдохновлял и приободрял, как мог…

Читал тяжелобольной царице письма короля Августа и свои ответы ему, спрашивал – «Ну, как? Прищучил, переиграл лукавца?». И получал в ответ благодарную тихую улыбку скромницы, как зимнего застуженного солнышка в тучах и метелях, и слова признательности за заботу о спокойствии ее души с относительным покоем и порядком в Русском государстве. Не мог царь ошибиться в своих государевых делах – внешних и внутренних, когда жизнь его любимой и единственной царицы всего на волосок от смерти… Только ведь и этот волосок какой-то вражине состричь или спалить надо – только не даст ведь этого царь, не позволит свершиться последнему решающему усилию зла над его любимой и единственной… Как боролся за нее царь, как старался развеселить дух ее государевыми байками большой политики.

– Понимаешь, ладо мое… Пока мы с королем Августом о достоинствах наших прародителей препирались и о своей правде и чести – кто сильнее ревнует о былом величии Руси и Польши в Ливонии? – сообщают, что прискакал гонец от императора Священной Римской империи Фердинанда с посланием… – Иван, как обычно сел у ног Анастасии и, взяв ее руки в свои ладони и пристально вглядываясь в ее глаза, заговорил с оживлением необычайным. – …Мой дед и отец в дружеских отношениях состояли с прежними императорами Максимилианом и Карлом, а от этого цесаря Фердинанда за все мое царствование – ни слуху, ни духу… И вот объявился цесарь, как прыщ на непотребном месте – и знаешь, что он просит от царя Московского?.. Просит дружбы и любви стервец, точнее, требует, памятуя оные у отцов и дедов…

Анастасия тяжко вздохнула и тихо промолвила:

– Просить можно о дружбе и любви – но требовать?..

Иван рассмеялся звонким смехом:

– Просил цесарь дружбы и любви царя московского, когда распекался о благочестии наших дедов и родителей, ставя вроде как их в пример… А требовать стал, когда речь зашла о Ливонии, якобы имперской области, мол, нельзя ее воевать ради нашей дружбы… Вроде учтивое, ласковое письмецо… Но коварство тонкое и ядовитое заключено там…

Анастасия зябко повела плечами при упоминании слова – «ядовитое» – и поникшим голосом спросила.

– Как же ты, государь, почуял в этом послании цесаря коварство, да не простое, а ядовитое? – и совсем слабым безжизненным голосом. – Мне бы, милый, твой талант различать – где яды, а где лекарства?.. Не дал мне всемогущий господь такого таланта – потому сама мучаюсь и тебя мучаю…

Иван побледнел и выдохнул:

– У тебя есть подозрения по поводу сомнения в лекарствах?.. Зачем ты завела разговор о ядах?..

Анастасия горько усмехнулась:

– Да не я, а ты завел такой разговор… Я только вспомнила, что нет у меня таланта – яды различать… Зато у тебя есть…

Иван покачал головой и так же, как и Анастасия, горько усмехнулся:

– Боярских ядовитых языков в думе наслушаешься, так любую капельку яда в речах или на бумаге определишь…

– Мне бы так…

– Ну, что ты, зачем тебе такой горький «ядовитый» опыт жизни?..

– Да ведь без такого опыта беззащитен человек… – Анастасия нежно приложила к своей холодной щеке тёплую ладонь Ивана и попросила тихим умоляющим голосом. – …Так не мучай меня, расскажи, как ты заметил каплю яда в императорском кубке послания?..

– Хитрость, коварство или ядовитость – как угодно это назови – в послании была заключена в последних строках. Мол, передай, что принимаешь дружбу и любовь через гонца императорского… А заодно и удружи императору, царь: передай через гонца, что не пойдешь воевать Ливонию, отдашь все города имперской области, кому надо… Вот я эту капельку яда отделил из кубка цесарева и обратно возвратил с гонцом, не удосужив его приемом, разговорами…

– Но ведь ответил?..

– Конечно… Цесари на дороге не валяются… К тому же какие-то древние обязательства есть между магистрами рыцарских орденов и цесарем Священной Римской империи… Германцы, или немцы, по нашему, любят порядок. Вот я соблюл порядок, ответствовал так: «Если ты, император Фердинанд, подобно императорам Максимилиану и Карлу Пятому, действительно хочешь дружбы с Русским Царем-Государем, то должен объясниться с ним через послов, людей именитых, ибо с гонцами не обсуждают о делах государственных важных…»

– И все?..

– И все… – улыбнулся царь. – Ни слова больше… Пусть задумается цесарь о своем желании дружить с достойным его правителем… Если желает, то не гонца потного от скачки надобно присылать, а посла знатного и ответственного за свои слова… Хотя, ты же видишь, несмотря на возвращенную ему назад его же капельку яда, я ведь не отказался от дружбы с ним… Уважение и дружба постигаются без взаимного унижения – все на равных… Хотя историю минувших дней нужно уважать не менее властителей, творящих историю сегодня… В конце концов, император Фердинанд, как законный покровитель Ливонского ордена, справедливее короля Августа или датского и шведского королей мог за орден вступиться… Но это к слову…

– Мне бы твой талант находить капельки яда везде и возвращать их недругам или кому угодно… – тихо и горько простонала Анастасия.

