Марина Ивановна ЦветаеваПоэзияВсе в одной книге

Стихотворения

ВстречаВечерний дым над городом возник,Куда-то вдаль покорно шли вагоны,Вдруг промелькнул, прозрачней анемоны,В одном из окон полудетский лик.На веках тень. Подобием короныЛежали кудри… Я сдержала крик:Мне стало ясно в этот краткий миг,Что пробуждают мертвых наши стоны.С той девушкой у темного окна– Виденьем рая в сутолке вокзальной —Не раз встречалась я в долинах сна.Но почему была она печальной?Чего искал прозрачный силуэт?Быть может ей – и в небе счастья нет?

1907

Лесное царство

Асе

Ты – принцесса из царства не светского,Он – твой рыцарь, готовый на все…О, как много в вас милого, детского,Как понятно мне счастье твое!В светлой чаще берез, где просветамиГолубеет сквозь листья вода,Хорошо обменяться ответами,Хорошо быть принцессой. О, да!Тихим вечером, медленно тающим,Там, где сосны, болото и мхи,Хорошо над костром догорающимГоворить о закате стихи;Возвращаться опасной дорогоюС соучастницей вечной – луной,Быть принцессой лукавой и строгоюЛунной ночью, дорогой лесной.Наслаждайтесь весенними звонами,Милый рыцарь, влюбленный, как паж,И принцесса с глазами зелеными, —Этот миг, он короткий, но ваш!Не смущайтесь словами нетвердыми!Знайте: молодость, ветер – одно!Вы сошлись и расстанетесь гордыми,Если чаши завидится дно.Хорошо быть красивыми, быстрымиИ, кострами дразня темноту,Любоваться безумными искрами,И как искры сгореть – на лету!

Таруса, лето 1908

В залеНад миром вечерних виденийМы, дети, сегодня цари.Спускаются длинные тени,Горят за окном фонари,Темнеет высокая зала,Уходят в себя зеркала…Не медлим! Минута настала!Уж кто-то идет из угла.Нас двое над темной рояльюСклонилось, и крадется жуть.Укутаны маминой шалью,Бледнеем, не смеем вздохнуть.Посмотрим, что ныне творитсяПод пологом вражеской тьмы?Темнее, чем прежде, их лица, —Опять победители мы!Мы цепи таинственной звенья,Нам духом в борьбе не упасть,Последнее близко сраженье,И темных окончится властьМы старших за то презираем,Что скучны и просты их дни…Мы знаем, мы многое знаемТого, что не знают они!

1908

МирокДети – это взгляды глазок боязливых,Ножек шаловливых по паркету стук,Дети – это солнце в пасмурных мотивах,Целый мир гипотез радостных наук.Вечный беспорядок в золоте колечек,Ласковых словечек шепот в полусне,Мирные картинки птичек и овечек,Что в уютной детской дремлют на стене.Дети – это вечер, вечер на диване,Сквозь окно, в тумане, блестки фонарей,Мерный голос сказки о царе Салтане,О русалках-сестрах сказочных морей.Дети – это отдых, миг покоя краткий,Богу у кроватки трепетный обет,Дети – это мира нежные загадки,И в самих загадках кроется ответ!

СережеТы не мог смирить тоску свою,Победив наш смех, что ранит, жаля.Догорев, как свечи у рояля,Всех светлей проснулся ты в раю.И сказал Христос, отец любви:«По тебе внизу тоскует мама,В ней душа грустней пустого храма,Грустен мир. К себе ее зови».С той поры, когда желтеет лес,Вверх она, сквозь листьев позолоту,Всё глядит, как будто ищет что-тоВ синеве темнеющих небес.И когда осенние цветыЛьнут к земле, как детский взгляд без смеха,С ярких губ срывается, как эхо,Тихий стон: «Мой мальчик, это ты!»О, зови, зови сильней ее!О земле, где всё – одна тревогаИ о том, как дивно быть у Бога,Всё скажи, – ведь дети знают всё!Понял ты, что жизнь иль смех, иль бред,Ты ушёл, сомнений не тревожа…Ты ушёл… Ты мудрый был, Сережа!В мире грусть. У Бога грусти нет!

Дортуар весной

Ане Ланиной

О весенние сны в дортуаре,О блужданье в раздумье средь спящих.Звук шагов, как нарочно, скрипящих,И тоска, и мечты о пожаре.Неспокойны уснувшие лица,Газ заботливо кем-то убавлен,Воздух прян и как будто отравлен,Дортуар – как большая теплица.Тихи вздохи. На призрачном светеВсе бледны. От тоски ль ожиданья,Оттого ль, что солгали гаданья,Но тревожны уснувшие дети.Косы длинны, а руки так тонки!Бред внезапный: «От вражеских пушекВойско турок…» Недвижны иконки,Что склонились над снегом подушек.Кто-то плачет во сне, не упрямо…Так слабы эти детские всхлипы!Снятся девочке старые липыИ умершая, бледная мама.Расцветает в душе небылица.Кто там бродит? Неспящая поздно?Иль цветок, воскресающий грозно,Что сгубила весною теплица?

1908

Первое путешествие«Плывите!» – молвила Весна.Ушла земля, сверкнула пена,Диван-корабль в озерах снаПомчал нас к сказке Андерсена.Какой-то добрый ЧародейЕго из вод направил сонныхВ страну гигантских орхидей,Печальных глаз и рощ лимонных.Мы плыли мимо берегов,Где зеленеет Пальма Мира,Где из спокойных жемчуговДворцы, а башни из сапфира.Исчез последний снег зимы,Нам цвёл душистый снег магнолий…Куда летим? Не знали мы!Да и к чему? Не все равно ли?Тянулись гибкие цветы,Как зачарованные змеи,Из просветленной темнотыМигали хитрые пигмеи…Последний луч давно погас,В краях последних тучек тая,Мелькнуло облачко-Пегас,И рыб воздушных скрылась стая,И месяц меж стеблей травыМелькнул в воде, как круг эмали…Он был так близок, но увы —Его мы в сети не поймали!Под пёстрым зонтиком чудес,Полны мечтаний затаенных,Лежали мы и страх исчезПод взором чьих-то глаз зеленых.Лилось ручьем на берегахВино в хрустальные графины,Служили нам на двух ногахКиты и грузные дельфины…Вдруг – звон! Он здесь! Пощады нет!То звон часов протяжно-гулок!Как, это папин кабинет?Диван? Знакомый переулок?Уж утро брезжит! Боже мой!Полу во сне и полу-бдеяПо мокрым улицам домойМы провожали Чародея.

Второе путешествиеНет возврата. Уж поздно теперь.Хоть и страшно, хоть грозный и темный ты,Отвори нам желанную дверь,Покажи нам заветные комнаты.Красен факел у негра в руках,Реки света струятся зигзагами…Клеопатра ли там в жемчугах?Лорелея ли с рейнскими сагами?Может быть… – отворяй же скорейТайным знаком серебряной палочки! —Там фонтаны из слез матерей?И в распущенных косах русалочки?Не горящие жаждой уснуть —Как несчастны, как жалко-бездомны те!Дай нам в душу тебе заглянутьВ той лиловой, той облачной комнате!

1930

Летом– «Ася, поверьте!» и что-то дрожитВ Гришином деланном басе.Ася лукава и дальше бежит…Гриша – мечтает об Асе.Шепчутся листья над ним с ветерком,Клонятся трепетной нишей…Гриша глаза вытирает тайком,Ася – смеется над Гришей!

СамоубийствоБыл вечер музыки и ласки,Всё в дачном садике цвело.Ему в задумчивые глазкиВзглянула мама так светло!Когда ж в пруду она исчезлаИ успокоилась вода,Он понял – жестом злого жезлаЕё колдун увлек туда.Рыдала с дальней дачи флейтаВ сияньи розовых лучей…Он понял – прежде был он чей-то,Теперь же нищий стал, ничей.Он крикнул: «Мама!», вновь и снова,Потом пробрался, как в бреду,К постельке, не сказав ни словаО том, что мамочка в пруду.Хоть над подушкою икона,Но страшно! – «Ах, вернись домой!»…Он тихо плакал. Вдруг с балконаРаздался голос: «Мальчик мой!»В изящном узеньком конвертеНашли ее «прости»: «ВсегдаЛюбовь и грусть – сильнее смерти».Сильнее смерти… Да, о да!..

В Люксембургском садуСклоняются низко цветущие ветки,Фонтана в бассейне лепечут струи,В тенистых аллеях всe детки, всe детки…О детки в траве, почему не мои?Как будто на каждой головке коронкаОт взоров, детей стерегущих, любя.И матери каждой, что гладит ребенка,Мне хочется крикнуть: «Весь мир у тебя!»Как бабочки девочек платьица пестры,Здесь ссора, там хохот, там сборы домой…И шепчутся мамы, как нежные сестры:– «Подумайте, сын мой»… – «Да что вы! А мой».Я женщин люблю, что в бою не робели,Умевших и шпагу держать, и копье, —Но знаю, что только в плену колыбелиОбычное – женское – счастье мое!

В сумерках

(На картину «Au Crepouscule» Paul Chabas[1]

в Люксембургском музее)

Клане Макаренко

Сумерки. Медленно в воду вошлаДевочка цвета луны.Тихо. Не мучат уснувшей волныМерные всплески весла.Вся – как наяда. Глаза зелены,Стеблем меж вод расцвела.Сумеркам – верность, им, нежным, хвала:Дети от солнца больны.Дети – безумцы. Они влюбленыВ воду, в рояль, в зеркала…Мама с балкона домой позвалаДевочку цвета луны.

Эльфочка в зале

Ане Калии

Запела рояль неразгаданно-нежноПод гибкими ручками маленькой Ани.За окнами мчались неясные сани,На улицах было пустынно и снежно.Воздушная эльфочка в детском нарядеВнимала тому, что лишь эльфочкам слышно.Овеяли тонкое личико пышноПушистых кудрей беспокойные пряди.В ней были движенья таинственно-хрупки.– Как будто старинный портрет перед вами!От дум, что вовеки не скажешь словами,Печально дрожали капризные губки.И пела рояль, вдохновеньем согрета,О сладостных чарах безбрежной печали,И души меж звуков друг друга встречали,И кто-то светло улыбался с портрета.Внушали напевы: «Нет радости в страсти!Усталое сердце, усни же, усни ты!»И в сумерках зимних нам верилось властиЕдинственной, странной царевны Аниты.

Памяти Нины ДжавахаВсему внимая чутким ухом,– Так недоступна! Так нежна! —Она была лицом и духомВо всем джигитка и княжна.Ей все казались странно-грубы:Скрывая взор в тени углов,Она без слов кривила губыИ ночью плакала без слов.Бледнея гасли в небе зори,Темнел огромный дортуар;Ей снилось розовое ГориВ тени развесистых чинар…Ах, не растет маслины веткаВдали от склона, где цвела!И вот весной раскрылась клетка,Метнулись в небо два крыла.Как восковые – ручки, лобик,На бледном личике – вопрос.Тонул нарядно-белый гробикВ волнах душистых тубероз.Умолкло сердце, что боролось…Вокруг лампады, образа…А был красив гортанный голос!А были пламенны глаза!Смерть окончанье – лишь рассказа,За гробом радость глубока.Да будет девочке с КавказаЗемля холодная легка!Порвалась тоненькая нитка,Испепелив, угас пожар…Спи с миром, пленница-джигитка,Спи с миром, крошка-сазандар.Как наши радости убогиДуше, что мукой зажжена!О да, тебя любили боги,Светло-надменная княжна!

Москва, Рождество 1909

ПленницаОна покоится на вышитых подушках,Слегка взволнована мигающим лучом.О чем загрезила? Задумалась о чем?О новых платьях ли? О новых ли игрушках?Шалунья-пленница томилась целый деньВ покоях сумрачных тюрьмы Эскуриала.От гнета пышного, от строгого хоралаУводит в рай ее ночная тень.Не лгали в книгах бледные виньеты:Приоткрывается тяжелый балдахин,И слышен смех звенящий мандолин,И о любви вздыхают кастаньеты.Склонив колено, ждет кудрявый пажЕе, наследницы, чарующей улыбки.Аллеи сумрачны, в бассейнах плещут рыбкиИ ждет серебряный, тяжелый экипаж.Но… грезы всё! Настанет миг расплаты;От злой слезы ресницы дрогнет шелк,И уж с утра про королевский долгНачнут твердить суровые аббаты.

1910

Шарманка весной– «Herr Володя, глядите в тетрадь!»– «Ты опять не читаешь, обманщик?Погоди, не посмеет игратьNimmer mehr[2]этот гадкий шарманщик!»Золотые дневные лучиТёплой ласкою травку согрели.– «Гадкий мальчик, глаголы учи!»– О, как трудно учиться в апреле!..Наклонившись, глядит из окнаГувернантка в накидке лиловой.Frдulein Else[3]сегодня грустна,Хоть и хочет казаться суровой.В ней минувшие грезы свежатЭти отклики давних мелодий,И давно уж слезинки дрожатНа ресницах больного Володи.Инструмент неуклюж, неказист:Ведь оплачен сумой небогатой!Все на воле: жилец-гимназист,И Наташа, и Дорик с лопатой,И разносчик с тяжелым лотком,Что торгует внизу пирожками…Frдulein Else закрыла платкомИ очки, и глаза под очками.Не уходит шарманщик слепой,Легким ветром колеблется штора,И сменяется: «Пой, птичка, пой»Дерзким вызовом Тореадора.Frдulein плачет: волнует игра!Водит мальчик пером по бювару.– «Не грусти, lieber Junge[4], – пораНам гулять по Тверскому бульвару.Ты тетрадки и книжечки спрячь!»– «Я конфет попрошу у Алеши!Frдulein Else, где черненький мяч?Где мои, Frдulein Else, калоши?»Не осилить тоске леденца!О великая жизни приманка!На дворе без надежд, без концаЗаунывно играет шарманка.

Людовик XVIIОтцам из роз венец, тебе из терний,Отцам – вино, тебе – пустой графин.За их грехи ты жертвой пал вечерней,О на заре замученный дофин!Не сгнивший плод – цветок неживше-свежийВтоптала в грязь народная гроза.У всех детей глаза одни и те же:Невыразимо-нежные глаза!Наследный принц, ты стал курить из трубки,В твоих кудрях мятежников колпак,Вином сквернили розовые губки,Дофина бил сапожника кулак.Где гордый блеск прославленных столетий?Исчезло все, развеялось во прах!За все терпели маленькие дети:Малютка-принц и девочка в кудрях.Но вот настал последний миг разлуки.Чу! Чья-то песнь! Так ангелы поют…И ты простер слабеющие рукиТуда наверх, где странникам – приют.На дальний путь доверчиво вступая,Ты понял, принц, зачем мы слезы льем,И знал, под песнь родную засыпая,Что в небесах проснешься – королем.

На скалахОн был синеглазый и рыжий,(Как порох во время игры!)Лукавый и ласковый. Мы жеДве маленьких русых сестры.Уж ночь опустилась на скалы,Дымится над морем костер,И клонит Володя усталыйГоловку на плечи сестер.А сестры уж ссорятся в злобе:«Он – мой!» – «Нет – он мой!» – «Почему ж?»Володя решает: «Вы обе!Вы – жены, я – турок, ваш муж».Забыто, что в платьицах дыры,Что новый костюмчик измят.Как скалы заманчиво-сыры!Как радостно пиньи шумят!Обрывки каких-то мелодийИ шепот сквозь сон: «Нет, он мой!»– «Домой! Ася, Муся, Володя!»– Нет, лучше в костер, чем домой!За скалы цепляются юбки,От камешков рвется карман.Мы курим – как взрослые – трубки,Мы – воры, а он атаман.Ну, как его вспомнишь без боли,Товарища стольких побед?Теперь мы большие и болеНе мальчики в юбках, – о нет!Но память о нем мы уносимНа целую жизнь. Почему?– Мне десять лет было, ей восемь,Одиннадцать ровно ему.

Дама в голубомГде-то за лесом раскат грозовой,Воздух удушлив и сух.В пышную траву ушел с головойМаленький Эрик-пастух.Тёмные ели, клонясь от жары,Мальчику дали приют.Душно… Жужжание пчел, мошкары,Где-то барашки блеют.Эрик задумчив: – «Надейся и верь,В церкви аббат поучал.Верю… О Боже… О, если б теперьКолокол вдруг зазвучал!»Молвил – и видит: из сумрачных чащДама идет через луг:Лёгкая поступь, синеющий плащ,Блеск ослепительный рук;Резвый поток золотистых кудрейЗыблется, ветром гоним.Ближе, все ближе, ступает быстрей,Вот уж склонилась над ним.– «Верящий чуду не верит вотще,Чуда и радости жди!»Добрая дама в лазурном плащеКрошку прижала к груди.Белые розы, орган, торжество,Радуга звёздных колонн…Эрик очнулся. Вокруг – никого,Только барашки и он.В небе незримые колоколаПели-звенели: бим-бом…Понял малютка тогда, кто былаДама в плаще голубом.

В OuchyДержала мама наши руки,К нам заглянув на дно души.О, этот час, канун разлуки,О предзакатный час в Ouchy!– «Всё в знаньи, скажут вам науки…Не знаю… Сказки – хороши!»О, эти медленные звуки,О, эта музыка в Ouchy!Мы рядом. Вместе наши руки.Нам грустно. Время, не спеши!..О, этот час, преддверье муки,О вечер розовый в Ouchy!

АкварельАмбразуры окон потемнели,Не вздыхает ветерок долинный,Ясен вечер; сквозь вершину елиКинул месяц первый луч свой длинный.Ангел взоры опустил святые,Люди рады тени промелькнувшей,И спокойны глазки золотыеНежной девочки, к окну прильнувшей.

Сказочный ШварцвальдТы, кто муку видишь в каждом миге,Приходи сюда, усталый брат!Всё, что снилось, сбудется, как в книге —Тёмный Шварцвальд сказками богат!Все людские помыслы так мелкиВ этом царстве доброй полумглы.Здесь лишь лани бродят, скачут белки…Пенье птиц… Жужжание пчелы…Погляди, как скалы эти хмуры,Сколько ярких лютиков в траве!Белые меж них гуляют курыС золотым хохлом на голове.На поляне хижина-игрушкаМирно спит под шепчущий ручей.Постучишься – ветхая старушкаВыйдет, щурясь от дневных лучей.Нос как клюв, одежда земляная,Золотую держит нить рука, —Это Waldfrau, бабушка лесная,С колдовством знакомая слегка.Если добр и ласков ты, как дети,Если мил тебе и луч, и куст,Всё, что встарь случалося на свете,Ты узнаешь из столетних уст.Будешь радость видеть в каждом миге,Всё поймёшь: и звёзды, и закат!Что приснится, сбудется, как в книге, —Тёмный Шварцвальд сказками богат!

Как мы читали «Lichtenstein»Тишь и зной, везде синеют сливы,Усыпительно жужжанье мух,Мы в траве уселись, молчаливы,Мама Lichtenstein читает вслух.В пятнах губы, фартучек и платье,Сливу руки нехотя берут.Ярким золотом горит распятьеТам, внизу, где склон дороги крут.Ульрих – мой герой, а Ге́орг – Асин,Каждый доблестью пленить сумел:Герцог Ульрих так светло-несчастен,Рыцарь Георг так влюблённо-смел!Словно песня – милый голос мамы,Волшебство творят её уста.Ввысь уходят ели, стройно-прямы,Там, на солнце, нежен лик Христа…Мы лежим, от счастья молчаливы,Замирает сладко детский дух.Мы в траве, вокруг синеют сливы,Мама Lichtenstein читает вслух.

Наши царстваВладенья наши царственно-богаты,Их красоты не рассказать стиху:В них ручейки, деревья, поле, скатыИ вишни прошлогодние во мху.Мы обе – феи, добрые соседки,Владенья наши делит темный лес.Лежим в траве и смотрим, как сквозь веткиБелеет облачко в выси небес.Мы обе – феи, но большие (странно!)Двух диких девочек лишь видят в нас.Что ясно нам – для них совсем туманно:Как и на всe – на фею нужен глаз!Нам хорошо. Пока еще в постелиВсе старшие, и воздух летний свеж,Бежим к себе. Деревья нам качели.Беги, танцуй, сражайся, палки режь!..Но день прошел, и снова феи – дети,Которых ждут и шаг которых тих…Ах, этот мир и счастье быть на светеЕщe невзрослый передаст ли стих?

ОтъездПовсюду листья желтые, водаПрозрачно-синяя. Повсюду осень, осень!Мы уезжаем. Боже, как всегдаОтъезд сердцам желанен и несносен!Чуть вдалеке раздастся стук колес, —Четыре вздрогнут детские фигуры.Глаза Марилэ не глядят от слез,Вздыхает Карл, как заговорщик, хмурый.Мы к маме жмемся: «Ну зачем отъезд?Здесь хорошо!» – «Ах, дети, вздохи лишни».Прощайте, луг и придорожный крест,Дорога в Хорбен… Вы, прощайте, вишни,Что рвали мы в саду, и сеновал,Где мы, от всех укрывшись, их съедали…(Какой-то крик… Кто звал? Никто не звал!)И вы, Шварцвальда золотые дали!Марилэ пишет мне стишок в альбом,Глаза в слезах, а буквы кривы-кривы!Хлопочет мама; в платье голубомМелькает Ася с Карлом там, у ивы.О, на крыльце последний шепот наш!О, этот плач о промелькнувшем лете!Какой-то шум. Приехал экипаж.– «Скорей, скорей! Мы опоздаем, дети!»– «Марилэ, друг, пиши мне!» Ах, не то!Не это я сказать хочу! Но что же?– «Надень берет!» – «Не раскрывай пальто!»– «Садитесь, ну?» и папин голос строже.Букет сует нам Асин кавалер,Сует Марилэ плитку шоколада…Последний миг… – «Nun, kann es losgehn, Herr?»Погибло все. Нет, больше жить не надо!Мы ехали. Осенний вечер блек.Мы, как во сне, о чем-то говорили…Прощай, наш Карл, шварцвальдский паренек!Прощай, мой друг, шварцвальдская Марилэ!

Книги в красном переплетеИз рая детского житьяВы мне привет прощальный шлете,Неизменившие друзьяВ потертом, красном переплете.Чуть легкий выучен урок,Бегу тот час же к вам, бывало,– Уж поздно! – Мама, десять строк!.. —Но, к счастью, мама забывала.Дрожат на люстрах огоньки…Как хорошо за книгой дома!Под Грига, Шумана и КюиЯ узнавала судьбы Тома.Темнеет, в воздухе свежо…Том в счастье с Бэкки полон веры.Вот с факелом Индеец ДжоБлуждает в сумраке пещеры…Кладбище… Вещий крик совы…(Мне страшно!) Вот летит чрез кочкиПриемыш чопорной вдовы,Как Диоген, живущий в бочке.Светлее солнца тронный зал,Над стройным мальчиком – корона…Вдруг – нищий! Боже! Он сказал:«Позвольте, я наследник трона!»Ушел во тьму, кто в ней возник.Британии печальны судьбы…– О, почему средь красных книгОпять за лампой не уснуть бы?О золотые времена,Где взор смелей и сердце чище!О золотые имена:Гекк Финн, Том Сойер, Принц и Нищий!

1908

МамеВ старом вальсе штраусовском впервыеМы услышали твой тихий зов,С той поры нам чужды все живыеИ отраден беглый бой часов.Мы, как ты, приветствуем закаты,Упиваясь близостью конца.Все, чем в лучший вечер мы богаты,Нам тобою вложено в сердца.К детским снам клонясь неутомимо,(Без тебя лишь месяц в них глядел!)Ты вела своих малюток мимоГорькой жизни помыслов и дел.С ранних лет нам близок, кто печален,Скучен смех и чужд домашний кров…Наш корабль не в добрый миг отчаленИ плывет по воле всех ветров!Все бледней лазурный остров – детство,Мы одни на палубе стоим.Видно грусть оставила в наследствоТы, о мама, девочкам своим!

1907

Сара в Версальском монастыреГолубей над крышей вьется пара,Засыпает монастырский сад.Замечталась маленькая СараНа закат.Льнет к окну, лучи рукою ловит,Как былинка нежная слаба,И не знает крошка, что готовитЕй судьба.Вся застыла в грезе молчаливой,От раздумья щечки розовей,Вьются кудри золотистой гривойДо бровей.На губах улыбка бродит редко,Чуть звенит цепочкою браслет, —Все дитя как будто статуэткаДавних лет.Этих глаз синее не бывает!Резкий звук развеял пенье чар:То звонок воспитанниц сзываетВ дортуар.Подымает девочку с окошка,Как перо, монахиня-сестра.Добрый голос шепчет: «Сара-крошка,Спать пора!»Село солнце в медленном пожаре,Серп луны прокрался из-за туч,И всю ночь легенды шепчет СареЛунный луч.

Маленький пажЭтот крошка с душой безутешнойБыл рожден, чтобы рыцарем пастьЗа улыбку возлюбленной дамы.Но она находила потешной,Как наивные драмы,Эту детскую страсть.Он мечтал о погибели славной,О могуществе гордых царейТой страны, где восходит светило.Но она находила забавнойЭту мысль и твердила:– «Вырастай поскорей!»Он бродил одинокий и хмурыйМеж поникших, серебряных трав,Все мечтал о турнирах, о шлеме…Был смешон мальчуган белокурыйИзбалованный всемиЗа насмешливый нрав.Через мостик склонясь над водою,Он шепнул (то последний был бред!)– «Вот она мне кивает оттуда!»Тихо плыл, озаренный звездою,По поверхности прудаТемно-синий берет.Этот мальчик пришел, как из грезы,В мир холодный и горестный наш.Часто ночью красавица внемлет,Как трепещут листвою березыНад могилой, где дремлетЕе маленький паж.

Die stille Strasse<a l:href="#n_5" type="note">[5]</a>Die stille Strasse: юная листваСветло шумит, склоняясь над забором,Дома – во сне… Блестящим детским взоромГлядим наверх, где меркнет синева.С тупым лицом немецкие словаМы вслед за Frдulein повторяем хором,И воздух тих, загрезивший, в которомВечерний колокол поет едва.Звучат шаги отчетливо и мерно,Die stille Strasse распрощалась с днемИ мирно спит под шум деревьев. Верно.Мы на пути не раз еще вздохнемО ней, затерянной в Москве бескрайной,И чье названье нам осталось тайной.

Мама в саду

Гале Дьяконовой

Мама стала на колениПеред ним в траве.Солнце пляшет на прическе,На голубенькой матроске,На кудрявой голове.Только там, за домом, тени…Маме хочется гвоздикуКрошке приколоть, —Оттого она присела.Руки белы, платье бело…Льнут к ней травы вплоть.– Пальцы только мнут гвоздику. —Мальчик светлую головкуОпустил на грудь.– «Не вертись, дружок, стой прямо!»Что-то очень медлит мама!Как бы улизнутьИщет маленький уловку.Мама плачет. На колениЕй упал цветок.Солнце нежит взгляд и листья,Золотит незримой кистьюКаждый лепесток.– Только там, за домом, тени…

Мама на лугуВы бродили с мамой на лугуИ тебе она шепнула: «Милый!Кончен день, и жить во мне нет силы.Мальчик, знай, что даже из могилыЯ тебя, как прежде, берегу!»Ты тихонько опустил глаза,Колокольчики в руке сжимая.Всё цвело и пело в вечер мая…Ты не поднял глазок, понимая,Что смутит ее твоя слеза.Чуть вдали завиделись балкон,Старый сад и окна белой дачи,Зашептала мама в горьком плаче:«Мой дружок! Ведь мне нельзя иначе,До конца лишь сердце нам закон!»Не грусти! Ей смерть была легка:Смерть для женщин лучшая находка!Здесь дремать мешала ей решетка,А теперь она уснула кроткоТам, в саду, где Бог и облака.

Ricordo di Tivoli<a type="note" l:href="#n_6">[6]</a>Мальчик к губам приложил осторожно свирель,Девочка, плача, головку на грудь уронила…– Грустно и мило! —Скорбно склоняется к детям столетняя ель.Темная ель в этой жизни видала так многоСлишком красивых, с большими глазами, детей.Нет путейИм в нашей жизни. Их счастье, их радость – у Бога.Море синет вдали, как огромный сапфир,Детские крики доносятся с дальней лужайки,В воздухе – чайки…Мальчик играет, а девочке в друге весь мир…Ясно читая в грядущем, их ель осенила,Мощная, мудрая, много видавшая ель!Плачет свирель…Девочка, плача, головку на грудь уронила.

Берлин, лето 1910

У кроватки

Вале Генерозовой

– «Там, где шиповник рос аленький,Гномы нашли колпачки»…Мама у маленькой ВаленькиТихо сняла башмачки.– «Солнце глядело сквозь веточки,К розе летела пчела»…Мама у маленькой деточкиТихо чулочки сняла.– «Змей не прождал ни минуточки,Свистнул, – и в горы скорей!»Мама у сонной малюточкиШёлк расчесала кудрей.– «Кошку завидевши, курочкиСтали с индюшками в круг»…Мама у сонной дочурочкиВынула куклу из рук.– «Вечером к девочке маленькойРаз прилетел ангелок»…Мама над дремлющей ВаленькойКукле вязала чулок.

Три поцелуя– «Какие маленькие зубки!И заводная! В парике!»Она смеясь прижала губкиК ее руке.– «Как хорошо уйти от гула!Ты слышишь скрипку вдалеке?»Она задумчиво прильнулаК его руке.– «Отдать всю душу, но кому бы?Мы счастье строим – на песке!»Она в слезах прижала губыК своей руке.

НоволуньеНовый месяц встал над лугом,Над росистою межой.Милый, дальний и чужой,Приходи, ты будешь другом.Днем – скрываю, днем – молчу.Месяц в небе, – нету мочи!В эти месячные ночиРвусь к любимому плечу.Не спрошу себя: «Кто ж он?»Все расскажут – твои губы!Только днем объятья грубы,Только днем порыв смешон.Днем, томима гордым бесом,Лгу с улыбкой на устах.Ночью ж… Милый, дальний… Ах!Лунный серп уже над лесом!

Таруса, октябрь 1909

ЭпитафияТому, кто здесь лежит под травкой вешней,Прости, Господь, злой помысел и грех!Он был больной, измученный, нездешний,Он ангелов любил и детский смех.Не смял звезды сирени белоснежной,Хоть и желал Владыку побороть…Во всех грехах он был – ребенок нежный,И потому – прости ему, Господь!

Бывшему ЧародеюВам сердце рвет тоска, сомненье в лучшем сея.– «Брось камнем, не щади! Я жду, больней ужаль!»Нет, ненавистна мне надменность фарисея,Я грешников люблю, и мне вас только жаль.Стенами темных слов, растущими во мраке,Нас, нет, – не разлучить! К замкам найдем ключиИ смело подадим таинственные знакиДруг другу мы, когда задремлет всё в ночи.Свободный и один, вдали от тесных рамок,Вы вновь вернетесь к нам с богатою ладьей,И из воздушных строк возникнет стройный замок,И ахнет тот, кто смел поэту быть судьей!– «Погрешности прощать прекрасно, да, но эту —Нельзя: культура, честь, порядочность… О нет».– Пусть это скажут все. Я не судья поэту,И можно все простить за плачущий сонет!

ЧародеюРот как кровь, а глаза зелены,И улыбка измученно-злая…О, не скроешь, теперь поняла я:Ты возлюбленный бледной Луны.Над тобою и днем не слабелиВ дальнем детстве сказанья ночей,Оттого ты с рожденья – ничей,Оттого ты любил – с колыбели.О, как многих любил ты, поэт:Темнооких, светло-белокурых,И надменных, и нежных, и хмурых,В них вселяя свой собственный бред.Но забвение, ах, на груди ли?Есть ли чары в земных голосах?Исчезая, как дым в небесах,Уходили они, уходили.Вечный гость на чужом берегу,Ты замучен серебряным рогом…О, я знаю о многом, о многом,Но откуда-сказать не могу.Оттого тебе искры бокалаИ дурман наслаждений бледны:Ты возлюбленный Девы-Луны,Ты из тех, что Луна приласкала.

В чужой лагерь

«Да, для вас наша жизнь

действительно в тумане».

Разговор 20-гo декабря 1909 г.

Ах, вы не братья, нет, не братья!Пришли из тьмы, ушли в туман…Для нас безумные объятьяЕще неведомый дурман.Пока вы рядом – смех и шутки,Но чуть умолкнули шаги,Уж ваши речи странно-жутки,И чует сердце: вы враги.Сильны во всем, надменны даже,Меняясь вечно, те, не те —При ярком свете мы на страже,Но мы бессильны – в темноте!Нас вальс и вечер – всё тревожит,В нас вечно рвется счастья нить…Неотвратимого не может,Ничто не сможет отклонить!Тоска по книге, вешний запах.Оркестра пение вдали —И мы со вздохом в темных лапах,Сожжем, тоскуя, корабли.Но знайте: в миг, когда без силыИ нас застанет страсти ад,Мы потому прошепчем: «Милый!»Что будет розовым закат.

На прощаньеMein Herz trдgt schwere Ketten,Die Du mir angelegt.Ich mцcht' mein Leben wetten,DaЯ Keine schwerer trдgt[7].

Франкфуртская песенка

Мы оба любили, как дети,Дразня, испытуя, играя,Но кто-то недобрые сетиРасставил, улыбку тая —И вот мы у пристани оба,Не ведав желанного рая,Но знай, что без слов и до гробаЯ сердцем пребуду – твоя.Ты всё мне поведал – так рано!Я всё разгадала – так поздно!В сердцах наших вечная рана,В глазах молчаливый вопрос,Земная пустыня бескрайна,Высокое небо беззвездно,Подслушана нежная тайна,И властен навеки мороз.Я буду беседовать с тенью!Мой милый, забыть нету мочи!Твой образ недвижен под сеньюМоих опустившихся век…Темнеет… Захлопнули ставни,На всём приближение ночи…Люблю тебя, призрачно-давний,Тебя одного – и навек!

4–9 января 1910

СледующейСвятая ль ты, иль нет тебя грешнее,Вступаешь в жизнь, иль путь твой позади, —О, лишь люби, люби его нежнее!Как мальчика, баюкай на груди,Не забывай, что ласки сон нужнее,И вдруг от сна объятьем не буди.Будь вечно с ним: пусть верности научатТебя печаль его и нежный взор.Будь вечно с ним: его сомненья мучат,Коснись его движением сестер.Но, если сны безгрешностью наскучат,Сумей зажечь чудовищный костер!Ни с кем кивком не обменяйся смело,В себе тоску о прошлом усыпи.Будь той ему, кем быть я не посмела:Его мечты боязнью не сгуби!Будь той ему, кем быть я не сумела:Люби без мер и до конца люби!

Perpetuum Mobile<a type="note" l:href="#n_8">[8]</a>Как звезды меркнут понемногуВ сияньи солнца золотом,К нам другу друг давал дорогу,Осенним делаясь листом,– И каждый нес свою тревогуВ наш без того тревожный дом.Мы всех приветствием встречали,Шли без забот на каждый пир,Одной улыбкой отвечалиНа бубна звон и рокот лир,– И каждый нес свои печалиВ наш без того печальный мир.Поэты, рыцари, аскеты,Мудрец-филолог с грудой книг…Вдруг за лампадой – блеск ракеты!За проповедником – шутник!– И каждый нес свои букетыВ наш без того большой цветник.

Следующему

Quasi unа fantasia.

Нежные ласки тебе уготованыДобрых сестричек.Ждем тебя, ждем тебя, принц заколдованныйПеснями птичек.Взрос ты, вспоенная солнышком веточка,Рая явленье,Нежный как девушка, тихий как деточка,Весь – удивленье.Скажут не раз: «Эти сестры изменчивыВ каждом ответе!»– С дерзким надменны мы, с робким застенчивы,С мальчиком – дети.Любим, как ты, мы берёзки, проталинки,Таянье тучек.Любим и сказки, о, глупенький, маленькийБабушкин внучек!Жалобен ветер, весну вспоминающий…В небе алмазы…Ждем тебя, ждём тебя, жизни не знающий,Голубоглазый!

Луч серебристыйЭхо стонало, шумела река,Ливень стучал тяжело,Луч серебристый пронзил облака.Им любовались мы долго, покаСолнышко, солнце взошло!

Втроем

– «Мы никого так»…

– «Мы никогда так»…

– «Ну, что же? Кончайте»…

27-го декабря 1909 г.

