В книге представлена биография патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина, 1865-1925), избранного в ноябре 1917 г. на Поместном соборе Российской православной церкви.
Автор привлекает многочисленные архивные опубликованные и неопубликованные источники, а также исследования по истории Православной церкви XIX-XX вв. Сохраняя научный подход и опору на документы, автор излагает биографию патриарха доступным языком, в жанре историко-документального повествования, используя в том числе метод исторической реконструкции отдельных обстоятельств жизни и деятельности патриарха.
Книга рассчитана на всех, кто интересуется историей Отечества.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
V 1.0 by prussol
АФК «СИСТЕМА»
Страницы советской и российской истории; Библиотека АФК «Система»
Научный консультант серии «Страницы советской и российской истории»
© Одинцов М.И., 2021
© Фонд поддержки социальных исследований, 2021
© Государственный архив Российской Федерации, иллюстрации, 2021
© Российский государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2021
© Государственный центральный музей современной истории России, иллюстрации, 2021
© Политическая энциклопедия, 2021
В революционном 1917 г. произошло событие, коренным образом изменившее историю Российской православной церкви, – было восстановлено патриаршество, ликвидированное еще в 1700 г. Петром Великим. После двухсотлетнего «пленения» церковь получила возможность провести Поместный собор для разрешения накопившихся проблем внутренней жизни и отношений с государством.
Собор открылся 15 августа 1917 г. в Москве, в храме Христа Спасителя, а 5 ноября 1917 г. в ходе торжественного богослужения из ковчежца был вынут один из трех находившихся там жребиев с именами кандидатов на патриарший престол. На нем значилось имя – Тихон, митрополит Московский и Коломенский. Так церковь обрела своего одиннадцатого патриарха Московского и всея России. Дальнейшая церковная история стала восприниматься как последовательная череда служений Московских патриархов: Тихон (Беллавин, 1917–1925), Сергий (Страгородский, 1943–1944), Алексий (Симанский, 1945–1970), Пимен (Извеков, 1971–1990), Алексий (Ридигер, 1990–2008), Кирилл (Гундяев, с 2009).
Данная книга – это плод многолетних авторских поисков документов в федеральных, региональных и ведомственных архивах, относящихся либо непосредственно к жизни и деятельности патриарха Тихона, либо к характеристике государственной вероисповедной политики и складывающимся государственно-церковным отношениям в различные периоды отечественной истории. Кроме того, привлекаются научные и церковные исследования по истории Православной церкви XIX–XX вв., периодические издания, опубликованные и неопубликованные письма, дневники и воспоминания современников.
Для автора важно не только восстановить «личное пространство» патриарха, но и представить своего героя во «внешних обстоятельствах» – в обстоятельствах той военно-политической, социальной, культурной, духовной реальности, в которой ему пришлось жить и действовать. А она была переломной для России. Семь с половиной лет, 1917–1925 гг., которые Тихон возглавлял Православную церковь, вместили в себя Первую мировую войну, Революции Февральскую и Октябрьскую, Гражданскую войну и иностранную интервенцию, голод и разруху, вскрытие святых мощей и изъятие церковных ценностей, судебные и внесудебные преследования духовенства и верующих. К этому следует добавить и раскол внутри Российской церкви, который был столь глубоким и агрессивным, что ставил вопрос о самом ее существовании. Да и сам патриарх Тихон в эти годы перенес неоднократные обыски и изъятия, аресты и допросы, тюремные заключения.
Особенность книги заключается в сочетании авторского текста с включением в него или с приложением к нему наиболее важных документов эпохи патриарха Тихона и разнообразных иллюстративных материалов. Сохраняя научный подход и опору на объективные документальные материалы, автор излагает биографию патриарха доступным языком, в жанре историко-документального повествования, в том числе и используя метод исторической реконструкции отдельных обстоятельств жизни и деятельности патриарха.
Хочется надеяться, что книга будет полезна всем, кто интересуется Отечественной историей.
Родовое гнездо дальних предков патриарха Тихона – это Великолукский уезд Псковской губернии. Беллавины – распространенная фамилия в этом и в прилегающих к нему уездах. Среди них: полицейские и учителя, ремесленники и купцы, мещане и крестьяне… И, конечно, множество духовных лиц: дьяконы, псаломщики, священники. О происхождении фамилии «Беллавин» единого мнения нет. Одни считают, что она от слова «белый», в смысле – непорочный, безгрешный; другие – от цвета волос «белявые» или глаз – светлоглазые; третьи – от слова «бельцы», т. е. семейные священнослужители, не постригавшиеся в монахи.
Исследователи полагают, что Беллавины появились в Великолукском уезде где-то в середине XVI в.[1]
Однако выявить документальные данные удалось лишь в отношении XVII в. Они засвидетельствовали, что один из представителей этого священнического рода – «поп Кирилл» служил в 60-х гг. XVII в. в Троицкой церкви погоста Борок (Борки). Это церковное здание не сохранилось, погибнув в пожаре, и на его месте «тщением прихожанки помещицы полковницы Агрипины Лавровой» в 1760 г. была выстроена каменная Троицкая церковь с приделами в честь Казанской Божией Матери и святителя и чудотворца Николая[2]. Позднее «благодетельница» и была упокоена на кладбище при церкви.
Сын «попа Кирилла» – Петр, а потом и его внуки – Иосиф (Осип), Филипп, Семен – были записаны «за помещиками Лавровыми в крестьянство и положены в подушный оклад». Оказаться вне церковной службы было вполне возможным, поскольку семьи сельского духовенства были большими и не всем потомкам мужского рода доставалось наследственное духовное место или им не находилось таковое в близлежащих приходах.
Старший сын Петра – Иосиф терпеливо ждал, когда освободится вакансия дьячка в родной Троицкой церкви. Произошло это нескоро. Иосиф женился, когда ему было уже за 50 лет. Жена его, Прасковья Алексеевна, была моложе на 30 лет. Кроме дочек, Евдокии и Натальи, у них родился наследник рода – Терентий. В ревизских сказках за 1782 г. по погосту Борки записаны «праздноживущие и заштатные за старостью и болезнями бывший дьячок Осип Петров 97 лет и его жена Параскева».
Терентий занял место дьячка в Троицкой церкви, когда ему было 20 лет, а его жене, Анне Ивановне – 15. В этой семье родились: сыновья – Феодосий, Иван, Тимофей; дочери – Пелагея, Устинья, Параскева, Степанида и еще одна Параскева. Старший сын Феодосий в четырнадцать лет был взят в Новгородский архиерейский дом певцом, и его связи с отчим домом порываются навсегда. К сожалению, Терентий рано умер. За старшего с матерью-вдовой остался шестнадцатилетний Иван, как в документах писалось: «С шестью ртами женского рода». Но кормильцем он не мог быть, поскольку учился в Великолукском духовном училище. И тогда случилось невероятное: на дьяческое место умершего отца был «определен указом» его десятилетний сын Тимофей. Мальчик-дьячок еще не успел постигнуть даже азов грамоты, чтобы поставить подпись и, как записано в клировых ведомостях: «вместо дьячка Тимофея Терентьева за неумением его писать пономарь руку приложил». К пятнадцати годам ему дают следующую оценку: «В чтении исправен, по нотве [нотам. –
Весной 1814 г., 8 марта, прервалась двухсотлетняя династия дьячков Беллавиных – в этот день дьячок Тимофей, 33 лет от роду, был рукоположен в священный сан к Успенской церкви с. Сопки Торопецкого уезда[3], что располагалась совсем недалеко от с. Борок. Церковь была построена в 1752–1754 гг. «тщением вдовы помещицы прапорщицы Анны Лавровой». Здесь в семье прибавятся и другие дети: дочь Параскева и в 1822 г. сын – Иоанн, крещеный в отцовской церкви. В Успенской церкви Тимофей прослужит вплоть до своей смерти в 1830 г., не дожив и до 50 лет[4].
Младший сын Иоанн – отец будущего патриарха Тихона – с шести лет обучался дома чтению, а с восьми лет его отправили в Великолукское духовное училище, а потом была Псковская духовная семинария (1845).
По возвращении из Пскова Иоанн жил в семье брата Григория, заменившего отца на священническом месте. Одновременно он пытался найти подходящее священническое место. Такое положение могло продлиться достаточно долгое время, но помогли неожиданные обстоятельства. В соседнем с. Харитоново освободилось священническое место из-за «нетрезвости и несдержанного поведения» настоятеля Федора Бабинина. На исправление его отправили на три месяца в торопецкий Троицкий Небин монастырь, а место предложили «безработному» Иоанну.
По церковному уставу перед назначением на священническое место он должен был либо принять монашество, либо жениться. Иоанн выбрал второй путь и в 1847 г. женился на «сироте» Анне Гавриловне, 18 октября того же года архиепископом Псковским и Лифляндским Нафанаилом (Павловским) он был рукоположен во священника к Спасской церкви с. Харитоново Торопецкого уезда[5]. Конечно, Иоанн чувствовал себя «временщиком», да и приход был очень малочисленным и с трудом кормил священника и его семью. Потому он не раз просил себе иного прихода.
18 декабря 1848 г., согласно своему прошению, Иоанн был переведен архиепископом Нафанаилом в Воскресенскую церковь погоста Клин Торопецкого уезда [6]. Когда-то Клин был городом, и первое упоминание о нем содержится в летописи под 1131 г. Но к середине XIX столетия он давно потерял и свой статус, и былое богатство, и многочисленное население. Вокруг неплодородные безлесные холмы. Вблизи нет ни речки, ни озера, ни даже ручья.
Церковь была построена в 1733 г. в царствование императрицы Анны Иоанновны при епископе Псковском и Нарвском Рафаиле (Заборовском) местным помещиком поручиком Симеоном Игнатьевичем Юреневым. Спустя сто лет при храме был устроен придел в честь святителя и чудотворца Николая. Церковное здание постепенно обветшало, да к тому же, будучи «летним», оно никогда не отапливалось. Священнику, да и прихожанам, нелегко было отслужить или отстоять службу в таких условиях.
По утвержденному штату в церкви служили: священник, дьячок, пономарь. Они имели собственные деревянные дома. За ними была записана церковная земля: усадебная, пашенная, сенокосная и «неудобная в болотах», где заготавливались дрова. Священнослужители сами обрабатывали землю, т. е. фактически крестьянствовали. Во многом они вынуждены были это делать, поскольку ждать пожертвований от прихожан не приходилось. В приходе проживали бедные крепостные крестьяне, владетели которых – дворяне – жили в достатке и роскоши где-то далеко… Насчитывалось еще несколько семейств столь же бедных казенных крестьян, да кое-где проживали «отставные солдаты с женами и детьми». Так что причту, чтобы свести концы с концами, надо было трудиться от зари до зари.
В таких условиях о. Иоанн прожил и прослужил в Воскресенской церкви 21 год. Здесь в семье Беллавиных родились дети: Павел (1857)[7], Иван (1859)[8], Василий (1865). В исповедной росписи Торопецкого уезда, относящейся к 1869 г., один из первых исследователей родословной Беллавиных псковский краевед Н.С. Новиков нашел запись, подтверждающую проживание в погосте Клин семьи Беллавиных и гласившую: «благочинный Иван Тимофеев – 46 лет, его жена Анна Гавриловна – 36 лет, их дети: Павел – 12, Иоанн – 9, Василий – 4 лет»[9].
Отец Иоанн был на хорошем счету Псковской консистории, которая при очередной проверке в 1869 г. отмечала:
Выписка из метрической книги Воскресенской церкви за 1865 г.: «…января 19 родился, 23 числа крещен Василий. Родители его: онаго погоста священник Иоанн Тимофеев и жена его Анна Гавриловна. Восприемниками были: погоста Борки священник Петр Алексеевич Малиновский и погоста Петра и Павла священническая жена Татьяна Спиридонова. Таинство крещения совершил погоста Борки священник Петр Малиновский с дьячком Иваном Карзовым и пономарем Василием Черепниным».
ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 1037. Л. 1–1 об.
В 1869 г. о. Иоанн, имевший к тому времени более чем двадцатилетний священнический стаж и опыт общения с паствой в весьма непростых жизненных обстоятельствах, был переведен в г. Торопец Псковской губернии, где в Спасо-Преображенской церкви оказалось свободным место священника.
Уездный город Торопец, впервые упоминаемый в летописи под 1074 г., располагался между озер, рек и болот всего-то на каких-то трех квадратных верстах. Через него проходил знаменитый путь из варяг в греки. В 1168 г. он – уже столица самостоятельного княжества. Именно здесь Александр Ярославич, будущий Александр Невский, в 1239 г. венчался с Александрой, дочерью полоцкого князя Брячислава. От нее городу досталась одна из святынь – Корсунская икона Божией Матери, хранившаяся впоследствии многие сотни лет в специально построенном для нее Корсунском соборе. Торопец в своей истории постоянно находился на пересечении интересов Руси, Польши, Литвы… А потому знавал вражеские набеги, разорения, пожары и вместе с тем демонстрировал воинскую стойкость, ратные подвиги, экономический взлет и крепкую самостоятельность. С 1777 г. город получил статус уездного города.
В беллавинские времена город, некогда шумливый, оживленный, как бы притих – опустели рынки и ярмарки, разъехались купцы и ремесленники. Торговые пути, когда-то соединявшие город с ближними и дальними соседями, заросли, затерялись. Городская жизнь была крайне патриархальна, со многими чертами старинного русского быта. Население составляло всего-то шесть тысяч человек: мещане (2019 чел.), купцы (426), дворяне (390), духовенство (340)… Среди жителей преобладали русские, хотя проживало здесь и иное разноверное и многонациональное население: белорусы, поляки, евреи, литовцы, латыши…
Иногда, наверно, в добрую шутку, город сравнивали с Москвой из-за обилия церквей, монастырей, часовен, которые здесь буквально на каждом шагу. На то время насчитывалось 22 церкви, в коих свершалось около ста престольных и прочих местных праздников. Ежегодно совершалось 39 крестных ходов, из которых 31 с местночтимой иконой Корсунской Божией Матери. Два крестных хода были особо торжественны – в первое воскресенье Петрова поста и в первое воскресенье после 8 июля. Икона заносилась во все дома, а их было порядка двух тысяч. Около дома песком посыпалась свежескошенная трава. Выносили стол и на него ставили икону. Ходы были многочисленны и неспешны, а потому порой длились четыре, а то и пять часов. Завершались они около городского Троице-Небина монастыря.
Можно добавить, что в городе числилась лютеранская кирха, синагога, реальное училище, женская прогимназия, высшее городское училище, шесть начальных школ, детский приют св. Ольги, духовное училище, земская библиотека, клуб, городская земская больница и аптека, пожарное общество, тюрьма…
Спасо-Преображенская церковь, в которой предстояло служить о. Иоанну, была построена на средства прихожан и освящена 9 декабря 1706 г. Позднее были построены и освящены приделы: в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы (1727) и в честь Иоанна Воина (1792). В 1866 г. в церкви были устроены новые иконостасы, но иконы оставлены прежние, написанные в первой половине XVIII столетия иконописцем торопчанином Гавриилом Дерябиным. В 1869 г. в храме был завершен ремонт. Непосредственно в церковном приходе насчитывалось более тысячи человек. Отец Иоанн, отличаясь добросовестной и усердной службой, хорошим поведением, привлечен был к исполнению и других должностей: член Совета Торопецкого духовного училища, благочинный второго округа, включавшего в себя 14 церквей, 444 поселения, более 15 тысяч прихожан. За службу был награжден орденом святой Анны третьей степени.
Семья проживала в собственном небольшом деревянном доме, стоявшем возле Спасо-Преображенской церкви[11], что недалеко от рынка. Его вскоре стали узнавать многие горожане по красивому цветнику перед домом. За цветами усердно ухаживала матушка Анна. На новом месте в семье родился еще один ребенок, и опять сын – Михаил (1873).
Как и во всякой священнической семье, дети с малых лет помогали отцу в храме. Василий – пономарил, читал на клиросе, да и вообще делал в храме всякую посильную работу по просьбе отца. Конечно, не обходилось и без обычных мальчишеских радостей: игры во дворе, походы в лес, на луга, купанье в реке и ловля рыбы и раков. К сожалению, какие-либо значимые документальные материалы о детстве Василия Беллавина нам не известны, будем надеяться, что пока неизвестны.
В восемь лет Василий поступил в Торопецкое духовное училище, где в основном обучались дети духовенства. Среди преподаваемых предметов: катехизис, Священная история, чтение русское и церковнославянское, письмо, русская грамматика, арифметика, латинский и греческий языки, церковный устав и церковное пение. Учеба Василию давалось легко, поскольку ранее отец с ним занимался дома по этим предметам. Получив в 1878 г. свидетельство об окончании училища и, как лучший ученик, рекомендательные письма, Василий отправился в губернский г. Псков поступать в духовную семинарию.
Вступительные экзамены в Псковскую семинарию – с десяток предметов – были успешно сданы, и Василий Беллавин был зачислен в первый класс.
Псковская семинария была относительно небольшой, в ней училось около трехсот человек. Как говорилось в семинарском уставе, она призвана была готовить церковно- и священнослужителей, «истинно религиозных, искренне, сознательно, разумно преданных Церкви». Обучающиеся были разного возраста, ибо абитуриентам при поступлении было от двенадцати до восемнадцати лет. Семинаристы делились на казеннокоштных, находившихся на полном обеспечении, и своекоштных, вносивших плату за обучение. Первых среди воспитанников была меньшая часть, в большинстве своем самые бедные ученики. Основную массу поступающих составляли дети деревенских священников, тихие и богобоязненные мальчики, чей жизненный опыт ограничивался рамками сельского прихода. Конечно, мальчишки есть мальчишки, могли и проказничать, за что подвергались различным наказаниям. Одним снижали оценки по поведению, даже до тройки, за опоздание и пропуск занятий без уважительных причин, игру в карты, курение, пропуск утренней молитвы, шум и крики в коридоре. Других, бывало, и исключали.