Царь рассказал старому владыке Макарию о послании императора Фердинанда, о своем ответе, переданном через гонца… Иван внимательно следил за взглядом умудренного жизненным опытом митрополита, когда упомянул о тонком реагировании больной царицы на суть «капельки яда» – в посланиях ли, словах ли лекарствах ли – как найти и возвратить как…

Владыка похвалил своего воспитанника-царя за проявленную мудрость во внешних сношениях и почему-то слишком быстро перешел на тему мудрости государевой в делах внутренних. Владыка оказался в курсе резкого охлаждения отношения царя со своими ближайшими советчиками, Алексеем Адашевым и Сильвестром после неудавшегося паломничества в Священный Николин град к святыне Николы Можайского. Вряд ли владыка знал все об укоризнах иерея Сильвестра тяжелобольной царице, трагически сорвавших паломничество, об отчаянии Адашева и царя, когда вероломное нападение магистра привело к краху их внешнеполитической доктрины и реальной угрозе единого анти-московского фронта – от Балтийского моря до Черного моря…

– Холодность твоя, и подозрительность, государь к твоим ближним советникам заставила их обратиться ко мне за поддержкой… – Макарий сделал заметную паузу. – И Сильвестр и Алексей хотят удалиться от двора…

– Так ведь я не гоню… – иронично усмехнулся Иван.

– Они считают – лучше бы прогнал… – спокойно отрезал владыка. – Так было бы на душе их спокойней. Все-таки твои ближние друзья просят…

– Ты ходатайствуешь за них, владыка?.. – спросил удивленным голосом Иван. – обычно просят ходатайствовать, когда идут в гору, а не с горы…

– Для кого как – государь… – потупив глаза, твердо сказал Макарий. – Ты же сам их к себе приблизил, сделал первыми лицами государства… И сам же к ним охладел, не доверяешь, как прежде…

– Не в этом дело…

– А в чем же, государь?.. Ты ведь не можешь упрекнуть главных твоих советников ближней думы, что они щадили себя и живот не клали свой ради государя своего?.. Или все же…

– Время покажет, владыка…

– Так не жди истечения времени, государь, отпусти их со двора… Сильвестр просится заключиться в каком-либо уединенном монастыре…

– Что грехи тяжкие замаливать? – без тени усмешки спросил Иван.

Владыка сделал вид, что пропустил мимо ушей вопрос и, прикрыв веки, тихо многозначительно промолвил:

– Духовная стезя инока – это воинственная стезя… Не хотел бы, чтобы ты, государь отказал в нижайшей просьбе Сильвестра… А Алексей Адашев нижайше просит отпустить его в войска – тебе славу в Ливонии добывать… Вину свою чувствуют братья Адашевы перед тобой – вот и хотят отличиться на западе… Да и князь Курбский не хочет сидеть дома, сложа руки, когда Отечество в опасности… – Пылко заключил владыка и внимательно поглядел в глаза царю.

Иван выдержал долгий и проницательный взгляд митрополита, не отвел глаз в сторону, собираясь с мыслями. Наконец, спросил:

– Не кажется ли тебе владыка, что как-то спешно решила удалиться от государева двора эта троица?..

Макарий строго наставил:

– Князь Курбский хотел бы русское войско в Ливонии возглавить – он же с Данилой Адашевым да Василием Серебряным лучшие твои воеводы… А в помощь Курбскому пригодится Данила Адашев…

– Курбский, что тоже просил тебя ходатайствовать за себя?

Макарий досадливо всплеснул руками:

– Твой выбор, государь – Курбский меня ни о чем не просил… Чтобы быть понятым до конца, так просили за князя Курбского Сильвестр и Адашев… Это их последняя просьба перед их удалением от двора… Предвижу твой вопрос, государь – почему сами за себя и за Курбского не попросили?..

– И почему же?..

– Свои ошибки, свои грехи хорошо знают… Считают, что достойное удаление при государевом к ним охлаждении – это все узелки в ваших сложных в последнее время отношениях развяжет…

– Я не буду торопиться… – кивнул головой Иван. – Все хорошенько обдумаю, и тогда решу…

И грешным делом подумал Иван странно и жутко: «Почему они так легко уговорили ходатайствовать за них владыку Макария? Почему они одновременно хотят удалиться от двора – пусть кто в гору, кто с горы – но убежать от царя и от царицы? От тяжелобольной царицы – словно не хотят видеть ее мучений… Эти мучения Анастасии им что – укор совести?.. Может, не хотят видеть конца мучений – недаром Сильвестр, как когда-то меня, запугал Анастасию гневом Господним, которого не избежать за грехи земные и ослушание… Только какие грехи у Анастасии? Значит за грехи и ослушание ее родичей-братьев и супруга-царя – так что ли?.. Опять грызня боярских партий в разгар войны с Ливонией и со всей Европой?..»

– Государь! Какие тяжелые мысли одолевают по поводу их удаления от двора? Скоро или подолгу?..

– Думаю, владыка, все к середине-концу мая рассосется и разрешится – все дела и все вопросы… – глухо ответил Иван и почувствовал, что этим он подписал мистический приговор либо царице, либо царю, либо царю с царицей…

В начале весны 1560 года, решив как можно скорей управиться с Ливонским орденом, царь поставил во главе новой московской рати к Дерпту воеводу Андрея Курбского. Желая изъявить старому другу особое расположение и доверенность, Иван призвал воеводу к себе в спальню, перечислил все его знаменитые воинские дела и напутствовал:

– Мне должно самому ехать в Ливонию и добывать славу мечом Третьему Риму… Но ты ведь знаешь, нельзя мне бросать тяжелобольную Анастасию…

– Знаю, государь, тебе нельзя… – кивнул головой Курбский и посмотрел на царя преданными, как у собаки, глазами.

– Курбский, спасибо, друг… Ты меня понял… Я тебе несказанно благодарен за дружеское понимание… Так вот, если не мне ехать в Ливонию во главе сильного русского войска, так вместо себя надобно послать воеводу опытного, бодрого, смелого с благоразумием. – Иван подошел вплотную к воеводе и торжественно произнес. – Выбираю тебя, моего любимого и верного друга. Иди и побеждай!