Горькой расплаты, забвенья ль вино, —Чашу мы выпьем до дна!Эта ли? та ли? Не все ли равно!Нить навсегда создана.Сладко усталой прильнуть головеСправа и слева – к плечу.Знаю одно лишь: сегодня их две!Большего знать не хочу.Обе изменчивы, обе нежны,Тот же задор в голосах,Той же тоскою огни зажженыВ слишком похожих глазах…Тише, сестрички! Мы будем молчать,Души без слова сольем.Как неизведано утро встречатьВ детской, прижавшись, втроем…Розовый отсвет на зимнем окне,Утренний тает туман,Девочки крепко прижались ко мне…О, какой сладкий обман!

ОшибкаКогда снежинку, что легко летает,Как звездочка упавшая скользя,Берешь рукой – она слезинкой тает,И возвратить воздушность ей нельзя.Когда пленясь прозрачностью медузы,Ее коснемся мы капризом рук,Она, как пленник, заключенный в узы,Вдруг побледнеет и погибнет вдруг.Когда хотим мы в мотыльках-скитальцахВидать не грезу, а земную быль —Где их наряд? От них на наших пальцахОдна зарей раскрашенная пыль!Оставь полет снежинкам с мотылькамиИ не губи медузу на песках!Нельзя мечту свою хватать руками,Нельзя мечту свою держать в руках!Нельзя тому, что было грустью зыбкой,Сказать: «Будь страсть! Горя безумствуй, рдей!»Твоя любовь была такой ошибкой, —Но без любви мы гибнем. Чародей!

Мука́ и му́ка– «Всё перемелется, будет мукой!»Люди утешены этой наукой.Станет мукою, что было тоской?Нет, лучше му́кой!Люди, поверьте: мы живы тоской!Только в тоске мы победны над скукой.Всё перемелется? Будет мукой?Нет, лучше му́кой!

Каток растаял

…«но ведь есть каток»…

Письмо 17 января 1910 г.

Каток растаял… Не усладаЗа зимней тишью стук колес.Душе весеннего не надоИ жалко зимнего до слез.Зимою грусть была едина…Вдруг новый образ встанет… Чей?Душа людская – та же льдинаИ так же тает от лучей.Пусть в желтых лютиках пригорок!Пусть смёл снежинку лепесток!– Душе капризной странно дорогКак сон растаявший каток…

Встреча

…«есть встречи случайные»…

Из дорогого письма.

Гаснул вечер, как мы умиленныйЭтим первым весенним теплом.Был тревожен Арбат оживленный;Добрый ветер с участливой ласкойНас касался усталым крылом.В наших душах, воспитанных сказкой,Тихо плакала грусть о былом.Он прошел – так нежданно! так спешно! —Тот, кто прежде помог бы всему.А вдали чередой безутешноФонарей лучезарные точкиЗагорались сквозь легкую тьму…Все кругом покупали цветочки;Мы купили букетик… К чему?В небесах фиолетово-алыхТихо вянул неведомый сад.Как спастись от тревог запоздалых?Все вернулось. На миг ли? На много ль?Мы глядели без слов на закат,И кивал нам задумчивый ГогольС пьедестала, как горестный брат.

Два в квадратеНе знали долго ваши взоры,Кто из сестер для них «она»?Здесь умолкают все укоры, —Ведь две мы. Ваша ль то вина?– «Прошел он!» – «Кто из них? Который?»К обоим каждая нежна.Здесь умолкают все укоры. —Вас двое. Наша ль то вина?

Связь через сныВсё лишь на миг, что людьми создается,Блекнет восторг новизны,Но неизменной, как грусть, остаетсяСвязь через сны.Успокоенье… Забыть бы… Уснуть бы…Сладость опущенных век…Сны открывают грядущего судьбы,Вяжут навек.Всё мне, что бы ни думал украдкой,Ясно, как чистый кристалл.Нас неразрывной и вечной загадкойСон сочетал.Я не молю: «О, Господь, уничтожиМуку грядущего дня!»Нет, я молю: «О пошли ему, Боже,Сон про меня!»Пусть я при встрече с тобою бледнею, —Как эти встречи грустны!Тайна одна. Мы бессильны пред нею:Связь через сны.

«Не гони мою память! Лазурны края…»Не гони мою память! Лазурны края,Где встречалось мечтание наше.Будь правдивым: не скоро с такою, как я,Вновь прильнешь ты к серебряной чаше.Все не нашею волей разрушено. Пусть! —Сладок вздох об утраченном рае!Весь ты – майский! Тебе моя майская грусть.Все твое, что пригрезится в мае.Здесь не надо свиданья. Мы встретимся там,Где на правду я правдой отвечу;Каждый вечер по лёгким и зыбким мостамМы выходим друг другу навстречу.Чуть завижу знакомый вдали силуэт, —Бьется сердце то чаще, то реже…Ты как прежде: не гневный, не мстительный, нет!И глаза твои, грустные, те же.Это грезы. Обоим нам ночь дорога,Все преграды рушащая смело.Но, проснувшись, мой друг, не гони, как врага,Образ той, что солгать не сумела.И когда он возникнет в вечерней тениПод призывы былого напева,Ты минувшему счастью с улыбкой кивниИ ушедшую вспомни без гнева.

Привет из вагонаСильнее гул, как будто выше – зданья,В последний раз колеблется вагон,В последний раз… Мы едем… До свиданья,Мой зимний сон!Мой зимний сон, мой сон до слез хороший,Я от тебя судьбой унесена.Так суждено! Не надо мне ни ношиВ пути, ни сна.Под шум вагона сладко верить чудуИ к дальним дням, ещё туманным, плыть.Мир так широк! Тебя в нем позабудуЯ может быть?Вагонный мрак как будто давит плечи,В окно струей вливается туман…Мой дальний друг, пойми – все эти речиСамообман!Что новый край? Везде борьба со скукой,Всё тот же смех и блестки тех же звезд,И там, как здесь, мне будет сладкой мукойТвой тихий жест.

9 июня 1910

Кроме любвиНе любила, но плакала. Нет, не любила, но все жеЛишь тебе указала в тени обожаемый лик.Было все в нашем сне на любовь не похоже:Ни причин, ни улик.Только нам этот образ кивнул из вечернего зала,Только мы – ты и я – принесли ему жалобный стих.Обожания нить нас сильнее связала,Чем влюбленность – других.Но порыв миновал, и приблизился ласково кто-то,Кто молиться не мог, но любил. Осуждать не спешиТы мне памятен будешь, как самая нежная нотаВ пробужденьи души.В этой грустной душе ты бродил, как в незапертом доме…(В нашем доме, весною…) Забывшей меня не зови!Все минуты свои я тобою наполнила, кромеСамой грустной – любви.

Плохое оправданьеКак влюбленность старо, как любовь забываемо-ново:Утро в карточный домик, смеясь, превращает наш храм.О мучительный стыд за вечернее лишнее слово!О тоска по утрам!Утонула в заре голубая, как месяц, трирема,О прощании с нею пусть лучше не пишет перо!Утро в жалкий пустырь превращает наш сад из Эдема…Как влюбленность – старо!Только ночью душе посылаются знаки оттуда,Оттого все ночное, как книгу, от всех береги!Никому не шепни, просыпаясь, про нежное чудо:Свет и чудо – враги!Твой восторженный бред, светом розовых люстрзолоченный,Будет утром смешон. Пусть его не услышит рассвет!Будет утром – мудрец. Будет утром- холодный ученыйТот, кто ночью – поэт.Как могла я, лишь ночью живя и дыша, как могла яЛучший вечер отдать на терзанье январскому дню?Только утро виню я, прошедшему вздох посылая,Только утро виню!

Предсказанье– «У вас в душе приливы и отливы!»Ты сам сказал, ты это понял сам!О, как же ты, не верящий часам,Мог осудить меня за миг счастливый?Что принесет грядущая минута?Чей давний образ вынырнет из сна?Веселый день, а завтра ночь грустна…Как осуждать за что-то, почему-то?О, как ты мог! О, мудрый, как могли выСказать «враги» двум белым парусам?Ведь знали вы… Ты это понял сам:В моей душе приливы и отливы!

Оба лучаСолнечный? Лунный? О мудрые Парки,Что мне ответить? Ни воли, ни сил!Луч серебристый молился, а яркийНежно любил.Солнечный? Лунный? Напрасная битва!Каждую искорку, сердце, лови!В каждой молитве – любовь, и молитва —В каждой любви!Знаю одно лишь: погашенных в плачеЖалкая мне не заменит свеча.Буду любить, не умея иначе —Оба луча!

Weisser Hirsch, лето 1910

ДетскаяНаша встреча была – в полумраке беседаПолувзрослого с полудетьми.Хлопья снега за окнами, песни метели…Мы из детской уйти не хотели,Вместо сказки не жаждали бреда…Если можешь – пойми!Мы любили тебя – как могли, как умели;Целый сад в наших душах бы мог расцвести,Мы бы рай увидали воочью!..Но, испуганы зимнею ночью,Мы из детской уйти не посмели…Если можешь – прости!

Разные детиЕсть тихие дети. Дремать на плечеУ ласковой мамы им сладко и днем.Их слабые ручки не рвутся к свече, —Они не играют с огнем.Есть дети – как искры: им пламя сродни.Напрасно их учат: «Ведь жжется, не тронь!»Они своенравны (ведь искры они!)И смело хватают огонь.Есть странные дети: в них дерзость и страх.Крестом потихоньку себя осеня,Подходят, не смеют, бледнеют в слезахИ плача бегут от огня.Мой милый! Был слишком небрежен твой суд:«Огня побоялась – так гибни во мгле!»Твои обвиненья мне сердце грызутИ душу пригнули к земле.Есть странные дети: от страхов своихОни погибают в туманные дни.Им нету спасенья. Подумай о нихИ слишком меня не вини!Ты душу надолго пригнул мне к земле…– Мой милый, был так беспощаден твой суд! —Но все же я сердцем твоя – и во мгле«За несколько светлых минут!»

ЗимойСнова поют за стенамиЖалобы колоколов…Несколько улиц меж нами,Несколько слов!Город во мгле засыпает,Серп серебристый возник,Звездами снег осыпаетТвой воротник.Ранят ли прошлого зовы?Долго ли раны болят?Дразнит заманчиво-новый,Блещущий взгляд.Сердцу он (карий иль синий?)Мудрых важнее страниц!Белыми делает инейСтрелы ресниц…Смолкли без сил за стенамиЖалобы колоколов.Несколько улиц меж нами,Несколько слов!Месяц склоняется чистыйВ души поэтов и книг,Сыплется снег на пушистыйТвой воротник.

Наша залаМне тихонько шепнула вечерняя залаУкоряющим тоном, как няня любовно:– «Почему ты по дому скитаешься, словноТолько утром приехав с вокзала?Беспорядочной грудой разбросаны вещи,Погляди, как растрепаны пыльные ноты!Хоть как прежде с покорностью смотришь в окно ты,Но шаги твои мерные резче.В этом дремлющем доме ты словно чужая,Словно грустная гостья, без силы к утехам.Никого не встречаешь взволнованным смехом,Ни о ком не грустишь, провожая.Много женщин видала на долгом веку я,– В этом доме их муки, увы, не случайны! —Мне в октябрьский вечер тяжелые тайныНе одна поверяла, тоскуя.О, не бойся меня, не противься упрямо:Как столетняя зала внимает не каждый!Все скажи мне, как всё рассказала однаждыМне твоя одинокая мама.Я слежу за тобою внимательным взглядом,Облегчи свою душу рассказом нескорым!Почему не с тобой он, тот милый, с которымТы когда-то здесь грезила рядом?»– «K смелым душам, творящим лишь страсти веленье,Он умчался, в моей не дождавшись прилива.Я в решительный вечер была боязлива,Эти муки – мое искупленье.Этим поздним укором я душу связала,Как предателя бросив ее на солому,И теперь я бездушно скитаюсь по дому,Словно утром приехав с вокзала».

«По тебе тоскует наша зала…»По тебе тоскует наша зала,– Ты в тени ее видал едва —По тебе тоскуют те слова,Что в тени тебе я не сказала.Каждый вечер я скитаюсь в ней,Повторяя в мыслях жесты, взоры…На обоях прежние узоры,Сумрак льется из окна синей;Те же люстры, полукруг дивана,(Только жаль, что люстры не горят!)Филодендронов унылый ряд,По углам расставленных без плана.Спичек нет, – уж кто-то их унес!Серый кот крадется из передней…Это час моих любимых бредней,Лучших дум и самых горьких слез.Кто за делом, кто стремится в гости…По роялю бродит сонный луч.Поиграть? Давно потерян ключ!О часы, свой бой унылый бросьте!По тебе тоскуют те слова,Что в тени услышит только зала.Я тебе так мало рассказала, —Ты в тени меня видал едва!

Сердца и душиДуши в нас – залы для редких гостей,Знающих прелесть тепличных растений.В них отдыхают от скорбных путейРазные милые тени.Тесные келейки – наши сердца.В них заключенный один до могилы.В келью мою заточен до концаТы без товарища, милый!

Так будетСловно тихий ребенок, обласканный тьмой,С бесконечным томленьем в блуждающем взоре,Ты застыл у окна. В коридореЧей-то шаг торопливый – не мой!Дверь открылась… Морозного ветра струя…Запах свежести, счастья… Забыты тревоги…Миг молчанья, и вот на порогеКто-то слабо смеется – не я!Тень трамваев, как прежде, бежит по стене,Шум оркестра внизу осторожней и глуше…– «Пусть сольются без слов наши души!»Ты взволнованно шепчешь – не мне!– «Сколько книг!.. Мне казалось… Не надо огня:Так уютней… Забыла сейчас все слова я»…Видят беглые тени трамваяНа диване с тобой – не меня!

Правда

Vitam impendere vero[9].

Мир утомленный вздохнул от смятений,Розовый вечер струит забытье…Нас разлучили не люди, а тени,Мальчик мой, сердце мое!Высятся стены, туманом одеты,Солнце без сил уронило копье…В мире вечернем мне холодно. Где ты,Мальчик мой, сердце мое?Ты не услышишь. Надвинулись стены,Все потухает, сливается все…Не было, нет и не будет замены,Мальчик мой, сердце мое!

Москва, 27 августа 1910

У гробика

Екатерине Павловне Пешковой

Мама светло разукрасила гробик.Дремлет малютка в воскресном наряде.Больше не рвутся на лобикРусые пряди;Детской головки, видавшей так мало,Круглая больше не давит гребенка…Только о радостном зналоСердце ребенка.Век пятилетний так весело прожит:Много проворные ручки шалили!Грези, никто не тревожит,Грези меж лилий…Ищут цветы к ней поближе местечко,(Тесно ей кажется в новой кровати).Знают цветы: золотое сердечкоБыло у Кати!

Последнее слово

Л. А. Т.

О, будь печальна, будь прекрасна,Храни в душе осенний сад!Пусть будет светел твой закат,Ты над зарей была не властна.Такой как ты нельзя обидеть:Суровый звук – порвется нить!Не нам судить, не нам винить…Нельзя за тайну ненавидеть.В стране несбывшихся гаданийЖивешь одна, от всех вдали.За счастье жалкое землиТы не отдашь своих страданий.Ведь нашей жизни вся отрадаК бокалу прошлого прильнуть.Не знаем мы, где верный путь,И не судить, а плакать надо.

1906

Эпитафия

Л. А. Т.

НА ЗЕМЛЕ

– «Забилась в угол, глядишь упрямо…Скажи, согласна? Мы ждем давно».– «Ах, я не знаю. Оставьте, мама!Оставьте, мама. Мне все равно!»

В ЗЕМЛЕ

– «Не тяжки ль вздохи усталой груди?В могиле тесной всегда ль темно?»– «Ах, я не знаю. Оставьте, люди!Оставьте, люди! Мне все равно!»

НАД ЗЕМЛЕЙ

– «Добро любила ль, всем сердцем, страстно?Зло – возмущало ль тебя оно?»– «О Боже правый, со всем согласна!Я так устала. Мне все равно!»

Даме с камелиямиВсе твой путь блестящей залой зла,Маргарита, осуждают смело.В чем вина твоя? Грешило тело!Душу ты – невинной сберегла.Одному, другому, всем равно,Всем кивала ты с усмешкой зыбкой.Этой горестной полуулыбкойТы оплакала себя давно.Кто поймет? Рука поможет чья?Всех одно пленяет без изъятья!Вечно ждут раскрытые объятья,Вечно ждут: «Я жажду! Будь моя!»День и ночь признаний лживых яд…День и ночь, и завтра вновь, и снова!Говорил красноречивей словаТемный взгляд твой, мученицы взгляд.Все тесней проклятое кольцо,Мстит судьба богине полусветской…Нежный мальчик вдруг с улыбкой детскойЗаглянул тебе, грустя, в лицо…О любовь! Спасает мир – она!В ней одной спасенье и защита.Всё в любви. Спи с миром, Маргарита…Всё в любви… Любила – спасена!

Вокзальный силуэтНе знаю вас и не хочуТерять, узнав, иллюзий звездных.С таким лицом и в худших безднахБывают преданны лучу.У всех, отмеченных судьбой,Такие замкнутые лица.Вы непрочтенная страницаИ, нет, не станете рабой!С таким лицом рабой? О, нет!И здесь ошибки нет случайной.Я знаю: многим будут тайнойВаш взгляд и тонкий силуэт,Волос тяжелое кольцоИз-под наброшенного шарфа(Вам шла б гитара или арфа)И ваше бледное лицо.Я вас не знаю. Может бытьИ вы как все любезно-средни…Пусть так! Пусть это будут бредни!Ведь только бредней можно жить!Быть может, день недалеко,Я всё пойму, что неприглядно…Но ошибаться – так отрадно!Но ошибиться – так легко!Слегка за шарф держась рукой,Там, где свистки гудят с тревогой,Стояли вы загадкой строгой.Я буду помнить вас – такой.

Севастополь. Пасха, 1909

«Как простор наших горестных нив…»Как простор наших горестных нив,Вы окутаны грустною дымкой;Вы живете для всех невидимкой,Слишком много в груди схоронив.В вас певучий и мерный отлив,Не сродни вам с людьми поединки,Вы живете, с кристальностью льдинкиБесконечную ласковость слив.Я люблю в вас большие глаза,Тонкий профиль задумчиво-четкий,Ожерелье на шее, как четки,Ваши речи – ни против, ни за…Из страны утомленной луныВы спустились на тоненькой нитке.Вы, как все самородные слитки,Так невольно, так гордо скромны.За отливом приходит прилив,Тая, льдинки светлее, чем слезки,Потухают и лунные блестки,Замирает и лучший мотив…Вы ж останетесь той, что теперь,На огне затаенном сгорая…Вы чисты, и далекого раяВам откроется светлая дверь!

НинеК утешениям друга-рояляТы ушла от излюбленных книг.Чей-то шепот в напевах возник,Беспокоя тебя и печаля.Те же синие летние дни,Те же в небе и звезды и тучки…Ты сомкнула усталые ручки,И лицо твое, Нина, в тени.Словно просьбы застенчивой ради,Повторился последний аккорд.Чей-то образ из сердца не стерт!..Всё как прежде: портреты, тетради,Грустных ландышей в вазе цветы,Там мирок на диване кошачий…В тихих комнатках маленькой дачиВсё как прежде. Как прежде и ты.Детский взор твой, что грустно тревожит,Я из сердца, о нет, не сотру.Я любила тебя как сеструИ нежнее, и глубже, быть может!Как сестру, а теперь вдалеке,Как царевну из грез Андерсена…Здесь, в Париже, где катится Сена,Я с тобою, как там, на Оке.Пусть меж нами молчанья равнинаИ запутанность сложных узлов.Есть напевы, напевы без слов,О любимая, дальняя Нина!

В ПарижеДома до звезд, а небо ниже,Земля в чаду ему близка.В большом и радостном ПарижеВсе та же тайная тоска.Шумны вечерние бульвары,Последний луч зари угас.Везде, везде всё пары, пары,Дрожанье губ и дерзость глаз.Я здесь одна. К стволу каштанаПрильнуть так сладко голове!И в сердце плачет стих РостанаКак там, в покинутой Москве.Париж в ночи мне чужд и жалок,Дороже сердцу прежний бред!Иду домой, там грусть фиалокИ чей-то ласковый портрет.Там чей-то взор печально-братский.Там нежный профиль на стене.Rostand и мученик РейхштадтскийИ Сара – все придут во сне!В большом и радостном ПарижеМне снятся травы, облака,И дальше смех, и тени ближе,И боль как прежде глубока.

Париж, июнь 1909

В ШенбруннеНежен первый вздох весны,Ночь тепла, тиха и лунна.Снова слезы, снова сныВ замке сумрачном Шенбрунна.Чей-то белый силуэтНад столом поникнул ниже.Снова вздохи, снова бред:«Марсельеза! Трон!.. В Париже…»Буквы ринулись с страниц,Строчка – полк. Запели трубы…Капли падают с ресниц,«Вновь с тобой я!» шепчут губы.Лампы тусклый полусветМеркнет, ночь зато светлее.Чей там грозный силуэтВырос в глубине аллеи?…Принц австрийский? Это роль!Герцог? Сон! В Шенбрунне зимы?Нет, он маленький король!– «Император, сын любимый!Мчимся! Цепи далеки,Мы свободны. Нету плена.Видишь, милый, огоньки?Слышишь всплески? Это Сена!»Как широк отцовский плащ!Конь летит, огнем объятый.«Что рокочет там, меж чащ?Море, что ли?» – «Сын, – солдаты!»– «О, отец! Как ты горишь!Погляди, а там направо, —Это рай?» – «Мой сын – Париж!»– «А над ним склонилась?» – «Слава».В ярком блеске Тюилери,Развеваются знамена.– «Ты страдал! Теперь цари!Здравствуй, сын Наполеона!»Барабаны, звуки струн,Все в цветах… Ликуют дети…Всё спокойно. Спит Шенбрунн.Кто-то плачет в лунном свете.

МолитваХристос и Бог! Я жажду чудаТеперь, сейчас, в начале дня!О, дай мне умереть, покудаВся жизнь как книга для меня.Ты мудрый, Ты не скажешь строго:– «Терпи, еще не кончен срок».Ты сам мне подал – слишком много!Я жажду сразу – всех дорог!Всего хочу: с душой цыганаИдти под песни на разбой,За всех страдать под звук органаи амазонкой мчаться в бой;Гадать по звездам в черной башне,Вести детей вперед, сквозь тень…Чтоб был легендой – день вчерашний,Чтоб был безумьем – каждый день!Люблю и крест, и шелк, и каски,Моя душа мгновений след…Ты дал мне детство – лучше сказкиИ дай мне смерть – в семнадцать лет!

Таруса, 26 сентября 1909

КолдуньяЯ – Эва, и страсти мои велики:Вся жизнь моя страстная дрожь!Глаза у меня огоньки-угольки,А волосы спелая рожь,И тянутся к ним из хлебов васильки.Загадочный век мой – хорош.Видал ли ты эльфов в полночную тьмуСквозь дым лиловатый костра?Звенящих монет от тебя не возьму, —Я призрачных эльфов сестра…А если забросишь колдунью в тюрьму,То гибель в неволе быстра!Ты рыцарь, ты смелый, твой голос ручей,С утеса стремящийся вниз.От глаз моих темных, от дерзких речейК невесте любимой вернись!Я, Эва, как ветер, а ветер – ничей…Я сон твой. О рыцарь, проснись!Аббаты, свершая полночный дозор,Сказали: «Закрой свою дверьБезумной колдунье, чьи речи позор.Колдунья лукава, как зверь!»– Быть может и правда, но темен мой взор,Я тайна, а тайному верь!В чем грех мой? Что в церкви слезам не учусь,Смеясь наяву и во сне?Поверь мне: я смехом от боли лечусь,Но в смехе не радостно мне!Прощай же, мой рыцарь, я в небо умчусьСегодня на лунном коне!

АнжеликаТемной капеллы, где плачет орган,Близости кроткого лика!..Счастья земного мне чужд ураган:Я – Анжелика.Тихое пенье звучит в унисон,Окон неясны разводы,Жизнью моей овладели, как сон,Стройные своды.Взор мой и в детстве туда ускользал,Он городами измучен.Скучен мне говор и блещущий зал,Мир мне – так скучен!Кто-то пред Девой затеплил свечу,(Ждет исцеленья ль больная?)Вот отчего я меж вами молчу:Вся я – иная.Сладостна слабость опущенных рук,Всякая скорбь здесь легка мне.Плющ темнолиственный обнял как другСтарые камни;Бело и розово, словно миндаль,Здесь расцвела повилика…Счастья не надо. Мне мира не жаль:Я – Анжелика.

Добрый колдунВсё видит, всё знает твой мудрый зрачок,Сердца тебе ясны, как травы.Зачем ты меж нами, лесной старичок,Колдун безобидно-лукавый?Душою до гроба застенчиво-юн,Живешь, упоен небосводом.Зачем ты меж нами, лукавый колдун,Весь пахнущий лесом и медом?Как ранние зори покинуть ты мог,Заросшие маком полянки,И старенький улей, и серый дымок,Встающий над крышей землянки?Как мог променять ты любимых зверей,Свой лес, где цветет Небылица,На мир экипажей, трамваев, дверей,На дружески-скучные лица?Вернись: без тебя не горят светляки,Не шепчутся темные елки,Без ласково-твердой хозяйской рукиСкучают мохнатые пчелки.Поверь мне: меж нами никто не поймет,Как сладок черемухи запах.Не медли, а то не остался бы медВ невежливых мишкиных лапах!Кто снадобье знает, колдун, как не ты,Чтоб вылечить зверя иль беса?Уйди, старичок, от людской суетыПод своды родимого леса!

Потомок шведских королейО, вы, кому всего милейПобедоносные аккорды, —Падите ниц! Пред вами гордыйПотомок шведских королей.Мой славный род – моя отрава!Я от тоски сгораю – весь!Падите ниц: пред вами здесьПотомок славного Густава.С надменной думой на лицеВ своем мирке невинно-детскомЯ о престоле грезил шведском,О войнах, казнях и венце.В моих глазах тоской о чудеТакая ненависть зажглась,Что этих слишком гневных глаз,Не вынося, боялись люди.Теперь я бледен стал и слаб,Я пленник самой горькой боли,Я призрак утренний – не боле…Но каждый враг мне, кто не раб!Вспоен легендой дорогою,Умру, легенды паладин,И мой привет для всех один:«Ты мог бы быть моим слугою!»

ОбреченнаяБледные ручки коснулись рояляМедленно, словно без сил.Звуки запели, томленьем печаля.Кто твои думы смутил,Бледная девушка, там, у рояля?Тот, кто следит за тобой,– Словно акула за маленькой рыбкой —Он твоей будет судьбой!И не о добром он мыслит с улыбкой,Тот, кто стоит за тобой.С радостным видом хлопочут родные:Дочка – невеста! Их дочь!Если и снились ей грезы иные, —Грезы развеются в ночь!С радостным видом хлопочут родные.Светлая церковь, кольцо,Шум, поздравления, с образом мальчик.Девушка скрыла лицо,Смотрит с тоскою на узенький пальчик,Где загорится кольцо.

«На солнце, на ветер, на вольный простор…»На солнце, на ветер, на вольный просторЛюбовь уносите свою!Чтоб только не видел ваш радостный взорВо всяком прохожем судью.Бегите на волю, в долины, в поля,На травке танцуйте легкоИ пейте, как резвые дети шаля,Из кружек больших молоко.О, ты, что впервые смущенно влюблен,Доверься превратностям грез!Беги с ней на волю, под ветлы, под клен,Под юную зелень берез;Пасите на розовых склонах стада,Внимайте журчанию струй;И друга, шалунья, ты здесь без стыдаВ красивые губы целуй!Кто юному счастью прошепчет укор?Кто скажет: «Пора!» забытью?– На солнце, на ветер, на вольный просторЛюбовь уносите свою!

Шолохово, февраль 1910

От четырех до семиВ сердце, как в зеркале, тень,Скучно одной – и с людьми…Медленно тянется деньОт четырех до семи!К людям не надо – солгут,В сумерках каждый жесток.Хочется плакать мне. В жгутПальцы скрутили платок.Если обидишь – прощу,Только меня не томи!– Я бесконечно грущуОт четырех до семи.

Волей луныМы выходим из столовойТем же шагом, как вчера:В зале облачно-лиловойБезутешны вечера!Здесь на всем оттенок давний,Горе всюду прилегло,Но пока открыты ставни,Будет облачно-светло.Всюду ласка легкой пыли.(Что послушней? Что нежней?)Те, ушедшие, любилиРисовать ручонкой в ней.Этих маленьких ручонокЖдут рояль и зеркала.Был рояль когда-то звонок!Зала радостна была!Люстра, клавиш – всё звенело,Увлекаясь их игрой…Хлопнул ставень – потемнело,Закрывается второй…Кто там шепчет еле-еле?Или в доме не мертво?Это струйкой льется в щелиЛунной ночи колдовство.В зеркалах при лунном светеСнова жив огонь зрачков,И недвижен на паркетеСлед остывших башмачков.

Rouge et Bleue<a type="note" l:href="#n_10">[10]</a>Девочка в красном и девочка в синемВместе гуляли в саду.– «Знаешь, Алина, мы платьица скинем,Будем купаться в пруду?».Пальчиком тонким грозя,Строго ответила девочка в синем:– «Мама сказала – нельзя».Девушка в красном и девушка в синемВечером шли вдоль межи.– «Хочешь, Алина, все бросим, все кинем,Хочешь, уедем? Скажи!»Вздохом сквозь вешний туманГрустно ответила девушка в синем:– «Полно! ведь жизнь – не роман»…Женщина в красном и женщина в синемШли по аллее вдвоем.– «Видишь, Алина, мы блекнем, мы стынем, —Пленницы в счастье своем»…С полуулыбкой из тьмыГорько ответила женщина в синем:– «Что же? Ведь женщины мы!»

СтоловаяСтоловая, четыре раза в деньМиришь на миг во всем друг друга чуждых.Здесь разговор о самых скучных нуждах,Безмолвен тот, кому ответить лень.Все неустойчиво, недружелюбно, ломко,Тарелок стук… Беседа коротка:– «Хотела в семь она придти с катка?»– «Нет, к девяти», – ответит экономка.Звонок. – «Нас нет: уехали, скажи!»– «Сегодня мы обедаем без света»…Вновь тишина, не ждущая ответа;Ведут беседу с вилками ножи.– «Все кончили? Анюта, на тарелки!»Враждебный тон в негромких голосах,И все глядят, как на стенных часахОдна другую догоняют стрелки.Роняют стул… Торопятся шаги…Прощай, о мир из-за тарелки супа!Благодарят за пропитанье скупоИ вновь расходятся – до ужина враги.

Пасха в апрелеЗвон колокольный и яйца на блюдеРадостью душу согрели.Что лучезарней, скажите мне, люди,Пасхи в апреле?Травку ласкают лучи, дорогая,С улицы фраз отголоски…Тихо брожу от крыльца до сарая,Меряю доски.В небе, как зарево, внешняя зорька,Волны пасхального звона…Вот у соседей заплакал так горькоЗвук граммофона,Вторят ему бесконечно-унылоВзвизги гармоники с кухни…Многое было, ах, многое было…Прошлое, рухни!Нет, не помогут и яйца на блюде!Поздно… Лучи догорели…Что безнадежней, скажите мне, люди,Пасхи в апреле?

Москва. Пасха, 1910

Картинка с конфетыНа губках смех, в сердечке благодать,Которую ни светских правил стужа,Ни мненья лед не властны заковать.Как сладко жить! Как сладко танцеватьВ семнадцать лет под добрым взглядом мужа!То кавалеру даст, смеясь, цветок,То, не смутясь, подсядет к злым старухам,Твердит о долге, теребя платок.И страшно мил упрямый завитокГустых волос над этим детским ухом.Как сладко жить: удачен туалет,Прическа сделана рукой искусной,Любимый муж, успех, семнадцать лет…Как сладко жить! Вдруг блестки эполетИ чей-то взор неумолимо-грустный.О, ей знаком бессильно-нежный рот,Знакомы ей нахмуренные бровиИ этот взгляд… Пред ней тот прежний, тот,Сказавший ей в слезах под Новый Год:– «Умру без слов при вашем первом слове!»Куда исчез когда-то яркий гнев?Ведь это он, ее любимый, первый!Уж шепчет муж сквозь медленный напев:– «Да ты больна?» Немного побледнев,Она в ответ роняет: «Это нервы».

«Ваши белые могилки рядом…»Ваши белые могилки рядом,Ту же песнь поют колоколаДвум сердцам, которых жизнь былаВ зимний день светло расцветшим садом.Обо всем сказав другому взглядом,Каждый ждал. Но вот из-за углаПронеслась смертельная стрела,Роковым напитанная ядом.Спите ж вы, чья жизнь богатым садомВ зимний день, средь снега, расцвела…Ту же песнь вам шлют колокола,Ваши белые могилки – рядом.

Weisser Hirsch, лето 1910

«Прости» НинеПрощай! Не думаю, чтоб сноваНас в жизни Бог соединил!Поверь, не хватит наших силДля примирительного слова.Твой нежный образ вечно мил,Им сердце вечно жить готово, —Но всё ж не думаю, чтоб сноваНас в жизни Бог соединил!

Ее слова– «Слова твои льются, участьем согреты,Но темные взгляды в былом».– «Не правда ли, милый, так смотрят портреты,Задетые белым крылом?»– «Слова твои – струи, вскипают и льются,Но нежные губы в тоске».– «Не правда ли, милый, так дети смеютсяПред львами на красном песке?»– «Слова твои – песни, в них вызов и силы,Ты снова, как прежде, бодра»…– «Так дети бодрятся, не правда ли, милый,Которым в кроватку пора?»

Инцидент за супом– «За дядю, за тетю, за маму, за папу»…– «Чтоб Кутику Боженька вылечил лапу»…– «Нельзя баловаться, нельзя, мой пригожий!»…(Уж хочется плакать от злости Сереже.)– «He плачь, и на трех он на лапах поскачет».Но поздно: Сереженька-первенец – плачет!Разохалась тетя, племянника радиУсидчивый дядя бросает тетради,Отец опечален: семейная драма!Волнуется там, перед зеркалом, мама…– «Hy, нянюшка, дальше! Чего же вы ждете?»– «За папу, за маму, за дядю, за тетю»…

Мама за книгой…Сдавленный шепот… Сверканье кинжала…– «Мама, построй мне из кубиков домик!»Мама взволнованно к сердцу прижалаМаленький томик.… Гневом глаза загорелись у графа:«Здесь я, княгиня, по благости рока!»– «Мама, а в море не тонет жирафа?»Мама душою – далеко!– «Мама, смотри: паутинка в котлете!»В голосе детском упрек и угроза.Мама очнулась от вымыслов: дети —Горькая проза!

УтомленьеЖди вопроса, придумывай числа…Если думать – то где же игра?Даже кукла нахмурилась кисло…Спать пора!В зале страшно: там ведьмы и чертиПоявляются все вечера.Папа болен, мама в концерте…Спать пора!Братец шубу надел наизнанку,Рукавицы надела сестра,– Но устанешь пугать гувернантку…Спать пора!Ах, без мамы ни в чем нету смысла!Приуныла в углах детвора,Даже кукла нахмурилась кисло…Спать пора!

ПробужденьеХолодно в мире! ПостельОсенью кажется раем.Ветром колеблется хмель,Треплется хмель над сараем;Дождь повторяет: кап-кап,Льется и льется на дворик…Свет из окошка – так слаб!Детскому сердцу – так горек!Братец в раздумии третСонные глазки ручонкой:Бедный разбужен! ЧередЗа баловницей сестренкой.Мыльная губка и тазВ темном углу – наготове.Холодно! Кукла без глазМрачно нахмурила брови:Куколке солнышка жаль!В зале – дрожащие звуки…Это тихонько рояльТронули мамины руки.

БаловствоВ темной гостиной одиннадцать бьет.Что-то сегодня приснится?Мама-шалунья уснуть не дает!Эта мама совсем баловница!Сдернет, смеясь, одеяло с плеча,(Плакать смешно и стараться!)Дразнит, пугает, смешит, щекочаПолусонных сестрицу и братца.Косу опять распустила плащом,Прыгает, точно не дама…Детям она не уступит ни в чем,Эта странная девочка-мама!Скрыла сестренка в подушке лицо,Глубже ушла в одеяльце,Мальчик без счета целует кольцоЗолотое у мамы на пальце…

Лучший союзТы с детства полюбила тень,Он рыцарь грезы с колыбели.Вам голубые птицы пелиО встрече каждый вешний день.Вам мудрый сон сказал украдкой:– «С ним лишь на небе!» – «Здесь – не с ней!»Уж с колыбельных нежных днейВы лучшей связаны загадкой.Меж вами пропасть глубока,Но нарушаются запретыВ тот час, когда не спят портреты,И плачет каждая строка.Он рвется весь к тебе, а тыК нему протягиваешь руки,Но ваши встречи – только муки,И речью служат вам цветы.Ни страстных вздохов, ни смятенийПустым, доверенных, словам!Вас обручила тень, и вамСвященны в жизни – только тени.