Срок обучения в семинарии составлял шесть лет. Первые четыре года отводились общеобразовательному курсу. Окончившие его получали право наравне с выпускниками классических гимназий поступать в высшие учебные заведения. Для продолживших обучение в семинарии в течение двух последующих лет особый упор делался на предметах собственно богословского цикла: гомилетику, литургику, основное, нравственное и догматическое богословие, всеобщую церковную и русскую церковную историю, педагогику и дидактику. По итогам обучения они получали среднее духовное образование.
Учебная жизнь семинарии организовывалась на основании Устава духовных семинарий от 1867 г. Ректор и инспектор семинарии назначались Святейшим синодом. Члены педагогического собрания утверждались епархиальным архиереем. Учебная программа была общероссийской. В Псковской семинарии было тринадцать преподавателей, но лишь трое из них находились в священном сане: преподаватель церковного пения – священник Константин Ковалевский, учитель общей и русской истории – протоиерей Михаил Лавровский и иеромонах Алексий (Баженов), преподававший обличительное богословие и историю русского раскола. Преподаватели в основном являлись выпускниками Санкт-Петербургской и Киевской духовных академий.
Василий прекрасно учился. Много читал: в его библиотечном формуляре кроме церковно-религиозной литературы указаны книги Скотта, Шекспира, Диккенса, а также журналы «Вестник Европы», «Христианское чтение», «Русский вестник», «Сын Отечества», «Сельское хозяйство», «Медицина». Учась в семинарии, Василий получил среди воспитанников шутливо-уважительное прозвище – «архиерей». Сокурсники характеризовали его как скромного, религиозного, доброжелательного и отзывчивого товарища.
В 1884 г. Василий окончил семинарию в числе лучших учеников и поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию на казенный счет.
В эти годы в Академии существенным образом менялась общая атмосфера. Среди ее преподавателей были крупные ученые. Священное Писание Ветхого Завета читал один из лучших библеистов Ф.Г. Елеонский; философию преподавал М.И. Каринский; логику – А.Е. Светилин; на кафедре истории читали курсы И.Ф. Нильский, известный византолог М.О. Коялович, крупнейший специалист по истории славянства П.Ф. Николаевский; церковную историю и археологию преподавал Н.В. Покровский; догматическое богословие – А.Л. Катанский.
Академия находилась на территории Александро-Невской лавры, занимая трехэтажное здание. На первом этаже находилась столовая, куда студенты приходили в часы обеда и чаепития. Здесь же были студенческая библиотека и приемная для гостей, а также находились кабинеты инспектора, двух его помощников и эконома.
На втором этаже располагались аудитории: две – около Академической церкви, рядом с ними был Актовый зал и Церковно-археологический музей; еще две аудитории находились на правой стороне здания (к Обводному каналу) и пятая – на левой стороне, к Лавре. Самая большая аудитория была третья. В ней обыкновенно проводились занятия для двух классов одновременно. Там же, на втором этаже, были студенческие спальни и читальня, куда поступало большое количество периодической духовной и светской литературы. При необходимости студенты имели возможность посещать городскую Публичную библиотеку.
На третьем этаже, в стороне, которая выходила окнами на Лавру, помещались комнаты для занятий студентов. Каждый из них имел свое определенное место за одним из двух больших общих столов, рассчитанных на шесть человек. Тут же стояли два платяных шкафа для одежды, две большие этажерки для книг, два дивана и стулья. В одной комнате занимались 12 человек, сидевшие за столами по списку, в алфавитном порядке.
В академическом саду, на некотором отдалении, в отдельном здании, размещалась академическая библиотека. В том же здании были квартиры ректора, секретаря Совета академии, библиотекаря и помощника библиотекаря.
В бытовом отношении студенты Духовной академии были обеспечены несравненно лучше студентов других учебных заведений, вынужденных скитаться по частным квартирам и углам, обедать, где придется, постоянно думать, где найти необходимые книги и иные учебные материалы, а порой и средства на оплату обучения. В Духовной академии у студентов все было под рукой: жилые комнаты светлые и большие, здоровое и разнообразное питание, достаточное количество одежды, громадная библиотека для занятий, сад для прогулок. Большую помощь оказывали Академии Преосвященные различных епархий, настоятели монастырей, частные жертвователи. При Академии действовало Общество поддержки студентов, оказывая необходимую денежную и другую помощь малообеспеченным студентам. Были постоянные жертвователи, поддерживавшие академическую библиотеку, насчитывавшую к 1888 г. порядка 85 тысяч экземпляров книг, брошюр, рукописей на различных языках, в том числе и древних. Много благотворителей и меценатов заботились о Церковно-археологическом музее академии, ежегодно направляя туда редкие иконы и книги, рукописи, картины, предметы церковного искусства.
Таким образом, все было сделано, чтобы студенты были сосредоточены на главном деле своей жизни – учебе!
Учебный процесс состоял из лекций по различным дисциплинам, самостоятельной работы, подготовки семестровых сочинений и ежегодных устных экзаменов. Сочинения особенно ценились и студентами, и преподавателями. Первые разрабатывали интересную им тему, учились находить, читать и конспектировать необходимую литературу по теме; постигали методы научной работы, расширяли свой богословский кругозор. Вторые по ним судили о подготовленности студента и его возможностях. Кроме того, оценки за сочинения давали двойной балл при общем годовом зачете.
В годы учебы в Академии Василия Беллавина среди студентов наметилась новая тенденция. Если до 1884 г., в течение двадцати лет, среди студентов не было ни одного монаха, то в год поступления Василия монашество принял Михаил Грибановский – человек чрезвычайно одаренный, пользовавшийся большим авторитетом сокурсников. После окончания Академии он был оставлен при ней в должности инспектора. Затем приняли монашество студенты третьего курса Н. Надеждин (впоследствии епископ Олонецкий Никанор), А. Храповицкий (будущий митрополит Киевский Антоний), И. Мещеряков (впоследствии митрополит Ставропольский Серафим). Так в Академии образовалось монашеское братство, объединявшее вокруг себя цвет академического студенчества.
В 1885 г. инспектором Академии был назначен архимандрит Антоний (Вадковский), позднее, в 1887 г., ставший ее ректором в сане епископа Выборгского. По окончании занятий, вечером, студенты собирались на квартире о. Антония или о. Михаила, обсуждали прочитанные книги, вопросы церковной жизни, строили планы своей будущей жизни. Особенно часто обсуждался вопрос о восстановлении в Российской церкви патриаршего управления. Постепенно сформировался кружок будущих иерархов из числа ученого монашества, проникнутых идей восстановления патриаршества.
1880-е гг. были временем подъема интереса студенчества к научным вопросам, к проповедничеству. С 1887 г. в Академии стали устраиваться так называемые богословские вечера, темы для которых составлял о. Михаил Грибановский. В них участвовали как преподаватели, так и студенты. Наиболее популярными были темы миссионерства, проповедничества и пастырства.
Студенты Академии читали проповеди в Академической церкви, а некоторые из них, с разрешения начальства, по собственному желанию вели богослужебные беседы по воскресным и праздничным дням в Доме приходского попечительства при Троицкой церкви, что в Галерной гавани, и по пятницам – в помещении бумаго-прядильной фабрики Говарда для рабочих фабрики. Число слушателей достигало 500 человек.
В студенческой среде Василий пользовался авторитетом, за ним закрепилось уважительное прозвище – «патриарх». Проявилась в студенческие годы и такая черта будущего патриарха, как склонность к уединенной жизни: он избегал светских удовольствий, его можно было, как правило, увидеть в аудитории и в церкви.
В 1888 г. Василий Беллавин окончил Академию пятым по списку из 56 выпускников. Из них 29-ти была присвоена степень кандидата богословия за представленное итоговое сочинение. В их числе был и Василий за сочинение «Кенэль[12] и отношение его к янсенизму», написанное им на кафедре истории западных исповеданий. Руководителем его был заслуженный ординарный профессор И.Е. Троицкий, который в своем отзыве, в частности, указал: «Все факты и вопросы, входящие в программу исследования автора, изучены им по хорошим источникам, поняты правильно и изложены согласно с источниками… Сочинение хорошее и степени кандидата заслуживает вполне» [13].
В соответствии с академическим уставом Василий имел право поступить в духовное ведомство для направления в одну из семинарий в качестве преподавателя, в этом случае он должен был служить пять лет в духовно-учебном ведомстве либо добиваться защиты степени магистра. Он выбрал первое.
Уже после того, как выпускники Академии 1888 г. покинули свою alma mater и на их место пришла новая смена первокурсников, 17 февраля 1889 г. в академическом Актовом зале состоялся годичный акт. Заслушан был годовой отчет учебно-воспитательной части, приветствовали лауреатов, кандидатов богословия, выпущенных в завершившемся учебном году. Перед лицом переполненного зала Совет Академии устами профессора, читавшего годичный годовой отчет, заявил во всеуслышание: «Окончивший в прошлом учебном году курс выпуск по талантливости и трудолюбию студентов представляет собою исключительное явление в ряду всех бывших выпусков».
В 1888 г. в Псковской семинарии открылась вакансия по кафедре догматического и нравственного богословия. Василий направил прошение в адрес епископа Псковского Гермогена (Добронравова) о приеме в семинарию на свободную должность. Помог своему бывшему студенту и ректор Академии епископ Выборгский Антоний (Вадковский), писавший в отзыве: «господина Беллавина я могу с полной уверенностью рекомендовать как прекраснейшего и солиднейшего человека. Он и учился прекрасно, но кроме того и по направлению серьезному, церковному, был выдающимся среди студентов. Поэтому я с своей стороны ходатайствую за него».
Приказом обер-прокурора К.П. Победоносцева от 10 июня 1888 г. Василий был назначен преподавателем в Псковскую духовную семинарию по основному, догматическому и нравственному богословию. Во Пскове молодой преподаватель поселился в мезонине деревянного «дома Князевых в Никольском переулке» близ церкви св. Николая, которую в обиходе называли Никола на Усохе[14]. Быт его отличался скромностью и неприхотливостью. В семинарии он застал лишь 2–3 из своих прежних преподавателей, так что пришлось с преподавательским составом знакомиться заново. Педагогов постоянно не хватало. Василий вскоре был назначен дополнительно преподавателем французского языка. Как человеку отзывчивому и болеющему за семинарию, частенько ему приходилось безвозмездно вести уроки отсутствующих учителей – гомилетики, латинского и греческого языков. Здесь же в семинарии учился и младший брат Василия – Михаил, окончивший Торопецкое духовное училище.
В конце 1891 г. в жизни молодого 26-летнего преподавателя произошло значимое событие – он подал прошение на имя епископа Псковского Гермогена о пострижении в монашество. Некоторые исследователи выдвигают предположение, которое, правда, трудно поддается проверке, что в какой-то мере это было связано с личными обстоятельствами жизни Василия Беллавина. Накануне своего отъезда на учебу в Санкт-Петербург, у него была невеста, обещавшая дождаться его. Но… не дождалась и вышла за другого.
Как бы то ни было, прошение о пострижении было поддержано епархиальным архиереем, и 14 декабря 1891 г. в семинарском храме Трех святителей, где собралось большое количество народа, под звон колоколов, состоялось пострижение Василия Беллавина. Как рассказывали старожилы, служители семинарии даже опасались за крепость полов на втором этаже, где была церковь, а потому накануне службы подставили внизу деревянные стойки, подперев тем самым потолок.
Как живописал это событие Псковский городской листок: «Преосвященнейший Гермоген совершил пострижение в монашество преподавателя Василия Ивановича Беллавина. Ново-постриженный инок получил имя Тихон. После пострижения владыка приветствовал о. Тихона речью. В которой выяснил различие между ученым и неученым монашеством. Обряд пострижения при столь торжественной обстановке, благодаря стройному пению общих хоров семинарских певчих, произвел на присутствующих глубокое впечатление»[15].
В воскресенье, 15 декабря, в Свято-Троицком кафедральном соборе Псковского кремля Гермоген рукоположил инока Тихона в сан иеродиакона. В следующее воскресенье, 22 декабря, иеродиакон Тихон был рукоположен в сан иеромонаха.
Вскоре известие о принятии Василием Беллавиным монашества дошло до многих его сокурсников по Академии. Большая часть из них, поздравляя, отмечали, что вполне ждали от него этого шага, т. к. он и в академические годы тяготел к монашеской жизни.
12 марта 1892 г. на заседании Святейшего синода рассматривалось прошение архиепископа Холмско-Варшавского Флавиана (Городецкого) о замещении вакантной должности инспектора Холмской духовной семинарии. Синод определил: «назначить преподавателя Псковской духовной семинарии иеромонаха Тихона (Беллавина) инспектором Холмской духовной семинарии». 17 марта 1892 г. последовал указ Святейшего синода о назначении иеромонаха Тихона на должность инспектора Холмской духовной семинарии. А 25 марта он был удостоен епископом Гермогеном, как бы в память о Пскове, своей первой священнической награды – набедренника.
Уже по традиции, как при всяком повороте своего церковно-служебного бытия, Тихон приехал в Торопец, где еще живы были его родители и многие из родных и близких, сотоварищи по детству и юношеству, по годам учебы в духовном училище.
Пожив несколько дней и простившись с любимым Торопцом, Тихон выехал в Варшаву, чтобы представиться правящему архиерею Флавиану (Городецкому). Хватило нескольких дней, чтобы между Флавианом и Тихоном установились очень близкие, добрые отношения, которые они пронесут сквозь все последующие десятилетия.
Холмский край, где теперь Тихону суждено было служить, представлялся ему terra incognita. Конечно, и в семинарии, и еще больше в Академии информация об истории края присутствовала в различных курсах. Но то теория, а что его ждало в действительности, на практике, в церковной и обыденной жизни?
Край этот был местом исторического столкновения интересов Польши и России, православия, католицизма и униатства. В XVI–XVII вв. православный народ насильно загоняли в униатство. Параллельно шел процесс полонизации края. Языком образованного общества был язык польский. Говорить по-русски, верить по-русски становилось «неприличным». Верными православию оставались «поп да хлоп». По историческим меркам совсем недавно, в 1875 г., произошло воссоединение униатов с православием. Но по-прежнему православие не было религией основной части населения. Православные богослужения и обряды были сильно исковерканы. Подчас из-за разного их понимания происходили серьезные конфликты. Примером таких столкновений может служить распря из-за направления крестных ходов: православные из униатов шли слева направо («посолонь»), а «старые» православные – справа налево. Обе волны сталкивались. Порой дело доходило до жестоких схваток, до драк крестами… Тогда начальство запретило крестные ходы вовсе. В народе подняли ропот: как быть без крестных ходов, у католиков они есть, а нам не позволяют! И все же православие возрождалось. Одновременно край вновь стал ощущать себя русским. Польский язык вытеснялся литературным русским языком, чему способствовало развитие русских школ в крае. Но немалое число жителей Холмщины, формально считаясь православными, продолжали придерживаться униатства. Таких называли «упорствующими», их пытались загнать в православие административно-силовыми методами.
Иеромонах Тихон прибыл в Холм[16], где поселился в служебной квартире при семинарии. Холмская духовная семинария была открыта в 1759 г. как униатская, а в 1875 г. была присоединена к Православной церкви. В 1882 г. произошло ее преобразование по общеимперскому уставу. Учебный год начинался в сентябре, а заканчивался в мае – июне. Заботами архиепископа Холмско-Варшавского Леонтия (Лебединского) для нее было выстроено прекрасное здание. Хоть семинария и была небольшой (например, на начало инспекторства Тихона в ней было 115 учеников), но она являлась одним из форпостов православия в западном регионе России.
Тихон не успел толком ознакомиться с новым местом и начать оказывать помощь ректору архимандриту Клименту (Берниковскому) в налаживании учебного процесса в семинарии, как нежданно в июне 1892 г. Синод принял решение о его переводе на место ректора Казанской семинарии, с возведением в сан архимандрита. Однако через месяц последовало новое распоряжение Синода: в связи с перемещением ректора Холмской духовной семинарии архимандрита Климента на должность ректора Московской семинарии, архимандрита Тихона переместить из Казанской семинарии в Холмскую, на должность ректора.
Холмская семинария отличалась от российских семинарий. Если в последних в основном учились дети лиц духовного звания, то в Холме две трети обучающихся были детьми мелких чиновников, зажиточных крестьян, учителей. Обычно местные священники имели достаток, а потому отдавали своих сыновей в гимназии. Если перед российскими семинариями стояла задача дать образование новому поколению кадров духовного сословия, то Холмская семинария имела особое миссионерское задание – привлекать светские элементы к церковному служению.
Любопытную характеристику воспитанникам Холмской семинарии дал архимандрит Евлогий (Георгиевский), несколько позже сменивший архимандрита Тихона на посту ректора:
В течение всего ректорства архимандрита Тихона количество обучающихся в семинарии постоянно возрастало: в 1893/94 учебном году – 138 воспитанников, а в 1895/96 – 166 воспитанников. При ректоре Тихоне успеваемость всегда превышала 90 %, например, в 1897 г. она составила 92,63 %.