– Пойду и буду непременно победителем! – громко пообещал Курбский. – Только победителем.

– Только славу победителя тебе придется разделить с… – Иван сделал глубокую паузу, вспомнив, как обладающий редкой интуицией владыка Макарий решился в критический момент для государства поддержать связку двух лучших воевод, Курбского и Данилы Адашева. – …С крымским героем Адашевым…

– Я согласен, государь…

– Сделай ко мне шаг навстречу, друг. – Иван возвысил голос. – Дай испить напоследок последний вздох верности, любви и дружбы…

Они обнялись напоследок и прослезились… К исходу мая войско Курбского и Данилы Адашева вышло из Юрьева-Дерпта к крепости Виттенштейн и пошло громить ливонские крепости и замки…

В конце мая того же года по приказу царя отбыл в Ливонию – с небольшим, но знаковым карьерным понижением, в качестве третьего воеводы «большого полка» – Алексей Адашев. Своего бывшего любимца Алексея царь определил под начальство первого воеводы, князя Ивана Мстиславского и второго воеводы Осипа Полевого, земляка Адашева. Царь был до предела снисходителен к своему прежнему фавориту, никаких претензий в связи с внешнеполитическими промахами и просчетами Адашеву не предъявил, только прощание царя с первым советчиком больше походило на действо пословицы – «с глаз долой, из сердца вон». Зная ретивость Адашева в стремлении ограничить древнерусские порядки местничества, царь нарочно столкнул лбами в Ливонии костромских земляков Адашева и Полевого – вот и разбирайтесь на поле боя, кто знатнее, и кто кому будет подчиняться. Однако в дворовом списке дворян Костромы Полевы были записаны выше Адашевых: воспользовавшись этим, Полевой на глазах первого воеводы Мстиславского затеял местнический спор с Адашевым и выиграл его. Отставнику Адашеву, проигравшему местнический спор и находившемуся на грани нервного срыва, оставалось только ждать вестей из столицы, способных изменить к лучшему крах его блестящей карьеры.

Да и к попу Сильвестру царь отнесся весьма снисходительно и милостиво: в июне отправил по его же просьбе в Кирилло-Белозерский монастырь. Ему была предоставлена возможность увезти с собой в Кириллов монастырь огромную библиотеку, а также казну с имуществом. Царь даже пожертвовал большую сумму в Кириллов монастырь для устройства кельи ученого инока. Не стал мстит царь и родне иерея, своего стража души: государев дьяк Анфим, сын Сильвестра, был переведен из Москвы в Смоленск на место видного чиновника. Только не выполнил царь просьбу личную Макария: позволить Сильвестру благословить напоследок царя и царицу перед удалением простым иноком в белые ледяные ночи. Твердо поглядел в глаза владыки Иван и промолвил:

– Запугал нас с царицей поп: грянет ли гром, заболеет ли ребенок или царица – во все учил видеть Сильвестр гнев и наказание Божье… Уж лучше ты, владыка, меня с царицей почаще благословляй…

– Стар я, немощен стал… – пожаловался Макарий. – Душа в теле еле-еле держится, государь…

– Так и царь с царицей далеко не молоды… – грустно сказал Иван. – В этом году нам уже по тридцать лет исполнится…

– Уже по тридцать… Мне бы ваши годы… – покачал головой владыка, но настаивать на благословении царя и царицы своего таинственного новгородского ставленника Сильвестра не стал. – Впрочем, каждому свое: Богу – Богово, Царю – царево, иноку – иноческое… Спасибо, что не обидел иерея-инока…

21. Смерть царицы Анастасии

В июле царица уже почти не вставала… И все же надежда теплилась в душе царя, что все еще обойдется… При дворе ждали прибытия из Англии лучших медицинских светил, выписанных царем… За большие деньги они могли, по слухам, мертвеца поднять из могилы, а не то что с постели хворую царицу… Иван измаялся, ожидая их прибытия со дня на день, не отходя от кровати больной Анастасии… По тайным дипломатическим каналам с королем Августом было обговорено, что заморским светилам для убыстрения пути в Москву к тяжелобольной государыне будет открыт прямой путь через польские и литовские земли… Если б знал царь, что враги его, тайные враги Руси ради своих корыстных целей задержали и развернули назад кортеж врачей, которого так ждали в июле 1560 года в Москве…

Зря не хватило у юного государя Ивана сил, времени и ума разобраться в темном деле – кто же устроил поджог церкви Воздвижения и домов Арбата, обернувшийся страшным московским пожаром 1447 года, кто же убил юрода Василия Блаженного, запиметивших злокозненных поджигателей?.. Потому что в подобных обстоятельствах ураганного ветра засушливым летом, в июле 1560 года, вновь темные таинственные силы учинили гнусный поджог Арбата неподалеку от сгоревшей деревянной церкви Воздвижения. Не было уже к тому времени бабки царя Анны Глинской, которой молва приписывала дар колдуньи, вырывающей сердца у мертвых, и кропящей со своими сыновьями и сподвижниками колдовским «сердечным» настоем церкви и дома московские – ради их погибели в адовом пламени огня.