Стук в дверьСердце дремлет, но сердце так чутко,Помнит все: и блаженство, и боль.Те лучи догорели давно ль?Как забыть тебя, грустный малютка,Синеглазый малютка король?Ты, как прежде, бредешь чрез аллею,Неуступчив, надменен и дик;На кудрях – золотящийся блик…Я молчу, я смущенно не смеюЗаглянуть тебе в гаснущий лик.Я из тех, о мой горестный мальчик,Что с рожденья не здесь и не там.О, внемли запоздалым мольбам!Почему ты с улыбкою пальчикПриложил осторожно к губам?В бесконечность ступень поманила,Но, увы, обманула ступень:Бесконечность окончилась в день!Я для тени тебе изменила,Изменила для тени мне тень.

Счастье– «Ты прежде лишь розы ценила,В кудрях твоих венчик другой.Ты страстным цветам изменила?»– «Во имя твое, дорогой!»– «Мне ландышей надо в апреле,Я в мае топчу их ногой.Что шепчешь в ответ еле-еле?»– «Во имя твое, дорогой!»– «Мне мил колокольчик-бубенчик,Его я пребуду слугой.Ты молча срываешь свой венчик?»– «Во имя твое, дорогой!»

МамеКак много забвением темнымИз сердца навек унеслось!Печальные губы мы помнимИ пышные пряди волос,Замедленный вздох над тетрадкойИ в ярких рубинах кольцо,Когда над уютной кроваткойТвое улыбалось лицо.Мы помним о раненых птицахТвою молодую печальИ капельки слез на ресницах,Когда умолкала рояль.

Невестам мудрецовНад ними древность простирает длани,Им светит рок сияньем вещих глаз,Их каждый миг – мучительный экстаз.Вы перед ними – щепки в океане!Для них любовь – минутный луч в тумане,Единый свет немеркнущий – для вас.Вы лишь в любви таинственно-богаты,В ней всё: пожар и голубые льды,Последний луч и первый луч звезды,Все ручейки, все травы, все закаты!..– Над ними лик склоняется Гекаты,Им лунной Греции цветут сады…Они покой находят в Гераклите,Орфея тень им зажигает взор…А что у вас? Один венчальный флёр!Вяжите крепче золотые нитиИ каждый миг молитвенно стелитеСвою любовь, как маленький ковер!

Еще молитваИ опять пред Тобой я склоняю колени,В отдаленье завидев Твой звездный венец.Дай понять мне, Христос, что не все только тени,Дай не тень мне обнять, наконец!Я измучена этими длинными днямиБез заботы, без цели, всегда в полумгле…Можно тени любить, но живут ли тенямиВосемнадцати лет на земле?И поют ведь, и пишут, что счастье вначале!Расцвести всей душой бы ликующей, всей!Но не правда ль: ведь счастия нет, вне печали?Кроме мертвых, ведь нету друзей?Ведь от века зажженные верой иноюУкрывались от мира в безлюдье пустынь?Нет, не надо улыбок, добытых ценоюОсквернения высших святынь.Мне не надо блаженства ценой унижений.Мне не надо любви! Я грущу – не о ней.Дай мне душу, Спаситель, отдать – только тениВ тихом царстве любимых теней.

Москва, осень, 1910

«Курлык»Детство: молчание дома большого,Страшной колдуньи оскаленный клык;Детство: одно непонятное слово,Милое слово «курлык».Вдруг беспричинно в парадной столовойЧопорной гостье покажешь языкИ задрожишь и заплачешь под слово,Глупое слово «курлык».Бедная Frдulein[11]в накидке лиловой,Шею до боли стянувший башлык, —Всё воскресает под милое слово,Детское слово «курлык».

1910

После праздникаУ мамы сегодня печальные глазки,Которых и дети и няня боятся.Не смотрят они на солдатика в каскеИ даже не видят паяца.У мамы сегодня прозрачные жилкиОсобенно сини на маленьких ручках.Она не сердита на грязные вилкиИ детские губы в тянучках.У мамы сегодня ни песен, ни сказки,Бледнее, чем прежде, холодные щечки,И даже не хочет в правдивые глазкиВзглянуть она маленькой дочке.

В субботуТемнеет… Готовятся к чаю…Дремлет Ася под маминой шубой.Я страшную сказку читаюО старой колдунье беззубой.О старой колдунье, о гномах,О принцессе, ушедшей закатом.Как жутко в лесах незнакомыхБродить ей с невидящим братом!Одна у колдуньи забота:Подвести его к пропасти прямо!Темнеет… Сегодня Суббота,И будет печальная мама.Темнеет… Не помнишь о часе.Из столовой позвали нас к чаю.Клубочком свернувшейся АсеЯ страшную сказку читаю.

В классеСкомкали фартук холодные ручки,Вся побледнела, дрожит баловница.Бабушка будет печальна: у внучкиВдруг – единица!Смотрит учитель, как будто не веряЭтим слезам в опустившемся взоре.Ах, единица большая потеря!Первое горе!Слезка за слезкой упали, сверкая,В белых кругах уплывает страница…Разве учитель узнает, какаяБоль – единица?

На бульвареВ небе – вечер, в небе – тучки,В зимнем сумраке бульвар.Наша девочка устала,Улыбаться перестала.Держат маленькие ручкиСиний шар.Бедным пальчикам неловко:Синий шар стремится вдаль.Не дается счастье даром!Сколько муки с этим шаром!Миг – и выскользнет веревка.Что останется? Печаль.Утомились наши ручки,– В зимнем сумраке бульвар. —Наша детка побежала,Ручки сонные разжала…Мчится в розовые тучкиСиний шар.

Совет«Если хочешь ты папе советом помочь»,Шепчет папа любимице-дочке,«Будут целую ночь, будут целую ночьНад тобою летать ангелочки.Блещут крылышки их, а на самых концахШелестят серебристые блестки.Что мне делать, дитя, чтоб у мамы в глазахНе дрожали печальные слезки?Плещут крылышки их и шумят у дверей.Все цвета ты увидишь, все краски!Чем мне маме помочь? Отвечай же скорей!»– «Я скажу: расцелуй ее в глазки!А теперь ты беги (только свечку задуйИ сложи аккуратно чулочки).И сильнее беги, и сильнее целуй!Будут, папа, летать ангелочки?»

Мальчик с розойХорошо невзрослой быть и сладкоО невзрослом грезить вечерами!Вот в тени уютная кроваткаИ портрет над нею в темной раме.На портрете белокурый мальчикУронил увянувшую розу,И к губам его прижатый пальчикЗатаил упрямую угрозу.Этот мальчик был любимец графа,С колыбели грезивший о шпаге,Но открыл он, бедный, дверцу шкафа,Где лежали тайные бумаги.Был он спрошен и солгал в ответе,Затаив упрямую угрозу.Только розу он любил на светеИ погиб изменником за розу.Меж бровей его застыла складка,Он печален в потемневшей раме…Хорошо невзрослой быть и сладкоО невзрослом плакать вечерами!

Девочка-смертьЛуна омывала холодный паркетМолочной и ровной волной.К горячей щеке прижимая букет,Я сладко дремал под луной.Сияньем и сном растревожен вдвойне,Я сонные глазки открыл,И девочка-смерть наклонилась ко мне,Как розовый ангел без крыл.На тоненькой шее дрожит медальон,Румянец струится вдоль щек,И видно бежала: чуть-чуть запыленЕе голубой башмачок.Затейлив узор золотой бахромы,В кудрях бирюзовая нить.«Ты – маленький мальчик, я – девочка: мыДорогою будем шалить.Надень же (ты – рыцарь) мой шарф кружевной!»Я молча ей подал букет…Молочной и ровной, холодной волнойЛуна омывала паркет.

Принц и лебедиВ тихий час, когда лучи неяркиИ душа устала от людей,В золотом и величавом паркеЯ кормлю спокойных лебедей.Догорел вечерний праздник неба.(Ах, и небо устает пылать!)Я стою, роняя крошки хлебаВ золотую, розовую гладь.Уплывают беленькие крошки,Покружась меж листьев золотых.Тихий луч мои целует ножкиИ дрожит на прядях завитых.Затенен задумчивой колонной,Я стою и наблюдаю я,Как мой дар с печалью благосклоннойПринимают белые друзья.В темный час, когда мы всё лелеем,И душа томится без людей,Во дворец по меркнущим аллеямЯ иду от белых лебедей.

За книгами«Мама, милая, не мучь же!Мы поедем или нет?»Я большая, – мне семь лет,Я упряма, – это лучше.Удивительно упряма:Скажут нет, а будет да.Не поддамся никогда,Это ясно знает мама.«Поиграй, возьмись за дело,Домик строй». – «А где картон?»«Что за тон?» – «Совсем не тон!Просто жить мне надоело!Надоело… жить… на свете,Все большие – палачи,Давид Копперфильд»… – «Молчи!Няня, шубу! Что за дети!»Прямо в рот летят снежинки…Огонечки фонарей…«Ну, извозчик, поскорей!Будут, мамочка, картинки?»Сколько книг! Какая давка!Сколько книг! Я все прочту!В сердце радость, а во ртуВкус соленого прилавка.

1909

Неравные братья«Я колдун, а ты мой брат».«Ты меня посадишь в яму!»«Ты мой брат и ты не рад?»«Спросим маму!»«Хорошо, так ты солдат».«Я всегда играл за даму!»«Ты солдат и ты не рад?»«Спросим маму!»«Я придумал: акробат».«Не хочу такого сраму!»«Акробат – и ты не рад?»«Спросим маму!»

Скучные игрыГлупую куклу со стулаЯ подняла и одела.Куклу я на пол швырнула:В маму играть – надоело!Не поднимаясь со стулаДолго я в книгу глядела.Книгу я на пол швырнула:В папу играть – надоело!

МятежникиЧто за мука и нелепостьЭтот вечный страх тюрьмы!Нас домой зовут, а мыСтроим крепость.Как помочь такому горю?Остается лишь одно:Изловчиться – и в окно,Прямо к морю!Мы – свободные пираты,Смелым быть – наш первый долг.Ненавистный голос смолк.За лопаты!Слов не слышно в этом вое,Ветер, море, – все за нас.Наша крепость поднялась,Мы – герои!Будет славное сраженье.Ну, товарищи, вперед!Враг не ждет, а подождетУмноженье.

Живая цепочкаЭти ручки кто расцепит,Чья тяжелая рука?Их цепочка так легкаПод умильный детский лепет.Кто сплетенные разнимет?Перед ними каждый – трус!Эту тяжесть, этот грузКто у мамы с шеи снимет?А удастся, – в миг у дочкиБудут капельки в глазах.Будет девочка в слезах,Будет мама без цепочки.И умолкнет милый лепет,Кто-то всхлипнет; скрипнет дверь…Кто разнимет их теперьЭти ручки, кто расцепит?

БаярдЗа умноженьем – черепаха,Зато чертенок за игрой,Мой первый рыцарь был без страха,Не без упрека, но герой!Его в мечтах носили кони,Он был разбойником в лесу,Но приносил мне на ладониС магнолий снятую росу.Ему на шее загорелойЯ поправляла талисман,И мне, как он чужой и смелой,Он покорялся, атаман!Улыбкой принц и школьник платьем,С кудрями точно из огня,Учителям он был проклятьемИ совершенством для меня!За принужденье мстил жестоко, —Великий враг чернил и парт!И был, хотя не без упрека,Не без упрека, но Баярд!

Мама на дачеМы на даче: за лугом Ока серебрится,Серебрится, как новый клинок.Наша мама сегодня царица,На головке у мамы венок.Наша мама не любит тяжелой прически, —Только время и шпильки терять!Тихий лучик упал сквозь березкиНа одну шелковистую прядь.В небе облачко плыло и плакало, тая.Назвала его мама судьбой.Наша мама теперь золотая,А венок у нее голубой.Два веночка на ней, два венка, в самом деле:Из цветов, а другой из лучей.Это мы васильковый надели,А другой, золотистый – ничей.Скоро вечер: за лесом луна загорится,На плотах заблестят огоньки…Наша мама сегодня царица,На головке у мамы венки.

Жар-Птица

Максу Волошину

Нет возможности, хоть брось!Что ни буква – клякса,Строчка вкривь и строчка вкось,Строчки веером, – все врозь!Нету сил у Макса!– «Барин, кушать!» Что еда!Блюдо вечно блюдоИ вода всегда вода.Что еда ему, когдаОжидает чудо?У больших об этом речь,А большие правы.Не спешит в постельку лечь,Должен птицу он стеречь,Богатырь кудрявый.Уж часы двенадцать бьют,(Бой промчался резкий),Над подушкой сны встаютВ складках занавески.Промелькнет – не Рыба-Кит,Трудно ухватиться!Точно радуга блестит!Почему же не летитЧудная Жар-Птица?Плакать – глупо. Он не глуп,Он совсем не плакса,Не надует гордых губ, —Ведь Жар-Птица, а не супОжидает Макса!Как зарница! На хвостеЗолотые блестки!Много птиц, да все не те…На ресницах в темнотеЗасияли слезки.Он тесней к окну приник:Серые фигуры…Вдалеке унылый крик…– В эту ночь он всё постиг,Мальчик белокурый!

«Так»«Почему ты плачешь?» – «Так».«Плакать “так” смешно и глупо.Зареветь, не кончив супа!Отними от глаз кулак!Если плачешь, есть причина.Я отец, и я не враг.Почему ты плачешь?» – «Так».«Ну какой же ты мужчина?Отними от глаз кулак!Что за нрав такой? Откуда?Рассержусь, и будет худо!Почему ты плачешь?» – «Так».

В сквереПылают щеки на ветру.Он выбран, он король!Бежит, зовет меня в игру.«Я все игрушки соберу,Ну, мамочка, позволь!»«Еще простудишься!» – «Ну да!»Как дикие бежим.Разгорячились, – не беда,Уж подружились навсегдаМы с мальчиком чужим.«Ты рисовать умеешь?» – «Нет,А трудно?» – «Вот так труд!Я нарисую твой портрет».«А рассказать тебе секрет?»«Скорей, меня зовут!»«Не разболтаешь? Поклянись!»Приоткрывает рот,Остановился, смотрит вниз:«Ужасно стыдно, отвернись!Ты лучше всех, – ну вот».Уж солнце скрылось на песке,Бледнеют облака,Шумят деревья вдалеке…О, почему в моей рукеНе Колина рука!

После гостейВот и уходят. Запели вдалиЖалобным скрипом ворота.Грустная, грустная нота…Вот и ушли.Мама сережки сняла, – почему?И отстегнула браслеты,Спрятала в шкафчик конфеты,Точно в тюрьму.Красную мебель, отраду детей,Мама в чехлы одевает…Это всегда так бываетПосле гостей!

Конец сказки«Тает царевна, как свечка,Руки сложила крестом,На золотое колечкоГрустно глядит». – «А потом?»«Вдруг за оградою – трубы!Рыцарь летит со щитом.Расцеловал ее в губы,К сердцу прижал». – «А потом?»«Свадьбу сыграли на дивоВ замке ее золотом.Время проводят счастливо,Деток растят». – «А потом?»

Болезнь«Полюбился ландыш белыйОдинокой резеде.Что зеваешь?» – «Надоело!»«Где болит?» – «Нигде!»«Забавлял ее на грядкеБолтовнею красный мак.Что надулся?» – «Ландыш гадкий!»«Почему?» – «Да так!»«Видно счастье в этом маке,Быть у красного в плену!..Что смеешься?» – «Волен всякий!»«Баловник!» – «Да ну?»«Полюбился он невольноОдинокой резеде.Что вздыхаешь?» – «Мама, больно!»«Где болит?» – «Везде!»

Бабушкин внучек

Сереже

Шпагу, смеясь, подвесил,Люстру потрогал – звон…Маленький мальчик весел:Бабушкин внучек он!Скучно играть в портретной,Девичья ждет, балкон.Комнаты нет запретной:Бабушкин внучек он!Если в гостиной страннойЖутко ему колонн,Может уснуть в диванной:Бабушкин внучек он!Светлый меж темных креселМальчику снится сон.Мальчик и сонный весел:Бабушкин внучек он!

Коктебель, 13 мая 1911

Венера

Сереже

1В небо ручонками тянется,Строит в песке купола…Нежно вечерняя странницаВ небо его позвала.Пусть на земле увядание,Над колыбелькою крест!Мальчик ушел на свиданиеС самою нежной из звезд.2Ах, недаром лучше хлебаЖадным глазкам балаган.Темнокудрый мальчуган,Он недаром смотрит в небо!По душе ему курган,Воля, поле, даль без меры…Он рожден в лучах Венеры,Голубой звезды цыган.

Коктебель, 18 мая 1911

Контрабандисты и бандиты

Сереже

Он после книги весь усталый,Его пугает темнота…Но это вздор! Его мечта —Контрабандисты и кинжалы.На наши ровные местаГлядит в окно глазами серны.Контрабандисты и таверныЕго любимая мечта.Он странно-дик, ему из школыНе ждать похвального листа.Что бедный лист, когда мечта —Контрабандисты и пистолы!Что все мирское суетаПусть говорит аббат сердитый, —Контрабандисты и бандитыЕго единая мечта!

Коктебель, Змеиный грот. 1911

Рождественская дамаСерый ослик твой ступает прямо,Не страшны ему ни бездна, ни река…Милая Рождественская дама,Увези меня с собою в облака!Я для ослика достану хлеба,(Не увидят, не услышат, – я легка!)Я игрушек не возьму на небо…Увези меня с собою в облака!Из кладовки, чуть задремлет мама,Я для ослика достану молока.Милая Рождественская дама,Увези меня с собою в облака!

1909

Белоснежка

Александру Давидовичу Топольскому

Спит Белоснежка в хрустальном гробу.Карлики горько рыдают, малютки.Из незабудок веночек на лбуИ на груди незабудки.Ворон – печальный сидит на дубу.Спит Белоснежка в хрустальном гробу.Плачется карлик в смешном колпаке,Плачется: «Плохо ее берегли мы!»Белую ленту сжимает в рукеМаленький карлик любимый.Средний – печальный играет в трубу.Спит Белоснежка в хрустальном гробу.Старший у гроба стоит на часах,Смотрит и ждет, не мелькнет ли усмешка.Спит Белоснежка с венком в волосах,Не оживет Белоснежка!Ворон – печальный сидит на дубу.Спит Белоснежка в хрустальном гробу.

Детский деньУтро… По утрам мыПасмурны всегда.Лучшие годаОтравляют гаммы.Ждет опасный путь,Бой и бриллианты, —Скучные диктантыНе дают вздохнуть!Сумерки… К вечернеСлышен дальний звон.Но не доплетенНаш венец из терний.Слышится: «раз, два!»И летят из детскойПесенки немецкойГлупые слова.

1909

ПриездВозгласами звонкимиПолон экипаж.Ах, когда же вынырнетС белыми колонкамиСтарый домик наш!В экипаже песенки,(Каждый о своем!)Вот аллея длинная,А в конце у лесенкиСиний водоем.«Тише вы, проказники!»И творит кресты,Плачет няня старая.Ворота́, как в праздники,Настежь отперты.Вышла за колонки я, —Радостно до слез!А вверху качаютсяЮные и тонкиеВеточки берез.

ПаромТемной ночью в тарантасеЕдем с фонарем.«Ася, спишь?» Не спится Асе:Впереди паром!Едем шагом (в гору тяжко),В сонном поле гром.«Ася, слышишь?» Спит бедняжка,Проспала паром!В темноте Ока блеснулаЖидким серебром.Ася глазки разомкнула…«Подавай паром!»

Колыбельная песня АсеСпи, царевна! Уж в долинеКолокол затих,Уж коснулся сумрак синийБашмачков твоих.Чуть колышутся березы,Ветерок свежей.Ты во сне увидишь слезыБрошенных пажей.Тронет землю легким взмахомТрепетный плюмаж.Обо всем шепнет со страхомНепокорный паж.Будут споры… и уступки,(Ах, нельзя без них!)И коснутся чьи-то губкиБашмачков твоих.

Осень в ТарусеЯсное утро не жарко,Лугом бежишь налегке.Медленно тянется баркаВниз по Оке.Несколько слов поневолеВсё повторяешь подряд.Где-то бубенчики в полеСлабо звенят.В поле звенят? На лугу ли?Едут ли на молотьбу?Глазки на миг заглянулиВ чью-то судьбу.Синяя даль между сосен,Говор и гул на гумне…И улыбается осеньНашей весне.Жизнь распахнулась, но все же…Ах, золотые деньки!Как далеки они, Боже!Господи, как далеки!

ПодрастающейОпять за окнами снежокСветло украсил ель…Зачем переросла, дружок,Свою ты колыбель?Летят снежинки, льнут ко всемИ тают без числа…Зачем, ты, глупая, зачемЕе переросла?В ней не давила тяжесть дней,В ней так легко спалось!Теперь глаза твои темнейИ золото волос…Широкий мир твой взгляд зажег,Но счастье даст тебе ль?Зачем переросла, дружок,Свою ты колыбель?

В пятнадцать летЗвенят-поют, забвению мешая,В моей душе слова: «пятнадцать лет».О, для чего я выросла большая?Спасенья нет!Еще вчера в зеленые березкиЯ убегала, вольная, с утра.Еще вчера шалила без прически,Еще вчера!Весенний звон с далеких колоколенМне говорил: «Побегай и приляг!»И каждый крик шалунье был позволен,И каждый шаг!Что впереди? Какая неудача?Во всем обман и, ах, на всем запрет!– Так с милым детством я прощалась, плача,В пятнадцать лет.

Первая розаДевочка мальчику розу дарит,Первую розу с куста.Девочку мальчик целует в уста,Первым лобзаньем дарит.Солнышко скрылось, аллея пуста…Стыдно в уста целовать!Девочка, надо ли было срыватьПервую розу с куста?

ИсповедьУлыбаясь, милым крошкой звали,Для игры сажали на колени…Я дрожал от их прикосновенийИ не смел уйти, уже неправый.А они упрямца для забавыЦеловали!В их очах я видел океаны,В их речах я пенье ночи слышал.«Ты поэт у нас! В кого ты вышел?»Сколько горечи в таких вопросах!Ведь ко мне клонился в темных косахЛик Татьяны!На заре я приносил букеты,У дверей шепча с последней дрожью:«Если да, – зачем же мучить ложью?Если нет, – зачем же целовали?»А они с улыбкою давалиМне конфеты.

УголькиВ эту ночь он спать не лег,Все писал при свечке.Это видел в печкеКрасный уголек.Мальчик плакал и вздыхалО другом сердечке.Это в темной печкеУголек слыхал.Все чужие… Бог далек…Не было б осечки!Гаснет, гаснет в печкеКрасный уголек.

Дикая воляЯ люблю такие игры,Где надменны все и злы.Чтоб врагами были тигрыИ орлы!Чтобы пел надменный голос:«Гибель здесь, а там тюрьма!»Чтобы ночь со мной боролась,Ночь сама!Я несусь, – за мною пасти,Я смеюсь – в руках аркан…Чтобы рвал меня на частиУраган!Чтобы все враги – герои!Чтоб войной кончался пир!Чтобы в мире было двое:Я и мир!

1909

ГимназисткаЯ сегодня всю ночь не уснуОт волшебного майского гула!Я тихонько чулки натянулаИ скользнула к окну.Я – мятежница с вихрем в крови,Признаю только холод и страсть я.Я читала Бурже: нету счастьяВне любви!«Он» отвержен с двенадцати лет,Только Листа играет и Грига,Он умен и начитан, как книга,И поэт!За один его пламенный взглядНа колени готова упасть я!Но родители нашего счастьяНе хотят…

Тройственный союзУ нас за робостью лицаСкрывается иное.Мы непокорные сердца.Мы молоды. Нас трое.Мы за уроком так тихи,Так пламенны в манеже.У нас похожие стихиИ сны одни и те же.Служить свободе – наш девиз,И кончить, как герои.Мы тенью Шиллера клялись.Мы молоды. Нас трое.

1909

Поклонник БайронаЕму в окно стучатся розы,Струится вкрадчивый аккорд…Он не изменит гордой позы,Поклонник Байрона, – он горд.В саду из бархата и блестокШалит с пастушкою амур.Не улыбается подросток,Поклонник Байрона, – он хмур.Чу! За окном плесканье весел,На подоконнике букет…Он задрожал, он книгу бросил.Прости поклоннику, поэт!

1910

«Он был синеглазый и рыжий…»Костюмчик полинялыйМелькает под горой.Зовет меня на скалыМой маленький герой.Уж открывает где-тоЗеленый глаз маяк.Печально ждет ответаМой маленький моряк.Уж в зеркале заливаХолодный серп блестит.Вздыхает терпеливоМой маленький бандит.Сердечко просит ласки, —Тому виною март.И вытирает глазкиМой маленький Баярд.

Под дождемМедленный дождик идет и идет,Золото мочит кудрей.Девочка тихо стоит у дверей,Девочка ждет.Серые тучи, а думы серей,Дума: «Придет? Не придет?»Мальчик, иди же, беги же скорей:Девочка ждет!С каждым мгновеньем, летящим вперед,Детское сердце мудрей.Долго ли, мальчик, у первых дверейДевочка ждет?

Детский югВ каждом случайном объятьиЯ вспоминаю ее,Детское сердце мое,Девочку в розовом платье.Где-то в горах огоньки,(Видно, душа над могилой).Синие глазки у милойИ до плечей завитки.Облаком пар из пекарен,Воздух удушливый прян,Где-то рокочет фонтан,Что-то лопочет татарин.Жмутся к холодной щекеПохолодевшие губки;Нежные ручки так хрупкиВ похолодевшей руке…В чьей опьяненном объятииТы обрела забытье,Лучшее сердце мое,Девочка в розовом платье.

Гурзуф, Генуэзская крепость, апрель 1911

Только девочкаЯ только девочка. Мой долгДо брачного венцаНе забывать, что всюду – волкИ помнить: я – овца.Мечтать о замке золотом,Качать, кружить, трястиСначала куклу, а потомНе куклу, а почти.В моей руке не быть мечу,Не зазвенеть струне.Я только девочка, – молчу.Ах, если бы и мнеВзглянув на звезды знать, что тамИ мне звезда зажгласьИ улыбаться всем глазам,Не опуская глаз!

ТверскаяВот и мир, где сияют витрины,Вот Тверская, – мы вечно тоскуем о ней.Кто для Аси нужнее Марины?Милой Асеньки кто мне нужней?Мы идем, оживленные, рядом,Все впивая: закат, фонари, голоса,И под чьим-нибудь пристальным взглядомИногда опуская глаза.Только нам огоньками сверкая,Только наш он, московский вечерний апрель.Взрослым – улица, нам же Тверская —Полувзрослых сердец колыбель.Колыбель золотого рассвета,Удивления миру, что утром дано…Вот окно с бриллиантами Тэта,Вот с огнями другое окно…Все поймем мы чутьем или верой,Всю подзвездную даль и небесную ширь!Возвышаясь над площадью серойРозовеет Страстной монастырь.Мы идем, ни на миг не смолкая.Все родные – слова, все родные – черты!О, апрель незабвенный – Тверская,Колыбель нашей юности ты!

«Мы с тобою лишь два отголоска…»Мы с тобою лишь два отголоска:Ты затихнул, и я замолчу.Мы когда-то с покорностью воскаОтдались роковому лучу.Это чувство сладчайшим недугомНаши души терзало и жгло.Оттого тебя чувствовать другомМне порою до слез тяжело.Станет горечь улыбкою скоро,И усталостью станет печаль.Жаль не слова, поверь, и не взора, —Только тайны утраченной жаль!От тебя, утомленный анатом,Я познала сладчайшее зло.Оттого тебя чувствовать братомМне порою до слез тяжело.

ЮнгеСыплют волны, с колесами споря,Серебристые брызги вокруг.Ни смущения в сердце, ни горя, —Будь счастливым, мой маленький друг!В синеву беспокойного моряВыплывает отважный фрегат.Ни смущения в сердце, ни горя, —Будь счастливым, мой маленький брат!

Очаг мудрецаНе поэтом он был: в незнакомомНе искал позабытых созвучий,Без гнева на звезды и тучиНаклонялся над греческим томом.За окнами жизнь засыпала,Уступала забвенью измена,За окнами пышная пенаЗа фонтаном фонтан рассыпала.В тот вечер случилось (ведь – странно,Мы не знаем грядущего мига!),Что с колен его мудрая книгаНа ковер соскользнула нежданно.И комната стала каютой,Где душа говорит с тишиною…Он плыл, убаюкан волною,Окруженный волненьем и смутой.Дорогие, знакомые видыИз рам потемневших кивали,А за окнами там проплывалиИ вздыхали, плывя, Нереиды.

Путь крестаСколько светлых возможностей ты погубил, не желая.Было больше их в сердце, чем в небе сияющих звезд.Лучезарного дня после стольких мучений ждала я,Получила лишь крест.Что горело во мне? Назови это чувство любовью,Если хочешь, иль сном, только правды от сердца не скрой:Я сумела бы, друг, подойти к твоему изголовьюОсторожной сестрой.Я кумиров твоих не коснулась бы дерзко и смело,Ни любимых имен, ни безумно-оплаканных книг.Как больное дитя я тебя б убаюкать сумелаВ неутешенный миг.Сколько светлых возможностей, милый, и сколькосмятений!Было больше их в сердце, чем в небе сияющих звезд…Но во имя твое я без слез – мне свидетели тени —Поднимаю свой крест.

Памятью сердцаПамятью сердца – венком незабудокЯ окружила твой милый портрет.Днем утоляет и лечит рассудок,Вечером – нет.Бродят шаги в опечаленной зале,Бродят и ждут, не идут ли в ответ.«Всё заживает», мне люди сказали…Вечером – нет.

Добрый путь!В мои глаза несмелоТы хочешь заглянуть.За лугом солнце село…Мой мальчик, добрый путь!Любви при первой встречеОтдайся и забудь.Уж на балконе свечи…Мой мальчик, добрый путь!Успокоенье – сердцу,Позволь ему уснуть!Я распахнула дверцу…Мой мальчик, добрый путь!

В раюВоспоминанье слишком давит плечи,Я о земном заплачу и в раю,Я старых слов при нашей новой встречеНе утаю.Где сонмы ангелов летают стройно,Где арфы, лилии и детский хор,Где всё покой, я буду беспокойноЛовить твой взор.Виденья райские с усмешкой провожая,Одна в кругу невинно-строгих дев,Я буду петь, земная и чужая,Земной напев!Воспоминанье слишком давит плечи,Настанет миг, – я слез не утаю…Ни здесь, ни там, – нигде не надо встречи,И не для встреч проснемся мы в раю!

1909

Последняя встречаО, я помню прощальные речи,Их шептавшие помню уста.«Только чистым даруются встречи.Мы увидимся, будь же чиста».Я учителю молча внимала.Был он нежность и ласковость весь.Он о «там» говорил, но как малоЭто «там» заменяло мне «здесь»!Тишина посылается роком, —Тем и вечны слова, что тихи.Говорил он о самом глубоком,Баратынского вспомнил стихи;Говорил о игре отражений,О лучах закатившихся звезд…Я не помню его выражений,Но улыбку я помню и жест.Ни следа от былого недуга,Не мучительно бремя креста.Только чистые узрят друг друга, —Мой любимый, я буду чиста!

Ни здесь, ни тамОпять сияющим крестамПоют хвалу колокола.Я вся дрожу, я поняла,Они поют: «и здесь и там».Улыбка просится к устам,Еще стремительней хвала…Как ошибиться я могла?Они поют: «не здесь, а там».О, пусть сияющим крестамПоют хвалу колокола…Я слишком ясно поняла:«Ни здесь, ни там… Ни здесь, ни там»…

На зареИх души неведомым счастьемБаюкал предутренний гул.Он с тайным и странным участьемВ их детские сны заглянул.И, сладким предчувствием раненКаких-то безудержных гроз,Спросил он, и был им так страненЕго непонятный вопрос.Оне, притаясь, промолчалиИ молча порвали звено…За миг бесконечной печалиДа будет ему прощено!

«И как прежде оне улыбались…»И как прежде оне улыбались,Обожая изменчивый дым;И как прежде оне ошибались,Улыбаясь ошибкам своим;И как прежде оне безустанноОтдавались нежданной волне.Но по-новому грустно и странноВечерами молчали оне.

Зимняя сказка«Не уходи», они шепнули с лаской,«Будь с нами весь!Ты видишь сам, какой нежданной сказкойТы встречен здесь».«О, подожди», они просили нежно,С мольбою рук.«Смотри, темно на улицах и снежно…Останься, друг!О, не буди! На улицах морозно…Нам нужен сон!»Но этот крик последний слишком поздноРасслышал он.

«И уж опять они в полуистоме…»И уж опять они в полуистомеО каждом сне волнуются тайком;И уж опять в полууснувшем домеВедут беседу с давним дневником.Опять под музыку на маленьком диванеЗвенит-звучит таинственный рассказО рудниках, о мертвом караване,О подземелье, где зарыт алмаз.Улыбка сумерок, как прежде, в окна льется;Как прежде, им о лампе думать лень;И уж опять из темного колодцаВстает Ундины плачущая тень.Да, мы по-прежнему мечтою сердце лечим,В недетский бред вплетая детства нить,Но близок день, – и станет грезить нечем,Как и теперь уже нам нечем жить!

Декабрьская сказкаМы слишком молоды, чтобы проститьТому, кто в нас развеял чары.Но, чтоб о нем, ушедшем, не грустить,Мы слишком стары!Был замок розовый, как зимняя заря,Как мир – большой, как ветер – древний.Мы были дочери почти царя,Почти царевны.Отец – волшебник был, седой и злой;Мы, рассердясь, его сковали;По вечерам, склоняясь над золой,Мы колдовали;Оленя быстрого из рога пили кровь,Сердца разглядывали в лупы…А тот, кто верить мог, что есть любовь,Казался глупый.Однажды вечером пришел из тьмыПечальный принц в одежде серой.Он говорил без веры, ах, а мыВнимали с верой.Рассвет декабрьский глядел в окно,Алели робким светом дали…Ему спалось и было всё равно,Что мы страдали!Мы слишком молоды, чтобы забытьТого, кто в нас развеял чары.Но, чтоб опять так нежно полюбить —Мы слишком стары!

Под Новый годВстретим пришельца лампадкой,Тихим и верным огнем.Только ни вздоха украдкой,Ни вздоха о нем!Яркого света не надо,Лампу совсем привернем.Только о лучшем ни взгляда,Ни взгляда о нем!Пусть в треволненье беспечномГод нам покажется днем!Только ни мысли о вечном,Ни мысли о нем!Станем «сестричками» снова,Крепче друг к другу прильнем.Только о прошлом ни слова,Ни слова о нем!

Декабрь и январьВ декабре на заре было счастье,Длилось – миг.Настоящее, первое счастьеНе из книг!В январе на заре было горе,Длилось – час.Настоящее, горькое гореВ первый раз!

СлезыСлезы? Мы плачем о темной передней,Где канделябра никто не зажег;Плачем о том, что на крыше соседнейСтаял снежок;Плачем о юных, о вешних березках,О несмолкающем звоне в тени;Плачем, как дети, о всех отголоскахВ майские дни.Только слезами мы путь обозначимВ мир упоений, не данный судьбой…И над озябшим котенком мы плачем,Как над собой.Отнято все, – и покой и молчанье.Милый, ты много из сердца унес!Но не сумел унести на прощаньеНескольких слез.

Aeternum vale<a type="note" l:href="#n_12">[12]</a>Aeternum vale! Сброшен крест!Иду искать под новым бредомИ новых бездн и новых звезд,От поражения – к победам!Aeternum vale! Дух окрепИ новым сном из сна разбужен.Я вся – любовь, и мягкий хлебДареной дружбы мне не нужен.Aeternum vale! В путь инойМеня ведет иная твердость.Меж нами вечною стенойНеумолимо встала – гордость.

1911

ЭпилогОчарованье своих же обетов,Жажда любви и незнанье о ней…Что же осталось от блещущих дней?Новый портрет в галерее портретов,Новая тень меж теней.Несколько строк из любимых поэтов,Прелесть опасных, иных ступеней…Вот и разгадка таинственных дней!Лишний портрет в галерее портретов,Лишняя тень меж теней.