Ректор все время что-то придумывал для воспитанников. С его благословения по воскресеньям после обеда устраивались литературные вечера. Сначала выступал семинарский хор с песнопениями, потом бывали доклады: о католичестве, о православии; их сменяли рефераты на вольные литературные темы. Не только воспитанники, но и преподаватели охотно участвовали в этих вечерах. На собрания допускалась и публика. По окончании вечера ректор устраивал у себя «чай», который всегда был многолюден.
Кроме своих прямых ректорских обязанностей, Тихон успевал многое: писал богословские статьи, проповеди, нравоучения для духовно-литературных журналов: «Странник» (СПб.), «Беседа» (М.), «Холмский народный календарь» (Холм), «Холмско-Варшавский епархиальный вестник» (Варшава). Подсчитано, что за время пребывания в Холмском крае Тихон опубликовал порядка 40 разнообразных статей. Возглавлял различного рода религиозно-общественные организации: «Леонтьевское общество попечительства о бедных», «Холмское просветительское Свято-Богородицкое братство», «Холмско-Варшавский епархиальный совет», «Комиссию по перестройке Холмского духовного училища». К тому же в октябре 1895 г. Флавиан назначил Тихона благочинным Леснинского Богородицкого и Теолинского Спасо-Преображенского женских монастырей. Кроме прочего, архимандрит Тихон, будучи необычайно популярным среди народа, наперебой приглашался местным духовенством на храмовые праздники.
Тихон уделял серьезное внимание народному образованию. В начале 1897 г., заняв пост председателя Холмско-Варшавско-го епархиального училищного Совета, епископ Тихон застал 106 школ, из них 29 церковно-приходских, а оставил – 208, в том числе 51 церковно-приходскую. Нужно отметить, что одновременно улучшилась постановка воспитательно-образовательного процесса, состояние школьных помещений, ситуация с обеспечением учебниками и учебными пособиями, возросли успехи учащихся.
В конце 1896 г., за уходом на покой епископа Гедеона (Покровского), Люблинская кафедра опустела. В течение десяти месяцев все дела по управлению викариатством находились в непосредственном ведении Флавиана. Конечно, так долго не могло продолжаться, и Флавиан предложил Тихону возглавить викариатство – небольшое, но важное по географическому положению и трудное в управлении.
На Рождество Богородицы в 1897 г. в Холм приехали архиепископ Флавиан и товарищ обер-прокурора В.К. Саблер. Правящий архиерей, что называется, на месте познакомив с ситуацией и пояснив, как трудно ему управлять издалека этой частью епархии, предложил на пост викария ректора семинарии Тихона, который все эти дни был рядом с высокими гостями и сумел понравиться Саблеру. И уже в начале октября Тихон получил указ Синода «о бытии» ректору Холмской духовной семинарии архимандриту Тихону епископом Люблинским, викарием Холмско-Варшавской епархии.
Жизнь круто менялась…
Архимандрит Тихон был призван на высокое епископское служение. Епископат, насчитывавший немногим более ста человек, по сути, был «лицом» и «опорой» Российской церкви – верной союзницы и «соработницы» власти Российского государства; силы, просвещающей, наставляющей и руководящей российским народом. Его новое церковное служение было не только почетным, но и трудным, ибо представлял он теперь не только себя, но и церковь в целом!
Государственная власть в Российской империи осознавала себя и «свое» государство «христианскими», что выражалось прежде всего в союзе государства с Российской православной церковью. Российская империя в ее многовековом историческом бытии складывалась как государство (страна), в состав которого входили народы, исповедывавшие, кроме христианства, иные мировые религии (буддизм, ислам) или национальные религии (например, язычество). В силу этих объективных обстоятельств и необходимости «удержать» в едином геополитическом пространстве разнородные, но составлявшие единое государственное целое, элементы, власть постепенно сформировала официальную политику в отношении всех религий, бытовавших на территории империи.
К началу XX в. в рамках вероисповедной политики имперского государства закрепилась, в том числе и на законодательном уровне, строгая градация церквей и вероисповеданий. Для конфессионального государства, каким была Российская империя, для власть имущих и высшего управленческого слоя она была вполне практична, удобна и создавала необходимые условия для «управления» религиями и церквами, которые разделялись на три основные группы:
• государственная церковь,
• «терпимые» (иностранные, инославные и иноверные) религии, церкви и исповедания,
• непризнаваемые («гонимые», «запрещенные») религии, церкви и исповедания.
В Российской империи существовала тесная, до нераздельности, связь между светской властью и государственной церковью – Христианской Православной Кафолической Восточного исповедания[18]. Церковь была интегрирована в государственную систему в качестве одного из учреждений «полезных государству» и предназначенных «служить его целям»[19]. Именно поэтому церковь, как социальный институт, не имела отдельного правового статуса и не обладала единой общеимперской собственностью. Используемые церковью культовые здания и другие помещения, культовое и иное имущество в своей подавляющей части были собственностью государства, которое к началу XX в. почти полностью экспроприировало когда-то бывшую самостоятельной церковную собственность. Имущественными правами, но весьма ограниченными, обладали лишь так называемые церковные установления: монастыри, архиерейские дома, учебные заведения, приходы. Они не могли самостоятельно совершать те или иные сделки материально-финансового характера в отношении «церковной собственности», а лишь при получении разрешения от местных или центральных властей, и должны были ежегодно отчитываться о своих доходах и расходах.
На Российскую православную церковь было возложено исполнение множества государственных функций и обязанностей, среди которых:
• запись актов гражданского состояния,
• предоставление разнообразных сведений для земств, статистических и архивных комитетов, других гражданских и военных ведомств,
• сбор пожертвований на государственные, общецерковные и общественные нужды,
• призрение неимущих и незащищенных слоев населения,
• управление не только духовными учебными заведениями (академиями и семинариями), но и низшими мужскими и женскими училищами, начальными школами,
• преподавание Закона Божьего как обязательного предмета в государственных и частных учебных заведениях,
• обслуживание религиозных потребностей верующих в армии и на флоте,
• работа в пенитенциарных учреждениях,
• мировоззренческая и нравственная цензура проповедей, печатных (светских и церковных) изданий и публичных выступлений,
• контроль за исполнением подданными религиозных предписаний и норм религиозного законодательства,
• проправительственная политическая пропаганда, борьба с инаковерием и инакомыслием, свободомыслием и атеизмом, ересями и расколами,
• миссионерство и религиозная проповедь в национальных районах с целью православизации и русификации местного населения.
Отношения между Русским государством и Русской церковью, глубоко пронизанные «началами византинизма» с его идеологией симфонии (союза), закреплены были в специальной главе Основных государственных законов Российской империи («О вере»). В соответствии с ней Российская церковь, признавалась «господствующей» и «первенствующей». Ее возглавлял император Российский, который должен был исповедовать исключительно православную веру. Он выступал в роли верховного защитника и хранителя догматов господствующей веры и блюстителем правоверия и «всякого в Церкви святой благочиния». Управление церковью осуществлялось через Святейший правительствующий синод, а его обер-прокурор, будучи «оком государевым» и непосредственно назначавшийся императором, имел неограниченные возможности влиять на высшие церковные структуры. По существу, именно он определял текущую политику государства в отношении Православной церкви[20].
Используя религиозно-церковные структуры в своих политико-идеологических и социальных целях, государство в ответ создавало для церкви условия наибольшего благоприятствования, поддерживая ее материально, организационно и морально. В правовом отношении интересы Российской церкви защищены были более чем тысячью статей в Своде законов Российской империи.
Господствующее положение Православной церкви выражалось не только в особом характере ее управления, но и в ряде имевшихся только у нее привилегий: исключительное право свободной проповеди среди населения, а миссионерство было вменено ей в обязанность; запрещено и даже уголовно наказуемо было «отпадение» от православия. Переход из одного «терпимого» исповедания в другое требовал разрешения властей, а для официального оформления перехода в православную веру необходимы были лишь письменное заявление и регистрация в метрической книге. Сохранялась установленная еще в 30-х гг. XIX в. разветвленная система льгот для православного духовенства, как «второго сословия» государства Российского: отмена телесных наказаний, освобождение от подушной подати и ряда повинностей, в том числе от военной службы, и т. д.
Церковь обладала широкими налоговыми льготами и имела монопольное право на производство и продажу церковных свечей, что составляло большую часть церковных доходов. Кроме того, государство стремилось возложить во все больших масштабах обязанность по содержанию духовенства на верующих, устанавливая в правовой форме источники церковных доходов, как то: обеспечение земельными наделами и помещениями принтов, плата за обязательные требы, натуральные сборы в пользу причта и пр.
Государство также оказывало церкви значительную финансовую помощь, выплачивая пособия и государственные пенсии не только духовным лицам и причетникам, но и преподавателям и воспитателям духовных учебных заведений. Если в 1897 г. из казны на нужды Православной церкви было отпущено 19,8 млн рублей, то в 1905 г. – 29,3, в 1914 г. – 53,9, а в 1917 г. – 65,3. Причем, реальные расходы на нужды церкви не исчерпываются этими цифрами, поскольку выделяемые бюджетные средства нередко проходили по другим статьям.
В России сохранялось одно из наиболее тесных в сравнении с другими странами Европы переплетение религиозных (православных) и правовых норм. Само уголовное право подтверждало многие религиозные запреты и применяло меры церковного наказания (покаяние, заключение в монастырь). Законодательными нормами обеспечивалось исполнение подданными религиозных предписаний и обрядов. Особый порядок применялся в расследовании и разбирательстве гражданских и уголовных дел в отношении священников и духовных учреждений. Свод уставов о предупреждении и пресечении преступлений, Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, Уголовное уложение обеспечивали правовую охрану религии и церкви, возлагая соответствующие обязанности на «места и лиц, имеющих начальство по части гражданской или военной».
Специальный раздел Уложения о наказаниях «О преступлениях против веры и о нарушениях ограждающих оную постановлений», состоявший из 65 статей, предусматривал за данную категорию преступлений наказания от 4 месяцев тюрьмы до 15 лет каторжных работ. Конкретизируя, укажем, что за «богохульство или поношение Православной церкви и ее догматов», а также «вообще веры Христианской», в храме или во время общественного богослужения полагались каторга или ссылка на поселение. «Хула» на религию «в печати, письме или изображении» каралась ссылкой на поселение, а за «поношение установлений или обрядов церкви Православной или вообще христианства» и богослужебных предметов полагалось заключение в тюрьму сроком на 6 месяцев. Лицо, «совратившее» православного на уход в другое христианское исповедание (инославие), закон велел заключать в крепость на срок до трех лет, а если это было совершено с насилием, полагалась ссылка на поселение. То же касалось родителей или опекунов, которые против правил крестили детей в инославие: они подвергались заключению в крепость или аресту до одного года.
Хотя Уложение о наказаниях подвергалось некоторой редакции на протяжении XIX–XX вв., но оно продолжало нести в себе генетическую зависимость от Соборного уложения 1649 г., сохраняя нетерпимость, диктат над совестью и убеждениями людей, суровые наказания за несоблюдение «законов о вере»[21].
Можно по-разному относиться к политическим воззрениям российских социал-демократов, но спорить и не соглашаться с ними трудно, когда их лидер В.И. Ленин (Ульянов) в брошюре «К деревенской бедноте» (1903) писал: «Только в России да в Турции из европейских государств остались еще позорные законы против людей иной, не православной веры, против раскольников, сектантов, евреев. Эти законы либо прямо запрещают известную веру, либо запрещают распространять ее, либо лишают людей известной веры некоторых прав. Все эти законы – самые несправедливые, самые насильственные, самые позорные» [22]. В последней трети XIX в. преследования за несоблюдение этих «позорных законов» носили массовый характер.
Безусловно, сформировавшийся и законодательно закрепленный союз Православной церкви и государства был обоюдо-желательным. Каждая из сторон искала в нем для себя выгоды и стремилась его поддерживать и укреплять. Но, конечно, союз этот де-факто не был равноправным, и провозглашаемая «симфония» скорее была чаемой иллюзией, нежели реальностью. «Ведущей» силой в этом союзе выступало государство, а церковь была «ведомой» и полностью зависимой от государства.
По решению Святейшего синода наречение и посвящение в епископский сан архимандрита Тихона должны были состояться в Санкт-Петербурге. 18 октября 1897 г. в здании Синода под началом митрополита Санкт-Петербургского Палладия (Раева) в присутствии еще четырех архиереев состоялось наречение Тихона во епископа. По исстари заведенному порядку новонарекаемого архимандрита вывели из алтаря два архимандрита в мантиях, ключарь нес блюдо со святым крестом, а иподиакон – чашу со святой водой. Архимандрит Тихон, приняв благословение собравшихся святителей, встал перед столом. Секретарь Синода зачитал указ о его избрании епископом Люблинским. Архипастыри свершили краткое молебное пение. Митрополит Палладий, произнося краткую сугубую ектению[23], поминал на ней «всечестного архимандрита Тихона, новоизбранного во епископа богоспасаемого града Люблина».
В своем ответном слове, исповедуя прожитую жизнь свою и излагая настроения, мысли и чувства в связи со вступлением на путь епископского служения, Тихон говорил:
После речи было провозглашено многолетие всем присутствующим архипастырям и нареченному во епископа архимандриту Тихону. Митрополит Палладий благословил нареченного крестом и окропил его святой водой.
На следующий день, теперь уже в Троицком соборе Александро-Невской лавры, Тихон был возведен в епископское достоинство. Митрополит Палладий вручил хиротонисанному епископу архипастырский жезл и произнес напутственное слово. По традиции новому епископу от имени императора Николая II был пожалован полный комплект архиерейского облачения и митра.
Еще некоторое время епископ Тихон оставался в столице, служа в различных храмах, отдавая визиты и встречаясь с различными людьми.
В начале ноября Тихон выехал на место служения, по пути посетив г. Торопец. Он, как всегда бывало в его приезды, остановился в родном доме, где проживала его старушка-мать. Епископ пробыл в городе детства пять дней, и все они были заполнены участием в богослужениях в храмах, посещением строящегося нового здания духовного училища, встречами с духовенством и старыми знакомыми.
Затем Тихон направился в Варшаву, чтобы официально представиться в своем новом качестве архиепископу Флавиану (Городецкому). Теперь он был соработником правящего архиерея, который продолжал политику возрождения православия в епархии путем строительства новых храмов, причем не только в городах, но и на селе, учреждая там все новые и новые православные приходы, активно устраивая в церковно-приходских школах домовые храмы. Именно при нем началось возведение в Варшаве Александро-Невского собора. Архиепископ Флавиан был нетерпим в части сохранения в православных храмах, бывших ранее униатскими, элементов униатской обрядности, а в богослужении воссоединившихся приходов церковных обычаев с «остатками униатства». К этому же он призывал и своего викария.
Наконец, спустя пять недель после отъезда в Санкт-Петербург, 17 ноября 1897 г., Тихон возвратился в Холм, который, несмотря на свою древность и знаменитость, в конце XIX в. был всего лишь уездным городом Люблинской губернии. Он располагался в низине, а над ним, на высокой горе, стоял заметный еще при подъезде к городу кафедральный собор.
Соборный колокол возвестил жителям о приезде нового владыки. На перроне, несмотря на ранний час, епископа встречала с традиционными хлебом и солью делегация от городских властей и духовенства. Общий звон городских церквей сообщил о выезде епископа с вокзала. Возле кареты епископа два верховых стражника. Все двинулись к Рождествено-Богородицкому собору. Преосвященный вошел в храм, полный учащими и учащимися всех учебных заведений, лицами начальствующими и народом. У царских врат владыка преклонил колени перед чудотворным образом Холмской Божией Матери и приложился к святыне. Повернувшись лицом к народу, Тихон благословил собравшихся, призвав всех к совместному служению на благо Холмской церкви. Знакомство с новыми соработниками церковными продолжилось в Архиерейском доме, где каждый имел возможность представиться и поздравить владыку с вступлением на кафедру.
Первой поездкой Тихона по епархии стало посещение 6–7 декабря, в день тезоименитства императора Николая II, кафедрального города Люблина. После литургии был совершен молебен святителю Николаю и провозглашено многолетие Царствующему Дому. Преподав благословение своей новой пастве, епископ Тихон совместно с начальником губернии посетил тюремную и госпитальную церкви, мужскую гимназию.
Февраль – март наступившего 1898 г. привнесли изменения в жизнь Варшавской епархии. Указом Синода от 21 февраля архиепископ Флавиан был переведен на служение в Грузию. Поговаривали, что причиной перевода были некие трения с варшавским генерал-губернатором князем Александром Константиновичем Имеретинским, который более «благоволил» полякам, нежели русскому населению. 27 февраля Флавиан приехал в Холм с прощальным визитом. Здесь его чествовали в семинарии, поскольку именно с его именем были связаны благотворные преобразования в ней, и которую Флавиан когда-то возглавлял в течение шести лет. В конце марта на Варшавскую кафедру прибыл новый архипастырь – бывший архиепископ Виленский Иероним (Экземплярский). О нем ходили слухи, что он «большой барин, чудный певец, живший с некоторой роскошью», да к тому же «недолюбливавший монахов».
За пару недель до Пасхи Тихон выехал с объездом церквей в нескольких уездах Люблинской губернии: села и городки, храмы и молитвенные дома, монастыри и скиты, богослужения, проповеди, крестные ходы и встречи, встречи, встречи… Не забывал Тихон поддержать различного рода религиозно-общественные инициативы. К примеру, в заседании Холмского православного Свято-Богородицкого братства, по благословению епископа, действительным членом братства была принята настоятельница Арзамасского Алексиевского женского монастыря Евгения – родная тетка архимандрита Сергия (Страгородского), тогдашнего помощника начальника Православной духовной миссии в Китае, а в будущем – патриарха Московского.