Ужаснулся пожару царь и поспешил к царице, не встающей с постели… Страшны и черны были его думы: «Вот и огнь с небеси сошел опять дьявольский. Кто-то пригрозил мне в год царского венчания и бракосочетания, а теперь уже угрозу выполняет, решив сгубить сначала царское семейство, а потом и все царство Третьего Рима… В сердце царю вонзили угрожающе-гибельное острие: «Огнем пожгу, мечом посеку, конским дьявольским хвостом пепел размету!..» За что снова кара небесная, предсказанная царице, а с ней и мне, добровольным стражником наших душ Сильвестром… Неужто он еще у Николы Можайского и впрямь знал об этом грядущем Божьем гневе за мое ослушание и грехи, что не послушался его с Адашевым, повернув на Германы?.. Удалились Сильвестр с Адашевым, а гнев Божий припасли для царя с царицей, как фигу в кармане… С огнем дьявольским не шути, царь, и ветру не верь – все твои радости и победы в пепел обратят… Вот она правда жизни – пепелищем все обернется… Почему я не с Анастасией оказался в сей гибельный мил?.. Словно кто-то нарочно отвлек меня от нее, чтобы напугать, как погубить, ее неподвижную и хворую… Быстрее, быстрее к ней!.. Как нарочно, огонь рядом с Кремлем – в том же самом месте, как и тринадцать лет назад… Проклятая чертова дюжина – словно кто подгадывал, пожарище устраивая!..»

Языки пламени, подгоняемые сильным ветром, тучи дыма с пылающими головешками, неслись к Кремлю, и невероятно быстро уже лизали стены дворца. Оставленная всего на мгновение без присмотра, Анастасия в своей спальне видит страшные языки адского пламени, ощущает прогорклый запах въедливого черного дыма, слышит рев и стон бушующего вокруг бездонного океана огня, треск разрушаемых строений и срывающихся вниз балок. А с ней никого… Даже служанок и сиделок вместе Магдалыней… И она вдруг понимает, что ураганный пожар пришел за ней, как и напророчил ей в Можайске Сильвестр – вот он гнев Божий за их греховное непослушание с царем… «Грешили, ослушались Бога и добрых наставительных советов – получите гнев и кары Господние по грехам и ослушанию» – она вспомнила эти слова попа и его поднятый ввысь устрашающий палец… Сильвестр ведь тоже грозил ей геенной огненной за ослушание царево, за его нежелание внимать указаниям и наставлениям ближних советчиков… Тоже грозил пожаром, огнем, все в пепел обращающем – только она побоялась все рассказать о пророчестве попа супругу… И так намекнула только по секрету Ивану о гневе небес, что напророчил Сильвестр – может, зря даже намекнула?.. Ведь словом повязал страж души царевой и ее царицыной, застращав гневом Божьим – и вот он, налицо… И вот этот огнь бесовский на Москву, на дворец спущен… И мне уже все сильней и страшней сжигает нутро огненный недуг и горячка… Вот и достал меня огнь беспощадный, пожег, чтобы разлучить царя с царицей…»

К Анастасии, наконец, врываются служанки, доктора – она никого не узнает… Ни священники, ни доктора не могут ее успокоить. В затухающем сознании Анастасии в диком нервном припадке бьется одна жуткая мысль: «Все пропало… Все пропало… Все, как тринадцать лет назад, пожар в год свадьбы… Ничего не изменилось за тринадцать лет – тот же огонь и тот же ужас… Не останется ничего живого, один только черный пепел как символ исчезновения, смерти… Все пропало, а я так цеплялась за жизнь – изо всех сил, молениями… Все пропало – теперь уже никто мне не поможет… Прав Сильвестр оказался, предрекши геенну огненную мне в гневе Божьем… Все пропало – пропала я… А царь?..»

У Анастасии отымаются руки и ноги, и она теряет сознания еще до появления во дворце царя. Иван велит вынести бездыханную обезумевшую Анастасию из дворца и отвезти в загородный дворец в Коломенском, что в нескольких верстах от Кремля. Он не покидает супругу до тех пор, пока она, наконец, оказывается в относительной безопасности…

Иван бестолково топтался около кровати, метавшейся с закрытыми глазами в тяжелом бреду, выкрикивавшей что-то жуткое и нечленораздельное – ей чудилось, что даже в Коломенском ее и трех сыновей окружает пламя, готовое их поглотить и обратить в пепел. Неожиданно Анастасия открыла глаза и, узнав среди многих склоненных лиц лицо царя, слабым жестом попросила удалиться посторонних… Когда они остались одни, она горько промолвила не своим, каким-то чужим далеким голосом:

– Прав Сильвестр оказался… Тогда в Можайске… Во время нашего с тобой последнего паломничества…

Иван не нашел ничего лучшего, как возразить:

– Почему – последнего… Мы еще поедем с тобой к Николе Можайскому… Помолимся ему… И Ферапонтову обитель, и Колоцкий монастырь посетим, к мощам Ферапонта приложимся… Потом к чудотворной иконе Колоцкой Божьей матери – чего нас лишили наши недруги…

Она попросила его наклониться и строго и горько сказала с печальными глазами страдалицы:

– Пообещай мне исполнить одно… После моей смерти…

Иван невольно отшатнулся:

– Ну, что ты… К тебе спешат лучшие европейские доктора – они неременно спасут тебя…

Она слишком серьезно ответила:

– Никто уже не спасет меня… Прав оказался страж души твоей… И моей, выходит… Гнев Божий достал, как ни бежали мы от него… Ты пообещай все же, что выполнишь мою последнюю просьбу…

Он досадливо всплеснул рукой:

– Ну, конечно, же обещаю… Только почему последнюю просьбу?.. Что ты говоришь, Анастасия – опомнись… Какой гнев?.. Да я этого попа из-под земли достану за его страшилы… Меня запугал, вот и тебя…

Она слабым жестом и умоляющим взглядом упросила выслушать ее, ибо ей трудно было говорить и она в любой момент могла снова потерять сознание:

– Выполнение просьбы нужно для спасение наших детей и моих братьев, нашего рода Захарьиных… Сейчас ты все поймешь… Сильвестр тогда в Можайске, знаешь, за что мне гневом Божьим пригрозил?…Мол, гневный Господь царский столичный град выжжет за грехи моего семейства, а дьявол конским вороным хвостом пепел по клочкам и закоулочкам разметет…