1910

Не в нашей властиВозвращение в жизнь – не обман, не измена.Пусть твердим мы: «Твоя, вся твоя!» чуть дыша,Все же сердце вернется из плена,И вернется душа.Эти речи в бреду не обманны, не лживы,(Разве может солгать, – ошибается бред!)Но проходят недели, – мы живы,Забывая обет.В этот миг расставанья мучительно-скорыйНам казалось: на солнце навек пелена,Нам казалось: подвинутся горы,И погаснет луна.В этот горестный миг – на печаль или радость —Мы и душу и сердце, мы всё отдаем,Прозревая великую сладостьВ отрешенье своем.К утешителю-сну простираются руки,Мы томительно спим от зари до зари…Но за дверью знакомые звуки:«Мы пришли, отвори!»В этот миг, улыбаясь раздвинутым стенам,Мы кидаемся в жизнь, облегченно дыша.Наше сердце смеется над пленом,И смеется душа!

РаспятиеТы помнишь? Розовый закатЛаскал дрожащие листы,Кидая луч на темный скатИ темные кресты.Лилось заката торжество,Смывая боль и тайный грех,На тельце нежное Того,Кто распят был за всех.Закат погас; в последний разБлеснуло золото кудрей,И так светло взглянул на насМалютка Назарей.Мой друг, незнанием томим,Ты вдаль шагов не устреми:Там правды нет! Будь вечно с НимИ с нежными детьми.И, если сны тебе велятИдти к «безвестной красоте»,Ты вспомни безответный взглядРебенка на кресте.

Привет из башниСкоро вечер: от тьмы не укрыться,Чья-то тень замелькает в окне…Уезжай, уезжай же, мой рыцарь,На своем золотистом коне!В неизвестном, в сияющем светеПомяни незнакомку добром!Уж играет изменчивый ветерЗолотым и зеленым пером.Здесь оконца узорные узки,Здесь и утром портреты в тени…На зеленом, на солнечном спускеНезнакомку добром помяни!Видит Бог, от судьбы не укрыться.Чья-то тень замелькала в окне…Уезжай, уезжай же, мой рыцарь,На своем золотистом коне!

Резеда и розаОдин маня, другой с полуугрозой,Идут цветы блестящей чередой.Мы на заре клянемся только розой,Но в поздний час мы дышим резедой.Один в пути пленяется мимозой,Другому ландыш мил, блестя в росе. —Но на заре мы дышим только розой,Но резедою мы кончаем все!

Итог дняАх, какая усталость под вечер!Недовольство собою и миром и всем!Слишком много я им улыбалась при встрече,Улыбалась, не зная зачем.Слишком много вопросов без жаждыЗа ответ заплатить возлиянием слез.Говорили, гадали, и каждыйНеизвестность с собою унес.Слишком много потупленных взоров,Слишком много ненужных бесед в терему,Вышивания бисером слишком ненужных узоров.Вот гирлянда, вот ангел… К чему?Ах, какая усталость! Как слабыНаши лучшие сны! Как легка в обыденность ступень!Я могла бы уйти, я замкнуться могла бы…Я Христа предавала весь день!

Призрак царевныС темной веткою шепчется ветка,Под ногами ложится трава,Где-то плачет сова…Дай мне руку, пугливая детка!Я с тобою, твой рыцарь и друг,Ты тихонько дрожишь почему-то.Не ломай своих рук,А плащом их теплее закутай.Много странствий он видел и чащ,В нем от пуль неприятельских дыры.Ты закутайся в плащ:Здесь туманы ползучие сыры,Здесь сгоришь на болотном огне!Беззащитные руки ломая,Ты напомнила мнеТу царевну из дальнего мая,Ту, любимую слишком давно,Чьи уста, как рубины горели…Предо мною окноИ головка в плену ожерелий.Нежный взор удержать не сумел,Я, обняв, оторвался жестоко…Как я мог, как я смелПогубить эту розу Востока!С темной веткою шепчется ветка,Небосклон предрассветный серей.Дай мне руку скорейНа прощанье, пугливая детка!

Письмо на розовой бумагеВ какой-то дальней рейнской сагеПечальный юноша-геройСжигает позднею поройПисьмо на розовой бумаге.И я, как рыцарь (без пера,Увы, без шлема и без шпаги!),Письмо на розовой бумагеНа канделябре сжег вчера.Его в поход умчали флаги,Фанфары смех и боя пыл,И он, счастливый, позабылПисьмо на розовой бумаге.Оно погибло на огне,Но шелестит при каждом шаге,Письмо на розовой бумагеУж не на мне оно, – во мне!Пусть забывает в дальней сагеПечальный рыцарь грусть свою, —Ах, я в груди его таю,Письмо на розовой бумаге!

Два исхода1Со мной в ночи шептались тени,Ко мне ласкались кольца дыма,Я знала тайны вcex растенийИ песни всех колоколов, —А люди мимо шли без слов,Куда-то вдаль спешили мимо.Я трепетала каждой жилкойСреди безмолвия ночного,Над жизнью пламенной и пылкойДержа задумчивый фонарь…Я не жила, – так было встарь.Что было встарь, то будет снова.2С тобой в ночи шептались тени,К тебе ласкались кольца дыма,Ты знала тайны всех растенийИ песни всех колоколов, —А люди мимо шли без словКуда-то вдаль спешили мимо.Ты трепетала каждой жилкойСреди безмолвия ночного,Над жизнью пламенной и пылкойДержа задумчивый фонарь…Ты не жила, – так было встарь.Что было встарь, – не будет снова.

Осужденные

Сестрам Тургеневым

У них глаза одни и те жеИ те же голоса.Одна цветок неживше-свежий,Другая луч, что блещет реже,В глазах у третьей – небо. Где жеТакие встретишь небеса?Им отдала при первой встречеЯ чаянье свое.Одна глядит, как тают свечи,Другая вся в капризной речи,А третьей так поникли плечи,Что плачешь за нее.Одна, безмолвием пугая,Под игом тишины;Еще изменчива другая,А третья ждет, изнемогая…И все, от жизни убегая,Уже осуждены.

Москва, осень 1910

Из сказки в жизньХоть в вагоне темном и неловко,Хорошо под шум колес уснуть!Добрый путь, Жемчужная Головка,Добрый путь!Никому – с участьем или гневно —Не позволь в былое заглянуть.Добрый путь, погибшая царевна,Добрый путь!

В зеркале книги М. Д.-ВЭто сердце – мое! Эти строки – мои!Ты живешь, ты во мне, Марселина!Уж испуганный стих не молчит в забытьи,И слезами растаяла льдина.Мы вдвоем отдались, мы страдали вдвоем,Мы, любя, полюбили на муку!Та же скорбь нас пронзила и тем же копьем,И на лбу утомленно-горячем своемЯ прохладную чувствую руку.Я, лобзанья прося, получила копье!Я, как ты, не нашла властелина!..Эти строки – мои! Это сердце – мое!Кто же, ты или я – Марселина?

ЭстетыНаши встречи, – только ими дышим все мы,Их предчувствие лелея в каждом миге, —Вы узнаете, разрезав наши книги.Всё, что любим мы и верим – только темы.Сновидение друг другу подарив, мыРасстаемся, в жажде новых сновидений,Для себя и для другого – только тени,Для читающих об этом – только рифмы.

Они и мыГероини испанских преданийУмирали, любя,Без укоров, без слез, без рыданий.Мы же детски боимся страданийИ умеем лишь плакать, любя.Пышность замков, разгульность охоты,Испытанья тюрьмы, —Всё нас манит, но спросят нас: «Кто ты?»Мы согнать не сумеем дремотыИ сказать не сумеем, кто мы.Мы все книги подряд, все напевы!Потому на зареДетский грех непонятен нам Евы.Потому, как испанские девы,Мы не гибнем, любя, на костре.

На концертеСтранный звук издавала в тот вечер старинная скрипка:Человеческим горем – и женским! – звучал ее плач.Улыбался скрипач.Без конца к утомленным губам возвращалась улыбка.Странный взгляд посылала к эстраде из сумрачной ложиНезнакомая дама в уборе лиловых камней.Взгляд картин и теней!Неразгаданный взгляд, на рыдание скрипки похожий.К инструменту летел он стремительно-властно и прямо.Стон аккорда, – и вдруг оборвался томительный плач…Улыбался скрипач,Но глядела в партер – безучастно и весело – дама.

ОблачкоОблачко, белое облачко с розовым краемВыплыло вдруг, розовея последним огнем.Я поняла, что грущу не о нем,И закат мне почудился – раем.Облачко, белое облачко с розовым краемВспыхнуло вдруг, отдаваясь вечерней судьбе.Я поняла, что грущу о себе,И закат мне почудился – раем.Облачко, белое облачко с розовым краемКануло вдруг в беспредельность движеньем крыла.Плача о нем, я тогда поняла,Что закат мне – почудился раем.

Розовый домикМеж великанов-соседей, как гномикОн удивлялся всему.Маленький розовый домик,Чем он мешал и кому?Чуть потемнеет, в закрытые ставниТихо стучит волшебство.Домик смиренный и давний,Чем ты смутил и кого?Там засмеются, мы смеху ответим.Фея откроет Эдем…Домик, понятный лишь детям,Чем ты грешил, перед кем?Лучшие радости с ним погребли мыФеи нырнули во тьму…Маленький домик любимый,Чем ты мешал и кому?

До первой звездыДо первой звезды (есть ли звезды еще?Ведь всё изменяет тайком!)Я буду молиться – кому? – горячо,Безумно молиться – о ком?Молитва (равно ведь, о ком и кому!)Растопит и вечные льды.Я буду молиться в своем теремуДо первой, до первой звезды!

БарабанВ майское утро качать колыбель?Гордую шею в аркан?Пленнице – прялка, пастушке – свирель,Мне – барабан.Женская доля меня не влечет:Скуки боюсь, а не ран!Всё мне дарует, – и власть и почетМой барабан.Солнышко встало, деревья в цвету…Сколько невиданных стран!Всякую грусть убивай на лету,Бей, барабан!Быть барабанщиком! Всех впереди!Всё остальное – обман!Что покоряет сердца на пути,Как барабан?

«Улыбнись в мое «окно»…»

В. Я. Брюсову

Улыбнись в мое «окно»,Иль к шутам меня причисли, —Не изменишь, все равно!«Острых чувств» и «нужных мыслей»Мне от Бога не дано.Нужно петь, что все темно,Что над миром сны нависли…– Так теперь заведено. —Этих чувств и этих мыслейМне от Бога не дано!

Кошки

Максу Волошину

Они приходят к нам, когдаУ нас в глазах не видно боли.Но боль пришла – их нету боле:В кошачьем сердце нет стыда!Смешно, не правда ли, поэт,Их обучать домашней роли.Они бегут от рабской доли:В кошачьем сердце рабства нет!Как ни мани, как ни зови,Как ни балуй в уютной холе,Единый миг – они на воле:В кошачьем сердце нет любви!

1911

Молитва морюСолнце и звезды в твоей глубине,Солнце и звезды вверху, на просторе.Вечное море,Дай мне и солнцу и звездам отдаться вдвойнеСумрак ночей и улыбку зариДай отразить в успокоенном взоре.Вечное море,Детское горе мое усыпи, залечи, раствори.Влей в это сердце живую струю,Дай отдохнуть от терпения – в споре.Вечное море,В мощные воды твои свой беспомощный дух предаю!

Жажда

Лидии Александровне Тамбурер

Наше сердце тоскует о пиреИ не спорит и всё позволяет.Почему же ничто в этом миреНе утоляет?И рубины, и розы, и лица, —Всё вблизи безнадежно тускнеет.Наше сердце о книги пылится,Но не умнеет.Вот и юг, – мы томились по зною…Был он дерзок, – теперь умоляет…Почему же ничто под луноюНе утоляет?

Душа и имяПока огнями смеется бал,Душа не уснет в покое.Но имя Бог мне иное дал:Морское оно, морское!В круженье вальса, под нежный вздохЗабыть не могу тоски я.Мечты иные мне подал Бог:Морские они, морские!Поёт огнями манящий зал,Поёт и зовет, сверкая.Но душу Бог мне иную дал:Морская она, морская!

На возуЧто за жалобная нотаЛетней ночью стук телег!Кто-то едет, для кого-тоДалеко ночлег.Целый день шумели граблиНа откосе, на лужке.Вожжи новые ослаблиВ молодой руке.Счастье видится воочью:В небе звезды, – сны внизу.Хорошо июльской ночьюНа большом возу!Завтра снова будет круто:Знай работай, знай молчи.Хорошо ему, кому-то,На возу в ночи!

1911

ВождямСрок исполнен, вожди! На подмосткиВам судеб и времен колесо!Мой удел – с мальчуганом в матроскеПогонять золотое серсо.Ураганом святого безумьяПоднимайтесь, вожди, над толпой!Всё безумье отдам без раздумьяЗа весеннее: «Пой, птичка, пой».

1909

Июль – апрелюКак с задумчивых сосен струится смола,Так текут ваши слезы в апреле.В них весеннему дань и прости колыбелиИ печаль молодого ствола.Вы листочку сродни и зеленой коре,Полудети еще и дриады.Что деревья шумят, что журчат водопадыПонимали и мы – на заре!Вам струистые кудри клонить в водоем,Вам, дриадам, кружить по аллее…Но и нас, своенравные девочки-феи,Помяните в апреле своем!

Весна в вагонеВстают, встают за дымкой синейЗеленые холмы.В траве, как прежде, маргаритки,И чьи-то глазки у калитки…Но этой сказки героиниАпрельские – не мы!Ты улыбнулась нам, Мария,(Ты улыбалась снам!)Твой лик, прозрачней анемоны,Мы помним в пламени короны…Но этой встречи феерияАпрельская – не нам!

Гурзуф, 1 мая 1911

На радость

С. Э.

Ждут нас пыльные дороги,Шалаши на часИ звериные берлогиИ старинные чертоги…Милый, милый, мы, как боги:Целый мир для нас!Всюду дома мы на свете,Всё зовя своим.В шалаше, где чинят сети,На сияющем паркете…Милый, милый, мы, как дети:Целый мир двоим!Солнце жжет, – на север с юга,Или на луну!Им очаг и бремя плуга,Нам простор и зелень луга…Милый, милый, друг у другаМы навек в плену!

Герцог РейхштадтскийИз светлого круга печальных невестНе раз долетали призывы.Что нежные губы! Вздымались до звездЕго молодые порывы!Что жалобы скрипок, что ночи, как мед,Что мертвые статуи в парке?Иному навстречу! Победа не ждет,Не ждут триумфальные арки.Пусть пламенем пестрым кипит маскарад,Пусть шутит с ним дед благосклонный,Пусть кружатся пары, – на Сене парад,Парад у Вендомской колонны!Родному навстречу! Как пламя лицо,В груди раскаленная лава.И нежно сомкнула, вручая кольцо,Глаза ему юная слава.

ЗимаМы вспоминаем тихий снег,Когда из блеска летней ночиНам улыбнутся старческие очиПод тяжестью усталых век.Ах, ведь и им, как в наши дни,Казались все луга иными.По вечерам в волнисто-белом дымеВесной тонули и они.В раю затепленным свечамОгни земли казались грубы.С безумной грустью розовые губыО них шептались по ночам.Под тихим пологом зимыОни не плачут об апреле,Чтобы без слез отчаянья смотрелиВ лицо минувшему и мы.Из них судьба струит на насУспокоенье мудрой ночи, —И мне дороже старческие очиОткрытых небу юных глаз.

ПолночьСнова стрелки обежали целый круг:Для кого-то много счастья позади.Подымается с мольбою сколько рук!Сколько писем прижимается к груди!Где-то кормчий наклоняется к рулю,Кто-то бредит о короне и жезле,Чьи-то губы прошептали: не люблю,Чьи-то локоны запутались в петле.Где-то свищут, где-то рыщут по кустам,Где-то пленнику приснились палачи,Там, в ночи, кого-то душат, тамЗажигаются кому-то три свечи.Там, над капищем безумья и грехов,Собирается великая гроза,И над томиком излюбленных стиховЧьи-то юные печалятся глаза.

1912

Розовая юностьС улыбкой на розовых лицахСтоим у скалы мы во мраке.Сгорело бы небо в зарницахПри первом решительном знаке,И рухнула в бездну скала быПри первом решительном стуке…– Но, если б вы знали, как слабыУ розовой юности руки.

Неразлучной в дорогуСтоишь у двери с саквояжем.Какая грусть в лице твоем!Пока не поздно, хочешь, скажемВ последний раз стихи вдвоем.Пусть повторяет общий голосДоныне общие слова,Но сердце на два раскололось.И общий путь – на разных два.Пока не поздно, над роялем,Как встарь, головку опусти.Двойным улыбкам и печалямСпоем последнее прости.Пора! завязаны картонки,В ремни давно затянут плед…Храни Господь твой голос звонкийИ мудрый ум в шестнадцать лет!Когда над лесом и над полемВсе небеса замрут в звездах,Две неразлучных к разным долямПомчатся в разных поездах.

1911

БонапартистыДлинные кудри склонила к земле,Словно вдова молчаливо.Вспомнилось, – там, на гранитной скале,Тоже плакучая ива.Бедная ива казалась сестройЦарскому пленнику в клетке,И улыбался плененный герой,Гладя пушистые ветки.День Аустерлица – обман, волшебство,Легкая пена прилива…«Помните, там на могиле ЕгоТоже плакучая ива.С раннего детства я – сплю и не сплю —Вижу гранитные глыбы».«Любите? Знаете?» – «Знаю! Люблю!»«С Ним в заточенье пошли бы?»«За Императора – сердце и кровь,Все – за святые знамена!»Так началась роковая любовьИменем Наполеона.

Конькобежцы

Асе и Борису

Башлык откинула на плечи:Смешно кататься в башлыке!Смеется, – разве на каткеБывают роковые встречи?Смеясь над «встречей роковой»,Светло сверкают два алмаза,Два широко раскрытых глазаИз-под опушки меховой.Все удается, все фигуры!Ах, эта музыка и лед!И как легко ее ведетЕе товарищ белокурый.Уж двадцать пять кругов подрядОни летят по синей глади.Ах, из-под шапки эти пряди!Ах, исподлобья этот взгляд!. . . . . . . . . . . . .Поникли узенькие плечиЕе, что мчалась налегке.Ошиблась, Ася: на каткеБывают роковые встречи!

Первый балО, первый бал – самообман!Как первая глава романа,Что по ошибке детям дан,Его просившим слишком рано,Как радуга в струях фонтанаТы, первый бал, – самообман.Ты, как восточный талисман,Как подвиги в стихах Ростана.Огни сквозь розовый туман,Виденья пестрого экрана…О, первый бал – самообман!Незаживающая рана!

СтарухаСлово странное – старуха!Смысл неясен, звук угрюм,Как для розового ухаТёмной раковины шум.В нем – непонятое всеми,Кто мгновения экран.В этом слове дышит времяВ раковине – океан.

1912

Домики старой МосквыСлава прабабушек томных,Домики старой Москвы,Из переулочков скромныхВсё исчезаете вы,Точно дворцы ледяныеПо мановенью жезла.Где потолки расписные,До потолков зеркала?Где клавесина аккорды,Темные шторы в цветах,Великолепные мордыНа вековых воротах,Кудри, склоненные к пяльцам,Взгляды портретов в упор…Странно постукивать пальцемО деревянный забор!Домики с знаком породы,С видом ее сторожей,Вас заменили уроды, —Грузные, в шесть этажей.Домовладельцы – их право!И погибаете вы,Томных прабабушек слава,Домики старой Москвы.

1911

На вокзалеДва звонка уже и скоро третий,Скоро взмах прощального платка…Кто поймет, но кто забудет этиПять минут до третьего звонка?Решено за поездом погнаться,Все цветы любимой кинуть вслед.Наимладшему из нинадцать,Наистаршему под двадцать лет.Догонять ее, что станет силы,«Добрый путь» кричать до хрипоты.Самый младший не сдержался, милый:Две слезинки капнули в цветы.Кто мудрец, забыл свою науку,Кто храбрец, забыл свое: «воюй!»«Ася, руку мне!» и «Ася, руку!»(Про себя тихонько: «Поцелуй!»)Поезд тронулся – на волю Божью!Тяжкий вздох как бы одной души.И цветы кидали ей к подножьюВетераны, рыцари, пажи.

Брестский вокзал, 3 декабря 1911

Из сказки – в сказкуВсе твое: тоска по чуду,Вся тоска апрельских дней,Все, что так тянулось к небу, —Но разумности не требуй.Я до смерти будуДевочкой, хотя твоей.Милый, в этот вечер зимнийБудь, как маленький, со мной.Удивляться не мешай мне,Будь, как мальчик, в страшной тайнеИ остаться помоги мнеДевочкой, хотя женой.

1909

Литературным прокурорамВсё таить, чтобы люди забыли,Как растаявший снег и свечу?Быть в грядущем лишь горсточкой пылиПод могильным крестом? Не хочу!Каждый миг, содрогаясь от боли,К одному возвращаюсь опять:Навсегда умереть! Для того лиМне судьбою дано всё понять?Вечер в детской, где с куклами сяду,На лугу паутинную нить,Осужденную душу по взгляду…Всё понять и за всех пережить!Для того я (в проявленном – сила)Всё родное на суд отдаю,Чтобы молодость вечно хранилаБеспокойную юность мою.

1911

«Посвящаю эти строки…»Посвящаю эти строкиТем, кто мне устроит гроб.Приоткроют мой высокийНенавистный лоб.Изменённая без нужды,С венчиком на лбу,Собственному сердцу чуждойБуду я в гробу.Не увидят на лице:«Все мне слышно! Все мне видно!Мне в гробу еще обидноБыть как все».В платье белоснежном – с детстваНелюбимый цвет! —Лягу – с кем-то по соседству? —До скончанья лет.Слушайте! – Я не приемлю!Это – западня!Не меня опустят в землю,Не меня.Знаю! – Все сгорит дотла!И не приютит могилаНичего, что я любила,Чем жила.

Москва, весна 1913

«Идешь, на меня похожий…»Идешь, на меня похожий,Глаза устремляя вниз.Я их опускала – тоже!Прохожий, остановись!Прочти – слепоты куринойИ маков набрав букет —Что звали меня Мариной,И сколько мне было лет.Не думай, что здесь – могила,Что я появлюсь, грозя…Я слишком сама любилаСмеяться, когда нельзя!И кровь приливала к коже,И кудри мои вились…Я тоже была, прохожий!Прохожий, остановись!Сорви себе стебель дикийИ ягоду ему вслед:Кладбищенской земляникиКрупнее и слаще нет.Но только не стой угрюмо,Главу опустив на грудь.Легко обо мне подумай,Легко обо мне забудь.Как луч тебя освещает!Ты весь в золотой пыли…– И пусть тебя не смущаетМой голос из-под земли.

Коктебель, 3 мая 1913

«Моим стихам, написанным так рано…»Моим стихам, написанным так рано,Что и не знала я, что я – поэт,Сорвавшимся, как брызги из фонтана,Как искры из ракет,Ворвавшимся, как маленькие черти,В святилище, где сон и фимиам,Моим стихам о юности и смерти,– Нечитанным стихам!Разбросанным в пыли по магазинам,Где их никто не брал и не берет,Моим стихам, как драгоценным винам,Настанет свой черед.

Коктебель, 13 мая 1913

«Солнцем жилки налиты – не кровью…»Солнцем жилки налиты – не кровью —На руке, коричневой уже.Я одна с моей большой любовьюК собственной моей душе.Жду кузнечика, считаю до ста,Стебелек срываю и жую…– Странно чувствовать так сильно и такпростоМимолетность жизни – и свою.

15 мая 1913

«Вы, идущие мимо меня…»Вы, идущие мимо меняК не моим и сомнительным чарам, —Если б знали вы, сколько огня,Сколько жизни, растраченной даром,И какой героический пылНа случайную тень и на шорох…– И как сердце мне испепелилЭтот даром истраченный порох!О летящие в ночь поезда,Уносящие сон на вокзале…Впрочем, знаю я, что и тогдаНе узнали бы вы – если б знали —Почему мои речи резкиВ вечном дыме моей папиросы, —Сколько тёмной и грозной тоскиВ голове моей светловолосой.

17 мая 1913

«Мальчиком, бегущим резво…»Мальчиком, бегущим резво,Я предстала Вам.Вы посмеивались трезвоЗлым моим словам:«Шалость – жизнь мне, имя – шалость.Смейся, кто не глуп!»И не видели усталостьПобледневших губ.Вас притягивали луныДвух огромных глаз.– Слишком розовой и юнойЯ была для Вас!Тающая легче снега,Я была – как сталь.Мячик, прыгнувший с разбегаПрямо на рояль,Скрип песка под зубом, илиСтали по стеклу…– Только Вы не уловилиГрозную стрелуЛёгких слов моих, и нежностьГнева напоказ…– Каменную безнадежностьВсех моих проказ!

29 мая 1913

«Я сейчас лежу ничком…»Я сейчас лежу ничком– Взбешенная! – на постели.Если бы Вы захотелиБыть моим учеником,Я бы стала в тот же миг– Слышите, мой ученик? —В золоте и в серебреСаламандра и Ундина.Мы бы сели на ковреУ горящего камина.Ночь, огонь и лунный лик…– Слышите, мой ученик?И безудержно – мой коньЛюбит бешеную скачку! —Я метала бы в огоньПрошлое – за пачкой пачку:Старых роз и старых книг.– Слышите, мой ученик? —А когда бы улегласьЭта пепельная груда, —Господи, какое чудоЯ бы сделала из Вас!Юношей воскрес старик!– Слышите, мой ученик? —А когда бы Вы опятьБросились в капкан науки,Я осталась бы стоять,Заломив от счастья руки.Чувствуя, что ты – велик!– Слышите, мой ученик?

1 июня 1913

Сергею Эфрон- Дурново1Есть такие голоса,Что смолкаешь, им не вторя,Что предвидишь чудеса.Есть огромные глазаЦвета моря.Вот он встал перед тобой:Посмотри на лоб и бровиИ сравни его с собой!То усталость голубой,Ветхой крови.Торжествует синеваКаждой благородной веной.Жест царевича и льваПовторяют кружеваБелой пеной.Вашего полка – драгун,Декабристы и версальцы!И не знаешь – так он юн —Кисти, шпаги или струнПросят пальцы.

Коктебель, 19 июля 1913

2Как водоросли Ваши члены,Как ветви мальмэзонских ив…Так Вы лежали в брызгах пены,Рассеянно остановивНа светло-золотистых дыняхАквамарин и хризопразСине-зеленых, серо-синих,Всегда полузакрытых глаз.Летели солнечные стрелыИ волны – бешеные львы.Так Вы лежали, слишком белыйОт нестерпимой синевы…А за спиной была пустыняИ где-то станция Джанкой…И тихо золотилась дыняПод Вашей длинною рукой.Так, драгоценный и спокойный,Лежите, взглядом не даря,Но взглянете – и вспыхнут войны,И горы двинутся в моря,И новые зажгутся луны,И лягут радостные львы —По наклоненью Вашей юной,Великолепной головы.

1 августа 1913

БайронуЯ думаю об утре Вашей славы,Об утре Ваших дней,Когда очнулись демоном от сна ВыИ богом для людей.Я думаю о том, как Ваши бровиСошлись над факелами Ваших глаз,О том, как лава древней кровиПо Вашим жилам разлилась.Я думаю о пальцах – очень длинных —В волнистых волосах,И обо всех – в аллеях и в гостиных —Вас жаждущих глазах.И о сердцах, которых – слишком юный —Вы не имели времени прочестьВ те времена, когда всходили луныИ гасли в Вашу честь.Я думаю о полутемной зале,О бархате, склоненном к кружевам,О всех стихах, какие бы сказалиВы – мне, я – Вам.Я думаю еще о горсти пыли,Оставшейся от Ваших губ и глаз…О всех глазах, которые в могиле.О них и нас.

Ялта, 24 сентября 1913

Встреча с ПушкинымЯ подымаюсь по белой дороге,Пыльной, звенящей, крутой.Не устают мои легкие ногиВыситься над высотой.Слева – крутая спина Аю-Дага,Синяя бездна – окрест.Я вспоминаю курчавого магаЭтих лирических мест.Вижу его на дороге и в гроте…Смуглую руку у лба…– Точно стеклянная, на поворотеПродребезжала арба… —Запах – из детства – какого-то дымаИли каких-то племен…Очарование прежнего КрымаПушкинских милых времен.Пушкин! – Ты знал бы по первому слову,Кто у тебя на пути!И просиял бы, и под руку в горуНе предложил мне идти.Не опираясь на смуглую руку,Я говорила б, идя,Как глубоко презираю наукуИ отвергаю вождя,Как я люблю имена и знамена,Волосы и голоса,Старые вина и старые троны,– Каждого встречного пса! —Полуулыбки в ответ на вопросы,И молодых королей…Как я люблю огонек папиросыВ бархатной чаще аллей,Марионеток и звон тамбурина,Золото и серебро,Неповторимое имя: Марина,Байрона и болеро,Ладанки, карты, флаконы и свечи,Запах кочевий и шуб,Лживые, в душу идущие, речиОчаровательных губ.Эти слова: никогда и навеки,За колесом – колею…Смуглые руки и синие реки,– Ах, – Мариулу твою! —Треск барабана – мундир властелина —Окна дворцов и карет,Рощи в сияющей пасти камина,Красные звезды ракет…Вечное сердце свое и служеньеТолько ему, Королю!Сердце свое и свое отраженьеВ зеркале… – Как я люблю…Кончено… – Я бы уж не говорила,Я посмотрела бы вниз…Вы бы молчали, так грустно, так милоТонкий обняв кипарис.Мы помолчали бы оба – не так ли? —Глядя, как где-то у ног,В милой какой-нибудь маленькой саклеПервый блеснул огонек.И – потому что от худшей печалиШаг – и не больше! – к игре! —Мы рассмеялись бы и побежалиЗа руку вниз по горе.

1 октября 1913

«Уж сколько их упало в эту бездну…»Уж сколько их упало в эту бездну,Разверзтую вдали!Настанет день, когда и я исчезнуС поверхности земли.Застынет всё, что пело и боролось,Сияло и рвалось:И зелень глаз моих, и нежный голос,И золото волос.И будет жизнь с ее насущным хлебом,С забывчивостью дня.И будет всё – как будто бы под небомИ не было меня!Изменчивой, как дети, в каждой минеИ так недолго злой,Любившей час, когда дрова в каминеСтановятся золой,Виолончель, и кавалькады в чаще,И колокол в селе…– Меня, такой живой и настоящейНа ласковой земле!– К вам всем – что мне, ни в чем не знавшеймеры,Чужие и свои?!Я обращаюсь с требованьем верыИ с просьбой о любви.И день и ночь, и письменно и устно:За правду да и нет,За то, что мне так часто – слишком грустноИ только двадцать лет,За то, что мне – прямая неизбежность —Прощение обид,За всю мою безудержную нежностьИ слишком гордый вид,За быстроту стремительных событий,За правду, за игру…– Послушайте! – Еще меня любитеЗа то, что я умру.

8 декабря 1913

«Быть нежной, бешеной и шумной…»Быть нежной, бешеной и шумной,– Так жаждать жить! —Очаровательной и умной, —Прелестной быть!Нежнее всех, кто есть и были,Не знать вины…– О возмущенье, что в могилеМы все равны!Стать тем, что никому не мило,– О, стать как лед! —Не зная ни того, что было,Ни что придет,Забыть, как сердце раскололосьИ вновь срослось,Забыть свои слова и голос,И блеск волос.Браслет из бирюзы старинной —На стебельке,На этой узкой, этой длиннойМоей руке…Как зарисовывая тучкуИздалека,За перламутровую ручкуБралась рука,Как перепрыгивали ногиЧерез плетень,Забыть, как рядом по дорогеБежала тень.Забыть, как пламенно в лазури,Как дни тихи…– Все шалости свои, все буриИ все стихи!Мое свершившееся чудоРазгонит смех.Я, вечно-розовая, будуБледнее всех.И не раскроются – так надо —– О, пожалей! —Ни для заката, ни для взгляда,Ни для полей —Мои опущенные веки.– Ни для цветка! —Моя земля, прости навеки,На все века.И так же будут таять луныИ таять снег,Когда промчится этот юный,Прелестный век.

Феодосия, Сочельник 1913

Генералам двенадцатого года

Сергею

Вы, чьи широкие шинелиНапоминали паруса,Чьи шпоры весело звенелиИ голоса.И чьи глаза, как бриллианты,На сердце вырезали след —Очаровательные франтыМинувших лет.Одним ожесточеньем волиВы брали сердце и скалу, —Цари на каждом бранном полеИ на балу.Вас охраняла длань ГосподняИ сердце матери. Вчера —Малютки-мальчики, сегодня —Офицера.Вам все вершины были малыИ мягок – самый черствый хлеб,О, молодые генералыСвоих судеб!. . . . . . . . . . . . .Ах, на гравюре полустертой,В один великолепный миг,Я встретила, Тучков-четвертый,Ваш нежный лик,И вашу хрупкую фигуру,И золотые ордена…И я, поцеловав гравюру,Не знала сна.О, как – мне кажется – могли выРукою, полною перстней,И кудри дев ласкать – и гривыСвоих коней.В одной невероятной скачкеВы прожили свой краткий век…И ваши кудри, ваши бачкиЗасыпал снег.Три сотни побеждало – трое!Лишь мертвый не вставал с земли.Вы были дети и герои,Вы всё могли.Что так же трогательно-юно,Как ваша бешеная рать?..Вас златокудрая ФортунаВела, как мать.Вы побеждали и любилиЛюбовь и сабли острие —И весело переходилиВ небытие.

Феодосия, 26 декабря 1913

«Над Феодосией угас…»Над Феодосией угасНавеки этот день весенний,И всюду удлиняет тениПрелестный предвечерний час.Захлёбываясь от тоски,Иду одна, без всякой мысли,И опустились и повислиДве тоненьких моих руки.Иду вдоль генуэзских стен,Встречая ветра поцелуи,И платья шёлковые струиКолеблются вокруг колен.И скромен ободок кольца,И трогательно мал и жалокБукет из нескольких фиалокПочти у самого лица.Иду вдоль крепостных валов,В тоске вечерней и весенней.И вечер удлиняет тени,И безнадежность ищет слов.

Феодосия, 14 февраля 1914

С. ЭЯ с вызовом ношу его кольцо– Да, в Вечности – жена, не на бумаге. —Его чрезмерно узкое лицоПодобно шпаге.Безмолвен рот его, углами вниз,Мучительно-великолепны брови.В его лице трагически слилисьДве древних крови.Он тонок первой тонкостью ветвей.Его глаза – прекрасно-бесполезны! —Под крыльями раскинутых бровей —Две бездны.В его лице я рыцарству верна,– Всем вам, кто жил и умирал без страху. —Такие – в роковые времена —Слагают стансы – и идут на плаху.

Коктебель, 3 июня 1914

Але1Ты будешь невинной, тонкой,Прелестной – и всем чужой.Пленительной амазонкой,Стремительной госпожой.И косы свои, пожалуй,Ты будешь носить, как шлем,Ты будешь царицей бала —И всех молодых поэм.И многих пронзит, царица,Насмешливый твой клинок,И всё, что мне – только снится,Ты будешь иметь у ног.Всё будет тебе покорно,И все при тебе – тихи.Ты будешь, как я – бесспорно —И лучше писать стихи…Но будешь ли ты – кто знает —Смертельно виски сжимать,Как их вот сейчас сжимаетТвоя молодая мать.

5 июня 1914

2Да, я тебя уже ревную,Такою ревностью, такой!Да, я тебя уже волнуюСвоей тоской.Моя несчастная природаВ тебе до ужаса ясна:В твои без месяца два года —Ты так грустна.Все куклы мира, все лошадкиТы без раздумия отдашь —За листик из моей тетрадкиИ карандаш.Ты с няньками в какой-то ссоре —Всё делать хочется самой.И вдруг отчаянье, что «мореУшло домой».Не передашь тебя – как гордоЯ о тебе ни повествуй! —Когда ты просишь: «Мама, мордуМне поцелуй».Ты знаешь, все во мне смеется,Когда кому-нибудь опятьНикак тебя не удаетсяПоцеловать.Я – змей, похитивший царевну, —Дракон! – Всем женихам – жених! —О свет очей моих! – О ревностьНочей моих!