Правда, поездку по епархии пришлось срочно прервать после получения телеграммы от архиепископа Иеронима. Визит владыки в Холм был кратким по времени, но насыщенным по содержанию. В сопровождении своего викария Иероним посетил множество храмов, духовные школы и училища, братства, свечной завод.
После отъезда правящего архиерея епископ Тихон продолжил объезд епархии. Осмотрел еще с 70 приходов. Впервые он посетил монастыри, находившиеся в епархиальных границах: Леснинский женский, Антониевый и Яблочинский мужские. И везде служил: где всенощную, где литургию, где молебен с крестным ходом. Уделяя особое внимание школьному делу, посещал монастырские, церковно-приходские школы, испытывал знания воспитанников, ободрял и благословлял учащих и учащихся. На молитвенную память о своем визите дарил крестьянам крестики, грамотным и учащимся – книги религиозно-нравственного содержания.
Ближе к началу осени, завершив летние объезды приходов, храмов, монастырей и других учреждений епархии, Тихон вернулся в Холм. Дабы завершить знакомство с религиозно-церковной жизнью вверенной ему епархии, намечались новые планы епископских поездок исходя из того, что епископ уже успел объехать и осмотреть треть епархии, посетить 110 церквей и монастырей. Но неожиданно по городу поползли слухи о скором переводе Тихона на другую кафедру. Действительно, вскоре пришла телеграмма обер-прокурора Святейшего синода о перемещении епископа Тихона на новую кафедру – Алеутскую и Аляскинскую. Новость не обрадовала, скорее огорчила, но как монах, Тихон отнесся к ней исходя из принципа: «покоряюсь воле Божией, и начальства». Правда, вспомнились слова-предупреждения архиепископа Флавиана: «всячески избегать конфликтных ситуаций с женскими монастырями, особенно с игуменией Леснинского монастыря, даже если и чувствуешь себя во всем правым». Припомнился и неприятно поразивший его инцидент с игуменией Екатериной[25] во время посещения пару месяцев назад этого монастыря. Как это принято во всех российских епархиях, Тихон пожелал ознакомиться с приходно-расходными книгами монастыря. Но настоятельница обители неожиданно отказалась их предоставить, заявив владыке, что именно на ее средства обитель «процветает и благоденствует». Тихон пытался объяснить настоятельнице ее неправоту, но убеждения не подействовали и более того, игумения демонстративно «обиделась» на епископа. Как очень быстро выяснилось, вскоре после посещения Тихоном обители, игумения Екатерина отправилась в Санкт-Петербург. Здесь, пользуясь связями в Синоде и покровительством вдовствующей императрицы Марии Федоровны, она нашла управу на молодого «епископа-обидчика»! Да и замену ему предложила в лице настоятеля Яблочинского монастыря – архимандрита Германа (Иванова), умевшего ладить с женскими обителями и их настоятельницами. Об этой черте о. Германа впоследствии как-то ядовито обмолвился владыка Иероним, не желавший иметь викария, назначенного подобным образом: «Архимандрит Герман на монашеских юбках, как на парусах, выезжает».
Архиепископ Иероним предпринял попытку отстоять Тихона. Он даже посетил Леснинский монастырь, где в то время находился перед заграничной поездкой «для отдохновения и лечения» товарищ обер-прокурора В.К. Саблер и в разговоре с ним пытался убедить оставить Тихона на прежней кафедре, где у него все хорошо получается и есть взаимопонимание с начальственными лицами, духовенством и паствой. Но… решение не было изменено, тем более, что доклад Синода о переводе Тихона уже ушел на подпись государю… Кто ж его отзовет? Да и вообще, успокоил архиепископа Саблер: «Если бы Тихона не перевели в Америку, то к началу года назначали бы на вновь открывающуюся Владивостокскую кафедру». Саблер пригласил в Леснинский монастырь и Тихона для беседы о новом назначении. Пытаясь сгладить ситуацию, «делал комплименты», указывал на необходимость «обновления» Американской кафедры, обещал в будущем и на «том свете» безусловную поддержку начинаниям Тихона.
И вновь хлопоты о сдаче дел по прежней епархии и подготовка к выезду на новое место служения. Тихон прощается с епархией. Проводит последние службы в Холмском соборе, в семинарии, в других храмах и учреждениях епархии, на которые собираются тысячи богомольцев, переживавших отъезд полюбившегося им владыки. Наконец, 10 октября он сдает «движимое и недвижимое имущество» Архиерейского дома и наличествующие денежные суммы в количестве 463 рублей 31 копейки.
На следующий день, 11 октября, в зале уездного собрания был устроен прощальный обед в честь отъезжавшего архипастыря. Он запомнился его участникам обилием произнесенных речей, в которых, конечно, превалировала грусть в связи со столь скорым расставанием. В своем ответном слове Тихон поблагодарил всех за проявленные к нему чувства, и завершил свой тост следующими словами:
В завершении прощания с кафедрой Тихон наносит визит правящему архиерею в Варшаву. Далее путь его лежал в Санкт-Петербург. По дороге епископ останавливается на несколько дней во Пскове. Здесь он уже думает об Америке и начинает собирать свою «команду» из псковских «знакомцев» по семинарии. Заехал он и в Торопец, где находился с 18 по 23 октября, чтобы проведать болеющую мать и поклониться могиле отца и братьев [27].
Находясь в столице, Тихон изучает синодские дела по Алеутской епархии, знакомится с разнообразной и весьма значительной перепиской, с хозяйственным состоянием епархии, с личными делами священно- и церковнослужителей. Выясняется, что на конец 1898 г. епархия состояла из трех благочиний: Ситхинского, Уналашкинского и Нью-Йоркского, включавших в себя 29 приходов и 55 церковных школ. Общее число прихожан составляло около 28 тысяч человек. Их религиозные потребности обслуживали 42 священнослужителя и 25 псаломщиков. С 1896 г. выходил дважды в месяц журнал «Американский православный вестник».
Саблер пользуется присутствием Тихона в столице и привлекает его к службам в столичных храмах, к синодским делам. В частности, приглашает поучаствовать 1 ноября в Исаакиевском соборе в хиротонии архимандрита Германа (Иванова) во епископа Люблинского, викария Холмско-Варшавской епархии.
Свои внутренние смятения и тревоги Тихон поверяет митрополиту Флавиану, в письме которому он пишет:
Наконец, все сборы завершены…
15 ноября 1898 г. в Троицком соборе Александро-Невской лавры епископ Тихон отслужил последнюю литургию в России. На Варшавский вокзал к вечернему поезду прибыли для проводов епископа Тихона В.К. Саблер, знакомые профессора Санкт-Петербургской духовной академии, бывшие воспитанники епископа по Псковской и Холмской семинариям, которые в то время обучались в Академии. Попрощавшись со всеми и преподав святительское благословение, владыка шагнул в вагон…
Поезд тронулся…
Провожающие все вместе запели «ис полла эти, деспота»[32].
Скорый поезд увозил епископа Тихона на новое место служения, а вместе с ним уезжала и его «команда»: псаломщиками в Нью-Йорк М.И. Беллавин и В.И. Туркевич, а Н.В. Гривский в кафедральный собор в Сан-Франциско и келейник епископа. Маршрут был непривычным: Вержболово, Эйдкунен, Берлин, Париж. Никто из них так далеко на запад от России не выезжал. Конечной точкой маршрута был французский порт Гавр и нужно было успеть к 21 ноября, когда пароход французской трансатлантической компании «La Champagne» выходил в океан, взяв курс – на Америку!
Поздним вечером 30 ноября 1898 г. пароход «La Champagne», преодолев более трех тысяч морских миль, вошел в гавань Нью-Йорка. Однако сойти в этот же день на берег не удалось, поскольку по правилам океанские лайнеры могли швартоваться лишь в светлое время суток. Пришлось пассажирам ночь переночевать на корабле. Это немало огорчило массу богомольцев, которые со всех концов Америки съехались в Нью-Йорк для встречи своего нового владыки. Лишь на следующее утро официальная и неофициальная российские делегации взошли на корабль и приветствовали епископа Тихона. А уже вечером этого же дня Тихон служил в русской Свято-Николаевской церкви. Его первыми словами стали: «Я покинул любезную родину, свою престарелую мать, близких, знаемых мне, милых сердцу моему и отправился в страну далекую к вам…»
На долгие восемь лет «страна далекая» стала место его миссионерского служения. Приглашения на службы и торжественные мероприятия поступали со всех сторон, но епископу Тихону следовало спешить в Сан-Франциско, где маялся в желании покинуть Америку бывший епископ Алеутский Николай (Зиоров).
Ранним утром 4 декабря Тихон разделил своих спутников: сам он вместе с местным священником Александром Хотовицким направился в Вашингтон; остальные двинулись в сторону Сан-Франциско. Прибыв в Вашингтон, владыка узнал, что А.П. Кассини, чрезвычайный и полномочный посол России, буквально накануне перенес сердечный приступ. Он навестил посла и пожелал тому скорейшего выздоровления. Затем осматривал город и его достопримечательности. Вечером в честь епископа Тихона в посольстве состоялся торжественный прием.
На следующий день Тихон двинулся, меняя поезд на автомобиль или даже на повозку, запряженную лошадьми, вслед своей «команде» по огромной и незнакомой стране. Останавливались в больших и малых городах, где были православные храмы, русские братства и сестричества, в которых теплилась русская православная жизнь. На епископские службы приходили и съезжались жители из различных близлежащих населенных пунктов. Неизменно присутствовала любопытствующая часть американцев, взиравших на непонятные для них обряды, слушая пение и речь, озирая красочно убранный зал, красивые облачения епископа и духовенства. Тихон каждый раз проповедовал… По тому, как внимала паства, чувствовалось, что православные люди изголодались по русскому слову, хотели и видеть, и слышать посланца из далекой России. По окончании службы выстраивалась могучая очередь желавших получить благословение епископа, который, Бог знает когда, вновь здесь окажется. Свободное от служб время Тихон посвящал беседам с духовенством, церковными советами, знакомству с приходскими делами.
Через неделю продвижения по стране, через весь континент, от восточного побережья до западного, вечером 11 декабря, поезд наконец-то, остановился на перроне вокзала Сан-Франциско. Тихон и сопровождавшие его поспешили в Троицкий кафедральный собор, где, несмотря на поздний час, их ждали многочисленные богомольцы. В напряженном волнении Тихон переступил порог теперь своего кафедрального собора… Навстречу, отделившись от стены многочисленных священников, выступил епископ Николай, приветствуя своего преемника. В заключение речи он вручил Тихону посох митрополита Иннокентия (Вениаминова), просветителя Алеутского с пожеланием «многоплодного и благоплодного» служения в Америке.
13 декабря Тихон совершил первую литургию в кафедральном соборе. В слове, обращенном к пастве, он говорил о вере… О вере, которая должна быть и в сердце, и в душе, и в любви… О вере православной, о вере русской и преимуществах ее пред всяким иным религиозным выбором.
Встречаясь с людьми, разбираясь в бумагах, привыкая к обстановке и быту по-американски, епископ находил время ознакомиться с городом. «В настоящее время, – писал он Флавиану, – понемногу разбираюсь в делах, знакомлюсь с лицами и осматриваю (в духовном костюме) город. Сан-Франциско расположен на горах между океаном и заливом, город красивый и гораздо спокойнее Нью-Йорка, Чикаго и других больших городов. Климат здесь мягкий, теперь зелень и нечто вроде весны. Архиерейский дом небольшой, но чистый; в нем же и собор, напоминающий немного Крестовую церковь варшавского архиерейского дома. Приемный зал и парадная столовая, по-американски, находятся внизу, а кабинет, спальня, ванная комната, библиотека и маленькая столовая находятся вверху»[33].
Преосвященный Тихон прибыл в Америку в сложное время. С одной стороны, Синод сократил выдачу достаточных субсидий для Алеутской епархии, и вопрос о средствах стал очень остро. С другой – чрезвычайно напряженной была проблема кадров – своих, т. е. американцев по рождению, не было; российские не приезжали, а если и появлялись, то особо и не задерживались, сбегая вновь в Россию. Готовить собственные духовные кадры было негде, т. к. епархия не имела соответствующих духовных школ. Собственно «русские приходы» были в меньшинстве, а их прихожане, как правило, были потомками русских колонистов, русских же иммигрантов было очень и очень мало. Приходы на Аляске из-за своей отдаленности и малочисленности не только не могли ничем помочь епархии, но и сами постоянно требовали все новых и новых средств. Значительную долю паствы епископа Аляскинского составляли бывшие униаты, переселившиеся в Америку из Австро-Венгрии или западноукраинских территорий. Российское правительство по политическим соображениям материально поддерживало этих «новых православных». Но после того, как в 1896 г. министр финансов С.Ю. Витте отказался давать деньги на новые униатские приходы, движение униатов в сторону православия серьезно приостановилось. Они и рады были бы вернуться в православие и построить свои храмы, но возможности купить (построить) молитвенные здания и содержать их не было. Можно добавить, что в епархии были православные приходы, в состав которых входили представители других национальных групп: сирийцы, греки, сербы.
Отметим, что отношение американского обывателя к православным священникам, к их благообразному виду, с бородой и длинными волосами, в священническом одеянии, было, мягко говоря, недружелюбным. Некоторые отчаянные головы и вовсе грозили срезать волосы и бороду православным священникам. Бывало, они становились объектом нападения соседских мальчишек, забрасывавших их камнями, бивших окна в их домах. Насмешки, презрение, издевательство преследовали их в общественных местах. Как рассказывают, американцы при виде православных батюшек от гомерического смеха даже падали в обморок. Американское общество со своим стремлением все и вся нивелировать, приводить к некоему одному – американскому – порядку, не принимало православия.
В первый же год своего епископства в Америке (1899) епископ Тихон предпринял инспекционно-ознакомительные поездки по Алеутской епархии, почти и не бывая в своем кафедральном городе – Сан-Франциско.
Трижды Преосвященный Тихон приезжал в восточные штаты Америки: Миннесота, Иллинойс, Нью-Йорк, Пенсильвания, Огайо, Коннектикут… Целью визита правящего епископа сюда было не только стремление воочию увидеть православных и православную жизнь в своей епархии, но и решить одну из неотложных задач – поспособствовать сбору средств на строительство православных храмов в двух крупных городах – в Нью-Йорке и Чикаго. Маршрут епископа проходил через длинную череду городов: Чикаго, Буффало, Нью-Йорк, Питтсбург, Маккиспорт, Аллегейни, Анзония, Юнкере, Бриджпорт, Миннеаполис… В памяти епископа осталось общее впечатление: торжественные службы и крестные ходы, переполненные, богато украшенные и празднично освещенные храмы и толпы людей вокруг них; масса экипажей, море голов, парадная форма союзов братчиков и нарядно одетые прихожане, украшенные флагами площади и улицы, митинги, бурное выражение восторга и радости, благовест и общее пение, многочисленные публикации в солидных местных изданиях о приезде русского епископа. Но это, что называется, парадные впечатления. В действительности же за ними скрывались довольно сложные обстоятельства епископского служения Тихона.
В июле – августе он побывал в Аляскинском благочинии, желая осмотреть приходы бывшей Русской Америки. Возвратившись, Тихон утвердился в своем намерении, во-первых, просить Синод о переименовании вверенной ему «Алеутской и Аляскинской епархии» в «Алеутскую и Северо-Американскую», с соответствующим изменением титула епархиального архиерея. Свою просьбу владыка обосновал очень просто: православие давно вышло за границы своего «исторического ядра», Алеутских островов и Аляски, и ныне пребывает во всей Северной Америке (США, Канада). Во-вторых, обратиться в Синод с просьбой об учреждении вместо Аляскинского благочиния – викариатства, с кафедрой в г. Ситха (Ситка) на Аляске и скорого назначения туда епископа. Было понятно, что здесь наездами и наскоками дело православной миссии не укрепить и не продвинуть. Тем более, что с началом «золотой лихорадки» на Аляске количество приезжающих и проживающих там увеличилось в разы. Одновременно с этим появилось множество миссионеров других церквей[34]. Наверно, можно добавить, что церковь «теснили» кабаки да салуны, словно поганые грибы, появившиеся в золотом ажиотаже, в которых прихожане оставляли свои «кровные», а церковные здания в это время гнили и разваливались. Если первое обращение епископа Синод признал «заслуживающим уважения», и 31 декабря 1899 г. переименование состоялось, то второе предложение епископу Алеутскому и Северо-Американскому пришлось с упорством продвигать не один год.
Где бы ни бывал Алеутский владыка, он поддерживал постоянную письменную связь с архиепископом Флавианом (Городецким). Именно из этих писем, отправляемых из разных точек епископского маршрута, мы можем понять, каковыми в действительности были условия и обстоятельства деятельности Тихона в Америке:
В 1900 г. Тихон, теперь епископ Алеутский и Северо-Американский, предпринимает второе посещение «исторической части» епархии – Алеутских островов и Аляски. 6 мая 1900 г. корабль, на борту которого он находился, вышел из порта Сан-Франциско. Лишь за две недели, вместо обычных семи дней, удалось добраться до острова Уналашка. В течение четырех дней Тихон осматривает селения и действовавшие там храмы, молитвенные дома, часовни и церковные школы, расположенные на близлежащих островах. Служит и проповедует. Он возвращается на Уналашку, чтобы отсюда начать продвижение в самые отдаленные православные миссии – Квихпахскую и Кускоквимскую, которые за их удаленностью и бездорожьем не посещал еще ни один архиерей.