Она задыхалась, сделала паузу, чтобы отдышаться, но умоляла не перебивать ее, чтобы выговорить нечто тайное и заповедное… Единственно, на что обратил внимание Иван – она сказала не «царское семейство», а «мое семейство»…

– …Время все испепелит – даже железо, не то что… Жалкие человеческие пожитки… Телесную оболочку… Но ты должен знать всю правду… Тринадцать лет тому назад мои братья и родичи – вся партия Захарьиных, вместе с союзниками – сделали все возможное, чтобы… во время пожара уничтожить Глинских… Это мне Сильвестр напомнил… Других грехов, кроме косвенного участия в поджоге Москвы, ритуального убийства Юрия Глинского в Успенском соборе… тринадцать лет тому назад ни у кого из моих братьев, родичей не было… Но были и дьявольские иудейские поджигатели, и ритуальное убийство в Успеньи… Вот за это или за что другое в борьбе династий и родов меня обязаны были какие-то темные силы принесли в жертву… И принесли…

– Не принесут… – гневливо, теряя крохи самообладания, пообещал царь. – Тебя устрашили гневом небесным, а твои и мои враги узнают страшный земной гнев царя Третьего Рима…

Она на пределе всех своих сил прошептала:

– Не мсти, родной, Сильвестру, Адашеву и моим братьям – тебе это зачтется… Если не выполнишь мою последнюю просьбу, то гнев Божий падет и на…

Она откинулась и потеряла сознание… Иван крикнул, чтобы прибежали люди за дверью. Приставив к ней докторов и охрану, Иван в отчаянье возвратился в уничтожаемый дьявольски сильным огнем город – ведь страшный пожар может дорваться и до Коломенского, если его вовремя не остановить. А его нужно остановить – во что бы то ни стало, ради жизни его царского семейства, отправленного в Коломенское… Он был, как на войне…

Сей пожар странным образом несколько раз, то ли три, то ли четыре раза, снова возобновлялся. И уже невозможно было определить, ветер ли вновь поджигает деревянные постройки, или орудуют те же таинственные поджигатели, что хозяйничали в столице тринадцать лет тому назад – во время окропления улиц и церквей «сердечными» колдовскими жидкостями – Глинских ли, или кого еще. Меньше всего он думал о Захарьиных, ненавистниках Глинских, Адашеве, о попе-интригане, великом постнике и страже душ царских Сильвестре, напугавшем до смерти царицу гневом Божьим – и вот на тебе, вот он гнев, огонь и пепел…

Царь воевал с огнем, как никогда не воевал до этого – ни на одной из войн… Может, и никогда так не повоюет… Воевал на войне с пожаром, что стоила самых смертельных битв – и на этой московской войне 1560 года многие люди лишились жизни и остались изувеченными. Он бесстрашно ворвался в само лоно пожарища – осыпаемый искрами, горящими головешками, которые встречный ветер швырял ему в лицо… Никогда потом московские жители и воины не видели рядом с собой такого самоотверженного, ничем неустрашимого царя… Он сам мог бы несколько раз погибнуть, как гибли люди вокруг, сгорая заживо и под ударами рушившихся балок… Более того, по чьему-то таинственному темному замыслу царь Иван Грозный просто был обязан погибнут в огне этого страшного мистического пожара через тринадцать лет после подобного… В жерле того бунтошного пожара жертвенным агнцем был избран Юрий Глинский, растерзанный безумной науськиваемой толпой в Успенском соборе под иконой Владимирской Богородицы, в жерле этого должны были погибнуть, как минимум, царица, а по максимуму, царь с царицей…

Только теперь было не до бунта: царь своей бесстрашностью и фанатизмом защитника своего царского семейства, столичного града Третьего Рима возбудил такое неслыханное рвение, такой неповторимый духовный подъем у знатных вельмож, дворян и бояр, и простых соплеменников, купцов, мастеровых, воинов, что все на редкость самоотверженно и страстно кидались в пламя, ломали и тушили горевшие здания и постройки, лазали по кровлям и по стенам… Взаимовыручка русских во время страшного пожара в их горящем царстве была удивительна… Даже тогда, когда кто-то случайно или нарочно пихнул Ивана с закопченным лицом и обгорелой одеждой в спину и он оказался в огне, его, вытащили оттуда, выручили, забывши в пылу спасения, что это царь, как выручали всех без различия в чинах и званиях… Сгоревших, пропавших и изувеченных в лихе московского июльского пожара была уйма, огромная траурная уйма – но битва с огнем была выиграна…

Царице в горячечном бреду, как в лихом пламени, становилось все хуже и хуже. Заморские медики со своими целебными снадобьями так и не прибыли, а обильные микстуры и порошки доморощенных врачей не приносили облегчения. Откуда было знать государю, что окажутся бессильными и бесполезными не только не только лекарства и жалкие меры врачей, но и все спасительные молебны священнослужителей в церквях вокруг спасаемой царицы? Откуда было знать царю, что медленнодействующий ртутный яд, даваемый царице в течение последних нескольких лет, уже заменен коварными отравителями из круга династических союзников Ефросиньи и Владимира Старицких на быстрый мышьяковистый яд – и от него нет, и не может быть никакого спасения, никакого шанса?..

Когда Анастасия открывала на мгновения свои глаза с нечетким затуманенным взором, Иван, думая, что она способна все же услышать его безумные обеты, шептал, что он готов в одно мгновение пойти на любые жертвы. Вплоть до того, что отказаться от Ливонии, которая вызвала камень преткновения между советчиками ближней Думы и царем с царицей. Откуда было знать тогда безумному от горя и несчастному царю всю правду о заговоре и заговорщиках-отравителях?..