6 июня 1914

«Осыпались листья над Вашей могилой…»Осыпались листья над Вашей могилой,И пахнет зимой.Послушайте, мертвый, послушайте, милый:Вы всё-таки мой.Смеётесь! – В блаженной крылатке дорожной!Луна высока.Мой – так несомненно и так непреложно,Как эта рука.Опять с узелком подойду утром раноК больничным дверям.Вы просто уехали в жаркие страны,К великим морям.Я Вас целовала! Я Вам колдовала!Смеюсь над загробною тьмой!Я смерти не верю! Я жду Вас с вокзала —Домой.Пусть листья осыпались, смыты и стертыНа траурных лентах слова.И, если для целого мира Вы мертвый,Я тоже мертва.Я вижу, я чувствую, – чую Вас всюду!– Что́ ленты от Ваших венков! —Я Вас не забыла и Вас не забудуВо веки веков!Таких обещаний я знаю бесцельность,Я знаю тщету.– Письмо в бесконечность. – Письмо вбеспредельность —Письмо в пустоту.

4 октября 1914

«Милый друг, ушедший дальше, чем за́ море…»Милый друг, ушедший дальше, чем за́ море!Вот Вам розы – протянитесь на них.Милый друг, унесший самое, самоеДорогое из сокровищ земных.Я обманута и я обокрадена, —Нет на память ни письма, ни кольца!Как мне памятна малейшая впадинаУдивлённого – навеки – лица.Как мне памятен просящий и пристальныйВзгляд – поближе приглашающий сесть,И улыбка из великого Издали, —Умирающего светская лесть…Милый друг, ушедший в вечное плаванье,– Свежий холмик меж других бугорков! —Помолитесь обо мне в райской гавани,Чтобы не было других моряков.

5 июня 1915

БабушкеПродолговатый и твердый овал,Черного платья раструбы…Юная бабушка! Кто целовалВаши надменные губы?Руки, которые в залах дворцаВальсы Шопена играли…По сторонам ледяного лица —Локоны, в виде спирали.Темный, прямой и взыскательный взгляд.Взгляд, к обороне готовый.Юные женщины так не глядят.Юная бабушка, – кто вы?Сколько возможностей вы унесли,И невозможностей – сколько? —В ненасытимую прорву земли,Двадцатилетняя полька!День был невинен, и ветер был свеж.Темные звезды погасли.– Бабушка! Этот жестокий мятежВ сердце моем – не от вас ли?..

4 сентября 1914

ГерманииТы миру отдана на травлю,И счета нет твоим врагам,Ну, как же я тебя оставлю?Ну, как же я тебя предам?И где возьму благоразумье:«За око – око, кровь – за кровь», —Германия – мое безумье!Германия – моя любовь!Ну, как же я тебя отвергну,Мой столь гонимый Vаtеrlаnd[13],Где все еще по КенигсбергуПроходит узколицый Кант,Где Фауста нового лелеяВ другом забытом городке —Geheimrath Goethe[14]по аллееПроходит с тросточкой в руке.Ну, как же я тебя покину,Моя германская звезда,Когда любить наполовинуЯ не научена, – когда, —– От песенок твоих в восторге —Не слышу лейтенантских шпор,Когда мне свят святой ГеоргийВо Фрейбурге, на Schwabenthor[15].Когда меня не душит злобаНа Кайзера взлетевший ус,Когда в влюбленности до гробаТебе, Германия, клянусь.Нет ни волшебней, ни премудрейТебя, благоуханный край,Где чешет золотые кудриНад вечным Рейном – Лорелей.

Москва, 1 декабря 1914

«Повторю в канун разлуки…»Повторю в канун разлуки,Под конец любви,Что любила эти рукиВластные твоиИ глаза – кого-кого-тоВзглядом не дарят! —Требующие отчетаЗа случайный взгляд.Всю тебя с твоей треклятойСтрастью – видит Бог! —Требующую расплатыЗа случайный вздох.И еще скажу устало,– Слушать не спеши! —Что твоя душа мне всталаПоперёк души.И еще тебе скажу я:– Всё равно – канун! —Этот рот до поцелуяТвоего был юн.Взгляд – до взгляда – смел и светел,Сердце – лет пяти…Счастлив, кто тебя не встретилНа своем пути.

28 апреля 1915

«Есть имена, как душные цветы…»Есть имена, как душные цветы,И взгляды есть, как пляшущее пламя…Есть темные извилистые ртыС глубокими и влажными углами.Есть женщины. – Их волосы, как шлем,Их веер пахнет гибельно и тонко.Им тридцать лет. – Зачем тебе, зачемМоя душа спартанского ребенка?

Вознесение, 1915

«Хочу у зеркала, где муть…»Хочу у зеркала, где мутьИ сон туманящий,Я выпытать – куда Вам путьИ где пристанище.Я вижу: мачта корабля,И Вы – на палубе…Вы – в дыме поезда… ПоляВ вечерней жалобе…Вечерние поля в росе,Над ними – во́роны…– Благословляю Вас на всеЧетыре стороны!

3 мая 1915

Анне АхматовойУзкий, нерусский стан —Над фолиантами.Шаль из турецких странПала, как мантия.Вас передашь однойЛоманой черной линией.Холод – в весельи, зной —В Вашем унынии.Вся Ваша жизнь – озноб,И завершится – чем она?Облачный – темен – лобЮного демона.Каждого из земныхВам заиграть – безделица!И безоружный стихВ сердце нам целится.В утренний сонный час,– Кажется, четверть пятого, —Я полюбила Вас,Анна Ахматова.

11 февраля 1915

«Какой-нибудь предок мой был – скрипач…»Какой-нибудь предок мой был – скрипач,Наездник и вор при этом.Не потому ли мой нрав бродячИ волосы пахнут ветром!Не он ли, смуглый, крадёт с арбыРукой моей – абрикосы,Виновник страстной моей судьбы,Курчавый и горбоносый.Дивясь на пахаря за сохой,Вертел между губ – шиповник.Плохой товарищ он был, – лихойИ ласковый был любовник!Любитель трубки, луны и бус,И всех молодых соседок…Ещё мне думается, что – трусБыл мой желтоглазый предок.Что, душу чёрту продав за грош,Он в полночь не шёл кладби́щем!Ещё мне думается, что ножНосил он за голенищем.Что не однажды из-за углаОн прыгал – как кошка – гибкий…И почему-то я поняла,Что он – не играл на скрипке!И было всё ему нипочём, —Как снег прошлогодний – летом!Таким мой предок был скрипачом.Я стала – таким поэтом.

23 июня 1915

«В тумане, синее ладана…»В тумане, синее ладана,Панели – как серебро.Навстречу летит негаданноРазвеянное перо.И вот уже взгляды скрещены,И дрогнул – о чем моля? —Твой голос с певучей трещинойБогемского хрусталя.Мгновенье тоски и вызова,Движенье, как длинный крик,И в волны тумана сизого,Окунутый легкий лик.Все длилось одно мгновение:Отчалила… уплыла…Соперница! – Я не менееПрекрасной тебя ждала.

5 сентября 1915

«С большою нежностью – потому…»С большою нежностью – потому,Что скоро уйду от всех —Я всё раздумываю, комуДостанется волчий мех,Кому – разнеживающий пледИ тонкая трость с борзой,Кому – серебряный мой браслет,Осыпанный бирюзой…И все – записки, и все – цветы,Которых хранить – невмочь…Последняя рифма моя – и ты,Последняя моя ночь!

22 сентября 1915

«Я знаю правду! Все прежние правды – прочь…»Я знаю правду! Все прежние правды – прочь!Не надо людям с людьми на земле бороться.Смотрите: вечер, смотрите: уж скоро ночь.О чём – поэты, любовники, полководцы?Уж ветер стелется, уже земля в росе,Уж скоро звёздная в небе застынет вьюга,И под землёю скоро уснем мы все,Кто на земле не давали уснуть друг другу.

3 октября 1915

«Два солнца стынут, – о Господи, пощади…»Два солнца стынут, – о Господи, пощади! —Одно – на небе, другое – в моей груди.Как эти солнца, – прощу ли себе сама? —Как эти солнца сводили меня с ума!И оба стынут – не больно от их лучей!И то остынет первым, что горячей.

6 октября 1915

«Цыганская страсть разлуки…»Цыганская страсть разлуки!Чуть встретишь – уж рвешься прочь!Я лоб уронила в руки,И думаю, глядя в ночь:Никто, в наших письмах роясь,Не понял до глубины,Как мы вероломны, то есть —Как сами себе верны.

Октябрь 1915

«Полнолунье и мех медвежий…»Полнолунье и мех медвежий,И бубенчиков легкий пляс…Легкомысленнейший час! – Мне жеГлубочайший час.Умудрил меня встречный ветер,Снег умилостивил мне взгляд,На пригорке монастырь светелИ от снега – свят.Вы снежинки с груди собольейМне сцеловываете, друг,Я на дерево гляжу, – в полеИ на лунный круг.За широкой спиной ямщицкойДве не встретятся головы.Начинает мне Господь – сниться,Отоснились – Вы.

27 ноября 1915

«День угасший…»День угасшийНам порознь нынче гас.Это жестокий час —Для Вас же.Время – совье,Пусть птенчика прячет мать.Рано Вам начинатьС любовью.Помню первыйВаш шаг в мой недобрый дом, —С пряничным петухомИ вербой.Отрок чахлый,Вы жимолостью в лесах,Облаком в небесах —Вы пахли!На коленяхСнищу ли прощенья заСлезы в твоих глазахОленьих.Милый сверстник,Еще в Вас душа – жива!Я же люблю словаИ перстни.

18 декабря 1915

«Лежат они, написанные наспех…»Лежат они, написанные наспех,Тяжёлые от горечи и нег.Между любовью и любовью распятМой миг, мой час, мой день, мой год, мой век.И слышу я, что где-то в мире – грозы,Что амазонок копья блещут вновь.– А я пера не удержу! – Две розыСердечную мне высосали кровь.

Москва, 20 декабря 1915

«Даны мне были и голос любый…»Даны мне были и голос любый,И восхитительный выгиб лба.Судьба меня целовала в губы,Учила первенствовать Судьба.Устам платила я щедрой данью,Я розы сыпала на гроба…Но на бегу меня тяжкой дланьюСхватила за волосы Судьба!

Петербург, 31 декабря 1915

«Имя твое – птица в руке…»Имя твое – птица в руке,Имя твое – льдинка на языке,Одно единственное движенье губ,Имя твое – пять букв.Мячик, пойманный на лету,Серебряный бубенец во рту,Камень, кинутый в тихий пруд,Всхлипнет так, как тебя зовут.В легком щелканье ночных копытГромкое имя твое гремит.И назовет его нам в високЗвонко щелкающий курок.Имя твое – ах, нельзя! —Имя твое – поцелуй в глаза,В нежную стужу недвижных век,Имя твое – поцелуй в снег.Ключевой, ледяной, голубой глоток.С именем твоим – сон глубок.

15 апреля 1916

«Нежный призрак…»Нежный призрак,Рыцарь без укоризны,Кем ты призванВ мою молодую жизнь?Во мгле сизойСтоишь, ризойСнеговой одет.То не ветерГонит меня по городу,Ох, уж третийВечер я чую во́рога.ГолубоглазыйМеня сглазилСнеговой певец.Снежный лебедьМне по́д ноги перья стелет.Перья реютИ медленно никнут в снег.Так по перьям,Иду к двери,За которой – смерть.Он поет мнеЗа синими окнами,Он поет мнеБубенцами далекими,Длинным криком,Лебединым кликом —Зовет.Милый призрак!Я знаю, что все мне снится.Сделай милость:Аминь, аминь, рассыпься!Аминь.

1 мая 1916

«Ты проходишь на Запад Солнца…»Ты проходишь на Запад Солнца,Ты увидишь вечерний свет,Ты проходишь на Запад Солнца,И метель заметает след.Мимо окон моих – бесстрастный —Ты пройдешь в снеговой тиши,Божий праведник мой прекрасный,Свете тихий моей души.Я на душу твою – не зарюсь!Нерушима твоя стезя.В руку, бледную от лобзаний,Не вобью своего гвоздя.И по имени не окликну,И руками не потянусь.Восковому святому ликуТолько издали поклонюсь.И, под медленным снегом стоя,Опущусь на колени в снег,И во имя твое святое,Поцелую вечерний снег. —Там, где поступью величавойТы прошел в гробовой тиши,Свете тихий – святыя славы—Вседержитель моей души.

2 мая 1916

«У меня в Москве – купола горят…»У меня в Москве – купола горят!У меня в Москве – колокола звонят!И гробницы в ряд у меня стоят, —В них царицы спят, и цари.И не знаешь ты, что зарей в КремлеЛегче дышится – чем на всей земле!И не знаешь ты, что зарей в КремлеЯ молюсь тебе – до зари!И проходишь ты над своей НевойО ту пору, как. над рекой – МосквойЯ стою с опущенной головой,И слипаются фонари.Всей бессонницей я тебя люблю,Всей бессонницей я тебе внемлю —О ту пору, как по всему КремлюПросыпаются звонари…Но моя река – да с твоей рекой,Но моя рука – да с твоей рукойНе сойдутся. Радость моя, докольНе догонит заря – зари.

7 мая 1916

«Зверю – берлога…»Зверю – берлога,Страннику – дорога,Мертвому – дроги.Каждому – свое.Женщине – лукавить,Царю – править,Мне – славитьИмя твое.

2 мая 1916

«Думали – человек…»Думали – человек!И умереть заставили.Умер теперь, навек.– Плачьте о мертвом ангеле!Он на закате дняПел красоту вечернюю.Три восковых огняТреплются, лицемерные.Шли от него лучи —Жаркие струны по́ снегу!Три восковых свечи —Солнцу-то! Светоносному!О поглядите, какВеки ввалились темные!О поглядите, какКрылья его поломаны!Черный читает чтец,Крестятся руки праздные…– Мертвый лежит певецИ воскресенье празднует.

9 мая 1916

«Должно быть – за той рощей…»Должно быть – за той рощейДеревня, где я жила,Должно быть – любовь прощеИ легче, чем я ждала.– Эй, идолы, чтоб вы сдохли!Привстал и занес кнут,И окрику вслед – охлест,И вновь бубенцы поют.Над валким и жалким хлебомЗа жердью встает – жердь.И проволока под небомПоет и поет смерть.

13 мая 1916

«И тучи оводов вокруг равнодушных кляч…»И тучи оводов вокруг равнодушных кляч,И ветром вздутый калужский родной кумач,И посвист перепелов, и большое небо,И волны колоколов над волнами хлеба,И толк о немце, доколе не надоест,И желтый-желтый – за синею рощей – крест,И сладкий жар, и такое на всем сиянье,И имя твое, звучащее словно: ангел.

18 мая 1916

«Как слабый луч сквозь черный морок адов…»Как слабый луч сквозь черный морок адов —Так голос твой под рокот рвущихся снарядов.И вот в громах, как некий серафим,Оповещает голосом глухим, —Откуда-то из древних утр туманных —Как нас любил, слепых и безымянных,За синий плащ, за вероломства – грех…И как нежнее всех – ту, глубже всехВ ночь канувшую – на дела лихие!И как не разлюбил тебя, Россия.И вдоль виска – потерянным перстомВсё водит, водит… И еще о том,Какие дни нас ждут, как Бог обманет,Как станешь солнце звать – и как не встанет…Так, узником с собой наедине(Или ребёнок говорит во сне?),Предстало нам – всей площади широкой! —Святое сердце Александра Блока.

9 мая 1920

«Вот он – гляди – уставший от чужбин…»Вот он – гляди – уставший от чужбин,Вождь без дружин.Вот – горстью пьет из горной быстрины —Князь без страны.Там всё ему: и княжество, и рать,И хлеб, и мать.Красно́ твое наследие, – владей,Друг без друзей!

15 августа 1921

«Други его – не тревожьте его…»Други его – не тревожьте его!Слуги его – не тревожьте его!Было так ясно на лике его:Царство мое не от мира сего.Вещие вьюги кружили вдоль жил,Плечи сутулые гнулись от крыл,В певчую прорезь, в запекшийся пыл —Лебедем душу свою упустил!Падай же, падай же, тяжкая медь!Крылья изведали право: лететь!Губы, кричавшие слово: ответь! —Знают, что этого нет – умереть!Зори пьет, море пьет – в полную сытьБражничает. – Панихид не служить!У навсегда повелевшего: быть! —Хлеба достанет его накормить!

15 августа 1921

«Не проломанное ребро…»Не проломанное ребро —Переломленное крыло.Не расстрельщиками навылетГрудь простреленная. Не вынутьЭтой пули. Не чинят крыл.Изуродованный ходил.. . . . . . . . . . . .. . .Цепок, цепок венец из терний!Что усопшему – трепет черни,Женской лести лебяжий пух…Проходил, одинок и глух,Замораживая закатыПустотою безглазых статуй.Лишь одно еще в нем жило:Переломленное крыло.

Между 15 и 25 августа 1921

«Без зова, без слова…»Без зова, без слова, —Как кровельщик падает с крыш.А может быть, сноваПришел, – в колыбели лежишь?Горишь и не меркнешь,Светильник немногих недель…Какая из смертныхКачает твою колыбель?Блаженная тяжесть!Пророческий певчий камыш!О, кто мне расскажет,В какой колыбели лежишь?«Покамест не продан!»Лишь с ревностью этой в умеВеликим обходомПойду по российской земле.Полночные страныПройду из конца и в конец.Где рот-его-рана,Очей синеватый свинец?Схватить его! Крепче!Любить и любить его лишь!О, кто мне нашепчет,В какой колыбели лежишь?Жемчужные зерна,Кисейная сонная сень.Не лавром, а тёрном —Чепца острозубая тень.Не полог, а птицаРаскрыла два белых крыла!– И снова родиться,Чтоб снова метель замела?!Рвануть его! Выше!Держать! Не отдать его лишь!О, кто мне надышит,В какой колыбели лежишь?А может быть, ложенМой подвиг, и даром – труды.Как в землю положен,Быть может, – проспишь до трубы.Огромную впалостьВисков твоих – вижу опять.Такую усталость —Ее и трубой не поднять!Державная пажить,Надежная, ржавая тишь.Мне сторож покажет,В какой колыбели лежишь.

22 ноября 1921

«Последняя дружба…»Последняя дружбаВ последнем обвале.Что нужды, что нужды —Как здесь называли?Над черной канавой,Над битвой бурьянной,Последнею славойВстаешь, – безымянной.На крик его: душно! припавшая: друг!Последнейшая, не пускавшая рук!Последнею дружбой —Так сонмы восславят.Да та вот, что пить подавала,Да та вот. —У врат его царскихПоследняя смена.Уста, с синевыСцеловавшие пену.Та, с судороги сцеловавшая пот,На крик его: руку! сказавшая: вот!Последняя дружба,Последнее рядом,Грудь с грудью…– В последнюю оторопь взглядаРай вбросившая,Под фатой песнопенной,Последнею славойПройдешь – покровенной.Ты, заповеди растоптавшая спесь,На хрип его: Мама! солгавшая: здесь!

11 декабря 1921

«У тонкой проволоки над волной овсов…»У тонкой проволоки над волной овсовСегодня голос – как тысяча голосов!И бубенцы проезжие – свят, свят, свят —Не тем же ль голосом, Господи, говорят.Стою и слушаю и растираю колос,И тёмным куполом меня замыкает – голос.. . . . . . . . . . . . .Не этих ивовых плавающих ветвейКасаюсь истово, – а руки твоей.Для всех, в томленьи славящих твой подъезд, —Земная женщина, мне же – небесный крест!Тебе одной ночами кладу поклоны,И все́ твоими очами глядят иконы!

1916 г.

«Не этих ивовых плавающих ветвей…»Не этих ивовых плавающих ветвейКасаюсь истово, – а руки твоей.Для всех, в томленьи славящих твой подъезд, —Земная женщина, мне же – небесный крест!Тебе одной ночами кладу поклоны,И все́ твоими очами глядят иконы!

1 июля 1916

«Ты солнце в выси мне застишь…»Ты солнце в выси мне застишь,Все звёзды в твоей горсти!Ах, если бы – двери настежь! —Как ветер к тебе войти!И залепетать, и вспыхнуть,И круто потупить взгляд,И, всхлипывая, затихнуть,Как в детстве, когда простят.

2 июля 1916

«Руки даны мне – протягивать каждому обе…»Руки даны мне – протягивать каждому обе,Не удержать ни одной, губы – давать имена,Очи – не видеть, высокие брови над ними —Нежно дивиться любви и – нежней – нелюбви.А этот колокол там, что кремлёвских тяже́ле,Безостановочно ходит и ходит в груди, —Это – кто знает? – не знаю, – быть может, —должно быть —Мне загоститься не дать на российской земле!

2 июля 1916

«Белое солнце и низкие, низкие тучи…»Белое солнце и низкие, низкие тучи,Вдоль огородов – за белой стеною – погост.И на песке вереница соломенных чучелПод перекладинами в человеческий рост.И, перевесившись через заборные колья,Вижу: дороги, деревья, солдаты вразброд…Старая баба – посыпанный крупною сольюЧерный ломоть у калитки жует и жует.Чем прогневили тебя эти серые хаты,Господи! – и для чего стольким простреливатьгрудь?Поезд прошел и завыл, и завыли солдаты,И запылил, запылил отступающий путь…Нет, умереть! Никогда не родиться бы лучше,Чем этот жалобный, жалостный, каторжный войО чернобровых красавицах. – Ох, и поют жеНынче солдаты! О, Господи Боже ты мой!

3 июля 1916

«Бог согнулся от заботы…»Бог согнулся от заботыИ затих.Вот и улыбнулся, вот иМного ангелов святыхС лучезарными теламиСотворил.Есть с огромными крылами,А бывают и без крыл.Оттого и плачу много,Оттого —Что взлюбила больше БогаМилых ангелов его.

15 августа 1916

«И другу на́ руку легло…»И другу на́ руку леглоКрылатки тонкое крыло.Что я поистине крылата,Ты понял, спутник по беде!Но, ах, не справиться тебеС моею нежностью проклятой!И, благодарный за тепло,Целуешь тонкое крыло.А ветер гасит огонькиИ треплет пёстрые палатки,А ветер от твоей рукиОтводит крылышко крылатки…И дышит: душу не губи!Крылатых женщин не люби!

21 сентября 1916

«Мировое началось во мгле кочевье…»Мировое началось во мгле кочевье:Это бродят по ночной земле – деревья,Это бродят золотым вином – грозди,Это странствуют из дома в дом – звезды,Это реки начинают путь – вспять!И мне хочется к тебе на грудь – спать.

14 января 1917

«Кабы нас с тобой – да судьба свела…»Кабы нас с тобой – да судьба свела —Ох, веселые пошли бы по земле дела!Не один бы нам поклонился град,Ох мой родный, мой природный, мой безродныйбрат!Как последний сгас на мосту фонарь —Я кабацкая царица, ты кабацкий царь.Присягай, народ, моему царю!Присягай его царице, – всех собой дарю!Кабы нас с тобой – да судьба свела,Поработали бы царские на нас колокола,Поднялся бы звон по Москве-рекеО прекрасной самозванке и ее дружке.Нагулявшись, наплясавшись на земном пиру,Покачались бы мы, братец, на ночном ветру…И пылила бы дороженька – бела, бела, —Кабы нас с тобой – да судьба свела!

25 октября 1916

«Милые спутники, делившие с нами ночлег…»Милые спутники, делившие с нами ночлег!Вёрсты, и версты, и версты, и черствый хлеб…Рокот цыганских телег,Вспять убегающих рек —Рокот…Ах, на цыганской, на райской, на ранней зареПомните жаркое ржанье и степь в серебре?Синий дымок на горе,И о цыганском царе —Песню…В черную полночь, под пологом древних ветвей,Мы вам дарили прекрасных – как ночь —сыновей,Нищих – как ночь – сыновей…И рокотал соловей —Славу…Не удержали вас, спутники чудной поры,Нищие неги и нищие наши пиры.Жарко пылали костры,Падали к нам на ковры —Звезды…

29 января 1917

«Пожирающий огонь – мой конь…»Пожирающий огонь – мой конь!Он копытами не бьет, не ржет.Где мой конь дохнул – родник не бьет,Где мой конь махнул – трава не растет.Ох, огонь мой конь – несытый едок!Ох, огонь на нём – несытый ездок!С красной гривою свились волоса…Огневая полоса – в небеса!

14 августа 1918

«Каждый стих – дитя любви…»Каждый стих – дитя любви,Нищий незаконнорожденныйПервенец – у колеиНа поклон ветрам – положенный.Сердцу ад и алтарь,Сердцу – рай и позор.Кто отец? – Может – царь.Может – царь, может – вор.

14 августа 1918

«– «А впрочем, Вы ведь никогда не ходите мимо…»– «А впрочем, Вы ведь никогда не ходите мимомоего дому…»Мой путь не лежит мимо дому – твоего.Мой путь не лежит мимо дому – ничьего.А всё же с пути сбиваюсь,(Особо – весной!),А всё же по людям маюсь,Как пес под луной.Желанная всюду гостья!Всем спать не даю!Я с дедом играю в кости,А с внуком – пою.Ко мне не ревнуют жены:Я – голос и взгляд.И мне не один влюбленныйНе вывел палат.Смешно от щедрот незваныхМне ваших, купцы!Сама воздвигаю за ночь —Мосты и дворцы.(А что говорю – не слушай!Всё мелет – бабье!)Сама поутру разрушуТворенье свое.Хоромы – как сноп соломы – ничего!– Мой путь не лежит мимо дому – твоего.

27 апреля 1920

«Проста моя осанка…»Проста моя осанка,Нищ мой домашний кров.Ведь я островитянкаС далёких островов!Живу – никто не нужен!Взошёл – ночей не сплю.Согреть чужому ужин —Жильё своё спалю.Взглянул – так и знакомый,Взошёл – так и живи.Просты наши законы:Написаны в крови.Луну заманим с небаВ ладонь – коли мила!Ну, а ушёл – как не был,И я – как не была.Гляжу на след ножовый:Успеет ли зажитьДо первого чужого,Который скажет: пить.

Август 1920

«Целовалась с нищим, с вором, с горбачом…»Целовалась с нищим, с вором, с горбачом,Со всей каторгой гуляла – нипочём!Алых губ своих отказом не тружу,Прокаженный подойди – не откажу!Пока молода —Всё как с гуся вода!Никогда никому:Нет!Всегда – да!Что за дело мне, что рваный ты, босой:Без разбору я кошу, как смерть косой!Говорят мне, что цыган-ты-конокрад,Про тебя еще другое говорят…А мне что́ за беда —Что с копытом нога!Никогда никому:Нет!Всегда – да!Блещут, плещут, хлещут раны – кумачом,Целоваться я не стану – с палачом!

Москва, ноябрь 1920

«Не самозванка – я пришла домой…»Не самозванка – я пришла домой,И не служанка – мне не надо хлеба.Я страсть твоя, воскресный отдых твой,Твой день седьмой, твое седьмое небо.Там, на земле, мне подавали грошИ жерновов навешали на шею.Возлюбленный! Ужель не узнаешь?Я ласточка твоя – Психея!

Апрель 1918

«В черном небе слова начертаны…»В черном небе слова начертаны —И ослепли глаза прекрасные…И не страшно нам ложе смертное,И не сладко нам ложе страстное.В поте – пишущий, в поте пашущий!Нам знакомо иное рвение:Лёгкий огнь, над кудрями пляшущий, —Дуновение – Вдохновения!

14 мая 1918

«Благословляю ежедневный труд…»Благословляю ежедневный труд,Благословляю еженощный сон.Господню милость и Господень суд,Благой закон – и каменный закон.И пыльный пу́рпур свой, где столько дыр,И пыльный посох свой, где все́ лучи…– Ещё, Господь, благословляю мирВ чужом дому – и хлеб в чужой печи.

21 мая 1918

«Руки, которые не нужны…»Руки, которые не нужныМилому, служат – Миру.Горестным званьем Мирской ЖеныНас увенчала Лира.Много незваных на царский пир.Надо им спеть на ужин!Милый не вечен, но вечен – Мир.Не понапрасну служим.

6 июля 1918

«Как правая и левая рука…»Как правая и левая рука,Твоя душа моей душе близка.Мы смежены, блаженно и тепло,Как правое и левое крыло.Но вихрь встаёт – и бездна пролеглаОт правого – до левого крыла!

10 июля 1918

«Доблесть и девственность! – Сей союз…»Доблесть и девственность! – Сей союзДревен и дивен, как Смерть и Слава.Красною кровью своей клянусьИ головою своей кудрявой —Ноши не будет у этих плеч,Кроме божественной ноши – Мира!Нежную руку кладу на меч:На лебединую шею Лиры.

27 июля 1918

«Так, высоко запрокинув лоб…»Так, высоко запрокинув лоб,– Русь молодая! – Слушай! —Опровергаю лихой поклепНа Красоту и Душу.Над кабаком, где грехи, гроши,Кровь, вероломство, дыры —Встань, Триединство моей души:Лилия – Лебедь – Лира!

Июль 1918

«Что другим не нужно – несите мне…»Что другим не нужно – несите мне:Всё должно сгореть на моём огне!Я и жизнь маню, я и смерть манюВ лёгкий дар моему огню.Пламень любит лёгкие вещества:Прошлогодний хворост – венки – слова…Пламень пышет с подобной пищи!Вы ж восстанете – пепла чище!Птица-Феникс я, только в огне пою!Поддержите высокую жизнь мою!Высоко горю и горю до тла,И да будет вам ночь светла.Ледяной костёр, огневой фонтан!Высоко несу свой высокий стан,Высоко несу свой высокий сан —Собеседницы и Наследницы!

2 сентября 1918

«Я счастлива жить образцово и просто…»Я счастлива жить образцово и просто:Как солнце – как маятник – как календарь.Быть светской пустынницей стройного роста,Премудрой – как всякая Божия тварь.Знать: Дух – мой сподвижник, и Дух – мойвожатый!Входить без доклада, как луч и как взгляд.Жить так, как пишу: образцово и сжато, —Как Бог повелел и друзья не велят.

22 ноября 1919

«И не спасут ни стансы, ни созвездья…»И не спасут ни стансы, ни созвездья.А это называется – возмездьеЗа то, что каждый раз,Стан разгибая над строкой упорной,Искала я над лбом своим просторнымЗвезд только, а не глаз.Что самодержцем Вас признав на веру,– Ах, ни единый миг, прекрасный Эрос,Без Вас мне не был пуст!Что по ночам, в торжественных туманах,Искала я у нежных уст румяных —Рифм только, а не уст.Возмездие за то, что злейшим судьямБыла – как снег, что здесь, под левой грудью —Вечный апофеоз!Что с глазу на глаз с молодым ВостокомИскала я на лбу своем высокомЗорь только, а не роз!

20 мая 1920

«Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе…»Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробеНасторожусь – прельщусь – смущусь —рванусь.О милая! – Ни в гробовом сугробе,Ни в облачном с тобою не прощусь.И не на то мне пара крыл прекрасныхДана, чтоб на́ сердце держать пуды.Спелёнутых, безглазых и безгласныхЯ не умножу жалкой слободы.Нет, выпростаю руки! – Стан упругийЕдиным взмахом из твоих пелён– Смерть – выбью! Вёрст на тысячу в округеРастоплены снега и лес спалён.И если всё ж – плеча, крыла, коленаСжав – на погост дала себя увесть, —То лишь затем, чтобы смеясь над тленом,Стихом восстать – иль розаном расцвесть!

Около 28 ноября 1920

«Знаю, умру на заре! На которой из двух…»Знаю, умру на заре! На которой из двух,Вместе с которой из двух – не решить по заказу!Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!Пляшущим шагом прошла по земле! – Небадочь!С полным передником роз! – Ни росткане наруша!Знаю, умру на заре! – Ястребиную ночьБог не пошлёт по мою лебединую душу!Нежной рукой отведя нецелованный крест,В щедрое небо рванусь за последним приветом.Про́резь зари – и ответной улыбки прорез…Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!

Москва, декабрь 1920

«На кортике своем: Марина…»На кортике своем: Марина —Ты начертал, встав за Отчизну.Была я первой и единойВ твоей великолепной жизни.Я помню ночь и лик пресветлыйВ аду солдатского вагона.Я волосы гоню по ветру,Я в ларчике храню погоны.

Москва, 18 января 1918

«Над церко́вкой – голубые облака…»Над церко́вкой – голубые облака,Крик вороний…И проходят – цвета пепла и песка —Революционные войска.Ох ты барская, ты царская моя тоска!Нету лиц у них и нет имён, —Песен нету!Заблудился ты, кремлёвский звон,В этом ветреном лесу знамён.Помолись, Москва, ложись, Москва,на вечный сон!

Москва, 2 марта 1917

«За Отрока – за Голубя – за Сына…»За Отрока – за Голубя – за Сына,За царевича младого АлексияПомолись, церковная Россия!Очи ангельские вытри,Вспомяни, как пал на плитыГолубь углицкий – Димитрий.Ласковая ты, Россия, матерь!Ах, ужели у тебя не хватитНа него – любовной благодати?Грех отцовский не карай на сыне.Сохрани, крестьянская Россия,Царскосельского ягненка – Алексия!За Отрока – за Голубя – за Сына,За царевича младого АлексияПомолись, церковная Россия!Очи ангельские вытри,Вспомяни, как пал на плитыГолубь углицкий – Димитрий.Ласковая ты, Россия, матерь!Ах, ужели у тебя не хватитНа него – любовной благодати?Грех отцовский не карай на сыне.Сохрани, крестьянская Россия,Царскосельского ягненка – Алексия!

4 апреля 1917,

третий день Пасхи

«Из строгого, стройного храма…»Из строгого, стройного храмаТы вышла на визг площадей…– Свобода! – Прекрасная ДамаМаркизов и русских князей.Свершается страшная спевка, —Обедня еще впереди!– Свобода! – Гулящая девкаНа шалой солдатской груди!

26 мая 1917

Москве1Когда рыжеволосый СамозванецТебя схватил – ты не согнула плеч.Где спесь твоя, княгинюшка? – Румянец,Красавица? – Разумница, – где речь?Как Пётр-Царь, презрев закон сыновний,Позарился на голову твою —Боярыней Морозовой на дровняхТы отвечала Русскому Царю.Не позабыли огненного пойлаБуонапарта хладные уста.Не в первый раз в твоих соборах – стойла.Всё вынесут кремлёвские бока.

9 декабря 1917

2Гришка-Вор тебя не ополячил,Пётр-Царь тебя не онемечил.Что же делаешь, голубка? – Плачу.Где же спесь твоя, Москва? – Далече.– Голубочки где твои? – Нет корму.– Кто унёс его? – Да ворон чёрный.– Где кресты твои святые? – Сбиты.– Где сыны твои, Москва? – Убиты.3Жидкий звон, постный звон.На все стороны – поклон.Крик младенца, рёв коровы.Слово дерзкое царёво.Плёток свист и снег в крови.Слово тёмное Любви.Голубиный рокот тихий.Чёрные глаза Стрельчихи.

10 декабря 1917

«Кровных коней запрягайте в дровни…»Кровных коней запрягайте в дровни!Графские вина пейте из луж!Единодержцы штыков и душ!Распродавайте – на вес – часовни,Монастыри – с молотка – на слом.Рвитесь на лошади в Божий дом!Перепивайтесь кровавым пойлом!Стойла – в соборы! Соборы – в стойла!В чёртову дюжину – календарь!Нас под рогожу за слово: царь!Единодержцы грошей и часа!На куполах вымещайте злость!Распродавая нас всех на мясо,Раб худородный увидит – Расу:Чёрная кость – белую кость.

Москва. 2 марта 1918

Первый день весны.

Дон1Белая гвардия, путь твой высок:Чёрному дулу – грудь и висок.Божье да белое твоё дело:Белое тело твоё – в песок.Не лебедей это в небе стая:Белогвардейская рать святаяБелым видением тает, тает…Старого мира – последний сон:Молодость – Доблесть – Вандея – Дон.

24 марта 1918

2Кто уцелел – умрёт, кто мёртв – воспрянет.И вот потомки, вспомнив старину:– Где были вы? – Вопрос как громом грянет,Ответ как громом грянет: – На Дону!– Что делали? – Да принимали муки,Потом устали и легли на сон.И в словаре задумчивые внукиЗа словом: долг напишут слово: Дон.