Пока уровень воды в реке Квихпах (Юкон) позволял, продвигались на север на корабле. Через четыре дня, 8 июня, добрались до поселения Михайловский редут. Еще через четыре дня, 12 июня, достигли первой намеченной цели – Квихпахской миссии. С разрешения капитана на корабле выбросили русский флаг как знак присутствия православного архиерея. На берегу в ответ тоже салютовали русским флагом и затрезвонили. После отдыха, спустя два дня, епископ Тихон совершил первую архиерейскую литургию во храме Квихпахской миссии. После литургии совершен был крестный ход в Иннокентиевскую часовню, где отслужен был молебен святителю Иннокентию (Вениаминову). Из часовни крестным ходом проследовали к памятнику столетия православия на Аляске и здесь провозгласили «вечную память» всем почившим проповедникам и ревнителям православия в стране сей.
15 июня группа в составе десяти человек и во главе с епископом Тихоном двинулась в сторону Кускоквимской миссии. Предстояло продвигаться на байдаре сначала по реке Квихпах, потом по трем волокам, минуя болота, безымянные речушки, озера, по непроходимой, пустынной и дикой местности дойти до реки Кускоквим и уже по ней достигнуть Кускоквимской миссии.
К 20 июня удалось достичь первого кускоквимского поселения Калкагмют. Спустя еще три дня, 23 июня, достигли конечную точку миссионерского маршрута – селение Павловка, где располагался стан Кускоквимской миссии. Здесь строилась новая просторная церковь, а пока все службы и требы свершались в небольшой часовенке во имя Сергия Радонежского. На первую архиерейскую службу собралось человек 70, некоторые из них, заранее узнав о прибытии епископа, приехали издалека. После литургии отслужен был молебен Иоанну Предтече с многолетием. Собравшимся раздавали иконки, крестики, портреты епископа Алеутского. В присутствии правящего архиерея были проведены выборы нового церковного старосты и обсуждались вопросы завершения строительства храма и дома для причта, определения границ церковной земли. Владыка посетил дома всех прихожан и беседовал с каждым. 25 июня Тихон с сопровождающими лицами покинул миссию и вернулся в Уналашку 15 июля, а спустя неделю, 22 июля – в Сан-Франциско.
За 78 дней пребывания в миссионерской поездке епископ Тихон – на пароходе, лодке, байдаре, каяке, пешком – преодолел более 11 тысяч км, побывав в двадцати населенных пунктах! Служил, проповедовал, занимался делами церковных советов, встречался с учениками церковных школ и прихожанами… Поистине, масштабы свершенного в походе вполне сопоставимы с деяниями наших великих путешественников-первопроходцев: Пржевальского, Арсеньева, Миклухо-Маклая…
Дабы хоть немного почувствовать все тяготы такого миссионерского делания, приведем фрагмент из опубликованного в «Американском православном вестнике» описания данного путешествия епископа Тихона на Аляску. Ознакомимся с событиями лишь одного из 78 дней, а именно 20 июня (см. с. 66–67 наст. изд.).
Обычно епископ Тихон в своих письмах архиепископу Флавиану был достаточно сдержан в отношении оценок действий иных лиц, от которых во многом зависела судьба Алеутской епархии. Но вот после, можно сказать, великого миссионерского похода по Аляске в письме Тихона сквозят нотки и обиды, и разочарования, и укора, и даже некоего пессимизма… Он не понимает, как можно не поддержать «живое дело» или бежать от него:
Путешествие епископа Тихона по реке Квихпах
20 июня. К вечеру комары, вероятно, изголодавшиеся за время дождя, жалили немилосердно. В 6 часов владыка проснулся. Пришли кускоквимцы, чтобы помочь сделать последний перенос. С собою они принесли своей рыбы юколы (сухого лосося): во время чая все отведали ее, хотя попахивала она уже довольно сильно.
Нам предстояло дальше переплыть небольшое, но глубокое озеро и затем опять переноситься к ближайшей речонке. Чтобы не затруднять спутников заботами об устройстве для него кое-каких удобств на байдарке, владыка решил переехать озеро на туземном каяке. Перевез владыку туземец Квихпахской миссии церковный сторож Ефим Авивов. Все следили за этим переездом, затаив дыхание, ибо местный каяк, берестяной, верткий – очень ненадежное суденышко.
Добравшись до желанной речушки и все перенесши сюда, с огорчением увидели, что в речушке этой, которая через два часа должна была привести нас к Кускоквиму, почти совсем нет воды. Нам предстояло теперь добираться до Кускоквима или по берегу речонки через непроходимую чащу леса, или по руслу ее, в иных местах по колени в грязи. Мы выбрали первый путь. Владыка, не желая затруднять гребцов, которым надо было перетаскивать байдарку по глубокой грязи, не остался в ней, а пошел с нами, хотя мы и предупреждали его, что путь этот очень труден. Пошли. Впереди шел мальчик проводник, за ним кускоквимский миссионер, потом владыка, а заключал шествие квихпахский миссионер. Приходилось в буквальном смысле слова «продираться» сквозь чащу. Ельник, березник, ольха и ивняк издавали смолистый аромат, цветы различных ягодных растений, голубые колокольчики и в особенности красавица дикая роза, радовали глаз. Но на услаждение красотами природы нам оставалось очень мало времени, ибо почти все оно уходило на распутывание или разламывание ветвей и перепрыгивание через всякие препятствия. Не только стопа святителя Христова никогда не попирала земли сей, очевидно, и нога дикаря никогда не бывала здесь. Около четырех миль прошли мы по этой чаще. Солнце жгло очень сильно, в воздухе было совершенно тихо, ни малейшее дуновение ветерка не освежало нас. Владыка старался и вида не подать, что этот путь утомил его, но бледность лица выдавала его. На счастье, как раз подошли к месту, где в реке оказалось немного больше воды, и владыка по нашим усиленным просьбам сел в байдарку. В 4 часа дня приехали на Кускоквим. Здесь напились чаю, ибо с утра ничего не ели. В 5 часов двинулись вверх по Кускоквиму. Встретили майнеров[41], которые спускались с верховьев Кускоквима. К радости нашей, они сообщили, что оставили в Русской миссии много провизии. У них мы взяли немного соли.
В 9 часов пришли в первое село Кускоквимское Калкагмют. Здесь встретили нас ружейными салютами. Когда байдарка наша пристала к берегу, владыка вышел из нее и благословил всех жителей. После сего приготовлено было все к вечерней молитве: на архипастырской трости, водруженной в землю, повешен был образ Спасителя, владыка облачился в мантию и малый омофор и благословил начало. Дружно и сердечно полилась молитва к Творцу всех. В первый раз со времени проповеди православия раздалось здесь во славу Божию слово святителя Христова. Это обстоятельство вместе с обстановкой молитвы – в глубоких сумерках под открытым небом, в сообществе с полудикими людьми – придавало ей какой-то особый торжественно-таинственный характер, переживались в высшей степени хорошие, чистые минуты. Да будет благословенно здесь имя Господне отныне и до века!
После молитвы владыка сказал назидательное поучение народу о том, чтобы берегли свою веру православную как зеницу ока. Многие из инославных миссионеров, в особенности иезуиты, всеми силами стараются совращать православных, для чего лечат их, помогают им провизией и т. д. С благодарностью принимая эту помощь их и чем можно оплачивая им за нее, не надо, однако, никогда изменять своей вере; за это грозит нам праведный гнев Божий, постигший некогда Исава, продавшего за чечевичную похлебку свое первородство. Окончивши поучение, владыка раздавал взрослым и детям иконки и крестики. Молящихся было около 50 душ обоего пола.
Так как помогавшие нам на переносе люди дальше не могли идти с нами, то владыка приказал заплатить им. Они остались очень недовольны, что им уплачено было деньгами, а не провизией. Но последней у нас самих было мало. Провизия имеет здесь далеко большую цену, чем деньги, за которые ничего не купишь. Миссионеру в этом крае приходится запасаться всегда большим количеством провизии.
Своей важнейшей задачей Тихон считал строительство храмов в крупных и стратегически, с точки зрения распространения и укрепления православия на Американском континенте, важных городах. Конечно, первым из них должен был стать город Нью-Йорк. Потребовалось несколько лет, и вот 10 ноября 1902 г. освящение вновь построенного Никольского храма состоялось. С раннего утра к храму стекались многочисленные богомольцы. Прибыли братства – русское и сербское из Нью-Йорка, из Пассайка и из Юнкерса, со знаменами, в своих парадных формах. Американцев впускали по билетам и при этом каждому вручали программу торжества на английском языке. Вскоре пришлось воспретить дальнейший приток богомольцев. Храм вместимостью на 900 человек заключил в свои стены более двух тысяч народа, а за его стенами осталось еще более тысячи человек.
Внутри храма, с левой стороны алтаря, на солее, поместилось русское посольство в парадных мундирах во главе с императорским чрезвычайным послом графом А.П. Кассини, чиновники консульства, русский посланник в Корее А.И. Павлов, консул в Канаде Н.Б. Струве, мэр г. Нью-Йорка С. Лоу, почетные прихожане, семейства причта. Внутри алтаря – приглашенные представители инославного духовенства. Для поддержания внимания и облегчения понимания происходящего несколько возгласов и речь настоятеля, благодарившего гостей, были произнесены по-английски.
Литургию возглавил епископ Тихон, а ему сослужило все наличествующее городское духовенство. Пел чудный хор! Звучали псалмы и горячие молитвы! В закрытом алтаре свершалось священнодействие: учреждался и омывался святой водой престол новосооруженного храма. Ковчежец с останками святых поставлен под престольной доской. Опустилась вся церковь на колени, и вверх, к Всевышнему, полилась молитва епископа Тихона: «Слава Богу нашему во веки веков!», горячо и вдохновенно поддержанная устами всех собравшихся. Сквозь затворенные алтарные двери слышен возглас Тихона: «Возьмите врата князи ваша… и внидет Царь славы! Кто есть сей Царь Славы?» И звучит восторженный ответ: «Господь Сил Той есть сей Царь славы!»
Двери отверзлись и к народу вышел святитель Американской церкви, обратившийся со словом к собравшимся: «Соберитесь возле этого храма, составьте одну дружную семью, союзом веры и любви связуемые. Любите свой храм. В православной вере стойте, родные предания держите, храм Божий любите… Вы род избранный, люди, взятые в удел, чтобы возвещать окружающим вас инославным чудный свет православия».
Свое архипастырское наставление владыка заключил прочтением телеграммы, полученной из России: «Святейший синод призывает благословение Божие на всю собравшуюся при освящении паству».
После освящения собора в покоях правящего епископа был устроен прием. Обеденный зал был декорирован тропическими растениями, на передней стене были задрапированы во флаги портрет императора Николая II и портреты архипастырей. Продолжительное «ура» и троекратно исполненный гимн «Боже, царя храни» сопровождали первый провозглашенный послом Кассини тост за здоровье Государя императора. С воодушевлением, с криками «ура» и с пением многолетий были встречены и все последующие тосты – за президента США, за Святейший синод, за российского посла, за Преосвященного Тихона, за «друзей и печальников православия» К.П. Победоносцева и В.К. Саблера, за бывшего епископа Американского Николая. Причем тут же с последним тостом была восторженно встречена его телеграмма из Симферополя: «Молитвенно присоединяюсь к торжеству. Всех поздравляю!»
К освящению храма был приурочен съезд духовенства, должный обсудить вопросы последующего обустройства епархии. После его окончания Тихон планировал направиться по ближайшим приходам и даже добраться до Чикаго. Однако 21 ноября из Сан-Франциско пришла телеграмма, сообщавшая о скоропостижной смерти брата епископа Михаила. Срочно пришлось менять ранее намеченный маршрут и поспешить в Сан-Франциско. Из-за дальности расстояния успеть на похороны Тихон не мог, а потому распорядился, чтобы тело брата было поставлено в склеп кладбищенской часовни, дабы затем отправить в Россию. Приехав в Сан-Франциско и простившись с братом, Тихон в январе 1903 г. вернулся в Нью-Йорк и сразу же стал хлопотать о переправке тела почившего брата в Россию и одновременно подал в Синод рапорт о трехмесячном отпуске, подумывая и не возвращаться в Америку. В конце марта разрешение было дано. И уже 15 мая корабль отправился в путь, в Европу, унося на борту и епископа Тихона. Церковная печать, к счастью, сохранила для нас сведения о последующем продвижении Тихона по европейским просторам. В Троицын день, 25 мая, в Берлине, в посольской церкви Тихон совершает торжественную литургию, чем, как пишет газета, «обрадовал всю православную берлинскую общину»[42]. На следующий день, в Духов день, епископ совершает литургию в Братском кладбищенском храме близ Тегеля.
В родной Торопец епископ прибыл 31 мая. На следующий день, 1 июня, отслужил раннюю литургию в Воскресенской кладбищенской церкви, а после панихиду на могилах отца и братьев. Следующие несколько дней он служил в Корсуно-Богородицком соборе с участием всего Торопецкого духовенства. Собор был переполнен молящимися. На соборной площади служилось водосвятие по случаю открывающегося 8 июня крестного хода по городу с Корсунской иконою Божией Матери.
12 июня Тихон выехал в Петербург, заехав по пути на пару дней во Псков. В столице был 16 июня. Как уже не раз бывало, Саблер быстро «нашел место и дела» для епископа Тихона, пригласив его для присутствия в Синоде, где скопилась масса неоформленных дел – брачных, следственных и об открытии приходов. Целыми днями он читал бумаги и подписывал, подписывал… да и Америка не забывала своего пастыря, присылая на разрешение и подпись епископа различные бумаги по епархиальным делам. Пользуясь присутствием в Синоде, Тихон «радеет» за свою епархию: публикует в «Церковных ведомостях» информацию об основных требованиях и условиях для желающих служить в Американской епархии, тем самым отвечая на поступающие к нему многочисленные запросы по этому вопросу; получает разрешение Синода на проведение церковного денежного сбора в храмах России на устройство иконостаса в Нью-Йоркском храме[43].
В самом конце июля в Санкт-Петербург возвратился Саблер из Сарова, где проходили всероссийские торжества по случаю прославления Серафима Саровского. Он пригласил Тихона и говорил с ним об Америке, всячески намекая, что в настоящий момент замены ему нет. Тогда Тихон просит поддержать ряд его просьб относительно благоустройства Американской епархии и прежде всего дать согласие на учреждение викариатства с центром в Ситхе. Быстро нашелся и кандидат, за которым Тихон сам съездил в Москву – архимандрит Московского Чудова монастыря Иннокентий (Пустынский). Его монашеская жизнь когда-то, в 1894 г., начиналась в Америке. Здесь его постригали, возводили в сан иеромонаха, иеродиакона; награждали набедренником и золотым наперсным крестом… Хотя теперь он был и магистр, и профессор, и наместник… но, будучи человеком легким на подъем, дал свое согласие на возвращение в Америку. Хиротония Иннокентия во епископа Аляскинского состоялась 14 декабря в Казанском соборе. Тихон вручил ему посох и произнес в его адрес напутственную речь[44].
На следующий день Тихон вместе с Иннокентием был вызван в Царское Село, где был представлен Николаю II, рассказывал об американских делах, благодарил за поддержку и помощь епархии. В конце встречи Тихон представил императору своего викария. Впоследствии в печати сообщалось, что «на приеме у себя Северо-Американского епископа Тихона, государь император изволил показать в беседе с епископом свое близкое знакомство с ходом миссионерского дела в епархии, свой участливый интерес к нему и свое всемилостивейшее одобрение его»[45].
Первоначальный трехмесячный отпуск растянулся на полгода. Казалось, синодские дела, в которые Тихон был втянут помимо своего желания, никогда не кончатся. Но вот Синод принял решение об освобождении от присутствия иерархов, ранее приглашенных на весенне-осеннюю сессию. Тихон получил возможность вернуться в Америку и 28 декабря поездом покинул Россию. Новый, 1904 г., Тихон встречал в Берлине, проводя 31 декабря в посольской церкви всенощное бдение накануне нового года и литургию в само Новолетие [46]. Затем поездом в Гамбург, где пересел на пароход «Августа-Виктория» и 3 января 1904 г. отплыл к границам Нового Света; 12-го был в Нью-Йорке и сразу же погрузился в епархиальные дела. 24 февраля прибыл в Нью-Йорк епископ Аляскинский Иннокентий. Поскольку ему не удалось бы до Пасхи добраться до своего кафедрального города – Ситхи, Тихон принял решение самому остаться в Нью-Йорке, а Иннокентия направил в Сан-Франциско, чтобы уже после Пасхи он мог выехать на Аляску.
Пасху Тихон праздновал в Нью-Йорке. Сюда же пришла из России скорбная телеграмма из Торопца о кончине в ночь на 30 апреля его матери – Анны Гавриловны Беллавиной. Похороны стали горестным событием для торопчан. 3 мая после отпевания усопшей в родном храме траурная процессия, в которой приняли участие духовенство всего города и учащиеся духовного училища, отправилась на приходское Воскресенское кладбище. Похоронили Анну Гавриловну рядом с супругом – протоиереем Иоанном Беллавиным[47] и детьми: Павлом, Иоанном, Михаилом.