Анастасия умирала в страшных мучениях, в бреду, стонах и нечленораздельных криках. Она только всего раз, сумев собрать все силы и волю, чтобы донести исповедальную мысль до любимого супруга, отчетливо прошептала:

– …Теперь я знаю, как умирала твоя мать Елена, родной… Так же страшно… Береги детей и себя… Прости меня за все…

– За что, за что прощать?.. – простонал Иван. – За что, Боже, все это ей и мне – за что…

– Прости меня… – она задыхалась и снова теряла сознание. – Выполни мою последнюю просьбу, родной, не мсти… Мне будет так легче… там…

Она откинулась без сознания, еще дыша – но ее часы или даже минуты уже были сочтены. После ее последних слов Иван на коленях перед своей любимой и единственной царицей уже не ее, а свою собственную судьбу вручил Господу… Конечно, он выполнит и ее последнюю просьбу, если останется в здравом уме…

В пятом часу дня 7 августа 1560 года царица Анастасия преставилась…

Горе и отчаяние царя были неутешны и граничили с безумием… Может, на буйное или тихое помешательство были главные надежды заговорщиков-отравителей масштабного династического и внешнеполитического заговора против царского семейства, царя с царицей?..

Почему он остался тогда жить – царь Иван Грозный эту загадку не разгадает до конца своей жизни…

Летописцы и очевидцы кончины и похорон первой русской царицы отмечали, что никогда доселе общее народное горе не выражались так искреннее, сильно и отчаянно. С царем горевал не только двор, но вся Москва, погребая первую любезнейшую русскому сердцу царицу…

Когда несли ее бренное безжизненное тело в Девичий Вознесенский монастырь Кремля, народное рыдание заглушало церковное пение. Было такое страшное столпотворение, что духовенство и знатные вельможи были даже оттеснены от гроба «народной царицы», любимицы и покровительницы юродов, блаженных и нищих. Плакали все: и богатые, и бедные, и враги, и друзья ее, и неутешные спасители, и жалкие отравители – всем было жалко царицу Анастасию…

Но громче всех и неутешней рыдали московские нищие, обливаясь горючими слезами за погибель своего ангела-покровителя, которого они называли в единый голос «матушкой-царицей». Им богатеи и царедворцы хотели на похоронах раздать положенную по такому обыкновению щедрую милостыню – только плачущие нищие оказались от нее, не желая ни капельки утешения и откупа в этот день всеобщего горя. Чуждались всякой отрады и корысти в сей день черной печали и траура…

Шедшего за гробом любимой супруги царя Ивана, выплакавшего все глаза, черного от горя, вели под руки братья, такие же опрокинутые и раздавленные трауром – ничего не понимающий глухонемой Юрий и испуганно-подобострастный Владимир Старицкий. Царь шатался, как пьяный, еле волочил ноги, голосил и бил себя кулаками в грудь. Только владыка-старец Макарий, заливаясь слезами, поддерживая и утешая, еще дерзал напоминать царю о твердости духа христианина и подчиниться воле Господней… Но и душевный митрополит не мог утешить и наставить на путь истинный своего наставника… Впрочем, кто знает – каков он путь истинный?..

«Зачем мне жить? И не лучше сойти с ума, как с наезженной знакомой колеи привычных царских дел? – сумеречно задавал свои вопросы Иван, когда заколачивали крышку гроба. – Что унесла с собой в могилу первая царица?.. Все?.. А чего мне оставлять – и за что?.. Ничего мне больше не надо – чего и кого мне еще желать?.. За что ее так сурово наказали – безгрешную?.. За что так со мной обошлись – с таким, какой я есть, каким уродился, и каким подохну?..»

Нет ничего в истории тайного, что не стало бы когда-нибудь, пусть в самой отдаленной перспективе, для любопытствующего ума явным». Вот только когда тайное становится явным, для чего и кого и зачем?.. И тайны кремлевского Вознесенского монастыря перестают быть тайнами, останутся в веках поводом для ментального потрясения новых поколений, которым не безразличны судьбы русских государей и государынь. Этот женский монастырь был заложен после смерти «победителя татар» Дмитрия Донского его боголюбивой вдовой, великой княгиней Евдокией. Она же стала первой знатной русской государыней, которую похоронили на территории будущего кремлевского вознесенского некрополя с его потрясающими тайнами. К середине восемнадцатого века там похоронили уже около семидесяти княгинь, княжон, цариц и царевен, а также несколько других лиц. Сазу же после революции, в 1917 году из монастыря выслали всех его обитательниц, а в 1929 году «великого перелома» практически разрушили его, чтобы построить Военную Высшую школу. Перед сносом Вознесенского монастыря архитекторы спешно замеряли строения и переписывали захоронения, и это очень помогло учёным позже в 1990-х. Многие останки тел остались без возможности их идентифицировать, но множество останков спешно перенесли в Архангельский собор Кремля, чтобы некрополь хоть что-то рассказал учёным.

Государственные медико-биологические экспертизы середины-конца 1990-х годов эксгумированных останков трех венценосных русских государынь – царицы Анастасии (1560 г.), великой княгини Елены Глинской (1538) – а также рано погибшей дочери-младенца Ивана Грозного Марии (1553) показали, что все они отравлены мышьяковистыми и ртутно-свинцовыми ядами. Для каждого типа яда существует максимально допустимый, «смертельный» уровень: содержание мышьяка и ртути в миллиграммах на 100 грамм массы, соответственно 0.08 и 0.04. В останках же царицы Анастасии обнаружено 0.8 мг мышьяка на 100 грамм массы (превышение в 10 раз), ртути – в количестве: 0.13 мг в костях (превышение смертельной нормы в 3.3 раза), 0.3 мг в тлене (превышение в 7.5 раз) и 4.8 мг в волосах русой косы царицы (превышение в 120 раз). Ртуть зафиксирована не только в волосах, но и в обрывках погребальной одежды (0,5 миллиграмма) и в тлене (0,3 миллиграмма)»

В останках великой княгини Елены Глинской обнаруженное количестве мышьяка такое же, как у Анастасии – 0.8 мг (десятикратное превышение), содержание ртути примерно равно норме – 0.05 мг. А в костях загубленного злодеями младенца Марии мышьяка обнаружено количестве 3.8 м (превышение в 47 раз) и ртути 0.2 мг (превышение в 5 раз).