30 марта 1918

3Волны и молодость – вне закона!Тронулся Дон. – Погибаем. – Тонем.Ветру веков доверяем снестьВнукам – лихую весть:Да! Проломилась донская глыба!Белая гвардия – да! – погибла.Но покидая детей и жён,Но уходя на Дон,Белою стаей летя на плаху,Мы за одно умирали: хаты!Перекрестясь на последний храм,Белогвардейская рать – векам.

Москва, Благовещение 1918

– дни разгрома Дона —

«Идет по луговинам лития…»Идет по луговинам лития.Таинственная книга бытияРоссийского – где судьбы мира скрыты —Дочитана и наглухо закрыта.И рыщет ветер, рыщет по степи:– Россия! – Мученица! – С миром – спи!

30 марта 1918

«Трудно и чудно – верность до гроба…»Трудно и чудно – верность до гроба!Царская роскошь – в век площадей!Стойкие души, стойкие ребра, —Где вы, о люди минувших дней?!Рыжим татарином рыщет вольность,С прахом равняя алтарь и трон.Над пепелищами – рев застольныйБеглых солдат и неверных жен.

11 апреля 1918

«…О, самозванцев жалкие усилья…»…О, самозванцев жалкие усилья!Как сон, как снег, как смерть – святыни – всем.Запрет на Кремль? Запрета нет на крылья!И потому – запрета нет на Кремль!

Страстной понедельник 1918

«Коли в землю солдаты всадили – штык…»Коли в землю солдаты всадили – штык,Коли красною тряпкой затмили – Лик[16],Коли Бог под ударами – глух и нем,Коль на Пасху народ не пустили в Кремль —Надо бражникам старым засесть за холст,Рыбам – петь, бабам – умствовать, птицам —ползть,Конь на всаднике должен скакать верхом,Новорожденных надо поить вином[17],Реки – жечь, мертвецов выносить – в окно,Солнце красное в полночь всходить должно,Имя суженой должен забыть жених…Государыням нужно любить – простых[18].

3-ий день Пасхи 1918

«Это просто, как кровь и пот…»Это просто, как кровь и пот:Царь – народу, царю – народ.Это ясно, как тайна двух:Двое рядом, а третий – Дух.Царь с небес на престол взведён:Это чисто, как снег и сон.Царь опять на престол взойдёт —Это свято, как кровь и пот.

7 мая 1918, 3-ий день Пасхи

(а оставалось ему жить меньше трех месяцев!)

«Московский герб: герой пронзает гада…»Московский герб: герой пронзает гада.Дракон в крови. Герой в луче. – Так надо.Во имя Бога и души живойСойди с ворот, Господень часовой!Верни нам вольность, Воин, им – живот.Страж роковой Москвы – сойди с ворот!И докажи – народу и дракону —Что спят мужи – сражаются иконы.

9 мая 1918

«Мракобесие. – Смерч. – Содом…»Мракобесие. – Смерч. – Содом.Берегите Гнездо и Дом.Долг и Верность спустив с цепи,Человек молодой – не спи!В ворота́х, как Благая Весть,Белым стражем да встанет – Честь.Обведите свой дом – межой,Да не вни́дет в него – Чужой.Берегите от злобы волнСадик сына и дедов холм.Под ударами злой судьбы —Выше – пра́дедовы дубы!

6 июня 1918

«– Где лебеди? – А лебеди ушли…»– Где лебеди? – А лебеди ушли.– А во́роны? – А во́роны – остались.– Куда ушли? – Куда и журавли.– Зачем ушли? – Чтоб крылья не достались.– А папа где? – Спи, спи, за нами Сон,Сон на степном коне сейчас приедет.– Куда возьмет? – На лебединый Дон.Там у меня – ты знаешь? – белый лебедь…

9 августа 1918

«Белогвардейцы! Гордиев узел…»Белогвардейцы! Гордиев узелДоблести русской!Белогвардейцы! Белые груздиПесенки русской!Белогвардейцы! Белые звезды!С неба не выскрести!Белогвардейцы! Черные гвоздиВ ребра Антихристу!

1918

«Надобно смело признаться, Лира…»Надобно смело признаться, Лира!Мы тяготели к великим мира:Мачтам, знамёнам, церквам, царям,Бардам, героям, орлам и старцам,Так, присягнувши на верность – царствам,Не доверяют Шатра – ветрам.Знаешь царя – так псаря не жалуй!Верность как якорем нас держала:Верность величью – вине – беде,Верность великой вине венчанной!Так, присягнувши на верность – Хану,Не присягают его орде.Ветреный век мы застали, Лира!Ветер в клоки изодрав мундиры,Треплет последний лоскут Шатра…Новые толпы – иные флаги!Мы ж остаёмся верны присяге,Ибо дурные вожди – ветра.

1918

«Если душа родилась крылатой…»Если душа родилась крылатой —Что ей хоромы – и что ей хаты!Что Чингис-Хан ей и что – Орда!Два на миру у меня врага,Два близнеца, неразрывно-слитых:Голод голодных – и сытость сытых!

1918

«Дорожкою простонародною…»Дорожкою простонародною,Смиренною, богоугодною,Идем – свободные, немодные,Душой и телом – благородные.Сбылися древние пророчества:Где вы – Величества? Высочества?Мать с дочерью идем – две странницы.Чернь черная навстречу чванится.Быть может – вздох от нас останется,А может – Бог на нас оглянется…Пусть будет – как Ему захочется:Мы не Величества, Высочества.Так, скромные, богоугодные,Душой и телом – благородные,Дорожкою простонародною —Так, доченька, к себе на родину:В страну Мечты и Одиночества —Где мы – Величества, Высочества.

1918

«Царь и Бог! Простите малым…»

Дни, когда Мамонтов подходил к Москве – и вся буржуазия меняла керенские на царские – а я одна не меняла (не только потому, что их не

было, но и) потому что знала, что не войдет в Столицу – Белый Полк!

Царь и Бог! Простите малымСлабым – глупым – грешным – шалым,В страшную воронку втянутым,Обольщенным и обманутым, —Царь и Бог! Жестокой казниюНе казните Сашеньку Разина!Царь! Господь тебе отплатит!С нас сиротских воплей – хватит!Хватит, хватит с нас покойников!Царский Сын, – прости Разбойнику!В отчий дом – дороги разные.Пощадите Стеньку Разина!Разин! Разин! Сказ твой сказан!Красный зверь смирен и связан.Зубья страшные поломаны,Но за жизнь его за темную,Да за удаль несуразную —Развяжите Стеньку Разина!Родина! Исток и устье!Радость! Снова пахнет Русью!Просияйте, очи тусклые!Веселися, сердце русское!Царь и Бог! Для ради празднику —Отпустите Стеньку Разина!

«Я эту книгу поручаю ветру…»Я эту книгу поручаю ветруИ встречным журавлям.Давным-давно – перекричать разлуку —Я голос сорвала.Я эту книгу, как бутылку в волны,Кидаю в вихрь войн.Пусть странствует она – свечой под праздник —Вот так: из длани в длань.О ветер, ветер, верный мой свидетель,До милых донеси,Что еженощно я во сне свершаюПуть – с Севера на Юг.

1920

Взятие КрымаИ страшные мне снятся сны:Телега красная,За ней – согбенные – моей страныИдут сыны.Золотокудрого воздевРебенка – материВопят. На папертиНа стягПурпуровый маша рукой беспалойВопит калека, тряпкой алойГорит безногого костыль,И красная – до неба – пыль.Колеса ржавые скрипят.Конь пляшет, взбешенный.Все окна флагами кипят.Одно – завешено.

1920

Об ушедших – отошедших…Об ушедших – отошедших —В горний лагерь перешедших,В белый стан тот журавлиный —Голубиный – лебединый —О тебе, моя высь,Говорю, – отзовись!О младых дубовых рощахВ небо росших – и не взросших,Об упавших и не вставших, —В вечность перекочевавших, —О тебе, наша Честь,Воздыхаю – дай весть!Каждый вечер, каждый вечерРуки вам тяну навстречу.Там, в просторах голубиных —Сколько у меня любимых!Я на красной РусиЗажилась – вознеси!

1920

«Есть в стане моём – офицерская прямость…»Есть в стане моём – офицерская прямость,Есть в рёбрах моих – офицерская честь.На всякую му́ку иду не упрямясь:Терпенье солдатское есть!Как будто когда-то прикладом и стальюМне выправили этот шаг.Недаром, недаром черкесская тальяИ тесный реме́нный кушак.А зорю заслышу – Отец ты мой родный! —Хоть райские – штурмом – врата!Как будто нарочно для сумки походной —Раскинутых плеч широта.Всё может – какой инвалид ошалелыйНад люлькой мне песенку спел…И что-то от этого дня – уцелело:Я слово беру – на прицел!И так моё сердце над Рэ-сэ-фэ-сэромСкрежещет – корми-не корми! —Как будто сама я была офицеромВ Октябрьские смертные дни.

1920

«Седой – не увидишь…»Седой – не увидишь,Большим – не увижу.Из глаз неподвижныхСлезинки не выжмешь.На всю твою муку,Раззор – плач:– Брось руку!Оставь плащ!В бесстрастииКаменноокой камеи,В дверях не помедлю,Как матери медлят:(Всей тяжестью крови,Колен, глаз —В последний земнойРаз!)Не кра́дущимся перешибленным зверем, —Нет, каменной глыбоюВыйду из двери —Из жизни. – О чем жеСлезам течь,Раз – камень с твоихПлеч!Не камень! – УжеШиротою орлиною —Плащ! – и уже по лазурным стремнинамВ тот град осиянный,Куда – взятьНе смеет дитяМать.

1921

Благая весть (В сокровищницу…)1В сокровищницуПолунощных глубинНедрогнувшуюОпускаю ладонь.Меж водорослей —Ни приметы его!Сокровища нетуВ морях – моего!В заоблачнуюПеснопенную высь —ДвумолниемОсмелеваюсь – и вотМне жаворонокОбронил с высоты —Что зб морем ты,Не за облаком ты!2Жив и здоров!Громче громов —Как топором —Радость!Нет, топоромМало: быкомПод обухомСчастья!Оглушена,Устрашена.Что же взамен —Вырвут?И от коленВплоть до корнейВставших волос —Ужас.Стало быть, жив?Веки смежив,Дышишь, зовут —Слышишь?Вывез корабль?О мой журавльМладший – во всейСтае!Мёртв – и воскрес?!Вздоху в обрез,Камнем с небес,ЛомомПо голове, —Нет, по эфесШпагою в грудь —Радость!

Маяковскому

«В гробу, в обыкновенном темном костюме, в устойчивых, грубых ботинках, подбитых железом, лежит величайший поэт революции».

«Однодневная газета», 24 апреля 1920 г.

В сапогах, подкованных железом,В сапогах, в которых гору брал —Никаким обходом ни объездомНе доставшийся бы перевал —Израсходованных до сияньяЗа двадцатилетний перегон.Гору пролетарского Синая,На котором праводатель – он.В сапогах – двустопная жилплощадь,Чтоб не вмешивался жилотдел —В сапогах, в которых, понаморщась,Гору нес – и брал – и клял – и пел —В сапогах и до и без отказуПо невспаханностям Октября,В сапогах – почти что водолаза:Пехотинца, чище ж говоря:В сапогах великого похода,На донбассовских, небось, гвоздях.Гору горя своего народаСтапятидесяти (Госиздат)Миллионного… – В котором родеСвоего, когда который год:«Ничего-де своего в заводе!»Всех народов горя гору – вот.Так вот в этих – про его Рольс-РойсыГоворок еще не приутих —Мертвый пионерам крикнул: Стройся!В сапогах – свидетельствующих.

1920

«С такою силой в подбородок руку…»С такою силой в подбородок рукуВцепив, что судорогой вьется рот,С такою силою поняв разлуку,Что, кажется, и смерть не разведет —Так знаменосец покидает знамя,Так на помосте матерям: Пора!Так в ночь глядит – последними глазами —Наложница последнего царя.

1921

МузаНи грамот, ни праотцев,Ни ясного сокола.Идет – отрывается, —Такая далекая!Под смуглыми веками —Пожар златокрылый.Рукою обветреннойВзяла – и забыла.Подол неподобранный,Ошмёток оскаленный.Не злая, не добрая,А так себе: дальняя.Не плачет, не сетует:Рванул – так и милый!Рукою обветреннойДала – и забыла.Забыла – и россыпьюГортанною, клёкотом…– Храни её, Господи,Такую далекую!

1921

«Скоро уж из ласточек – в колдуньи…»Скоро уж из ласточек – в колдуньи!Молодость! Простимся накануне…Постоим с тобою на ветру!Смуглая моя! Утешь сестру!Полыхни малиновою юбкой,Молодость моя! Моя голубкаСмуглая! Раззор моей души!Молодость моя! Утешь, спляши!Полосни лазоревою шалью,Шалая моя! ПошалевалиДосыта с тобой! – Спляши, ошпарь!Золотце мое – прощай – янтарь!Неспроста руки твоей касаюсь,Как с любовником с тобой прощаюсь.Вырванная из грудных глубин —Молодость моя! – Иди к другим!

1921

«Необычайная она! Сверх сил…»Необычайная она! Сверх сил!Не обвиняй меня пока! Забыл!Благословенна ты! Велел сказать —Благословенна ты! А дальше гладьТакая ровная… Постой: меж женБлагословенна ты… А дальше звонТакой ликующий… – Дитя, услышь:Благословенна ты! – А дальше тишьТакая…

1921

«Первородство – на сиротство…»Первородство – на сиротство!Не спокаюсь.Велико твое дородство:Отрекаюсь.Тем как вдаль гляжу на ближних —Отрекаюсь.Тем как твой топчу булыжник —Отрекаюсь.

«Не ревновать и не клясть…»

Алексею Александровичу Чаброву

Не ревновать и не клясть,В грудь призывая – все стрелы!Дружба! – Последняя страстьНедосожженного тела.В сердце, где белая даль,Гладь – равноденствие – ближний,Смертолюбивую стальПереворачивать трижды.Знать: не бывать и не быть!В зоркости самоуправнойКак черепицами крытьМолниеокую правду.Рук непреложную розньБлюсть, костенея от гнева.– Дружба! – Последняя козньНедоказненного чрева.

1922

«По нагориям…»По нагориям,По восхолмиям,Вместе с зорями,С колокольнями,Конь без удержу,– Полным парусом! —В завтра путь держу,В край без праотцев.Не орлицей зватьИ не ласточкой.Не крестите, —Не родилась еще!Суть двужильная.Чужедальняя.Вместе с пильнями,С наковальнями,Вздох – без одыши,Лоб – без огляди,В завтра речь держуПотом огненным.Пни да рытвины, —Не взялась еще!Не судите!Не родилась еще!Тень – вожатаем,Тело – за версту!Поверх закисей,Поверх ржавостей,Поверх старых вер,Новых навыков,В завтра, Русь, – поверхВнуков – к правнукам!(Мертвых КитежейЧто нам – пастбища?)Возлюбите!Не родилась еще!Серпы убраны,Столы с яствами.Вместе с судьбами,Вместе с царствами.Полукружием,– Солнцем за море! —В завтра взор межу:– Есмь! – Адамово.Дыхом-пыхом – дух!Одни – поножи.– Догоняй, лопух!На седьмом уже!

22 января 1922

«На заре – наимедленнейшая кровь…»На заре – наимедленнейшая кровь,На заре – наиявственнейшая тишь.Дух от плоти косной берет развод,Птица клетке костной дает развод.Око зрит – невидимейшую даль,Сердце зрит – невидимейшую связь…Ухо пьет – неслыханнейшую молвь.Над разбитым Игорем плачет Див…

Посмертный марш

Добровольчество – это добрая воля к смерти…

(Попытка толкования)

И марш вперед уже,Трубят в поход.О, как встает она,О как встает…Уронив лобяной обломВ руку, судорогой сведенную,– Громче, громче! – Под плеск знаменНе взойдет уже в залу тронную!И марш вперед уже,Трубят в поход.О, как встает она,О как встает…Не она ль это в зеркалахРасписалась ударом сабельным?В едком верезге хрусталяНе ее ль это смех предсвадебный?И марш вперед уже,Трубят в поход.О, как встает она,О как —Не она ли из впалых щекПродразнилась крутыми скулами?Не она ли под локоток:– Третьим, третьим вчерась прикуривал!И марш вперед уже,Трубят в поход.О как —А – в просторах – Норд-Ост и шквал.– Громче, громче промежду ребрами! —Добровольчество! Кончен бал!Послужила вам воля добрая!И марш вперед уже,Трубят —Не чужая! Твоя! Моя!Всех как есть обнесла за ужином!– Долгой жизни, Любовь моя!Изменяю для новой суженой…И марш —

10 января 1922

«Переселенцами…»Переселенцами —В какой Нью-Йорк?Вражду вселенскуюВзвалив на горб —Ведь и медведи мы!Ведь и татары мы!Вшами изъеденыИдём – с пожарами!Покамест – в долг ещё!А там, из тьмы —Сонмы и полчищаТаких, как мы.ПолураскосаяСтальная щель.Дикими космамиОт плеч – метель.– Во имя Господа!Во имя Разума! —Ведь и короста мы,Ведь и проказа мы!Волчьими искрамиСквозь вьюжный мех —Звезда российская:Противу всех!Отцеубийцами —В какую дичь?Не ошибиться бы,Вселенский бич!«Люд земледельческий,Вставай с постелею!»И вот с расстрельщикомБредёт расстрелянный,И дружной папертью,– Рвань к голытьбе:«Мир белоскатертный!Ужо тебе!»

1922

Из цикла «Сугробы»1Небо катило сугробыВалом в полночную муть.Как из единой утробы —Небо – и глыбы – и грудь.Над пустотой переулка,По сталактитам пещерКак раскатилося гулкоВашего имени Эр!Под занавескою соннойНе истолкует Вам Брюс:Женщины – две – и наклонныйПуть в сновиденную Русь.Грому небесному тесно!– Эр! – леопардова пасть.(Женщины – две – и отвесныйПуть в сновиденную страсть…)Эр! – необорная крепость!Эр! – через чрево – вперед!Эр! – в уплотненную слепостьНедр – осиянный пролет!Так, между небом и нёбом,– Радуйся же, маловер! —По сновиденным сугробамВашего имени Эр.

23 февраля 1922

2Не здесь, где связано,А там, где велено.Не здесь, где ЛазариБредут с постелею,Горбами вьючнымиО щебень дней.Здесь нету рученькиТебе – моей.Не здесь, где скривлено,А там, где вправлено,Не здесь, где с крыльямиРешают – саблями,Где плоть горластаяНа нас: добей!Здесь нету дарственнойТебе – моей.Не здесь, где спрошено,Там, где отвечено.Не здесь, где крошеваПромеж – и месиваСмерть – червоточиной,И ревность-змей.Здесь нету вотчиныТебе – моей.И не оглянетсяЖизнь крутобровая!Здесь нет свиданьица!Здесь только проводы,Здесь слишком спутаныКонцы ремней…Здесь нету утрениТебе – моей.Не двор с очистками —Райскими кущами!Не здесь, где взыскано,Там, где отпущено,Где вся расплёсканаИзмена дней.Где даже слов-то нет:– Тебе – моей…

23 февраля 1922

3Широкое ложе для всех моих рек —Чужой человек.Прохожий, в которого руки – как в снегВсей жаркостью векВиновных, – которому вслед я и вслед,В гром встречных телег.Любовник, которого может и нет,(Вздох прожит – и нет!)Чужой человек,Дорогой человек,Ночлег-человек,Навек-человек!– Невемый! – На сале змеином, без свеч,Хлеб свадебный печь.В измену! – Руслом расставаний, не встречРеке моей бечь.– В свиданье! – А коли темна моя речь —Дом каменный с плеч!Над рвом расставаний, над воркотом встреч —Реки моей речь…Простор-человек,Ниотколь-человек,Сквозь-пол – человек,Прошёл-человек.

23 февраля 1922

7Наворковала,Наворожила.Слева-направоВ путь проводила.Чтоб уж никем уж,Чтоб ни о ком уж,Чтоб и у всенощ —ной – сверх иконок:Руды-пожары,Бури-ворожбы —Поверх державнаВоркота Божья.Накуковала,Натосковала.Чтоб моей славой —Все тебе скалы.Чтоб моей силой —Все тебе реки.В первый и в третий,Днесь и навеки…Чтоб моей левой —Немощь и помощь.Чтоб уж никем уж,Чтоб ни о ком уж…Наобмирала,Насоловьила.Без переправыВ рай – насулила,(Чтоб моей лестьюВсе тебе птицы…)В рай тот невесть чей.В рай тот персидский…В сласть и в страданье —Дай – через руку!Прощай – в свиданье!Здравствуй – в разлуку!

10 марта 1922

СтолМой письменный верный стол!Спасибо за то, что шелСо мною по всем путям.Меня охранял – как шрам.Мой письменный вьючный мул!Спасибо, что ног не гнулПод ношей, поклажу грез —Спасибо – что нес и нес.Строжайшее из зерцал!Спасибо за то, что стал– Соблазнам мирским порог —Всем радостям поперек,Всем низостям – наотрез!Дубовый противовесЛьву ненависти, слонуОбиды – всему, всему.Мой за́живо смертный тес!Спасибо, что рос и росСо мною, по мере делНастольных – большал, ширел,Так ширился, до широт —Таких, что, раскрывши рот,Схватясь за столовый кант…– Меня заливал, как штранд!К себе пригвоздив чуть свет —Спасибо за то, что – вследСрывался! На всех путяхМеня настигал, как шах —Беглянку.– Назад, на стул!Спасибо за то, что блюлИ гнул. У невечных благМеня отбивал – как маг —Сомнамбулу.Битв рубцы,Стол, выстроивший в столбцыГорящие: жил багрец!Деяний моих столбец!Столп столпника, уст затвор —Ты был мне престол, простор —Тем был мне, что морю толпЕврейских – горящий столп!Так будь же благословен —Лбом, ло́ктем, узлом коленИспытанный, – как пилаВ грудь въевшийся – край стола!

1933

«Квиты: вами я объедена…»Квиты: вами я объедена,Мною – живописаны.Вас положат – на обеденный,А меня – на письменный.Оттого что, йотой счастлива,Яств иных не ведала.Оттого что слишком часто вы,Долго вы обедали.Всяк на выбранном заранее —Месте своего деяния,Своего радения:Вы – с отрыжками, я – с книжками,С трюфелем, я – с грифелем,Вы – с оливками, я – с рифмами,С пикулем, я – с дактилем.В головах – свечами смертнымиСпаржа толстоногая.Полосатая десертнаяСкатерть вам – дорогою!Табачку пыхнем гаванскогоСлева вам – и справа вам.Полотняная голландскаяСкатерть вам – да саваном!А чтоб скатертью не тратиться —В яму, место низкое,ВытряхнутС крошками, с огрызками.Каплуном-то вместо голубя– Порох! душа – при вскрытии.А меня положат – голую:Два крыла прикрытием.

1933

«Тоска по родине! Давно…»Тоска по родине! ДавноРазоблаченная морока!Мне совершенно все равно —Где – совершенно одинокойБыть, по каким камням домойБрести с кошелкою базарнойВ дом, и не знающий, что – мой,Как госпиталь или казарма.Мне все равно, каких средиЛиц ощетиниваться пленнымЛьвом, из какой людской средыБыть вытесненной – непременно —В себя, в единоличье чувств.Камчатским медведем без льдиныГде не ужиться (и не тщусь!),Где унижаться – мне едино.Не обольщусь и языкомРодным, его призывом млечным.Мне безразлично, на какомНепонимаемой быть встречным!(Читателем, газетных тоннГлотателем, доильцем сплетен…)Двадцатого столетья – он,А я – до всякого столетья!Остолбеневши, как бревно,Оставшееся от аллеи,Мне все – равны, мне всё – равно;И, может быть, всего равнее —Роднее бывшее – всего.Все признаки с меня, все меты,Все даты – как рукой сняло:Душа, родившаяся – где-то.Так край меня не уберегМой, что и самый зоркий сыщикВдоль всей души, всей – поперек!Родимого пятна не сыщет!Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,И всё – равно, и всё – едино.Но если по дороге – кустВстает, особенно – рябина…

«Вскрыла жилы: неостановимо…»Вскрыла жилы: неостановимо,Невосстановимо хлещет жизнь.Подставляйте миски и тарелки!Всякая тарелка будет – мелкой,Миска – плоской, Через край – и мимо —В землю чёрную, питать тростник.Невозвратно, неостановимо,Невосстановимо хлещет стих.

1933

Куст1Что́ нужно кусту от меня?Не речи ж! Не доли собачьейМоей человечьей, кляняКоторую – голову прячуВ него же (седей – день от дня!).Сей мощи, и плещи, и гущи —Что нужно кусту – от меня?Имущему – от неимущей!А нужно! иначе б не шёлМне в очи, и в мысли, и в уши.Не нужно б – тогда бы не цвёлМне прямо в разверстую душу,Что только кустом не пуста:Окном моих всех захолустий!Что, полная чаша куста,Находишь на сем – месте пусте?Чего не видал (на ветвяхТвоих – хоть бы лист одинаков!)В моих преткновения пнях,Сплошных препинания знаках?Чего не слыхал (на ветвяхМолва не рождается в муках!),В моих преткновения пнях,Сплошных препинания звуках?Да вот и сейчас, словарюПридавши бессмертную силу, —Да разве я то́ говорю,Что знала, пока не раскрылаРта, знала ещё на чертеГуб, той – за которой осколки…И снова, во всей полноте,Знать буду, как только умолкну.2А мне от куста – не шумиМинуточку, мир человечий! —А мне от куста – тишины:Той, – между молчаньем и речью.Той, – можешь – ничем, можешь – всемНазвать: глубока, неизбывна.Невнятности! наших поэмПосмертных – невнятицы дивной.Невнятицы старых садов,Невнятицы музыки новой,Невнятицы первых слогов,Невнятицы Фауста Второго.Той – до всего, после всего.Гул множеств, идущих на форум.Ну – шума ушного того,Всё соединилось в котором.Как будто бы все кувшины́Востока – на лобное всхолмье.Такой от куста тишины,Полнее не выразишь: полной.

1934

УединениеУединение: уйдиВ себя, как прадеды в феоды.Уединение: в грудиИщи и находи свободу.Чтоб ни души, чтоб ни ноги —На свете нет такого садуУединению. В грудиИщи и находи прохладу.Кто́ победил на площади́ —Про то не думай и не ведай.В уединении груди —Справляй и погребай победуУединения в груди.Уединение: уйди,Жизнь!

1934

«Рябину…»РябинуРубилиЗорькою.Рябина —СудьбинаГорькая.Рябина —СедымиСпусками…Рябина!СудьбинаРусская.

1934

СадЗа этот ад,За этот бред,Пошли мне садНа старость лет.На старость лет,На старость бед:Рабочих – лет,Горбатых – лет…На старость летСобачьих – клад:Горячих лет —Прохладный сад…Для беглецаМне сад пошли:Без ни-лица,Без ни-души!Сад: ни шажка!Сад: ни глазка!Сад: ни смешка!Сад: ни свистка!Без ни-ушкаМне сад пошли:Без ни-душка̀!Без ни-души!Скажи: довольно муки – наСад – одинокий, как сама.(Но около и Сам не стань!)– Сад, одинокий, как ты Сам.Такой мне сад на старость лет…– Тот сад? А может быть – тот свет? —На старость лет моих пошли —На отпущение души.

1934

«– «Иду на несколько минут»……»– «Иду на несколько минут»…В работе (хаосом зовутБездельники) оставив стол,Отставив стул – куда ушел?Опрашиваю весь Париж.Ведь в сказках лишь, да в красках лишьВозносятся на небеса!Твоя душа – куда ушла?В шкафу – двустворчатом как храм —Гляди: все книги по местам,В строке – все буквы налицо.Твое лицо – куда ушло?Твое лицо,Твое тепло,Твое плечо —Куда ушло?

«Напрасно глазом – как гвоздем…»Напрасно глазом – как гвоздем,Пронизываю чернозем:В сознании – верней гвоздя:Здесь нет тебя – и нет тебя.Напрасно в ока оборотОбшариваю небосвод:– Дождь! дождевой воды бадья.Там нет тебя – и нет тебя.Нет, никоторое из двух:Кость слишком – кость, дух слишком – дух.Где – ты? где – тот? где – сам? где – весь?Там – слишком там, здесь – слишком здесь.Не подменю тебя пескомИ паром. Взявшего – родствомЗа труп и призрак не отдам.Здесь – слишком здесь, там – слишком там.Не ты – не ты – не ты – не ты.Что бы ни пели нам попы,Что смерть есть жизнь и жизнь есть смерть, —Бог – слишком Бог, червь – слишком червь.На труп и призрак – неделим!Не отдадим тебя за дымКадил,ЦветыМогил.И если где-нибудь ты есть —Так – в нас. И лучшая вам честь,Ушедшие – презреть раскол:Совсем ушел. Со всем – ушел.

1935

«Удар, заглушенный годами забвенья…»Удар, заглушенный годами забвенья,Годами незнанья.Удар, доходящий – как женское пенье,Как конское ржанье,Как страстное пенье сквозь зданьеУдар – доходящий.Удар, заглушенный забвенья, незнаньяБеззвучною чащей.Грех памяти нашей – безгласой, безгубой,Безмясой, безносой!Всех дней друг без друга, ночей друг без другаЗемлею наноснойУдар – заглушенный, замшенный – как тиной.Так плющ сердцевинуСъедает и жизнь обращает в руину…– Как нож сквозь перину!..Оконною ватой, набившейся в уши,И той, заоконной:Снегами – годами – бездушьяУдар – заглушенный…А что если вдругА что если вдругА что если – вспомню? Начало января

1935

«За то, что некогда, юн и смел…»За то, что некогда, юн и смел,Не дал мне за̀живо сгнить меж телБездушных, за̀мертво пасть меж стен —Не дам тебе – умереть совсем!За то, что за̀ руку, свеж и чист,На волю вывел, весенний лист —Вязанками приносил мне в дом!Не дам тебе – порасти быльем!За то, что первых моих сединСыновней гордостью встретил – чин,Ребячьей радостью встретил – страх —Не дам тебе – поседеть в сердцах!

7–8 января 1935

«Оползающая глыба…»Оползающая глыба —Из последних сил спасибо– Рвущееся – умолчу —Дуба юному плечу.Издыхающая рыба,Из последних сил спасибоБлизящемуся – прости! —Силящемуся спастиВалу первому прилива.Иссыхающая нива —Божескому, нелюдску.Бури чудному персту.Как добры – в час без спасенья —Силы первые – к последним!Пока рот не пересох —Спаси – боги! Спаси – Бог!

Лето 1925

«Есть счастливцы и счастливицы…»Есть счастливцы и счастливицы,Петь не могущие. Им —Слезы лить! Как сладко вылитьсяГорю – ливнем проливным!Чтоб под камнем что-то дрогнуло.Мне ж – призвание как плеть —Меж стенания надгробногоДолг повелевает – петь.Пел же над другом своим Давид.Хоть пополам расколот!Если б Орфей не сошел в АидСам, а послал бы голосСвой, только голос послал во тьму,Сам у порога лишнимВстав, – Эвридика бы по немуКак по канату вышла…Как по канату и как на свет,Слепо и без возврата.Ибо раз голос тебе, поэт,Дан, остальное – взято.

1934

БузинаБузина цельный сад залила!Бузина зелена, зелена,Зеленее, чем плесень на чане!Зелена, значит, лето в начале!Синева – до скончания дней!Бузина моих глаз зеленей!А потом – через ночь – костромРостопчинским! – в очах красноОт бузинной пузырчатой трели.Красней кори на собственном телеПо всем порам твоим, лазорь,Рассыпающаяся корьБузины – до зимы, до зимы!Что за краски разведеныВ мелкой ягоде слаще яда!Кумача, сургуча и ада —Смесь, коралловых мелких бусБлеск, запекшейся крови вкус.Бузина казнена, казнена!Бузина – целый сад залилаКровью юных и кровью чистых,Кровью веточек огнекистых —Веселейшей из всех кровей:Кровью сердца – твоей, моей…А потом – водопад зерна,А потом – бузина черна:С чем-то сливовым, с чем-то липким.Над калиткой, стонавшей скрипкой,Возле дома, который пуст,Одинокий бузинный куст.Бузина, без ума, без умаЯ от бус твоих, бузина!Степь – хунхузу, Кавказ – грузину,Мне – мой куст под окном бузинныйДайте. Вместо Дворцов ИскусствТолько этот бузинный куст…Новосёлы моей страны!Из-за ягоды – бузины,Детской жажды моей багровой,Из-за древа и из-за слова:Бузина (по сей день – ночьми…),Яда – всосанного очьми…Бузина багрова, багрова!Бузина – целый край забралаВ лапы. Детство мое у власти.Нечто вроде преступной страсти,Бузина, меж тобой и мной.Я бы века болезнь – бузинойНазвала…

Лето 1931

ДомИз-под нахмуренных бровейДом – будто юности моейДень, будто молодость мояМеня встречает: – Здравствуй, я!Так самочувственно-знакомЛоб, прячущийся под плащомПлюща, срастающийся с ним,Смущающийся быть большим.Недаром я – грузи! вези! —В непросыхающей грязиМне предоставленных трущобФронтоном чувствовала лоб.Аполлонический подъемМузейного фронтона – лбомСвоим. От улицы вдалиЯ за стихами кончу дни —Как за ветвями бузины.Глаза – без всякого тепла:То зелень старого стекла,Сто лет глядящегося в сад,Пустующий – сто пятьдесят.Стекла, дремучего, как сон,Окна, единственный законКоторого: гостей не ждать,Прохожего не отражать.Не сдавшиеся злобе дняГлаза, оставшиеся – да! —Зерцалами самих себя.Из-под нахмуренных бровей —О, зелень юности моей!Та – риз моих, та – бус моих,Та – глаз моих, та – слез моих…Меж обступающих громад —Дом – пережиток, дом – магнат,Скрывающийся между лип.Девический дагерротипДуши моей…

1931

Отцам1В мире, ревущем:– Слава грядущим!Что во мне шепчет:– Слава прошедшим!Вам, проходящим,В счет не идущим,Чад не родящим,Мне – предыдущим.С клавишем, с кистью льСпорили, с дестью льПисчею – чистоПрожили, с честью.Белые – крашеСнега сокровищ —Волосы – вашейСовести – повесть.2Поколенью с сиреньюИ с Пасхой в Кремле,Мой привет поколеньюПо колено в земле,А сединами – в звездах!Вам, слышней камыша,– Чуть зазыблется воздух —Говорящим: ду – ша!Только душу и спасшимИз фамильных богатств,Современникам старшим —Вам, без равенств и братств,Руку веры и дружбы,Как кавказец – кувшинС виноградным! – врагу же —Две – протягивавшим!Не Сиреной – сиреньюЗаключенное в грот,Поколенье – с пареньем!С тяготением – отЗемли, над землей, прочь отИ червя и зерна!Поколенье – без почвы,Но с такою – до дна,Днища – узренной бездной,Что из впалых орбитЛиком девы любезной —Как живая глядит.Поколенье, где крашеБыл – кто жарче страдал!Поколенье! Я – ваша!Продолженье зеркал.Ваша – сутью и статью,И почтеньем к уму,И презрением к платьюПлоти – временному!Вы – ребенку, поэтомОбреченному быть,Кроме звонкой монетыВсё – внушившие – чтить:Кроме бога Ваала!Всех богов – всех времен – и племен…Поколенью – с провалом —Мой бессмертный поклон!Вам, в одном небываломУмудрившимся – быть,Вам, средь шумного балаТак умевшим – любить!До последнего часаОбращенным к звезде —Уходящая раса,Спасибо тебе!

1935

Читатели газетПолзёт подземный змей,Ползёт, везёт людей.И каждый – со своейГазетой (со своейЭкземой!) Жвачный тик,Газетный костоед.Жеватели мастик,Читатели газет.Кто – чтец? Старик? Атлет?Солдат? – Ни че́рт, ни лиц,Ни лет. Скелет – раз нетЛица: газетный лист!Которым – весь ПарижС лба до пупа одет.Брось, девушка!– Родишь —Читателя газет.Кача – «живёт с сестрой» —ются – «убил отца!» —Качаются – тщетойНакачиваются.Что́ для таких господ —Закат или рассвет?Глотатели пустот,Читатели газет!Газет – читай: клевет,Газет – читай: растрат.Что ни столбец – навет,Что ни абзац – отврат…О, с чем на Страшный судПредстанете: на свет!Хвататели минут,Читатели газет!– Пошёл! Пропал! Исчез!Стар материнский страх.Мать! Гуттенбергов прессСтрашней, чем Шварцев прах!Уж лучше на погост, —Чем в гнойный лазаретЧесателей корост,Читателей газет!Кто наших сыновейГноит во цвете лет?Смесители крове́й,Писатели газет!Вот, други, – и кудаСильней, чем в сих строках! —Чтo думаю, когдаС рукописью в рукахСтою перед лицом– Пустее места – нет! —Так значит – нелицомРедактора газетной нечисти.