Дом Беллавиных и все находившееся в нем имущество[48] были переданы во владение Спасо-Преображенской церкви, где столько лет священствовал ее супруг Иоанн Беллавин, «на вечный помин своей души и присных»[49]. А в далеком Нью-Йорке ее сын, епископ Тихон, совершил заупокойную литургию в кафедральном соборе «по новопреставленной Рабе Божией Анне». Тихон остался один, не было, как он говорил, «даже двоюродно-троюродных» родственников.
Последующие 1904 и 1905 гг. прошли в бесконечных поездках Тихона по своей епархии, в заботах об укреплении православного присутствия в общем-то чуждой ему среде, в разрешении всевозможных общеепархиальных и приходских вопросов. Недоброжелательство американцев ко всему «русскому», в том числе и к Российской православной церкви, многократно возросло в связи с начавшейся русско-японской войной. В одном из писем в Россию Тихон как-то обронил: «Американцы все еще не могут образумиться. Как торгаши, они стоят на стороне тех, которые у них больше покупают, т. е. японцев. Но бойкотировка русскими купцами американских товаров производит здесь сильное и отрезвляющее действие».
Все же стараниями епископа Тихона и соработников его на ниве Божией дело православной миссии, хоть и медленно, но продвигалось, страдая от постоянного дефицита церковных кадров, от безденежья и явного недостаточного внимания далекого, в прямом и переносном смыслах, Синода. Тихон в своих письмах в Синод и синодальные ведомства, в отчетах по епархии пытался достучаться до столичных духовных властей. В отчете за 1905 г. он в определенном смысле подводит некоторые итоги своей деятельности, сообщая о «выдающихся событиях» и общих «успехах», происшедших в жизни Алеутской епархии. Среди них:
• Перенесение архиерейской кафедры из Сан-Франциско в Нью-Йорк, что было связано с большим числом действовавших церквей на востоке США, чем на Западном побережье и на Аляске.
• Открытие семинарии в Миннеаполисе и церковной школы (бурсы) в Кливленде для подготовки собственных священнических кадров.
• Учреждение общежительного Тихоновского монастыря в штате Пенсильвания. Закладка главного братского корпуса с домовым храмом.
• Образование Благочиннического округа западных штатов, в который вошли шесть приходов.
• Продолжение устроительства религиозной жизни в Аляскинском викариатстве.
• Развитие движения организации православных братств и обществ трезвости.
• Строительство новых храмов по всей территории епархии. За 1905 г. таковых было более десятка. При этом огромную помощь в этом оказывали Православное общество взаимопомощи и братства.
• Образование Сербской миссии, объединяющей приходы, состоящие из сербов-иммигрантов.
• Продолжающееся развитие издательской деятельности. В Нью-Йорке выходил «Американский православный вестник» (два раза в месяц) с ежемесячным приложением на английском языке. В Филадельфии издавалась газета «Свет», бывшая печатным органом Православного общества взаимопомощи. Из книг изданы или подготовлены к печати: Церковный календарь на 1906 г., Катехизис (на украинском языке), Служебник (на английском языке), Сиро-арабская миссия издавала газету «Слово», сербская – «Гласник».
Приводил владыка и характеризующую епархию заметно подросшую статистику: общее число духовенства достигло 116 человек; количество приходов – 60 и один монастырь; количество церквей – 72, количество молитвенных домов – 83; церковных школ – 80, причем в них обучалось до 21 тысячи детей; при шести школах работали приюты, в которых содержалось 115 детей; количество прихожан насчитывалось до 55 тысяч, из них половина – русские. Рост числа прихожан происходил не только за счет естественного прироста, но и через присоединение к православию бывших униатов, католиков, протестантов, иудеев и язычников. Например, только в 1905 г. таковых насчитывалось более тысячи человек. Отметим и тот факт, что правящий архиерей стремился придать наиболее выигрышные организационные формы своей епархии. Учитывая многонациональный характер паствы, епископ Тихон предлагал преобразовать свою епархию в православный экзархат. Идею предполагалось вынести на Поместный собор, но тот не состоялся, и идея не осуществилась.
Тихон надеялся, что высказанное им в последний приезд в Россию (1903) желание переменить кафедру не будет забыто. По некоторым свидетельствам, казалось, что все к этому и шло. Сначала поговаривали о назначении в Каменец-Подольскую епархию, бывшую униатскую, а, следовательно, отчасти знакомую по характеру архиерейского служения, и Тихон был не против. Потом доходили сведения, что ему намеревались отвести Финляндскую кафедру, где, с одной стороны, пригодился бы его миссионерский опыт в инославной среде, а с другой – накопленный административно-управленческий опыт, чтобы быть все время под рукой у Синода и привлекаться на постоянной основе к бесконечным синодским делам. Но… как говорили злые языки, дорогу Тихону переходили «более любимые» ставленники Саблера. Так в случае с Финляндией им оказался викарий Санкт-Петербургской епархии епископ Ямбургский Сергий (Страгородский), да еще и с посвящением в сан архиепископа[50].
Сам епископ Тихон в письмах к митрополиту Киевскому Флавиану (Городецкому), перебирая кандидатов на его замену в Америке и понимая, что тот может на эту тему переговорить с первоприсутствующим членом в Синоде, останавливался на Сергии Страгородском. Вот он как это объяснял:
Но время шло, а епископ Тихон продолжал пребывать в Америке. В «утешение», в начале 1906 г. Тихон «за отлично усердную службу и особые труды» был возведен в сан архиепископа. Вообще-то это можно было расценить как ответ на его просьбы о возвращении в Россию, и намек продолжить служение «на том свете» еще как минимум два-три года. Не смог он «примазаться», как он выражался, к архиерейским перемещениям в связи с освобождением Вологодской кафедры… Неожиданно в январе 1907 г. оказалась вакантной Ярославская кафедра, и туда было решено направить Тихона. Синодский указ о переводе пришел в Нью-Йорк 12 февраля 1907 г.
11 марта, в Прощеное воскресенье, архиепископ Тихон совершил последнее богослужение в кафедральном соборе в Нью-Йорке. По окончании приветствий, слов благодарности и пожеланий успешного церковного делания в России, раздалось громкое многолетие Высокопреосвященнейшему Тихону, архиепископу Ярославскому и Ростовскому… На что владыка ответил возглавлением многолетия всему освященному собору, братствам, прихожанам храма и всем православным христианам.
Во вторник, 13 марта, пароход в Европу отходил в первом часу дня. В зале первого класса Тихона провожали представители российского посольства, епископ Иннокентий, духовенство.
Раздался прощальный гудок…
Пароход тронулся с места, все более отдаляясь от причала… Провожающие еще могли различить среди пассажиров высокую фигуру Преосвященного…
Вот руки его поднялись еще раз для последнего благословления остающихся…
В ответ звучат громогласно «ура» и «счастливого пути»…
Лайнер медленно растворяется в морской дымке…
А русские флаги, трепетавшие в руках провожающих, еще долго посылали вослед кораблю безмолвный привет…
Гудбай, Америка!..
Тихон возвращался в Россию, вполне осознавая, что за время его более чем восьмилетнего отсутствия многое изменилось в системе государственно-церковных отношений, что вместе с революцией на поверхность общественных интересов вышли и вопросы свободы религии, свободы совести. Своих прав настойчиво добивались «инославные», «иноверные» и «сектантские» сообщества.
Серьезным шагом на пути трансформации церковной политики государства стал указ императора Николая II Правительствующему сенату «Об укреплении начал веротерпимости», опубликованный в «Правительственном вестнике» 17 апреля 1905 г., в день православной Пасхи.
Для своего времени это был огромный шаг вперед в развитии российского религиозного законодательства, который изменял условия жизни тысяч и тысяч верующих подданных. Как характеризовал его С.Ю. Витте, он «представляет собой такие акты, которых можно временно не исполнять, можно проклинать, но которые уничтожить никто не может. Они как бы выгравированы в сердце и умах громадного большинства населения, составляющего великую Россию»[54].
Впервые признавался юридически возможным и ненаказуемым переход из православия в другую христианскую веру; облегчалось положение «раскольников»: старообрядцам разрешалось строить церкви и молельни, открывать школы. Католикам и мусульманам облегчались условия строительства и ремонта культовых зданий. Провозглашалась свобода богослужений и преподавания в духовных школах на родном для верующих языке и т. д.
Однако следует признать, что власти не спешили с реализацией всех пунктов Указа, и веротерпимость микроскопичными шагами входила в жизнь общества. Любопытные размышления об этом встречаются на страницах книги известного общественного деятеля С. П. Мельгунова, посвященной его поездкам и встречам с «освобожденными сектантами». «Какие-то таинственные пружины, – пишет он, – по-прежнему заставляют и высшие, и низшие административные власти действовать в совсем ином направлении, чем им предписывается по тем правительственным актам, о которых доводится до сведения русского общества. Зардевшаяся было заря свободы еще не взошла, веротерпимость часто остается лишь на бумаге, а в жизни… все обстоит по-старому»[55].
Указ «Об укреплении начал веротерпимости», безусловно, привнесший в общественную жизнь России новые элементы религиозной свободы, по-разному встречен был в общественных кругах. Если говорить о православных кругах, то они рассматривали указ как «покушение» на права господствующей церкви, «унижение» ее перед иными вероисповеданиями, и как неоправданную «уступку» инославным и иноверным сообществам [56].
Действительно, после опубликования Указа началось массовое отпадение людей от государственной церкви[57]. Сотни тысяч подданных империи, ранее насильственно обращенных в православие, уходили в католичество, протестантство и даже в мусульманство.
В либеральных кругах Указ воспринимался лишь как один из первых, весьма робких, необходимых шагов на пути утверждения в России свободы совести. Как писал профессор М.А. Рейснер, указ утверждал не всеобщую свободу совести, а представлял из себя лишь «временное изъятие из системы всеобщего гнета» той части верующего населения, что ранее жестоко преследовалась – отдельные направления «сектантства», католики, униаты, мусульмане, старообрядцы[58].
В публичных высказываниях представителей либеральных кругов господствовал скепсис относительно решительности государства реализовать обещания ввести в стране свободу совести, отказаться от уголовно-административного преследования инаковерующих. Не устраивало либералов и то, что вместо свободы совести общество лишь «хотят осчастливить веротерпимостью», причем в отношении незначительного числа исповеданий инаковерующих [59]. И, вместе с тем, сохранялось прежнее господствующее положение Православной церкви, ее тесные узы с государством, монополия на религиозную пропаганду и административное преследование инаковерующих[60].
Обобщенную оценку указа от 17 апреля со стороны либеральной общественности сформулировал С.Н. Булгаков, писавший:
В начале октября 1905 г. император Николай II в поисках способов усмирения революции колебался между дарованием ограниченных свобод и введением неограниченной диктатуры. В конце концов, он сделал выбор в пользу С.Ю. Витте и его редакции проекта Манифеста «Об усовершенствовании государственного порядка», которым и предполагалось «усмирить» революцию. В его первом пункте содержалось обещание «даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов» [62]. 19 октября С.Ю. Витте был назначен председателем вновь созданного Совета министров, который становился постоянным высшим правительственным учреждением. На правительство в целом и была возложена реализация обещаний императора.
Манифест оказал воздействие на реформирование российского общества, по крайней мере, в трех направлениях: им положено начало пересмотру законодательных актов, регулирующих социально-политическое и национально-государственное устройство России; он стал правовой базой для образования легальных политических партий и был положен в основу законопроектов, по-новому регламентировавших деятельность религиозных организаций и их взаимоотношения с государством.
Одновременно в эти же месяцы в обстановке строжайшей секретности в Государственной канцелярии Государственного совета Российской империи велась работа над новой редакцией Основных законов Российской империи. Первоначальный проект представлял собой компиляцию норм из различных европейских конституций. Предложена была и такая новация, как специальная глава «О правах российских подданных». Среди «даруемых» прав – свобода совести и вероисповедания, включавшие равенство перед законом всех подданных, независимо от происхождения и вероисповедания; равенство в правах подданных как исповедовавших господствующую религию, так и «инородцев».
20 марта 1906 г. С.Ю. Витте представил проект Основных законов императору. Председатель Совета министров при этом предложил основную статью о религиозной свободе в следующей редакции: «Российские подданные пользуются свободою вероисповедания по велениям своей совести. Условия перехода из одного вероисповедания и вероучения в другое определяются законом». 23 апреля, буквально за четыре дня до открытия заседаний Думы, проект был утвержден императором и опубликован. Согласно новой редакции Основных государственных законов император сохранял всю полноту власти по управлению страной через ответственные только перед ним министерства, руководство внешней политикой, управление армией и флотом; он мог издавать в перерыве между сессиями Государственной думы законы, которые затем лишь формально утверждались ею (ст. 87 Основных законов). Без изменений, лишь с незначительными редакционными поправками, осталась глава «О вере», определявшая взаимоотношения государства и Православной церкви и обеспечившая ее особое положение и привилегии. В главе же «О правах и обязанностях российских подданных» сохранилась лишь одна статья (81), касавшаяся вопросов веры, гласившая: «Российские подданные пользуются свободою веры. Условия пользования этою свободою определяются законом»[63]. Однако статья эта без четко и конкретно разработанного законодательства обречена была оставаться всего-навсего декларацией, отнюдь не гарантирующей прав подданных в выборе религии. Разработка законопроектов по конкретным направлениям религиозного законодательства была возложена на министерство внутренних дел.
Как видим, государство и в условиях революции продолжало ориентироваться на сохранение особых отношений с Российской православной церковью, и стремилось опереться на нее в период политической нестабильности. Не предполагалось вводить какие-либо принципиальные конструктивные изменения ни в целом в вероисповедную политику, ни в положение всех других религиозных объединений.
Вместе с тем, российское общество, можно сказать, впервые получившее возможность публичного обсуждения вероисповедных проблем, было предрасположено к более радикальным шагам. Периодические партийные, общественные и частные издания были переполнены статьями на эти темы. В них возможность проведения вероисповедных реформ жестко увязывалась с политическими преобразованиями в стране. Под особенным огнем критики оказался исторический девиз последних столетий российской власти: «Православие. Самодержавие. Народность», который, по мнению оппозиционных партий, представлял «символ политического строя, бесповоротно отошедшего в вечность».
Политические партии, бурно нарождавшиеся в России в 1905–1906 гг., число которых достигало, по некоторым оценкам, около 40, в своих программных документах и на страницах партийной прессы фиксировали неразрешенность «религиозного вопроса», наличие «стеснений» и «несвободы» в вопросах веры, предлагали свое видение разрешения этого вопроса.
Документальные материалы партий, союзов и движений, собранные В. Ивановичем[64], представлены в таблице:
Программные положения российских партий и союзов[65][66]
Сравнительный анализ показывает, что большинство партий выступало за равенство граждан вне зависимости от их религиозной принадлежности (16 из 22), за свободу совести и вероисповеданий (по 12 из 22). Достаточно распространенным было и требование конфискации (или выкупа) монастырских и церковных земель (5 из 22), что отражало господствующее среди крестьянства настроение. Даже кадеты в своей аграрной программе указывали на необходимость создания «государственного запаса» земли, включая туда и церковно-монастырские земли, который должен был в дальнейшем распределяться (или продаваться) среди крестьян.
Программные положения партий в вопросах свободы совести в основе своей ориентировались на изменение церковной политики государства: отказ от традиционного союза с Православной церковью, уравнение в правах всех вероисповеданий и равные их отношения с государством. В целом они укладывались в буржуазную модель вероисповедной государственной политики, соответствовавшей светскому типу государства в его внеконфессиональной форме, когда все религиозные организации находятся в «равноудаленном» положении от государства и имеют равные права для организации своей деятельности. Более радикальные требования – отделение церкви от государства (5 из 22) и школы от церкви (4 из 22) – включались в программы социалистических и некоторых других партий (Радикальная, Умеренно-прогрессивная, Свободомыслящих).
Лишь незначительная часть партий (4 из 22), ориентирующихся на сохранение в России абсолютистской монархии, выступала за незыблемость союза между Православной церковью и государством, сохранение за церковью всех ее прав, привилегий и первенствующего положения, т. е. – за клерикальное государство в его православно-христианской форме.
В ходе выборов в Государственную думу все партии, выставлявшие своих кандидатов, обещали разрешить безотлагательно и вопрос о свободе вероисповеданий. Все они обнародовали свои предложения и программы по этому вопросу, стремясь тем самым привлечь избирателей.
27 апреля 1906 г. в Георгиевском зале Зимнего дворца, в торжественной обстановке, император Николай II принял депутатов Первой Государственной думы. В ее составе насчитывалось 499 членов, 18 из них представляли Русскую православную церковь: 16 священников и 2 епископа. Почти четверть от числа всех депутатов по своим религиозным убеждениям относилась к иноверцам (неправославные и старообрядцы). Ведущей политической силой Думы была кадетская партия, представленная 172 депутатами (34,9 % от общего числа депутатов). Это был цвет российской интеллигенции: профессора, преподаватели, ученые, публицисты, адвокаты, партийные и общественные деятели.