В костях первой супруги Ивана III, великой княгини Марии Тверской, обнаружено ртути в огромном количестве: 1. 05 мг (превышение смертельной нормы в 26 раз), мышьяка же в костях ее обнаружено в количестве 0.3 м (четырехкратное превышение). В костях второй супруги Ивана III, великой княгини Софьи мышьяка обнаружено в количестве 0.3 мг (четырехкратное превышение) при практически нормальном содержании ртути (0.05 мг). Приведенная здесь малая часть широко известных данных по исследованию эксгумации останков некоторых членов исчезнувшей династии последних Рюриковичей – по женской линии – позволяет сделать вывод: жен и дочерей русских государей-Рюриковичей на московском престоле жестоко и целенаправленно уничтожали во многих поколениях в течение века.

Многовековой опыт действенности французской поговорки – «шерше ля фам – ищите женщину» – подсказывает, что, даже легкое прикосновение, как в нашем случае, к тайне смерти женщин-государынь через служанок (Полуектова, Челяднина, Магдалена и другие) обязательно приведет к еще более обжигающим, а то и просто жгучим тайнам жизни и смерти их мужей, государей-царей, и возводимых ими царств-государств… Гибель Анастасии Романовны, наступившая при вопиющих обстоятельствах наглого отравления ненавистниками царя стала причиной резкого психологического кризиса Ивана Грозного. Молчаливо подозревая своё боярское окружающих в её убийстве, он начал первую заметную кампанию против бояр и ближних советников. Сам царь во втором послании к изменнику Андрею Курбскому писал: «… а и с женою меня вы про что разлучили? Только бы у меня не отняли юницы моея, ино бы Кроновы жертвы не было». Также Иван указывал, что «и отравами царицу Анастасию изведоша». В том же послани к Курбскому царь упрекал бояр в ненависти к Анастасии, которую они сравнивали с с нечестивой императрицей Евдоксией, гонительницей святого Иоанна Златоуста; Сильвестру и его друзьям она была «единого ради малого слова непотребна».

Курбский, говоря о смерти царицы, упоминает о клевете на Сильвестра и Адашева «аки бы счаровали её оные мужи». Курбский в «Истории о великом князе Московском» писал, что в смерти супруги Анастасии, вызванной, по мнению Иоанна Грозного, «чародейством», царь обвинил своих бывших ближних советников из «малой думы», священника Сильвестра и Адашева. Прямых доказательств отравления Анастасии Романовой не было, кроме показаний польки Магдалены, служанки царицы и тайной католички, жившей в доме Адашева, которые были добыты под пыткой. На основании этих показаний Магдалены на совместном заседании Боярской думы и освященного Собора во главе с главой церкви митрополитом Макарием обвиняемые Сильвестр, Адашев и другие были осуждены… Но со смертью же царицы Анастасии царь согласно многим древнерусским летописям стал гневлив и весьма блудлив: «умершей убо царице Анастасии нача царь яр быти и прелюбодействен зело».

Не только замордованные крестьяне, но и казаки и дворяне вспоминали о «Грозном народном царе» и призывали его восстать из гроба и навести порядок в Русской земле, измученной Смутой начала 17 века… Восстать царю Московскому Рюриковичу вместе с царицей Анастасией Романовой?.. Плач Терских казаков конца «бунтошного» 17 века обращен только к царю Ивану Васильевичу, но никак не к царице Анастасии Романовне, которую по-своему любил московский люд и казачество с мелким поместным дворянством. В плаче казаков пелось: «Вы подуйте-ка ли вы, уж ветры буйные, пошатните-ка ли вы горы высокие, пошатните-ка ли вы леса темные, разнесите-ка ли вы царскую могилушку, отверните-ка вы уж гробовую доску, откройте-ка ли вы золотую парчу. Ты восстань, восстань, батюшка ты Грозный царь, Грозный царь да ты, Иван Васильевич! Посмотри-ка, поглядит на свою армеюшку…»

Ведь было за что сильно любить Терским казакам Царя Грозы – Ивана Четвёртого Грозного: ведь он подарил им в вечное народное пользование весь Терек с притоками до самого синего Каспийского моря. При нём не посмели горцы, дикие разномастные племена вырезать русских сотнями тысяч, как это случилось уже за пределами 17 века, во время нескольких революций и контрреволюций не менее «бунтошного» и обильного на слёзы 20-го века. Воздавали Грозному царю за выход к Балтийскому морю царственные особы и императоры победившей новой династии Романовых, пусть на костях загубленных династий Московских Рюриковичей Фёдора Ивановича и первого избранного народного царя Бориса Годунова… Велика тайна зарождения и восшествия на престол династии Романовых, отчасти через династический брак Анастасии Романовны с Иваном Васильевичем… Не будем выдвигать на передний план и форсировать негативную сторону восхождения Романовых, главных виновников Смуты начала 17 века, в непрерывной государственности Московской Руси и России с самодержцами на троне…

Зная много о трагических тайнах исчезновения династии Московских Рюриковичей, император Петр считал себя государственником и продолжателем дела Грозного царя в деле завоевания и ненасильственной колонизации Прибалтики. Этот исторический факт преемственности династий Рюриковичей и Романовых Петр Первый неоднократно подчеркивал в обращения к армии, к полководцам и простым русским воинам. Наиболее показательным является поведение императора во время торжеств после заключения мира со Швецией в 1721 году. Будущий зять Петра Алексеевича герцог Голштинский с согласия императора построил триумфальные ворота, на которых с одной стороны был изображен Петр Великий в апофеоз триумфа, а с другой стороны такой же триумфатор, не менее великий царь Иван Грозный.