1935

«И была у Дон- Жуана – шпага…»И была у Дон-Жуана – шпага,И была у Дон-Жуана – Донна Анна.Вот и всё, что люди мне сказалиО прекрасном, о несчастном Дон-Жуане.Но сегодня я была умна:Ровно в полночь вышла на дорогу,Кто-то шел со мною в ногу,Называя имена.И белел в тумане посох странный…– Не было у Дон-Жуана – Донны Анны!

Плащ1Пять или шесть утра. Сизый туман. Рассвет.Пили всю ночь, всю ночь. Вплоть до седьмого часа.А на мосту, как черт, черный взметнулся плащ.– Женщина или черт? – Доминиканца ряса?Оперный плащ певца? – Вдовий смиренный плат?Резвой интриги щит? – Или заклад последний?– Хочется целовать. – Воет завод. – БредетДряхлая знать – в кровать, глупая голь – к обедне.2Век коронованной Интриги,Век проходимцев, век плаща!– Век, коронованный Голгофой! —Писали маленькие книгиДля куртизанок – филозо́фы.Великосветского хлыщаВзмывало – умереть за благо.Сверкал витийственною шпагойЗа океаном – Лафайет.А герцогини, лучший цветВздыхателей обезоружив,Согласно сердцу – и Руссо —Купались в море детских кружев.Катали девочки серсо,С мундирами шептались Сёстры…Благоухали Тюилери…А Королева-Колибри,Нахмурив бровки, – до зариБеседовала с Калиостро.3Ночные ласточки Интриги —Плащи, – крылатые героиВеликосветских авантюр.Плащ, щеголяющий дырою,Плащ вольнодумца, плащ расстриги,Плащ-Проходимец, плащ-Амур.Плащ прихотливый, как руно,Плащ, преклоняющий колено,Плащ, уверяющий: – темно…Гудок дозора. – Рокот Сены.Плащ Казановы, плащ Лозэна. —Антуанетты домино.Но вот, как чёрт из чёрных чащ —Плащ – чернокнижник, вихрь – плащ,Плащ – во́роном над стаей пёстройВеликосветских мотыльков.Плащ цвета времени и снов —Плащ Кавалера Калиостро.

1918

«Я помню ночь на склоне ноября…»Я помню ночь на склоне ноября.Туман и дождь. При свете фонаряВаш нежный лик – сомнительный и странный,По – диккенсовски – тусклый и туманный,Знобящий грудь, как зимние моря…– Ваш нежный лик при свете фонаря.И ветер дул, и лестница вилась…От Ваших губ не отрывая глаз,Полусмеясь, свивая пальцы в узел,Стояла я, как маленькая Муза,Невинная – как самый поздний час…И ветер и лестница вилась.А на меня из – под усталых веждСтруился сонм сомнительных надежд.– Затронув губы, взор змеился мимо… —Так серафим, томимый и хранимыйТаинственною святостью одежд,Прельщает Мир – из – под усталых вежд.Сегодня снова диккенсова ночь.И тоже дождь, и так же не помочьНи мне, ни Вам, – и так же хлещут трубы,И лестница летит… И те же губы…И тот же шаг, уже спешащий прочь —Туда – куда – то – в диккенсову ночь.

1918

Бессонница1Обвела мне глаза кольцомТеневым – бессонница.Оплела мне глаза бессонницаТеневым венцом.То-то же! По ночамНе молись – идолам!Я твою тайну выдала,Идолопоклонница.Мало – тебе – дня,Солнечного огня!Пару моих колецНоси, бледноликая!Кликала – и накликалаТеневой венец.Мало – меня – звала?Мало – со мной – спала?Ляжешь, легка лицом.Люди поклонятся.Буду тебе чтецомЯ, бессонница:– Спи, успокоена,Спи, удостоена,Спи, увенчана,Женщина.Чтобы – спалось – легче,Буду – тебе – певчим:– Спи, подруженькаНеугомонная!Спи, жемчужинка,Спи, бессонная.И кому ни писали писем,И кому с тобой ни клялись мы.Спи себе.Вот и разлученыНеразлучные.Вот и выпущены из рукТвои рученьки.Вот ты и отмучилась,Милая мученица.Сон – свят,Все – спят.Венец – снят.

8 апреля 1916

2Руки люблюЦеловать, и люблюИмена раздавать,И еще – раскрыватьДвери!– Настежь – в темную ночь!Голову сжав,Слушать, как тяжкий шагГде-то легчает,Как ветер качаетСонный, бессонныйЛес.Ах, ночь!Где-то бегут ключи,Ко сну – клонит.Сплю почтиГде-то в ночиЧеловек тонет.

27 мая 1916

3В огромном городе моем – ночь.Из дома сонного иду – прочь.И люди думают: жена, дочь, —А я запомнила одно: ночь.Июльский ветер мне метет – путь,И где-то музыка в окне – чуть.Ах, нынче ветру до зари – дутьСквозь стенки тонкие груди – в грудь.Есть черный тополь, и в окне – свет,И звон на башне, и в руке – цвет,И шаг вот этот – никому – вслед,И тень вот эта, а меня – нет.Огни – как нити золотых бус,Ночного листика во рту – вкус.Освободите от дневных уз,Друзья, поймите, что я вам – снюсь.

17 июля 1916. Москва

4После бессонной ночи слабеет тело,Милым становится и не своим, – ничьим.В медленных жилах еще занывают стрелы —И улыбаешься людям, как серафим.После бессонной ночи слабеют рукиИ глубоко равнодушен и враг и друг.Целая радуга – в каждом случайном звуке,И на морозе Флоренцией пахнет вдруг.Нежно светлеют губы, и тень золочеВозле запавших глаз. Это ночь зажглаЭтот светлейший лик, – и от темной ночиТолько одно темнеет у нас – глаза.

19 июля 1916

5Нынче я гость небесныйВ стране твоей.Я видела бессонницу лесаИ сон полей.Где-то в ночи подковыВзрывали траву.Тяжко вздохнула короваВ сонном хлеву.Расскажу тебе с грустью,С нежностью всей,Про сторожа – гусяИ спящих гусей.Руки тонули в песьей шерсти,Пес был – сед.Потом, к шести,Начался рассвет.

20 июля 1916

6Сегодня ночью я одна в ночи —Бессонная, бездомная черница! —Сегодня ночью у меня ключиОт всех ворот единственной столицы!Бессонница меня толкнула в путь.– О, как же ты прекрасен, тусклый Кремльмой! —Сегодня ночью я целую в грудьВсю круглую воюющую землю!Вздымаются не волосы – а мех,И душный ветер прямо в душу дует.Сегодня ночью я жалею всех, —Кого жалеют и кого целуют.

1 августа 1916

7Нежно-нежно, тонко-тонкоЧто-то свистнуло в сосне.Черноглазого ребенкаЯ увидела во сне.Так у сосенки у краснойКаплет жаркая смола.Так в ночи моей прекраснойХодит по сердцу пила.

8 августа 1916

8Черная, как зрачок, как зрачок, сосущаяСвет – люблю тебя, зоркая ночь.Голосу дай мне воспеть тебя, о праматерьПесен, в чьей длани узда четырех ветров.Клича тебя, славословя тебя, я толькоРаковина, где еще не умолк океан.Ночь! Я уже нагляделась в зрачки человека!Испепели меня, черное солнце – ночь!

9 августа 1916

9Кто спит по ночам? Никто не спит!Ребенок в люльке своей кричит,Старик над смертью своей сидит,Кто молод – с милою говорит,Ей в губы дышит, в глаза глядит.Заснешь – проснешься ли здесь опять?Успеем, успеем, успеем спать!А зоркий сторож из дома в домПроходит с розовым фонарем,И дробным рокотом над подушкойРокочет ярая колотушка:Не спи! крепись! говорю добром!А то – вечный сон! а то – вечный дом!

12 декабря 1916

10Вот опять окно,Где опять не спят.Может – пьют вино,Может – так сидят.Или просто – рукНе разнимут двое.В каждом доме, друг,Есть окно такое.Крик разлук и встреч —Ты, окно в ночи!Может – сотни свеч,Может – три свечи…Нет и нет умуМоему – покоя.И в моем домуЗавелось такое.Помолись, дружок, за бессонный дом,За окно с огнем!

23 декабря 1916

11Бессонница! Друг мой!Опять твою рукуС протянутым кубкомВстречаю в беззвучно —Звенящей ночи.– Прельстись!Пригубь!Не в высь,А в глубь —Веду…Губами приголубь!Голубка! Друг!Пригубь!Прельстись!Испей!От всех страстей —Устой,От всех вестей —Покой.– Подруга! —Удостой.Раздвинь уста!Всей негой устРезного кубка крайВозьми —Втяни,Глотни:– Не будь! —О друг! Не обессудь!Прельстись!Испей!Из всех страстей —Страстнейшая, из всех смертейНежнейшая… Из двух горстейМоих – прельстись! – испей!Мир без вести пропал. В нигде —Затопленные берега…– Пей, ласточка моя! На днеРастопленные жемчуга…Ты море пьешь,Ты зори пьешь.С каким любовником кутежС моим– Дитя —Сравним?А если спросят (научу!),Что, дескать, щечки не свежи, —С Бессонницей кучу, скажи,С Бессонницей кучу…

Май 1921

«Последняя дружба…»Последняя дружбаВ после нем обвале.Что нужды, что нужды —Как здесь называли?Над черной канавой,Над битвой бурьянной,Последнею славойВстаешь, – безымянной.На крик его: душно! припавшая: друг!Последнейшая, не пускавшая рук!Последнею дружбой —Так сонмы восславят.Да та вот, что пить подавала,Да та вот. —У врат его царскихПоследняя смена.Уста, с синевыСцеловавшие пену.Та, с судороги сцеловавшая пот,На крик его: руку! сказавшая: вот!Последняя дружба,Последнее рядом,Грудь с грудью…– В последнюю оторопь взглядаРай вбросившая,Под фатой песнопенной,Последнею славойПройдешь – покровенной.Ты, заповеди растоптавшая спесь,На хрип его: Мама! солгавшая: здесь!

1921

«Здравствуй! Не стрела, не камень…»Здравствуй! Не стрела, не камень:Я! – Живейшая из жен:Жизнь. Обеими рукамиВ твой невыспавшийся сон.Дай! (На языке двуостром:На! – Двуострота змеи!)Всю меня в простоволосойРадости моей прими!Льни! – Сегодня день на шхуне,– Льни! – на лыжах! – Льни! – льняной!Я сегодня в новой шкуре:Вызолоченной, седьмой!– Мой! – и о каких наградахРай – когда в руках, у рта:Жизнь: распахнутая радостьПоздороваться с утра!

«Некоторым – не закон…»Некоторым – не закон.В час, когда условный сонПраведен, почти что свят,Некоторые не спят:Всматриваются – и в скры —тнейшем лепестке: не ты!Некоторым – не устав:В час, когда на всех устахЗасуха последних смут —Некоторые не пьют:Впытываются – и сти —снутым кулаком – в пески!Некоторым, без кривизн —Дорого даётся жизнь.

25 июня 1922

«Руки – и в круг…»Руки – и в кругПерепродаж и переуступок!Только бы губ,Только бы рук мне не перепутать! Этих вот всехСуетностей, от которых сна нет.Руки воздев,Друг, заклинаю свою же память! Чтобы в стихах(Свалочной яме моих Высочеств!)Ты не зачах,Ты не усох наподобье прочих. Чтобы в груди(В тысячегрудой моей могилеБратской!) – дождиТысячелетий тебя не мыли… Тело меж тел,– Ты, что мне пропадом был двухзвёздным!..Чтоб не истлел

9 июля 1922

Сивилла1Сивилла: выжжена, сивилла: ствол.Все птицы вымерли, но Бог вошёл.Сивилла: выпита, сивилла: сушь.Все жилы высохли: ревностен муж!Сивилла: выбыла, сивилла: зевДоли и гибели! – Древо меж дев.Державным деревом в лесу нагом —Сначала деревом шумел огонь.Потом, под веками – в разбег, врасплох,Сухими реками взметнулся Бог.И вдруг, отчаявшись искать извне:Сердцем и голосом упав: во мне!Сивилла: вещая! Сивилла: свод!Так Благовещенье свершилось в тотЧас не стареющий, так в седость травБренная девственность, пещерой ставДивному голосу…– так в звёздный вихрьСивилла: выбывшая из живых.2Каменной глыбой серой,С веком порвав родство.Тело твоё – пещераГолоса твоего.Недрами – в ночь, сквозь слепостьВек, слепотой бойниц.Глухонемая крепостьНад пестротою жниц.Кутают ливни плечиВ плащ, плесневеет гриб.Тысячелетья плещутУ столбняковых глыб.Горе горе́! Под толщейВек, в прозорливых тьмах —Глиняные осколкиЦарств и дорожный прахБитв…3

Сивилла – младенцу

К груди моей,Младенец, льни:Рождение – паденье в дни.С заоблачных нигдешних скал,Младенец мой,Как низко пал!Ты духом был, ты прахом стал.Плачь, маленький, о них и нас:Рождение – паденье в час!Плачь, маленький, и впредь, и вновь:Рождение – паденье в кровь,И в прах,И в час…Где зарева его чудес?Плачь, маленький: рожденье в вес!Где залежи его щедрот?Плачь, маленький: рожденье в счёт,И в кровь,И в пот…Но встанешь! То, что в мире смертьюНазвано – паденье в твердь.Но узришь! То, что в мире – векСмежение – рожденье в свет.Из днесь —В навек.Смерть, маленький, не спать, а встать.Не спать, а вспять.Вплавь, маленький! Уже ступеньОставлена…– Восстанье в день.

17 мая 1923

Деревья1В смертных изверясь,Зачароваться не тщусь.В старческий вереск,В среброскользящую сушь,– Пусть моей тениСлаву трубят трубачи! —В вереск-потери,В вереск-сухие ручьи.Старческий вереск!Голого камня нарост!УдостоверясьВ тождестве наших сиротств,Сняв и отринувКлочья последней парчи —В вереск-руины,В вереск-сухие ручьи.Жизнь: двоедушьеДружб и удушье уродств.Седью и сушью,(Ибо вожатый – суров),Ввысь, где рябинаКраше Давида-Царя!В вереск-седины,В вереск-сухие моря.

5 сентября 1922

(Моему чешскому другу, Анне Антоновне Тесковой)

Когда обидой – опиласьДуша разгневанная,Когда семижды зарекласьСражаться с демонами —Не с теми, ливнями огнейВ бездну нисхлестнутыми:С земными низостями дней.С людскими косностями —Деревья! К вам иду! СпастисьОт рева рыночного!Вашими вымахами ввысьКак сердце выдышано!Дуб богоборческий! В боиВсем корнем шествующий!Ивы-провидицы мои!Березы-девственницы!Вяз – яростный Авессалом,На пытке вздыбленнаяСосна – ты, уст моих псалом:Горечь рябиновая…К вам! В живоплещущую ртутьЛиствы – пусть рушащейся!Впервые руки распахнуть!Забросить рукописи!Зеленых отсветов рои…Как в руки – плещущие…Простоволосые мои,Мои трепещущие!

8 сентября 1922

3Купальщицами, в легкий кругСбитыми, стаейНимф-охранительниц – и вдруг,Гривы взметая В закинутости лбов и рук,– Свиток развитый! —В пляске кончающейся вдругВзмахом защиты – Длинную руку на бедро…Вытянув выю…Березовое серебро,Ручьи живые!

9 сентября 1922

4Други! Братственный сонм!Вы, чьим взмахом сметёнСлед обиды земной.Лес! – Элизиум мой!В громком таборе дружбСобутыльница душКончу, трезвость избрав,День – в тишайшем из братств.Ах, с топочущих стогнВ лёгкий жертвенный огньРощ! В великий покойМхов! В струение хвой…Древа вещая весть!Лес, вещающий: ЕстьЗдесь, над сбродом кривизн —Совершенная жизнь:Где ни рабств, ни уродств,Там, где всё во весь рост,Там, где правда видней:По ту сторону дней…

17 сентября 1922

5Беглецы? – Вестовые?Отзовись, коль живые!Чернецы верховые,В чащах Бога узрев?Сколько мчащих сандалий!Сколько пышущих зданий!Сколько гончих и ланей —В убеганье дерев!Лес! Ты нынче – наездник!То, что люди болезньюНазывают: последнейСудорогою древес —Это – в платье просторномОтрок, нектаром вскормлен.Это – сразу и с корнемВвысь сорвавшийся лес!Нет, иное: не хлопья —В сухолистом потопе!Вижу: опрометь копий,Слышу: рокот кровей!И в разверстой хламидеПролетая – кто видел?! —То Саул за Давидом:Смуглой смертью своей!

3 октября 1922

6Не краской, не кистью!Свет – царство его, ибо сед.Ложь – красные листья:Здесь свет, попирающий цвет.Цвет, попранный светом.Свет – цвету пятою на грудь.Не в этом, не в этомли: тайна, и сила и сутьОсеннего леса?Над тихою заводью днейКак будто завесаРванулась – и грозно за ней…Как будто бы сынаПровидишь сквозь ризу разлук —Слова: ПалестинаВстают, и Элизиум вдруг…Струенье… Сквоженье…Сквозь трепетов мелкую вязь —Свет, смерти блаженнееИ – обрывается связь.Осенняя седость.Ты, Гётевский апофеоз!Здесь многое спелось,А больше еще – расплелось.Так светят седины:Так древние главы семьи —Последнего сына,Последнейшего из семи —В последние двери —Простертым свечением рук…(Я краске не верю!Здесь пурпур – последний из слуг!)…Уже и не светом:Каким-то свеченьем светясь…Не в этом, не в этом ли – и обрывается связь.Так светят пустыни.И – больше сказав, чем могла:Пески Палестины,Элизиума купола…

8–9 октября 1922

7Та, что без видения спала —Вздрогнула и встала.В строгой постепенности псалма,Зрительною скалой – Сонмы просыпающихся тел:Руки! – Руки! – Руки!Словно воинство под градом стрел,Спелое для муки.Свитки рассыпающихся в прахРиз, сквозных как сети.Руки, прикрывающие пах,(Девственниц!) – и плетиСтарческих, не знающих стыда…Отроческих – птицы!Конницею на трубу суда!Стан по поясницуВыпростав из гробовых пелен —Взлет седобородый:Есмь! – Переселенье! – Легион!Целые народыВыходцев! – На милость и на гнев!Види! – Буди! – Вспомни!Несколько взбегающих деревВечером, на всхолмье.

12 октября 1922

8Кто-то едет – к смертной победеУ деревьев – жесты трагедий.Иудеи – жертвенный танец!У деревьев – трепеты таинств.Это – заговор против века:Веса, счёта, времени, дроби.Се – разодранная завеса:У деревьев – жесты надгробий…Кто-то едет. Небо – как въезд.У деревьев – жесты торжеств.

7 мая 1923

9Каким наитием,Какими истинами,О чем шумите вы,Разливы лиственные?Какой неистовойСивиллы таинствами —О чем шумите вы,О чем беспамятствуете?Что в вашем веяньи?Но знаю – лечитеОбиду Времени —Прохладой Вечности.Но юным гениемВосстав – порочитеЛожь лицезренияПерстом заочности.Чтоб вновь, как некогда,Земля – казалась нам.Чтобы под векамиСвершались замыслы.Чтобы монетамиЧудес – не чваниться!Чтобы под векамиСвершались таинства!И прочь от прочности!И прочь от срочности!В поток! – В пророчестваРечами косвенными…Листва ли – листьями?Сивилла ль – выстонала?…Лавины лиственные,Руины лиственные…

9 мая 1923

Бог1Лицо без обличия.Строгость. – Прелесть.Все́ ризы делившиеВ тебе спелись.Листвою опавшею,Щебнем рыхлым.Все́ криком кричавшиеВ тебе стихли.Победа над ржавчиной —Кровью – сталью.Все́ навзничь лежавшиеВ тебе встали.2Нищих и горлицСирый распев.То не твои лиРизы простерлисьВ беге дерев?Рощ, перелесков.Книги и храмыЛюдям отдав – взвился.Тайной охранойХвойные мчат леса:– Скроем! – Не выдадим!Следом гусинымЗемлю на сон крестил.Даже осинойМчал – и ее простил:Даже за сына!Нищие пели:– Темен, ох, темен лес!Нищие пели:– Сброшен последний крест!Бог из церквей воскрес!3О, его не привяжетеК вашим знакам и тяжестям!Он в малейшую скважинку,Как стройнейший гимнаст…Разводными мостами иПерелетными стаями,Телеграфными сваямиБог – уходит от нас.О, его не приучитеК пребыванью и к участи!В чувств оседлой распутицеОн – седой ледоход.О, его не догоните!В домовитом поддонникеБог – ручною бегониейНа окне не цветет!Все под кровлею сводчатойЖдали зова и зодчего.И поэты и летчики —Все отчаивались.Ибо бег он – и движется.Ибо звездная книжищаВся: от Аз и до Ижицы, —След плаща его лишь!Рассвет на рельсах

ДушаВыше! Выше! Лови – лётчицу!Не спросившись лозы – отческойНереидою по – лощется,Нереидою в ла – зурь!Лира! Лира! Хвалынь – синяя!Полыхание крыл – в скинии!Над мотыгами – и – спинамиПолыхание двух бурь!Муза! Муза! Да как – смеешь ты?Только узел фаты – веющей!Или ветер страниц – шелестомО страницы – и смыв, взмыл…И покамест – счета – кипами,И покамест – сердца – хрипами,Закипание – до – кипениДвух вспененных – крепись – крыл.Так, над вашей игрой – крупною,(Между трупами – и – куклами!)Не общупана, не куплена,Полыхая и пля-ша —Шестикрылая, ра-душная,Между мнимыми – ниц! – сущая,Не задушена вашими тушамиДу-ша!

1923

Офелия – ГамлетуГамлетом – перетянутым – натуго,В нимбе разуверенья и знания,Бледный – до последнего атома…(Год тысяча который – издания?)Наглостью и пустотой – не тронете!(Отроческие чердачные залежи!)Некоей тяжеловесной хроникойВы на этой груди – лежали уже!Девственник! Женоненавистник! ВздорнуюНежить предпочедший!.. Думали льРаз хотя бы о том – чту сорваноВ маленьком цветнике безумия…Розы?.. Но ведь это же – тссс! – Будущность!Рвём – и новые растут! Предали льРозы хотя бы раз? Любящих —Розы хотя бы раз? – Убыли ль?Выполнив (проблагоухав!) тонете…– Не было! – Но встанем в памятиВ час, когда над ручьёвой хроникойГамлетом – перетянутым – встанете…

23 февраля 1923

Офелия – в защиту королевыПринц Гамлет! Довольно червивую залежьТревожить… На розы взгляни!Подумай о той, что – единого дня лишь —Считает последние дни.Принц Гамлет! Довольно царицыны недраПорочить… Не девственным – судНад страстью. Тяжеле виновная – Федра:О ней и поныне поют.И будут! – А Вы с Вашей примесью мелаИ тлена… С костями злословь,Принц Гамлет! Не Вашего разума делоСудить воспаленную кровь.Но если… Тогда берегитесь!.. Сквозь плитыВвысь – в опочивальню – и всласть!Своей Королеве встаю на защиту —Я, Ваша бессмертная страсть.

1923

ФЕДРА1ЖалобаИпполит! Ипполит! Болит!Опаляет… В жару ланиты…Что за ужас жестокий скрытВ этом имени Ипполита!Точно длительная волнаО гранитное побережье.Ипполитом опалена!Ипполитом клянусь и брежу!Руки в землю хотят – от плеч!Зубы щебень хотят – в опилки!..Вместе плакать и вместе лечь!Воспаляется ум мой пылкий…Точно в ноздри и губы – пыльГеркуланума… Вяну… Слепну…Ипполит, это хуже пил!Это суше песка и пепла!Это слепень в раскрытый плачРаны плещущей… Слепень злится.Это – красною раной вскачьЗапаленная кобылица!Ипполит! Ипполит! Спрячь!В этом пеплуме – как в склепе.Есть Элизиум – для – кляч:Живодерня! – Палит слепень!Ипполит! Ипполит! В плен!Это в перси, в мой ключ жаркий,Ипполитова вза – менЛепесткового – клюв Гарпий!Ипполит! Ипполит! Пить!Сын и пасынок? Со – общник!Это лава – взамен плитПод ступнею! – Олимп взропщет?Олимпийцы?! Их взгляд спящ!Небожителей – мы – лепим!Ипполит! Ипполит! В плащ!В этом пеплуме – как в склепе!Ипполит, утоли…

7 марта 1923

2ПосланиеИпполиту от Матери – Федры – Царицы – весть.Прихотливому мальчику, чья красота как воскОт державного Феба, от Федры бежит… Итак,Ипполиту от Федры: стенание нежных уст.Утоли мою душу! (Нельзя, не коснувшись уст,Утолить нашу душу!) Нельзя, припадя к устам,Не припасть и к Психее, порхающей гостье уст…Утоли мою душу: итак, утоли уста.Ипполит, я устала… Блудницам и жрицам – стыд!Не простое бесстыдство к тебе вопиет! ПростыТолько речи и руки… За трепетом уст и рукЕсть великая тайна, молчанье на ней как перст.О прости меня, девственник! отрок! наездник! негНенавистник! – Не похоть! Не женского лона – блажьТо она – обольстительница! То Психеи лесть —Ипполитовы лепеты слушать у самых уст.– «Устыдись!" – Но ведь поздно! Ведь этопоследний всплеск!Понесли мои кони! С отвесного гребня – в прах —Я наездниица тоже! Итак, с высоты грудей,С рокового двухолмия в пропасть твоей груди!(Не своей ли?!) – Сумей же! Смелей же!Нежней же! ЧемВ вощаную дощечку – не смуглого ль сердца воск?! —Ученическим стилосом знаки врезать… О пустьИпполитову тайну устами прочтет твояНенасытная Федра…

11 марта 1923

Провода

Des Herzens Woge schдumte nicht

so schцn empor und wьrde Geist,

wenn nicht der alte stumme Fels,

das Schicksal, ihr entgegenstande[19].

1Вереницею певчих свай,Подпирающих Эмпиреи,Посылаю тебе свой пайПраха дольнего.По аллееВздохов – проволокой к столбу —Телеграфное: лю – ю – блю…Умоляю… (печатный бланкНе вместит! Проводами проще!Это – сваи, на них АтлантОпустил скаковую площадьНебожителей…Вдоль свайТелеграфное: про – о – щай…Слышишь? Это последний срывГлотки сорванной: про – о – стите…Это – снасти над морем нив,Атлантический путь тихий:Выше, выше – и сли – лисьВ Ариаднино: ве – ер – нись,Обернись!.. Даровых больницЗаунывное: не́ выйду!Это – про́водами стальныхПроводо́в – голоса АидаУдаляющиеся… ДальЗаклинающее: жа – аль…Пожалейте! (В сем хоре – сейРазличаешь?) В предсмертном крикеУпирающихся страстей —Дуновение Эвридики:Через насыпи – и – рвыЭвридикино: у – у – вы,Не у —

17 марта 1923

2Чтоб высказать тебе… да нет, в рядыИ в рифмы сдавленные… Сердце – шире!Боюсь, что мало для такой бедыВсего Расина и всего Шекспира!"Всe плакали, и если кровь болит…Все плакали, и если в розах – змеи"…Но был один – у Федры – Ипполит!Плач Ариадны – об одном Тезее!Терзание! Ни берегов, ни вех!Да, ибо утверждаю, в счете сбившись,Что я в тебе утрачиваю всехКогда-либо и где-либо небывших!Какия чаянья – когда насквозьТобой пропитанный – весь воздух свыкся!Раз Наксосом мне – собственная кость!Раз собственная кровь под кожей – Стиксом!Тщета! во мне она! Везде! закрывГлаза: без дна она! без дня! И датаЛжет календарная…Как ты – Разрыв,Не Ариадна я и не…– Утрата!О по каким морям и городамТебя искать? (Незримого – незрячей!)Я проводы вверяю проводам,И в телеграфный столб упершись – плачу.

18 марта 1923

3(Пути)Всe перебрав и всe отбросив,(В особенности – семафор!)Дичайшей из разноголосицШкол, оттепелей… (целый хорНа помощь!) Рукава как стягиВыбрасывая…– Без стыда! —Гудят моей высокой тягиЛирические провода.Столб телеграфный! Можно ль кратчеИзбрать? Доколе небо есть —Чувств непреложный передатчик,Уст осязаемая весть…Знай, что доколе свод небесный,Доколе зори к рубежу —Столь явственно и повсеместноИ длительно тебя вяжу.Чрез лихолетие эпохи,Лжей насыпи – из снасти в снасть —Мои неизданные вздохи,Моя неистовая страсть… Вне телеграмм (простых и срочных Штампованностей постоянств!) Весною стоков водосточных И проволокою пространств.

18 марта 1923

4Самовластная слобода!Телеграфные провода!Вожделений – моих – выспренных,Крик – из чрева и на ветр!Это сердце мое, искроюМагнетической – рвет метр.– «Метр и меру?" Но чет – вертоеИзмерение мстит! – МчисьНад метрическими – мертвыми —Лжесвидетельствами – свист!Тсс… А ежели вдруг (всюду жеПровода и столбы?) лобЗаломивши поймешь: трудныеСловеса сии – лишь вопльСоловьиный, с пути сбившийся:– Без любимого мир пуст! —В Лиру рук твоих влю – бившийся,И в Лейлу твоих уст!

20 марта 1923

5Не чернокнижница! В белой книгеДалей донских навострила взгляд!Где бы ты ни был – тебя настигну,Выстрадаю – и верну назад.Ибо с гордыни своей, как с кедра.Мир озираю: плывут суда,Зарева рыщут… Морские недраВыворочу – и верну со дна!Перестрадай же меня! Я всюду:Зори и руды я, хлеб и вздох,Есмь я и буду я, и добудуГубы – как душу добудет Бог:Через дыхание – в час твой хриплый,Через архангельского судаИзгороди! – Всe уста о шипьяВыкровяню и верну с одра!Сдайся! Ведь это совсем не сказка!– Сдайся! – Стрела, описавши круг…– Сдайся! – Еще ни один не спассяОт настигающего без рук:Через дыхание… (Перси взмыли,Веки не видят, вкруг уст – слюда…)Как прозорливица – СамуилаВыморочу – и вернусь одна:Ибо другая с тобой, и в судныйДень не тягаются…Вьюсь и длюсь.Есмь я и буду я и добудуДушу – как губы добудет уст —Упокоительница…

25 марта 1923

7Час, когда вверху цариИ дары друг к другу едут.(Час, когда иду с горы);Горы начинают ведать.Умыслы сгрудились в круг.Судьбы сдвинулись: не выдать!(Час, когда не вижу рук)Души начинают видеть.В час, когда мой милый братМиновал последний вяз(Взмахов, выстроенных в ряд),Были слезы – больше глаз.В час, когда мой милый другОгибал последний мыс(Вздохов мысленных; вернись!)Были взмахи – больше рук.Точно руки – вслед – от плеч!Точно губы вслед – заклясть!Звуки растеряла речь,Пальцы растеряла пясть.В час, когда мой милый гость.– Господи, взгляни на нас! —Были слезы больше глазЧеловеческих и звeздАтлантических…

26 марта 1923

8Терпеливо, как щебень бьют,Терпеливо, как смерти ждут,Терпеливо, как вести зреют,Терпеливо, как месть лелеют —Буду ждать тебя (пальцы в жгут —Так Монархини ждет наложник)Терпеливо, как рифмы ждут,Терпеливо, как руки гложут.Буду ждать тебя (в землю – взгляд,Зубы в губы. Столбняк. Булыжник).Терпеливо, как негу длят,Терпеливо, как бисер нижут.Скрип полозьев, ответный скрипДвери: рокот ветров таeжных.Высочайший пришел рескрипт:– Смена царства и въезд вельможе.И домой:В неземной —Да мой.

26 марта 1923

9Весна наводит сон. Уснем.Хоть врозь, а все ж сдается: всеРазрозненности сводит сон.Авось увидимся во сне.Всевидящий, он знает, чьюЛадонь – и в чью, кого – и с кем.Кому печаль мою вручу,Кому печаль мою повемПредвечную (дитя, отцаНе знающее и концаНе чающее!) О, печальПлачущих без плеча!О том, что памятью с перстаСпадет, и камешком с моста…О том, что заняты места,О том, что наняты сердцаСлужить – безвыездно – навек,И жить – пожизненно – без нег!О заживо – чуть встав! чем свет! —В архив, в Элизиум калек.О том, что тише ты и яТравы, руды, беды, воды…О том, что выстрочит швея:Рабы – рабы – рабы – рабы.

5 апреля 1923

10С другими – в розовые грудыГрудей… В гадательные дробиНедель…А я тебе пребудуСокровищницею подобийПо случаю – в песках, на щебняхПодобранных, – в ветрах, на шпалахПодслушанных… Вдоль всех бесхлебныхЗастав, где молодость шаталась.Шаль, узнаешь ее? ПростудойЗапахнутую, жарче адаРаспахнутую…Знай, что чудоНедр – под полой, живое чадо:Песнь! С этим первенцем, что пущеВсех первенцев и всех Рахилей…– Недр достовернейшую гущуЯ мнимостями пересилю!

Ариадна1Оставленной быть – это втравленной бытьВ грудь – синяя татуировка матросов!Оставленной быть – это явленной бытьСеми океанам… Не валом ли бытьДевятым, что с палубы сносит? Уступленной быть – этокупленной бытьЗадорого: ночи и ночи и ночиУмоисступленья! О, в трубы трубить —Уступленной быть! – Это длиться и слытьКак губы и трубы пророчеств.– О всеми голосами раковинТы пел ей…– Травкой каждою. – Она томилась лаской Вакховой.– Летейских маков жаждала… – Но как бы те моряни солоны,Тот мчался…– Стены падали.– И кудри вырывала полнымиГорстями…– В пену падали…

14 апреля 1923

2– О всеми голосами раковинТы пел ей…– Травкой каждою. – Она томилась лаской Вакховой.– Летейских маков жаждала… – Но как бы те моря нисолоны,Тот мчался…– Стены падали.– И кудри вырывала полнымиГорстями…– В пену падали…

21 апреля 1923

Поэты1Поэт – издалека заводит речь.Поэта – далеко заводит речь.Планетами, приметами, окольныхПритч рытвинами… Между да и нетОн даже размахнувшись с колокольниКрюк выморочит… Ибо путь комет —Поэтов путь. Развеянные звеньяПричинности – вот связь его! Кверх лбом —Отчаетесь! Поэтовы затменьяНе предугаданы календарем.Он тот, кто смешивает карты,Обманывает вес и счет,Он тот, кто спрашивает с парты,Кто Канта наголову бьет,Кто в каменном гробу БастилийКак дерево в своей красе.Тот, чьи следы – всегда простыли,Тот поезд, на который всеОпаздывают… – ибо путь кометПоэтов путь: жжя, а не согревая.Рвя, а не взращивая – взрыв и взлом —Твоя стезя, гривастая кривая,Не предугадана календарем!

8 апреля 1923

2Есть в мире лишние, добавочные,Не вписанные в окоём.(Нечислящимся в ваших справочниках,Им свалочная яма – дом). Есть в мире полые, затолканные,Немотствующие – навоз,Гвоздь – вашему подолу шелковому!Грязь брезгует из-под колес! Есть в мире мнимые, невидимые:(Знак: лепрозариумов крап!)Есть в мире Иовы, что ИовуЗавидовали бы – когда б: Поэты мы – и в рифму с париями,Но выступив из берегов,Мы бога у богинь оспариваемИ девственницу у богов!

22 апреля 1923

«Что же мне делать, слепцу и пасынку…»Что же мне делать, слепцу и пасынку,В мире, где каждый и отч и зряч,Где по анафемам, как по насыпям —Страсти! где насморкомНазван – плач!Что же мне делать, ребром и промысломПевчей! – как провод! загар! Сибирь!По наважденьям своим – как по мосту!С их невесомостьюВ мире гирь.Что же мне делать, певцу и первенцу,В мире, где наичернейший – сер!Где вдохновенье хранят, как в термосе!С этой безмерностьюВ мире мер?!