12 мая представители кадетской фракции в составе 55 членов внесли для обсуждения законопроект «О свободе совести»[67]. Это был первый партийный документ по данному вопросу, предложенный в качестве законопроекта. В законопроекте последовательно осуществлялся демократический принцип свободы совести: отменялись все и всяческие ограничения в деятельности религиозных объединений, которые обретали равенство перед законом; каждому гражданину Российской империи обеспечивалась свобода совести и никто не мог быть принуждаем к членству в каком-либо вероисповедном обществе, или совершать религиозные действия, или участвовать в обрядах какого-нибудь вероисповедания; никто не должен был отказываться в силу своих религиозных убеждений от исполнения гражданских или политических обязанностей, кроме случаев, точно в законе указываемых; устанавливалась свобода выхода и перехода из одного вероисповедания в другое; изменялся порядок ведения актов гражданского состояния и порядок преподавания вероучения на началах свободы совести и равенства вероисповеданий. Содержание законопроекта свидетельствовало, что российские депутаты в полной мере учитывали имеющийся на тот момент международный опыт и практику утверждения в жизни общества принципа свободы совести. Собственно, в противостоянии и в борьбе вокруг обозначенных положений между различными государственно-политическими и партийно-общественными силами и пройдет весь XX в. в России!
В Объяснительной записке к законопроекту лидеры партии убедительно доказывали, что и в прошлом, и в настоящем Россия жила и живет «под режимом несвободы совести». Попытки царского правительства в предшествующие несколько лет устранить из религиозно-церковной жизни наиболее нетерпимые «стеснения» и «ограничения» и реализовать на практике положения Указа 17 апреля и Манифеста 17 октября 1905 г., не принесли положительного результата. Именно поэтому для народных избранников борьба за обеспечение принципа свободы совести в жизни российского общества должна была стать делом первостепенной важности[68].
По мнению кадетов, следовало бы принять закон как своего рода манифест о свободе совести. Причем, что очень важно, манифест исходил из принципиального положения, что не национальная принадлежность автоматически определяет религиозное самоопределение личности, а сама личность решает для себя этот вопрос, который становится делом выбора ее внутренних убеждений. Отсюда и другое важное положение – именно свободные личности, объединяясь в религиозные сообщества, предопределяют их свободную деятельность. Лишь восприняв эти новые подходы, можно было приступать к формированию религиозного законодательства, рассматривать и принимать законы, регулирующие те или иные конкретные практические стороны деятельности религиозных организаций различных направлений.
Но была и другая позиция. Министерство внутренних дел, которому правительством было поручено проведение реформ в вероисповедных вопросах, не видело необходимости в издании общего закона о свободе совести, а предполагало рассматривать законопроекты по отдельным конкретным сторонам религиозного законодательства. На первый взгляд такой прагматизм мог показаться предпочтительным. Однако на самом деле он был губительным для всяких попыток реформирования отжившего законодательства и преодоления административной практики, поскольку не имел ясной, понятной и принимаемой всеми (государством и обществом) цели.
Монархическое клерикальное государство не случайно не желало концептуального обсуждения смысла, принципов и целей, предлагаемых парламентскими партиями вероисповедных реформ, т. к. при этом тотчас же становились бы очевидными противоположные векторы намерений государства и демократического общества. Правительство, при всех своих формальных обещаниях расширить и утвердить свободу совести, на самом деле стремилось всеми силами сохранить статус-кво в государственно-церковных отношениях и лишь, в крайнем случае могло пойти на устранение наиболее одиозных пережитков религиозного, репрессивного по духу; законодательства. Содержание термина «свобода совести» по-прежнему сводилось исключительно к «веротерпимости», т. е. к сохранению государственной церкви и покровительству ей, при обещании некоторого смягчения политики в отношении иных религиозных объединений.
Совсем иное содержание вкладывалось в термин «свобода совести» ведущей на тот момент оппозиционной партией – конституционно-демократической. Один из ее идеологов А.К. Дживелегов писал:
15 мая 111 членов Государственной думы от кадетской фракции внесли заявление о необходимости создания особой Комиссии по разработке законов о гражданском равенстве. Они указывали, что «гражданское неравноправие так глубоко проникло во все части нашего законодательства и охватило в какой-то мере все сферы жизни», что его устранение невозможно путем одного законодательного акта. Его следует устранять в процессе выработки и принятия ряда законопроектов, касающихся обеспечения равенства прав граждан: по признакам пола, принадлежности к сословию, вероисповеданию и национальной группе, участия в местном самоуправлении[70].
На своем пленарном заседании 5 июня Дума приступила к обсуждению предложения кадетов о принятии законов о гражданском равенстве. От имени кадетской партии выступил Ф.Ф. Кокошкин, который настойчиво требовал устранить привилегии одних сословий и ограничения других в правовой, национальной сферах, обеспечить равенство полов. При этом, касаясь вероисповедных проблем, он заявил: «Есть еще другая область, в которой также господствует неравенство, в которой оно сказывается также острым образом, быть может, еще даже острее, чем в группе предыдущей [сословное неравенство.
Последовавшее вслед за этим обсуждение показало, что идеи отмены существовавших жестких ограничений по признакам национальной, вероисповедной или сословной принадлежности; и установления в России гражданского равенства нашли самый широкий отклик у депутатов. Они воспринимались как самоочевидные истины, которые следовало не доказывать, а практически реализовывать в жизни России, в том числе и через принятие соответствующих законов.
Однако первый опыт парламентаризма в России оказался неудачным и недолговечным. 6 июля 1906 г. председатель Совета министров И.Л. Горемыкин был заменен энергичным министром внутренних дел П.А. Столыпиным. 9 июля 1906 г., когда депутаты пришли в Таврический дворец на очередное заседание, то наткнулись на закрытые двери. Рядом на столбе висел манифест за подписью царя о прекращении работы Первой думы, т. к. она, по мнению царя, призванная «вносить спокойствие» в общество, лишь «разжигает смуту». Таким образом, Первая государственная дума просуществовала в России всего 72 дня. В силу своего досрочного роспуска, Дума не смогла обратиться к подробному обсуждению законопроекта о свободе совести, но все же свою позицию она озвучила, призывая к скорейшему утверждению в жизни общества принципа свободы совести.
Либеральная печать, подводя итоги деятельности Первой думы, уделила внимание и вопросам реформирования вероисповедного законодательства. В качестве основополагающего вывода отмечалось, что нельзя мириться с половинчатым решением, предлагаемым властью, нужно не просто расширение уступок в пользу требования веротерпимости, а «нужен разрыв» с прежними политическими традициями, видевшими в союзе церкви и государства оплот и основу строя. Подчеркивалось, что исходным пунктом новой политики государства в вероисповедных вопросах должен быть принцип свободы совести как неотъемлемое право человека и гражданина.
Дума была распущена с нарушением действующего закона о выборах, согласно которому вместе с роспуском должна была объявляться и дата новых выборов. Этого не было сделано по политическим соображениям. Новый премьер-министр П.А. Столыпин тянул время, чтобы попытаться создать коалицию с думскими фракциями и иметь возможность проведения собственных законопроектов по принципиальным вопросам. Переговоры с наиболее влиятельными политическими партиями и общественными лидерами на предмет их вхождения в состав правительства не принесли успеха. Тогда был взят курс на «очищение пространства» от неугодных видных деятелей предшествующей Думы путем арестов и административной ссылки и на проведение масштабных гонений в отношении оппозиционных периодических изданий.
20 февраля 1907 г. открылись заседания Государственной думы второго созыва. Всего было избрано 509 депутатов, среди которых два православных епископа и 20 священников. Они не создали отдельной конфессиональной фракции, а вошли в составы различных фракций: епископы – в правую, а священники примкнули к кадетам и даже к левым.
П.А. Столыпин 6 марта выступил перед думцами. Он охарактеризовал «реформы последнего времени» в России «перестройкой» всего государственно-национального бытия. Она должна, по его убеждению, превратить Россию в недалеком будущем в правовое государство, где главенствует писаный «закон», а не воля «отдельных лиц». Он призвал депутатов всемерно содействовать принятию необходимых России законов. Этих, как выразился Столыпин, «материальных норм», которые только и могут определить и установить «твердые устои новоскладывающейся государственной жизни России».
Представляя правительственные законопроекты по различным областям экономической, социальной и политической жизни, Столыпин остановился и на вероисповедной политике государства. Он признал, что эта сфера, как никакая другая, нуждается в срочных реформах, поскольку явственно обнаружился правовой вакуум. Премьер призвал в срочном порядке внести изменения в действующее законодательство, а также выработать новые вероисповедные законы.
С этой частью выступления никто не спорил, ибо она соответствовала и настроениям думцев, и настроениям общества. Вопрос заключался в том, на каких принципах будет выстраиваться вероисповедная политика государства: на традиционной идее «православно-христианского государства» или на идее «светского государства». Что касается Думы, то ее центр и левое крыло сохраняли приверженность идеям, изложенным в прошлогоднем (1906) законопроекте кадетов «О свободе совести».
Премьер же связал свое личное и правительства в целом понимание сути и направленности необходимых для России вероисповедных реформ с отношением Русского государства с Российской православной церковью. В его устах это выглядело так:
Если отбросить пафос и патетику, то выясняется, что в существе своем политика в отношении религиозных организаций остается неизменной. Правительство оставалось на позициях «христианского государства» и в своих практических шагах собиралось руководствоваться данной идеологией. Чтобы как-то завуалировать, смягчить обнаружившееся принципиальное расхождение в подходах к вероисповедным реформам между Думой и правительством, Столыпин заявил, что «права и преимущества Православной церкви не могут и не должны нарушать прав других исповеданий и вероучений», и что в целях «укрепления начал веротерпимости и свободы совести» правительство внесет соответствующие законопроекты.
Действительно, Министерство внутренних дел внесло в Думу одиннадцать вероисповедных законопроектов. Они касались регулирования деятельности практически всех неправославных общин; упорядочения гражданско-правового положения неправославных верующих, изменения законоположений, касающихся перехода верующих из одного исповедания в другое; отмены содержащихся в действующем законодательстве ограничений, политических и гражданских, находящихся в зависимости от принадлежности к инославным и иноверным исповеданиям[73]. Для рассмотрения этих законопроектов в Думе были образованы две специальные комиссии: 1) по свободе совести; 2) по церковному законодательству.
…Вот в эту новую политическую и религиозно-церковную жизнь должен был «вписаться» архиепископ Тихон. Недельное плавание из Нового в Старый Свет им было использовано для чтения русских газет последнего времени, стенографических отчетов Государственной думы, заполнено изучением пакета документов о Ярославской епархии, высланных загодя Синодом. Он радовался возвращению в Россию и волновался: как-то все будет и в новых обстоятельствах, и на новой кафедре…
Апрельским днем 1907 г. океанский лайнер «Кронпринц Вильгельм» входил в бухту немецкого порта Бремен. Среди пассажиров, истомившихся долгим морским переходом через Атлантику, был и бывший архиепископ Северо-Американский Тихон (Беллавин). Сойдя на берег, он дал спешную телеграмму в Нью-Йорк: «Поклон всем. Переехали океан хорошо. Архиепископ Тихон». Но это было только полпути. Ему предстояло еще несколько томительных дней в поезде, продвигаясь по европейским странам, любопытствуя из окна и на остановках тамошней быстротечной жизнью, пока не достиг границ Российской империи и не сошел на перрон железнодорожного вокзала в Варшаве. Конечной точкой маршрута был Санкт-Петербург, Святейший синод, где он должен был дать отчет о пребывании на Американской кафедре и официально получить назначение на новую кафедру – Ярославскую.
Архиепископ решил добираться через Москву, в которой он толком и не бывал уже лет десять. А хотелось помолиться в московских храмах, в Кремле, приложиться к святыням московским и общероссийским. Была и еще одна причина избрать московский маршрут: хотелось хоть ненадолго заехать в родной Торопец. Побыв день в Москве, Тихон сел на поезд и… вот он город детства – Торопец! Посетил могилы родных, отслужил панихиду, отстоял службу в Корсунско-Богородичном монастыре… и уже на следующий день отправился в столицу. Но и этот краткий визит был замечен вездесущими журналистами. Газета «Псковский голос» писала 13 апреля 1907 г.: «Богоспасаемый город Торопец изволил посетить бывший епископ Северо-Американский Тихон, а ныне архиепископ Ярославский. Он торопецкий уроженец, и лучшие свои детские годы провел у нас. Понятно, ему кровно дороги домашние пенаты».
10 апреля в Ярославскую консисторию Тихон отправил телеграмму о выезде из Санкт-Петербурга на место нового служения. На следующий день представители светской и духовной властей торжественно встречали нового владыку на Ярославском вокзале. Здесь же были толпы богомольцев, хотевших увидеть, хоть одним глазком, своего нового архипастыря. Все столпились возле вагона первого класса, в котором прибыл Тихон, устремив взоры на дверь вагона и желая уловить момент выхода из нее святителя. И вот он показался – благодушный, улыбающийся; благословил встречающих… Народ обнажил головы и отдал ему общий поклон.
По заведенной традиции, первый визит, под звон всех ярославских колоколов – в Успенский кафедральный собор. На площади перед ним выстроены шпалерами кадеты, за ними тысячи православных. Пройдя в собор, владыка приложился к святому кресту, в алтаре – к святому престолу, к местным чтимым иконам. Провозглашено троекратное многолетие: императору, архиепископу Тихону и его викарному епископу Угличскому Евсевию (Гроздову). Пел соборный хор. Гудели колокола. Атмосфера радости, ожидания, благолепия! Чувствовалось, что и на вновь прибывшего правящего архиерея все это произвело впечатление. Действительно, это не Америка, где такого не то что не бывало, но и не могло быть, с ее малым «православным стадом» и безразличием властей к русской вере – православию! Тихон с кратким приветствием обратился к собравшимся, в котором, наверно, главными были следующие слова:
На этом первый день Тихона на новом месте служения не завершился. Были еще: Спасский монастырь и встреча в Архиерейском доме с сотрудниками церковных учреждений, городскими батюшками и педагогами духовных школ.
И в последующие несколько дней архиепископ обозревал свои новые территориальные архиерейские просторы, посещая монастыри, церкви, духовно-учебные заведения, всевозможные епархиальные учреждения. Выделил специально несколько дней и посетил древний и знаменитый на всю Россию Введенский Толгский женский монастырь.
В первой же своей ознакомительной поездке по епархии Тихон вносил изменения в церковную жизнь посещаемых мест. Так, он распорядился, чтобы в «Епархиальных ведомостях» поместили извещение о том, что он ежедневно, кроме воскресных и праздничных дней, будет принимать с 10 утра до часу дня просителей[75]; что не будет принимать и читать анонимных писем; в прошениях на его имя просит не писать «кавалеру орденов», а при представлении – не делать ему земных поклонов. Наместнику Толгского монастыря «порекомендовал» не отдавать внаем приезжающим номера в монастырской гостинице больше чем на три дня; а в монастырской кухне – скоромной пищи «по особому заказу господ дачников не изготовлять»…
В дошедших до нас письмах архиепископа Тихона митрополиту Киевскому Флавиану (Городецкому) не раз и не два сообщалось об обстоятельствах жизни в новой епархии. К примеру, в одном из них читаем:
Весь 1907 г. был посвящен знакомству с обширной и старейшей российской епархией. К концу года, как выражался Тихон, он «приобвык» к новой епархии. Нашел время, чтобы побывать во втором своем кафедральном городе – Ростове Великом, посетив все его храмы и монастыри. По опыту американского служения и на Ярославской земле он установил порядок, согласно которому дважды в год совершал объезды своей огромной епархии. Владыка заботился о благоустройстве епархии: «пробил» викариатство в Ростове, постоянно поддерживал строительство городских и сельских, воинских и больничных храмов, регулярно посещал монастыри, государственные и духовные школы, кадетские корпуса, благотворительные учреждения, воинские подразделения, фабрики и заводы. А потому вечно в разъездах и везде неопустительно служил, служил и служил…
Не оставались вне его внимания различные епархиальные церковные юбилеи, среди которых особо заметными были – 200-летие со дня кончины святителя Ростовского Димитрия (1909) и 300-летие обретения Нерукотворного образа Всемилостивого Спаса и избавления жителей Ярославля от моровой язвы (1913).
По возможности выезжал архиепископ на церковные празднования в иные епархии: плавал на пароходе две недели от Ярославля до Самары, а оттуда в Задонск к «патрону своему святителю Тихону» (1907); по случаю прославления Анны Кашинской (Тверь, 1909); на 100-летие Санкт-Петербургской духовной академии (1909); на 200-летие Санкт-Петербургской синодальной типографии (1911). Выпал на его долю и прием в Ярославле царственных особ – великого князя Константина Константиновича с супругой и детьми (1908), великого князя Дмитрия Константиновича (1909), а также обер-прокурора Святейшего синода В.К. Саблера (1912)[78].
В 1909–1911 гг. архиепископ Тихон вызывался к участию в работе зимней сессии Святейшего синода; исполнял, пусть и не всегда важные и заметные, поручения Синода. Это, безусловно, способствовало накоплению опыта архиерейского служения, общения с обер-прокурорами Святейшего синода (С.М. Лукьянов, В.К. Саблер) и авторитетными иерархами. С этого времени все чаще архиепископа Тихона приглашают участвовать в архиерейских хиротониях, что расширяло круг его знакомых среди архиереев.
На 1913 г. пришлась круглая дата российской истории -300-летие Дома Романовых. Грандиозная программа юбилейных торжеств включала в себя множество светских и церковных мероприятий не только в обеих российских столицах, но во множестве исторических российских центров, так или иначе связанных с историей Дома Романовых. День начала празднеств – 21 февраля – был объявлен нерабочим по всей России. В восемь часов утра в Петропавловской крепости раздался двадцать один пушечный выстрел, извещая о начале торжеств.