Как и положено в схватках за историческую истину, подобное дуальное изображение двух великих самодержцев, к тому же родственников через погибшую от рук злодеев-отравителей Анастасию Романовну, вызвало резкое неодобрение знатной княжеско-боярской и дворянской публики. Ведь загубившие династию Рюриковичей князья-бояре, прислонившиеся к новой династии Романовых, ничего не забыли о прошлом предательстве и малодушии своих знатны предков.

Но императору понравилась сама идея отметить на триумфальных воротах двух русских государей, способствовавших прорыву России к Балтийскому морю. Пётр Алексеевич обнял герцога Голштинского и тепло, публично сказал о своем выдающемся предшественнике-государственнике Царе Грозы Грозном: «Эта выдумка и это изображение самые лучшие, какие я только во всей Москве видел. Ваша светлость представили тут собственные мои мысли. Этот государь Иоанн Васильевич – мой великий предшественник и пример. Я всегда принимал его за образец в благоразумии и в храбрости, но не мог еще с ним сравняться. Только глупцы, которые не знают обстоятельств его времени, свойства его народа и великих его заслуг, называют его тираном».

Но из государевой песни преемственности деяний Грозного царя и императора Петра важного слова не выкинешь. Эти государи были кровными родичами через сакральную жертвенную связь Анастасии Романовой, жены предпоследнего царя из рода Рюриковичей, Ивана Васильевича Грозного, и прапрабабки Петра Алексеевича, третьего царя новой династии Романовых. Не было у Петра Первого, литовских (точнее, Белорусских) корней, как у Ивана Грозного через мать Елену Глинскую. Поэтому равнодушен был Петр Алексеевич к языческому (литовскому) происхождению великой православной иконы Николы Можайского Чудотворца в святительских одеяниях Мирликийского епископа, с мечом и градом-державой в руках.

К деревянной иконе Николы Можайского в Священном граде русских Можайске с давних времён паломничества 15-17 веков паломниками из знати и простолюдинов привешивались не только золотые и серебряные пластины и цепочки для жертвенного украшения почитаемого святого образа. С какого-то знакового времени в 16 веке и начала 17 века у паломников распространился удивительный обычай привешивать в чудотворной иконе Николы Можайского изготовленные из золота, платины и серебра небольшие символические руки, ноги, фрагментов туловища (груди, живота, шеи), а также головы, свидетельствующие об излечении болящих и страждущих-недужных. Очень часто на пластинах с символическим изображением фрагментов тела писались имена счастливых исцеленных паломников, ранее страдавших теми или иными недугами.

В этой связи чрезвычайна одна уникальная привеска к деревянному образу Николы Можайскому Чудотворцу, сделанная по поручению императора Петра. Нет никаких исторических свидетельств, что император посетил Можайск в паломничестве к образу Николы Можайского Чудотворца, который по единому двенадцатому пункту Деулинского перемирия 1618 года между Россией и Речью Посполитой, был возвращён вместе с Филаретом Романовым (прапрадедом Петра Алексеевича и племянником Анастасии). До революции 1917 года, два столетия на правой руке Николы Можайского висел подаренный Петром Алексеевичем драгоценный медальон в форме звезды с изображением на одной стороне святого Георгия на коне, на другой – изображение головы самого дарителя с лавровым венком, с надписью «Царь Петр Алексеевич».

Не понимал император Петр Алексеевич Романов ни значение для государства Русского иконы Николы Можайского с литовскими языческими корнями, ни символа привески – неужели у императора голова сильно болела, или «не дружил с головой» император победившей Рюриковичей династии Романовых?.. Ведь после Смуты и приходу к власти новой царской династии Романов вместо загубленных Рюриковичей паломничество деревянному образу Николе Можайскому сошло на нет, практически прекратилось… Вряд ли образу Николе Можайскому Чудотворцу так важно было указание на привеске, что голова принадлежит «царю»?.. Хоть и отдал избивать святой образ, одинаково близкий как литвинам, так и русским, царь Грозы – помните: «Литве помогаешь?!» во время болезни уже отравленной Анастасии Романовой на молебне – но у царя Грозы были более доверительные отношения с чудотворной иконой Николы, чем у императора Петра новой расширяющейся империи с поглощением западных земель… Не текла литовская (белорусская) кровь Елены Глинской в жилах Петра Алексеевича, а кровь Анастасии Романовны и Филарета Никитича Романова текла в жилах императора, потому и привеска к святыне в виде портрета-головы царя не играла должной роли, какой могла бы играть привеска от царя Грозы, Ивана Грозного, спасающего и не спасшего от погибели любимую царицу Анастасию, отравленную злодеями-преступниками…

Все же тайна и чудо русской истории заключены не в конкретных, пусть и ошеломляющих цифрах ядов мышьяка, ртути и свинца в останках, и даже не в контексте размышлений и умозаключений, опирающихся на какие-то подобные данные или осмысленные знания о человеческих судьбах, исчезнувших естественно или насильственно, но повлиявших на ход истории. Тайна и чудо русской истории заключены, возможно, в том, что любой человек, ведающий из своего или чужого опыта о существовании добра и зла, совести и бессовестности, правды и лжи, праведности и греховности, Бога и Дьявола через выбор, случившийся в царственных судьбах минувших времен, должен определиться в своем выборе в настоящем…