1923

Хвала времениБеженская мостовая!Гикнуло – и понеслосьОпрометями колес.Время! Я не поспеваю.В летописях и в лобзаньяхПойманное… но пескаСтруечкою шелестя…Время, ты меня обманешь!Стрелками часов, морщинРытвинами – и АмерикНовшествами… – Пуст кувшин! —Время, ты меня обмеришь!Время, ты меня предашь!Блудною женой – обновуВыронишь… – «Хоть час да наш!»– Поезда с тобой иногоСледования!.. —Ибо мимо родиласьВремени! Вотще и всуеРатуешь! Калиф на час:Время! Я тебя миную.

1923

ПрокрастьсяА может, лучшая победаНад временем и тяготеньем —Пройти, чтоб не оставить следа,Пройти, чтоб не оставить тениНа стенах…Может быть – отказомВзять? Вычеркнуться из зеркал?Так: Лермонтовым по КавказуПрокрасться, не встревожив скал.А может – лучшая потехаПерстом Себастиана БахаОрганного не тронуть эха?Распасться, не оставив прахаНа урну…Может быть – обманомВзять? Выписаться из широт?Так: Временем как океаномПрокрасться, не встревожив вод…

1923

Диалог Гамлета с совестью– На дне она, где илИ водоросли… Спать в нихУшла, – но сна и там нет! – Но я её любил,Как сорок тысяч братьев Любить не могут! – Гамлет!На дне она, где ил:Ил!.. И последний венчикВсплыл на приречных брёвнах…– Но я её любилКак сорок тысяч… – Меньше,Всё ж, чем один любовник.На дне она, где ил. – Но я её — (недоумённо) – любил?

МореплавательЗакачай меня, звёздный чёлн!Голова устала от волн!Слишком долго причалить тщусь, —Голова устала от чувств:Гимнов – лавров – героев – гидр, —Голова устала от игр!Положите меж трав и хвой, —Голова устала от войн…

1923

РасщелинаЧем окончился этот случай,Не узнать ни любви, ни дружбе.С каждым днём отвечаешь глуше,С каждым днём пропадаешь глубже.Так, ничем уже не волнуем,– Только дерево ветви зыблет —Как в расщелину ледяную —В грудь, что так о тебя расшиблась!Из сокровищницы подобийВот тебе – наугад – гаданье:Ты во мне как в хрустальном гробеСпишь, – во мне как в глубокой ранеСпишь, – тесна ледяная прорезь!Льды к своим мертвецам ревнивы:Перстень – панцирь – печать – и пояс…Без возврата и без отзыва.Зря Елену клянёте, вдовы!Не Елениной красной ТроиОгнь! Расщелины ледниковойСинь, на дне опочиешь коей…Сочетавшись с тобой, как ЭтнаС Эмпедоклом… Усни, сновидец!А домашним скажи, что тщетно:Грудь своих мертвецов не выдаст.

1923

На назначенное свидание…На назначенное свиданьеОпоздаю. Весну в придачуЗахвативши – приду седая.Ты его высоко назначил!Буду годы идти – не дрогнулВкус Офелии к горькой руте!Через горы идти – и стогны,Через души идти – и руки.Землю долго прожить! Трущоба —Кровь! и каждая капля – заводь.Но всегда стороной ручьевойЛик Офелии в горьких травах.Той, что страсти хлебнув, лишь илаНахлебалась! – Снопом на щебень!Я тебя высоко любила:Я себя схоронила в небе!

Луна – лунатикуОплетавшие – останутся.Дальше – высь.В час последнего беспамятстваНе́ очнись.У лунатика и генияНет друзей.В час последнего прозренияНе́ прозрей.Я – глаза твои. СовиноеОко крыш.Буду звать тебя по имени —Не́ расслышь.Я – душа твоя: Урания:В боги – дверь.В час последнего слиянияНе́ проверь!

1923

СахараКрасавцы, не ездите!Песками глуша,Пропавшего без вестиНе скажет душа.Напрасные поиски,Красавцы, не лгу!Пропавший покоитсяВ надежном гробу.Стихами как странамиЧудес и огня,Стихами – как странамиОн въехал в меня:Сухую, песчаную,Без дна и без дня.Стихами – как странамиОн канул в меня.Внимайте без завистиСей повести душ.В глазные оазисы —Песчаная сушь…Адамова яблокаВзывающий вздрог…Взяла его наглухо,Как страсть и как Бог.Без имени – канувший!Не сыщете! Взят.Пустыни беспамятны, —В них тысячи спят!Стиханье до кипениВскипающих волн. —Песками засыпанный,Сахара – твой холм.

1923

БратРаскалена, как смоль:Дважды не вынести!Брат, но с какой-то стольСтранною примесьюСмуты… (Откуда звукВетки откромсанной?)Брат, заходящий вдругСтолькими солнцами!Брат без других сестер:Напрочь присвоенный!По гробовой костер —Брат, но с условием:Вместе и в рай, и в ад!Раной – как розаномСоупиваться! (Брат,Адом дарованный!)Брат! Оглянись в века:Не было крепче тойСпайки. Назад – река…Снова прошепчетсяГде-то, вдоль звезд и шпал,– Настежь, без третьего! —Что по ночам шепталЦезарь – Лукреции.

1923

НаклонМатеринское – сквозь сон – ухо.У меня к тебе наклон слуха,Духа – к страждущему: жжет? да?У меня к тебе наклон лба,Дозирающего вер – ховья.У меня к тебе наклон кровиК сердцу, неба – к островам нег.У меня к тебе наклон рек,Век… Беспамятства наклон светлыйК лютне, лестницы к садам, ветвиИвовой к убеганью вех…У меня к тебе наклон всехЗвезд к земле (родовая тягаЗвезд к звезде!) – тяготенье стягаК лаврам выстраданных мо – гил.У меня к тебе наклон крыл,Жил… К дуплу тяготенье совье,Тяга темени к изголовьюГроба, – годы ведь уснуть тщусь!У меня к тебе наклон устК роднику…

1923

РаковинаИз лепрозария лжи и злаЯ тебя вызвала и взялаВ зори! Из мертвого сна надгробийВ руки, вот в эти ладони, в обе,Раковинные – расти, будь тих:Жемчугом станешь в ладонях сих!О, не оплатят ни шейх, ни шахТайную радость и тайный страхРаковины… Никаких красавицСпесь, сокровений твоих касаясь,Так не присвоит тебя, как тотРаковинный сокровенный сводРук неприсваивающих… Спи!Тайная радость моей тоски,Спи! Застилая моря и земли,Раковиною тебя объемлю:Справа и слева и лбом и дном —Раковинный колыбельный дом.Дням не уступит тебя душа!Каждую муку туша, глуша,Сглаживая… Как ладонью свежейСкрытые громы студя и нежа,Нежа и множа… О, чай! О, зрей!Жемчугом выйдешь из бездны сей.– Выйдешь! – По первому слову: будь!Выстрадавшая раздастся грудьРаковинная. – О, настежь створы! —Матери каждая пытка в пору,В меру… Лишь ты бы, расторгнув плен,Целое море хлебнул взамен!

3 июля 1923

ЗаочностьКастальскому току,Взаимность, заторов не ставь!Заочность: за окомЛежащая, вящая явь. Заустно, заглазноКак некое долгое laМеж ртом и соблазномВерсту расстояния для… Блаженны длинноты,Широты забвений и зон!Пространством как нотойВ тебя удаляясь, как стон В тебе удлиняясь,Как эхо в гранитную грудьВ тебя ударяясь:Не видь и не слышь и не будь – Не надо мне белымПо-черному – мелом доски!Почти за пределомДуши, за пределом тоски —…Словесного чванстваПоследняя карта сдана.Пространство, пространствоТы нынче – глухая стена!

1923

ПисьмоТак писем не ждут,Так ждут – письма.Тряпичный лоскут,Вокруг тесьмаИз клея. Внутри – словцо.И счастье. И это – всё.Так счастья не ждут,Так ждут – конца:Солдатский салютИ в грудь – свинцаТри дольки. В глазах красно.И только. И это – всё.Не счастья – стара!Цвет – ветер сдул!Квадрата двораИ черных дул.(Квадрата письма:Чернил и чар!)Для смертного снаНикто не стар!Квадрата письма.

1923

МинутаМинута: минущая: минешь!Так мимо же, и страсть и друг!Да будет выброшено ныне ж —Что завтра б – вырвано из рук!Минута: мерящая! МалостьОбмеривающая, слышь:То никогда не начиналось,Что кончилось. Так лги ж, так льсти жДругим, десятеричной кориПодверженным еще, из делНе выросшим. Кто ты, чтоб мореРазменивать? ВодоразделДуши живой? О, мель! О, мелочь!У славного Царя ЩедротСлавнее царства не имелось,Чем надпись: «И сие пройдет» —На перстне… На путях обратныхКем не измерена тщетаТвоих Аравий циферблатныхИ маятников маята?Минута: мающая! МнимостьВскачь – медлящая! В прах и в хламНас мелящая! Ты, что минешь:Минута: милостыня псам!О, как я рвусь тот мир оставить,Где маятники душу рвут,Где вечностью моею правитРазминовение минут.

1923

«Дно – оврага…»Дно – оврага.Ночь – корягойШарящая. Встряски хвой.Клятв – не надо.Ляг – и лягу.Ты бродягой стал со мной.С койки затхлойНочь по каплямПить – закашляешься. ВсластьПей! Без пятен —Мрак! Бесплатен —Бог: как к пропасти припасть.(Час – который?)Ночь – сквозь шторуЗнать – немного знать. УзнайНочь – как воры,Ночь – как горы.(Каждая из нас – СинайНочью…)Никогда не узнаешь, что́ жгу, что́ трачу– Сердец перебой —На груди твоей нежной, пустой, горячей,Гордец дорогой.Никогда не узнаешь, каких не – нашихБурь – следы сцеловал!Не гора, не овраг, не стена, не насыпь:Души перевал.О, не вслушивайся! Болевого бредаРтуть… Ручьёвая речь…Прав, что слепо берешь. От такой победыРуки могут – от плеч!О, не вглядывайся! Под листвой падучейСами – листьями мчим!Прав, что слепо берешь. Это только тучиМчат за ливнем косым.Ляг – и лягу. И благо. О, всё на благо!Как тела на войне —В лад и в ряд. (Говорят, что на дне оврага,Может – неба на дне!)В этом бешеном беге дерев бессонныхКто-то на́смерть разбит.Что победа твоя – пораженье сонмов,Знаешь, юный Давид?

1923

Подруга«Не расстанусь! – Конца нет!» И льнет, и льнет…А в груди – нарастаниеГрозных вод,Нот… Надёжное: как таинствоНепреложное: рас – станемся.

1923

Поезд жизниНе штык – так клык, так сугроб, так шквал, —В Бессмертье что час – то поезд!Пришла и знала одно: вокзал.Раскладываться не стоит.На всех, на всё – равнодушьем глаз,Которым конец – исконность.О как естественно в третий классИз душности дамских комнат!Где от котлет разогретых, щекОстывших… – Нельзя ли дальше,Душа? Хотя бы в фонарный стокОт этой фатальной фальши:Папильоток, пеленок,Щипцов каленых,Волос паленых,Чепцов, клеенок,О – де – ко – лоновСемейных, швейныхСчастий (klein wenig!)Взят ли кофейник?Сушек, подушек, матрон, нянь,Душности бонн, бань.Не хочу в этом коробе женских телЖдать смертного часа!Я хочу, чтобы поезд и пил и пел:Смерть – тоже вне класса!В удаль, в одурь, в гармошку, в надсад, в тщету!– Эти нехристи и льнут же! —Чтоб какой-нибудь странник: «На тем свету»…Не дождавшись, скажу: лучше!Площадка. – И шпалы. – И крайний кустВ руке. – Отпускаю. – ПоздноДержаться. – Шпалы. – От стольких устУстала. – Гляжу на звезды.Так через радугу всех планетПропавших – считал-то кто их? —Гляжу и вижу одно: конец.Раскаиваться не стоит.

1923

«Древняя тщета течет по жилам…»Древняя тщета течет по жилам,Древняя мечта: уехать с милым! К Нилу!(Не на грудь хотим, а в грудь!)К Нилу – иль еще куда-нибудьДальше!За предельные пределыСтанций! Понимаешь, что из телаВон – хочу!(В час тупящихся веждРазве выступаем – из одежд?) …За потустороннюю границу:К Стиксу!..

7 октября 1923

ПобегПод занавесом дождяОт глаз равнодушных кроясь,– О завтра мое! – тебяВыглядываю – как поездВыглядывает бомбистС еще-сотрясеньем взрываВ руке… (Не одних убийствБежим, зарываясь в гривуДождя!) Не расправы страх,Не… – Но облака! но звоны!То Завтра на всех парахПроносится вдоль перронаПропавшего… Бог! Благой!Бог! И в дымовую опушь —Как о́б стену… (Под ногойПодножка – или ни ног уж,Ни рук?) Верстовая снастьСтолба… Фонари из бреда…О нет, не любовь, не страсть,Ты поезд, которым едуВ Бессмертье…

1923

«Люблю – но мука еще жива…»Люблю – но мука еще жива.Найди баюкающие слова:Дождливые, – расточившие всеСам выдумай, чтобы в их листвеДождь слышался: то не цеп о сноп:Дождь в крышу бьет: чтобы мне на лоб,На гроб стекал, чтобы лоб – светал,Озноб – стихал, чтобы кто-то спалИ спал…Сквозь скважины, говорят,Вода просачивается. В рядЛежат, не жалуются, а ждутНезнаемого. (Меня – сожгут).Баюкай же – но прошу, будь друг:Не буквами, а каютой рук:Уютами…

1923

ДвоеЕсть рифмы в мире сём:Разъединишь – и дрогнет.Гомер, ты был слепцом.Ночь – на буграх надбровных.Ночь – твой рапсодов плащ,Ночь – на очах – завесой.Разъединил ли б зрящЕлену с Ахиллесом?Елена. Ахиллес.Звук назови созвучней.Да, хаосу вразрезПостроен на созвучьяхМир, и, разъединен,Мстит (на согласьях строен!)Неверностями женМстит – и горящей Троей!Рапсод, ты был слепцом:Клад рассорил, как рухлядь.Есть рифмы – в мире томПодобранные. РухнетСей – разведешь. Что́ нуждВ рифме? Елена, старься!…Ахеи лучший муж!Сладостнейшая Спарты!Лишь шорохом древесМиртовых, сном кифары:«Елена: Ахиллес:Разрозненная пара».

30 июня 1924

Под шалью1Над колыбелью твоею – где ты? —Много, ох много же, будет пето.Где за работой швея и мать —Басен и песен не занимать!Над колыбелью твоею нищейМногое, многое с Бога взыщем:Сроков и соков и лет и зим —Много! а больше ещё – простим.Над колыбелью твоей безправнойМногое, многое станет явным,Гласным: прошедшая сквозь тела………… – чем стала и чем была!Над колыбелью твоею скромнойМногое, многое Богу вспомним!– Повести, спящие под замком, —Много! а больше ещё – сглотнём.Лишь бы дождаться тебя, да лишь бы…Многое, многое станет лишним,Выветрившимся – чумацкий дым!. . . . . . . . . . . . . .Всё недававшееся – моим!2Запечатлённый, как рот оракула —Рот твой, гадавший многим.Женщина, что́ от дозору спряталаМеж языком и нёбом?Уж не глазами, а в вечность дырамиОчи, котлом ведёрным!Женщина, яму какую вырылаИ заложила дёрном?Располагающий ста кумирнямиИдол – не столь заносчив.Женщина, что́ у пожара вырвалаНег и страстей двунощных?Женщина, в тайнах, как в шалях, ширишься,В шалях, как в тайнах, длишься.Отъединённая – как счастливица —Ель на вершине мглистой.Точно усопшую вопрошаю,Душу, к корням пригубившую…Женщина, что́ у тебя под шалью?– Будущее!Та́к – только Елена глядит над кровлямиТроянскими! В столбняке зрачковЧетыре провинции обезкровленоИ обезнадёжено сто веков.Та́к – только Елена над брачной бойнею,В сознании: наготой моейЧетыре Аравии обеззноеноИ обезжемчужено пять морей.Та́к только Елена – не жди заломленныхРук! – диву даётся на этот ройПрестолонаследников обездомленныхИ родоначальников, мчащих в бой.Та́к только Елена – не жди взыванияУст! – диву даётся на этот ровПрестолонаследниками заваленный:На обезсыновленность ста родов.Но нет, не Елена! Не та двубрачнаяГрабительница, моровой сквозняк.Какая сокровищница растраченаТобою, что в очи нам смотришь – та́к,Как даже Елене за красным ужиномВ глаза не дерзалось своим рабам:Богам. – «Чужеземкою обезмуженныйКрай! Всё ещё гусеницей – к ногам!»

1924

Попытка ревностиКак живется вам с другою, —Проще ведь? – Удар весла! —Линией береговоюСкоро ль память отошлаОбо мне, плавучем острове(По небу – не по водам)!Души, души! – быть вам сестрами,Не любовницами – вам!Как живется вам с простоюЖенщиною? Без божеств?Государыню с престолаСвергши (с оного сошед),Как живется вам – хлопочется —Ежится? Встается – как?С пошлиной бессмертной пошлостиКак справляетесь, бедняк?«Судорог да перебоев —Хватит! Дом себе найму».Как живется вам с любою —Избранному моему!Свойственнее и съедобнее —Снедь? Приестся – не пеняй…Как живется вам с подобием —Вам, поправшему Синай!Как живется вам с чужою,Здешнею? Ребром – люба?Стыд Зевесовой вожжоюНе охлестывает лба?Как живется вам – здоровится —Можется? Поется – как?С язвою бессмертной совестиКак справляетесь, бедняк?Как живется вам с товаромРыночным? Оброк – крутой?После мраморов КаррарыКак живется вам с трухойГипсовой? (Из глыбы высеченБог – и начисто разбит!)Как живется вам с сто-тысячной —Вам, познавшему Лилит!Рыночною новизноюСыты ли? К волшбам остыв,Как живется вам с земноюЖенщиною, без шестыхЧувств?..Ну, за голову: счастливы?Нет? В провале без глубин —Как живется, милый? Тяжче ли,Так же ли, как мне с другим?

1923

Любовь (Ятаган? Огонь?)Поскромнее, – куда как громко!Боль, знакомая, как глазам – ладонь,Как губам —Имя собственного ребёнка.

1924

ПриметыТочно гору несла в подоле —Всего тела боль!Я любовь узнаю по болиВсего тела вдоль.Точно поле во мне разъялиДля любой грозы.Я любовь узнаю по далиВсех и вся вблизи.Точно нору во мне прорылиДо основ, где смоль.Я любовь узнаю по жиле,Всего тела вдольСтонущей. Сквозняком как гривойОвеваясь, гунн:Я любовь узнаю по срывуСамых верных струнГорловых, – горловых ущелийРжавь, живая соль.Я любовь узнаю по щели,Нет! – по трелиВсего тела вдоль!

1924

«Емче органа и звонче бубна…»Емче органа и звонче бубнаМолвь – и одна для всех:Ох, когда трудно, и ах, когда чудно,А не дается – эх!Ах с Эмпиреев и ох вдоль пахот,И повинись, поэт,Что ничего кроме этих ахов,Охов, – у Музы нет.Наинасыщеннейшая рифмаНедр, наинизший тон.Так, перед вспыхнувшей Суламифью —Ахнувший Соломон.Ах: разрывающееся сердце,Слог, на котором мрут.Ах, это занавес – вдруг – разверстый.Ох: ломовой хомут.Словоискатель, словесный хахаль,Слов неприкрытый кран,Эх, слуханул бы разок – как ахалВ ночь половецкий стан!И пригибался, и зверем прядал…В мхах, в звуковом меху:Ах – да ведь это ж цыганский табор– Весь! – и с луной вверху!Се жеребец, на аршин ощерясь,Ржет, предвкушая бег.Се, напоровшись на конский череп,Песнь заказал Олег —Пушкину. И – раскалясь в полете —В прабогатырских тьмах —Неодолимые возгласы плоти:Ох! – эх! – ах!

23 декабря 1924

Жизни1Не возьмёшь моего румянца —Сильного – как разливы рек!Ты охотник, но я не дамся,Ты погоня, но я есмь бег.Не возьмёшь мою душу живу!Та́к, на полном скаку погонь —Пригибающийся – и жилуПерекусывающий коньАравийский.2Не возьмёшь мою душу живу,Не дающуюся как пух.Жизнь, ты часто рифмуешь с: лживо, —Безошибочен певчий слух!Не задумана старожилом!Отпусти к берегам чужим!Жизнь, ты явно рифмуешь с жиром:Жизнь: держи его! жизнь: нажим.Жестоки у ножных костяшекКольца, в кость проникает ржа!Жизнь: ножи, на которых пляшетЛюбящая.– Заждалась ножа!

1924

КрестиныВоды не перетеплилВ чану, зазнобил – как надобно —Тот поп, что меня крестил.В ковше плоскодонном свадебномВина не пересластил —Душа да не шутит брашнами!Тот поп, что меня крестилНа трудное дело брачное:Тот поп, что меня венчал.(Ожжясь, поняла танцовщица,Что сок твоего, Анчар,Плода в плоскодонном ковшикеВкусила…)– На вечный пылВ пещи смоляной поэтовойКрестил – кто меня крестилВодою неподогретоюРечною, – на свыше силДела, не вершимы женами —Крестил – кто меня крестилБедою неподслащенною:Беспримесным тем вином.Когда поперхнусь – напомните!Каким опалюсь огнем?Все страсти водою комнатнойМне кажутся. Трижды правТот поп, что меня обкарнывал.Каких убоюсь отрав?Все яды – водой отварноюМне чудятся. Что мне рокС его родовыми страхами —Раз собственные, вдоль щек,Мне слезы – водою сахарной!А ты, что меня крестилВодой исступленной Савловой(Так Савл, занеся костыль,Забывчивых останавливал) —Молись, чтоб тебя простил —Бог.

1 января 1925

«Демон во мне…»Демон во мне!В теле как в трюме,В себе как в тюрьме.Мир – это стены.Выход – топор.(«Мир – это сцена»,Лепечет актер).И не слукавил,Шут колченогий.В теле – как в славе.В теле – как в тоге.Многие лета!Жив – дорожи!(Только поэтыВ кости – как во лжи!)Нет, не гулять нам,Певчая братья,В теле как в ватномОтчем халате.Лучшего стоим.Чахнем в тепле.В теле – как в стойле.В себе – как в котле.Бренных не копимВеликолепий.В теле – как в топи,В теле – как в склепе,В теле – как в крайнейСсылке. – Зачах!В теле – как в тайне,В висках – как в тискахМаски железной.

1925

АляАх, несмотря на гаданья друзей,Будущее – непроглядно.В платьице – твой вероломный Тезей,Маленькая Ариадна.Аля! – Маленькая теньНа огромном горизонте.Тщетно говорю: не троньте.Будет день —Милый, грустный и большой,День, когда от жизни рядомВся ты оторвешься взглядомИ душой.День, когда с пером в рукеТы на ласку не ответишь.День, который ты отметишьВ дневнике.День, когда летя вперед,– Своенравно! – Без запрета! —С ветром в комнату войдет —Больше ветра!Залу, спящую на вид,И волшебную, как сцена,Юность Шумана смутитИ Шопена…Целый день – на скакуне,А ночами – черный кофе,Лорда Байрона в огнеТонкий профиль.Метче гибкого хлыстаОстроумье наготове,Гневно сдвинутые бровиИ уста.Прелесть двух огромных глаз,– Их угроза – их опасность —Недоступность – гордость – страстностьВ первый раз…Благородным без границСтанет профиль – слишком белый,Слишком длинными ресницСтанут стрелы.Слишком грустными – углыГуб изогнутых и длинных,И движенья рук невинных —Слишком злы.– Ворожит мое перо!Аля! – Будет все, что было:Так же ново и старо,Так же мило.Будет – с сердцем не воюй,Грудь Дианы и Минервы! —Будет первый бал и первыйПоцелуй.Будет «он» – ему сейчасГода три или четыре…– Аля! – Это будет в мире —В первый раз.

1913

В гибельном фолиантеНету соблазна дляЖенщины. – Ars Amandi^*Женщине – вся земля.Сердце – любовных зелийЗелье – вернее всех.Женщина с колыбелиЧей-нибудь смертный грех.Ах, далеко до неба!Губы – близки во мгле…– Бог, не суди! – Ты не былЖенщиной на земле!

1915

Стенька Разин1Ветры спать ушли – с золотой зарёй,Ночь подходит – каменною горой,И с своей княжною из жарких странОтдыхает бешеный атаман.Молодые плечи в охапку сгрёб,Да заслушался, запрокинув лоб,Как гремит над жарким его шатром —Соловьиный гром.2А над Волгой – ночь,А над Волгой – сон.Расстелили ковры узорные,И возлёг на них атаман с княжнойПерсиянкою – Брови Чёрные.И не видно звёзд, и не слышно волн,Только вёсла да темь кромешная!И уносит в ночь атаманов чёлнПерсиянскую душу грешную.И услышалаНочь – такую речь:– Аль не хочешь, что ль,Потеснее лечь?Ты меж наших баб —Что жемчужинка!Аль уж страшен так?Я твой вечный раб,Персияночка!Полоняночка!. . . . . . . . . . . .А она – брови насупила,Брови длинные.А она – очи потупилаПерсиянские.И из уст её —Только вздох один:– Джаль-Эддин!. . . . . . . . . . . .А над Волгой – заря румяная,А над Волгой – рай.И грохочет ватага пьяная:– Атаман, вставай!Належался с басурманскою собакою!Вишь, глаза-то у красавицы наплаканы!А она – что смерть,Рот закушен в кровь. —Так и ходит атаманова крутая бровь.– Не поладила ты с нашею постелью,Так поладь, собака, с нашею купелью!В небе-то – ясно,Тёмно – на дне.Красный одинБашмачок на корме.И стоит Степан – ровно грозный дуб,Побелел Степан – аж до самых губ.Закачался, зашатался. – Ох, томно!Поддержите, нехристи, – в очах тёмно!Вот и вся тебе персияночка,Полоняночка.3(Сон Разина)И снится Разину – сон:Словно плачется болотная цапля.И снится Разину – звон:Ровно капельки серебряные каплют.И снится Разину дно:Цветами – что плат ковровый.И снится лицо одно —Забытое, чернобровое.Сидит, ровно Божья мать,Да жемчуг на нитку нижет.И хочет он ей сказать,Да только губами движет…Сдавило дыханье – ажСтеклянный, в груди, осколок.И ходит, как сонный страж,Стеклянный – меж ними – полог.. . . . . . . . . . .Рулевой зарёю правилВниз по Волге-реке.Ты зачем меня оставилОб одном башмачке?Кто красавицу захочетВ башмачке одном?Я приду к тебе, дружочек,За другим башмачком!И звенят-звенят, звенят-звенят запястья:– Затонуло ты, Степаново счастье!

1917 г.

РуанИ я вошла, и я сказала: – Здравствуй!Пора, король, во Францию, домой!И я опять веду тебя на царство,И ты опять обманешь. Карл Седьмой!Не ждите, принц, скупой и невеселый,Бескровный принц, не распрямивший плеч,Чтоб Иоанна разлюбила – голос,Чтоб Иоанна разлюбила – меч.И был Руан, в Руане – Старый рынок…– Все будет вновь: последний взор коня,И первый треск невинных хворостинок,И первый всплеск соснового огня.А за плечом – товарищ мой крылатыйОпять шепнет: – Терпение, сестра! —Когда сверкнут серебряные латыСосновой кровью моего костра.

23 августа 1917

П. АнтокольскомуДарю тебе железное кольцо:Бессонницу – восторг – и безнадежность.Чтоб не глядел ты девушкам в лицо,Чтоб позабыл ты даже слово – нежность.Чтоб голову свою в шальных кудряхКак пенный кубок возносил в пространство,Чтоб обратило в угль – и в пепл – и в прахТебя – сие железное убранство.Когда ж к твоим пророческим кудрямСама Любовь приникнет красным углем,Тогда молчи и прижимай к губамЖелезное кольцо на пальце смуглом.Вот талисман тебе от красных губ,Вот первое звено в твоей кольчуге, —Чтоб в буре дней стоял один – как дуб,Один – как Бог в своем железном круге!

1919

ПсихеяНе самозванка – я пришла домой,И не служанка – мне не надо хлеба.Я страсть твоя, воскресный отдых твой,Твой день седьмой, твое седьмое небо.Там, на земле, мне подавали грошИ жерновов навешали на шею.Возлюбленный! Ужель не узнаешь?Я ласточка твоя – Психея!

1920

«Суда поспешно не чини…»Суда поспешно не чини..Непрочен суд земной!И голубиной – не черниГалчонка – белизной.А впрочем – что ж, коли не лень!Но всех перелюбя,Быть может, я в тот черный деньОчнусь – белей тебя!

1920

«И на листочках вееров поблеклых…»

С.Э.

И на листочках вееров поблеклых,И на речном, и на морском песке,Коньками по льду, и кольцом на стеклах, —И на стволах, которым сотни зим,И, наконец, – чтоб всем было известно! —Что ты любим! любим! любим! любим! —Расписывалась – радугой небесной.Как я хотела, чтобы каждый цвелВ веках со мной! под пальцами моими!И как потом, склонивши лоб на стол,Крест-накрест перечеркивала – имя…Но ты, в руке продажного писцаЗажатое! ты, что мне сердце жалишь!Непроданное мной! внутри кольца!Ты – уцелеешь на скрижалях.

1920

«Пригвождена к позорному столбу…»1Пригвождена к позорному столбуСлавянской совести старинной,С змеёю в сердце и с клеймом на лбу,Я утверждаю, что – невинна.Я утверждаю, что во мне покойПричастницы перед причастьем.Что не моя вина, что я с рукойПо площадям стою – за счастьем.Пересмотрите всё моё добро,Скажите – или я ослепла?Где золото моё? Где серебро?В моей руке – лишь горстка пепла!И это всё, что лестью и мольбойЯ выпросила у счастливых.И это всё, что я возьму с собойВ край целований молчаливых.2Пригвождена к позорному столбу,Я всё ж скажу, что я тебя люблю.Что ни одна до самых недр – матьТак на ребёнка своего не взглянет.Что за тебя, который делом занят,Не умереть хочу, а умирать.Ты не поймёшь, – малы мои слова! —Как мало мне позорного столба!Что если б знамя мне доверил полк,И вдруг бы ты предстал перед глазами —С другим в руке – окаменев как столб,Моя рука бы выпустила знамя…И эту честь последнюю поправ,Прениже ног твоих, прениже трав.Твоей рукой к позорному столбуПригвождена – берёзкой на лугуСей столб встаёт мне, и не рокот толп —То голуби воркуют утром рано…И всё уже отдав, сей чёрный столбЯ не отдам – за красный нимб Руана!3Ты этого хотел. – Так. – Аллилуйя.Я руку, бьющую меня, целую.Восхищенной и восхищенной.Сны видящей средь бела дня,Все спящей видели меня,Никто меня не видел сонной.И оттого, что целый деньСны проплывают пред глазами,Уж ночью мне ложиться – лень.И вот, тоскующая тень,Стою над спящими друзьями.В грудь оттолкнувшую – к груди тяну,Чтоб, удивясь, прослушал – тишину.И чтоб потом, с улыбкой равнодушной:– Моё дитя становится послушным!Не первый день, а многие векаУже тяну тебя к груди, рукаМонашеская – хладная до жара! —Рука – о Элоиза! – Абеляра.В гром кафедральный – дабы насмерть бить! —Ты, белой молнией взлетевший бич!

1920

Земное имяСтакан воды во время жажды жгучей:– Дай – или я умру! —Настойчиво – расслабленно – певуче —Как жалоба в жару – Все повторяю я – и все жесточеСнова – опять —Как в темноте, когда так страшно хочешьСпать – и не можешь спать. Как будто мало по лугамснотворнойТравы от всяческих тревог!Настойчиво – бессмысленно – повторно —Как детства первый слог… Так с каждым мигом всенеповторимейК горлу – ремнем…И если здесь – всего – земное имя, —Дело не в нем.

1920

Роландов рогКак нежный шут о злом своём уродстве,Я повествую о своём сиротстве:За князем – род, за серафимом – сонм,За каждым – тысячи таких, как он,Чтоб, пошатнувшись, – на живую стенуУпал и знал, что – тысячи на смену!Солдат – полком, бес – легионом горд.За вором – сброд, а за шутом – всё горб.Та́к, наконец, усталая держатьсяСознаньем: перст и назначеньем: драться,Под свист глупца и мещанина смех —Одна из всех – за всех – противу всех! —Стою и шлю, закаменев от взлёту,Сей громкий зов в небесные пустоты.И сей пожар в груди тому залог,Что некий Карл тебя услышит, рог!

1921

Разговор с гениемГлыбами – лбуЛавры похвал.«Петь не могу!»– «Будешь!» – «Пропал,(На толокноПереводи!)Как молоко —Звук из груди.Пусто. Суха́.В полную веснь —Чувство сука».– «Старая песнь!Брось, не морочь!»«Лучше мне впредь —Камень толочь!»– «Тут-то и петь!»«Что́ я, снегирь,Чтоб день-деньскойПеть?»– «Не моги,Пташка, а пой!На́ зло врагу!»«Коли двух строкСвесть не могу?»– «Кто когда – мог?!»«Пытка!» – «Терпи!»«Скошенный луг —Глотка!» – «Хрипи:Тоже ведь – звук!»«Львов, а не жёнДело». – «Детей:Распотрошён —Пел же – Орфей!»«Так и в гробу?»– «И под доской».«Петь не могу!»– «Это воспой!»

Медон, 4 июня 1928

ЛучинаДо Эйфелевой – рукою Подать!Подавай и лезь.Но каждый из нас – такоеЗрел, зрит, говорю, и днесь,Что скушным и некрасивымНам кажется ваш Париж.«Россия моя, Россия,Зачем так ярко горишь?»

1931

СтанокВся его наука —Мощь. Светло́ – гляжу:Пушкинскую рукуЖму, а не лижу.Прадеду – товарка:В той же мастерской!Каждая помарка —Как своей рукой.Вольному – под стопки?Мне, в котле чудесСём – открытой скобкиВедающей – вес,Мнящейся описки —Смысл, короче – всё.Ибо нету сыскаПуще, чем родство!Пелось как – поётсяИ поныне – та́к.Знаем, как «даётся»!Над тобой, «пустяк»,Знаем – как потелось!От тебя, мазок,Знаю – как хотелосьВ лес – на бал – в возок…И как – спать хотелось!Над цветком любви —Знаю, как скрипелосьНегрскими зубьми!Перья на востро́ты —Знаю, как чинил!Пальцы не просохлиОт его чернил!А зато – меж талыхСвеч, картёжных сеч —Знаю – как стрясалось!От зеркал, от плечГолых, от бокаловБитых на полу —Знаю, как бежалосьК голому столу!В битву без злодейства:Самого́ – с самим!– Пушкиным не бейте!Ибо бью вас – им!

1931

Не быть тебе нулемИз молодых – да вредным!Ни медным королем,Ни попросту – спортсмеднымЛбом, ни слепцом путей,Коптителем кают,Ни парой челюстей,Которые жуют, —В сём полагая цель.Ибо в любую щель —Я – с моим ветром буйным!Не быть тебе буржуем.Ни галльским петухом,Хвост заложившим в банке,Ни томным женихомСедой американки, —Нет, ни одним из тех,Дописанных, как лист,Которым – только смехОстался, только свистДостался от отцов!С той стороны весовЯ – с черноземным грузом!Не быть тебе французом.Но также – ни однимИз нас, досадных внукам!Кем будешь – Бог один…Не будешь кем – порукой —Я, что в тебя – всю РусьВкачала – как насосом!Бог видит – побожусь! —Не будешь ты отбросомСтраны своей.

1932

РодинаО, неподатливый язык!Чего бы попросту – мужик,Пойми, певал и до меня:«Россия, родина моя!»Но и с калужского холмаМне открывалася она —Даль, тридевятая земля!Чужбина, родина моя!Даль, прирожденная, как боль,Настолько родина и столь —Рок, что повсюду, через всюДаль – всю ее с собой несу!Даль, отдалившая мне близь,Даль, говорящая: «ВернисьДомой!» Со всех – до горних звезд —Меня снимающая мест!Недаром, голубей воды,Я далью обдавала лбы.Ты! Сей руки своей лишусь, —Хоть двух! Губами подпишусьНа плахе: распрь моих земля —Гордыня, родина моя!

1932