В Казанский собор столицы специальным крестным ходом доставили особо чтимую российскую святыню – икону Почаевской Божией Матери, которая была установлена на солее возле иконы Спасителя. Под возглавлением митрополита Санкт-Петербургского Владимира (Богоявленского) в присутствии императора, его семьи, членов императорского дома и иностранных царствующих домов, многочисленных российских и иностранных гостей, при участии глав и представителей Антиохийской и Сербской церквей совершена была литургия и благодарственный молебен. После окончания богослужения, отбытия царской семьи и высокопоставленных особ в собор был допущен народ, устремившийся к Почаевской иконе, дабы успеть ей поклониться до момента ее возвращения в Митрофаньевское синодальное подворье.
Торжества продолжились в Зимнем дворце, где император Николай II принимал поздравления. От имени Святейшего синода поздравлял императора первенствующий член Святейшего синода митрополит Владимир (Богоявленский), преподнеся ему большую икону Знамения Божией Матери XVII в. в старинном басменном окладе, украшенную жемчугом и шитую шелком. Вечером в центре и на окраинах состоялся фейерверк.
Государственному празднику сопутствовали церковные торжества: закладка и открытие новых храмов, часовен, монастырей, канонизация святых. Не обойдено было наградами и новыми назначениями высшее духовенство. В связи с празднованием 300-летия Дома Романовых в России находился патриарх Антиохийский и всего Востока Григорий IV (Хаддад), который должен был принимать участие в канонизации патриарха Московского и всея Руси священномученика Ермогена (Гермогена)[79].
Судя по всему, проведением юбилейных мероприятий преследовалось несколько целей: демонстрация мощи и твердости Дома Романовых и вместе с тем Российской империи, а также народной любви к своему государю.
Центральным событием всего празднества стало путешествие царской семьи по Волге с визитом в Кострому, в Ипатьевский монастырь – колыбель династии Романовых. Ярославль являлся одним из пунктов этого грандиозного путешествия, и уже с 1912 г. город готовился к встрече императора. В ярославских торжествах была своя изюминка – 21 февраля был открыт новый железнодорожный мост через Волгу. Молебен и освящение возглавил архиепископ Тихон. По провозглашении многолетия всему Царствующему Дому, строителям и всем трудившимся над возведением моста Тихон окропил мост святой водой, а ярославский губернатор граф Д.Н. Татищев перерезал символическую ленточку и объявил мост открытым. После этого подали поезд с пассажирскими вагонами, и все участники торжества отправились через мост к станции Ярославль-город. Один из священников находился на паровозе, в епитрахили, со святым крестом в руках. Высунувшись из окна, он кропил святой водой новые сооружения, а стоявший по бокам на насыпи народ при виде идущего состава снимал шапки и крестился.
…21 мая 1913 г. с раннего утра горожане и приезжие потянулись к волжской пристани, куда должен был причалить царский корабль. Счастливчики сжимали в руках пригласительные билеты и располагались в непосредственной близости от причала и потому могли беспрепятственно наблюдать за событиями встречи императора. Прошло немного времени и вот из-за речного поворота показались сторожевые суда, а за ними пароход «Межень», на палубе которого располагалась царская семья. Вскоре государь со свитой и министрами сошел на берег, принял рапорт губернатора. Раздались первые радостные крики «Ура!» Перед государем прошел церемониальным маршем почетный караул. Краткое приветствие сказал городской голова и преподнес традиционный хлеб-соль.
По всему дальнейшему пути следования императора, от пристани до Успенского собора, располагались, с одной стороны, ряд из учащихся различных учебных заведений города, а с другой – ряд из солдат местного гарнизона. За рядами оставалось немного места для публики. К кафедральному собору крестными ходами были принесены чудотворные иконы. Храм и все прилегающее к нему пространство было переполнено народом. Литургию совершал Тихон с многочисленным духовенством, пел прекрасный хор архиерейских певчих. В конце молебна была прочитана с коленопреклонением особо составленная к юбилейному году молитва, и звучали слова:
За богослужением присутствовали губернатор граф Д.Н. Татищев, военные и гражданские чины, представители города и различных общественных учреждений. По возглашению многолетий царствующему Дому раздалась салютная пальба из артиллерийских орудий. По окончании богослужений в соборе на площади состоялся парад расположенным в Ярославле войскам.
Столь же насыщенной была и вторая половина посещения Ярославля, включавшая в себя: осмотр древних церквей Иоанна Предтечи, Ильи Пророка, Спасского и Толгского монастырей; посещение Романовского приюта и сельскохозяйственной выставки. Найдено было время и для принятия Николаем II депутаций от римско-католического и лютеранского духовенства, от мусульманских и иудейских сообществ. И везде в этот день рядом с императором был архиепископ Тихон, дававший пояснения, рассказывавший о епархии и ее достопримечательностях.
Наверное, можно считать, что ярославская часть 300-летнего празднества вполне удалась, о чем свидетельствует и поступившая в адрес архиепископа Тихона телеграмма Николая II: «Государыня императрица и я сердечно благодарим Вас, Владыка, и братию Толгского монастыря за молитвенные благопожелания нам и всей нашей семье. С искренней радостью вспоминаем посещение нами святой обители»1.
Сохранилось и мнение Тихона о пребывании в Ярославле Николая II. В письме к митрополиту Киевскому Флавиану (Городецкому) он писал:
Думается, и награждение Тихона в июне 1913 г. орденом святого князя Александра Невского было подтверждением благоволения царской семьи за визит в Ярославль.
Юбилейные торжества стали последним крупным событием в истории Дома Романовых и воспринято оно было в российском обществе по-разному. Митрополит Вениамин (Федченков), тогда ректор Тверской духовной семинарии, в своих воспоминаниях писал:
Уже на следующий год, летом, началась Первая мировая война, перекроившая политическую карту Европы.
Во время службы в Ярославской епархии до Тихона не раз доходили слухи о его возможном перемещении на новую кафедру: то «погибельный Кавказ», то «хладная Сибирь», то что-то еще… Всякий раз он относился к ним по принципу: надо так надо. Но в реальности вопрос о перемещении архиепископа Тихона рассматривался в заседании зимней сессии Святейшего синода в 1913 г., когда было принято решение об «архиерейской рокировке»: Тихона переводили из Ярославля в Вильну, а на его место из Вильны архиепископа Литовского Агафангела (Преображенского). Бытует предположение, что виной тому некий конфликт между Тихоном и ярославским губернатором. Кто-то утверждал, что этому поспособствовали члены Союза русского народа… Но точно ответить нельзя. Одно неоспоримо, перевод в Вильну – это опала, поскольку ситуация в епархиях была несопоставима, как и положение правящего архиерея. Ярославль – это центр православия, обилие храмов и монастырей, благолепие служб, многочисленный благочестивый верующий народ. В Виленском крае православие было на вторых, после католицизма, ролях. Край – многонационален: русские, белорусы, литовцы, поляки, евреи; через него проходила черта оседлости для еврейского населения. В письме митрополиту Флавиану Тихон реагировал на пока еще слухи о перемещении словами: «Конечно, и в Ярославле мне жилось хорошо: взаимное довольство паствою, сравнительное спокойствие, порядочное обеспечение, хороший город и прочее. Но если начальство находит полезным перевод в Вильну, готовно подчиняюсь».
4 января 1914 г. Тихон получил официальный указ Синода о переводе на Виленскую кафедру. В письме своему товарищу по Академии протоиерею Петру Булгакову сообщил: «неожиданно на праздниках получил перевод в Вильну, где будто бы застой в делах». Письмо из Петербурга, и это «неожиданно» создают впечатление перевода не только без согласия, но и без ведома: человека передвинули, не говоря ни слова, как будто в Петербурге не существовало в то время телефона, как будто он за сотни верст от «сфер». Получается нечто похожее на деяние, определяемое термином «перевод для пользы службы».
Наступило время прощания с Ярославской епархией. 12 января Тихон совершил последнюю литургию в Успенском соборе Ростова. Спустя неделю, 19 января, еще одно прощальное служение состоялось в Крестовой церкви Архиерейского дома в со-служении викарных епископов, архимандритов, духовенства. Присутствовали представители гражданской власти, военные и гражданские чины. Общее настроение было минорным. Владыке вручали многочисленные благодарственные адреса, подарки от властей и духовенства: панагию, жезл, мантию, митру, четки, иконы…
Расчувствовавшийся владыка обратился с ответным словом к собравшимся: «День 19 января для меня особый день – это день моего рождения. И сегодня я вступил в пятидесятую годовщину своей жизни. Меня, как уроженца Севера России, всегда тянуло больше сюда, но волею Божией и начальства приходилось служить на Западе, в Холмщине, был епископом в Америке, где жизнь моя была очень тяжелой. Но вот назначили меня на Ярославо-Ростовскую кафедру. За прошедшие семь лет успел сжиться, сродниться с епархией и вот новое неожиданное назначение…» Вдруг владыка опустился на колени и стал кланяться духовенству и народу, приговаривая: «Скорблю, расставаясь с древней Ярославо-Ростовской епархией»[83].
Народ, затаившись, внимал словам пастыря. Никто не знал доподлинно причины отъезда владыки, но все были опечалены. То тут, то там слышны всхлипывания, покашливания, голоса: «Нам тяжело… расстаемся вопреки желанию… помяни в своих молитвах нас».
На следующий день, 20 января, в Спасском монастыре был совершен, по церковной традиции, напутственный молебен. Многолетия возглашались теперь уже бывшему архиепископу Ярославскому Тихону. А тот призывал благословение Божие на ярославскую землю, которую он покидал. Хор пел владыке многолетие, многочисленный народ, переполнявший храм, подходил и подходил к архиепископу за благословением. Наконец, выйдя из храма, Тихон сел в экипаж, который тихо направился к Московскому вокзалу. Оркестр заиграл «Коль славен», загудели колокола. По всему пути выстроены шпалерами войска. Масса народа. Тихон встает в экипаже и так, стоя, всю дорогу благословляет народ.
На вокзале и около него тысячи людей…
Подходит поезд…
Тихон поднимается на подножку своего вагона. Оборачивается и еще раз поднимает руку в жесте благословения собравшихся и остающихся в милом его сердцу Ярославле…
Последний звонок…
Звуки музыки смешиваются с прощальными напутствиями…
Солдаты взяли «на караул»»…
Женщины плачут…
В окно архиепископ Тихон какое-то время еще мог разглядеть лица прощающихся… крестящие поезд руки… «Прощай, прощай Ярославль, – думал Тихон, – увижу ль я когда-нибудь тебя вновь?» Он и не знал, да и не мог знать, что встреча произойдет всего-то через каких-то четыре года… Но увидит он свой бывший кафедральный город уже не в российской, а в советской истории. Увидит в трагические дни противостояния русских людей друг другу, разоренным, горящим, страдающим.
…Поезд был еще только в начале пути, а секретарь Ярославской консистории уже отправил в Санкт-Петербург на имя обер-прокурора В.К. Саблера телеграмму:
24 января 1914 г. архиепископ Тихон прибыл в Вильну. Несмотря на раннее утро на вокзале собралось множество народу. Поезд подошел к перрону, военный оркестр грянул: «Коль славен дивный Бог в Сионе», и в вагон первого класса вошли встречающие архиерея: викарный епископ Ковенский Елевферий (Богоявленский), губернатор, попечитель учебного округа и председатель судебной палаты.
Как только Тихон вышел из вагона, ему от имени городского управления преподнесли хлеб-соль. Владыка поблагодарил и пожелал, чтобы хлеб-соль не переводились в Вильне. А далее потянулся длинный ряд приветствующих от различных государственных и общественных организаций, прежде всего «русских» – железнодорожных, сельскохозяйственных, образовательных, монархических…
В экипаже вместе с епископом Елевферием, под колокольный звон всех церквей и монастырей города, Тихон проследовал в православную святыню края – Свято-Духов монастырь. Шпалерами стояли войска в две шеренги без оружия; солдаты при приближении кареты владыки обнажали головы. Тротуары были запружены народом. У ворот монастыря Тихона встречали духовенство и верующие из ближайших церквей, пришедшие сюда крестным ходом. В воротах монастыря владыка облачился в мантию и прошел в храм. Приложившись к святым иконам, Тихон спустился в пещерную церковь для поклонения мощам наиболее почитаемых святых в Виленском крае – мучеников за православную веру Антония, Иоанна, Евстафия. Затем последовал величественный крестный ход из монастыря в кафедральный Николаевский собор. Впереди шли хоругвеносцы с хоругвями и иконами, за ними длинной лентой учащиеся, а далее духовенство, епископ Елевферий и архиепископ Тихон, многочисленная публика.
И на новом месте служения Тихон не изменил своим правилам. В первые же месяцы предпринял ознакомительную поездку по епархии: Ковно, Поневеж, Свенцяны, Вилейки, Молодечно, Лида… И каждый день службы в приходах и монастырях, встречи с властями, духовенством и церковным народом; посещение школ, церковных братств, тюрем, общественных и «русских» организаций… В числе последних – губернский отдел Союза русского народа. С его представителями архиепископ делился своими впечатлениями о деятельности ярославского отделения Союза. На прощание преподал всем святительское благословение и пожелал, как писали газеты, «успеха в деятельности по отстаиванию священных начал, начертанных на союзном знамени: «За веру, царя и отечество!» Первое полугодие служения в Виленском крае завершилось визитом в Вильну митрополита Киевского и Галицкого Флавиана (Городецкого). Девять июньских дней, которые он пробыл здесь, стали поистине «высокоторжественными днями православия» в крае.
А дальше была война!..
20 июля был опубликован Высочайший манифест о начале войны с Германией[85]. Спустя два дня, 22 июля, Тихон в женском Мариинском монастыре служил литургию и молебен «на супостатов». На монастырской площади перед храмом собралась многотысячная толпа. Тихон читал царский Манифест об объявлении войны Германии.
Святейший синод откликнулся особым посланием к архипастырям и пастырям в «тяжелое время испытаний ободрять свою паству, укреплять ее в вере православной и поддерживать в народе любовь к Церкви и Родине».
Вильна была важным военно-стратегическим, экономическим и транспортным пунктом в условиях объявленной войны.
С первых же военных дней здесь начинается усиленная подготовка к возможным военным действиям на территории Виленского края: стягиваются войска, строятся укрепления, направляются вооружения и боеприпасы, тянутся обозы с провиантом, обустраиваются госпитали.
В Никольском кафедральном соборе практически еженедельно шли архиерейские службы. Вот и 30 июля состоялось торжественное богослужение, после которого Тихон благословил иконой Спасителя командующего войсками Виленского военного округа генерала П.К. фон Ренненкампфа, получившего назначение на командование Первой русской армией. Напутствуя его словами: «Ваше Высокопревосходительство, мы верим, что храбрость, мудрость и опытность ваша и вашей армии являются серьезным оплотом против врага, в то же время мы верим, что победа достигается не одной только силой оружия, но, главным образом, помощью Того, Кто, по словам Писания, “научает руце наша на ополчение и персты на брань…” Примите же от русской Вильны благословение вам и вверенной вам армии – сие святое изображение Господа Бога Вседержителя. Да подаст Он вам силу и крепость к совершению великого вашего подвига и да возвратит вас к нам целым, здравым и победителем врагов. Грядите с Богом!»[86]
С благословения владыки при церковных общинах, монастырях и семинарии организуются лазареты и приюты для больных и раненых воинов, для детей из бедных православных, католических, старообрядческих семей. Организуется сбор средств на их содержание. Сам архиепископ Тихон взял на себя содержание в одном из лазаретов 10 раненых. Владыка находил время, чтобы посещать лазареты, где беседовал с ранеными, проводил службы. В лазаретах были организованы постоянные службы и дежурства священников. Для поднятия духа больных и раненых была провезена местная чудотворная икона Божией Матери Одигитрия. Перед ней служили молебны, раненые и больные с верой и надеждой прикладывались к образу.
Неожиданно для всех 24 сентября стало известно, что в Вильну прибудет император. Спешно с позднего вечера начались и всю ночь продолжались работы по украшению города. Утро увидело город в нарядной одежде: появились стяги, из окон и балконов свесились ковры, в окнах и на балконах выставлены декорированные зеленью портреты и бюсты императора и членов семьи, дома украсились флагами и зелеными гирляндами. Столь же роскошно был декорирован городской вокзал. Зал первого класса, в котором находились депутация и начальствующие лица, был превращен в зимний сад. Наконец, с опозданием в несколько часов, к перрону подошел императорский поезд.
Николай II вышел из вагона в сопровождении военных чинов и министров. При криках «ура!» всех собравшихся он сел в автомобиль и отправился в Свято-Духов монастырь. Здесь его встречали архиепископ Тихон с приветственным словом и городское духовенство:
После краткого молебствия с провозглашением многолетия Царствующему дому и христолюбивому воинству император проследовал в пещерный храм, где приложился к мощам святых виленских мучеников. По выходу император принял от Тихона благословение и иконку святых мучеников. Поднявшись в верхний храм, Николай II встретился с представителями Виленского Свято-Духовского братства, состоявшего под его покровительством. Затем он посетил лазареты и госпитали, пообщался с ранеными и врачебным персоналом. Поздним вечером того же дня император отбыл в Царское Село.
Тем временем, с началом наступившего нового, 1915 г., граница фронта неумолимо приближалась к Вильне. Из оккупированных территорий Царства Польского стали доходить известия о кощунствах немецкой армии в отношении православных храмов, где устраивались лазареты, конюшни, склады; о грабежах церквей и монастырей, издевательствах в отношении духовенства, раненых русских солдат. К исходу весны 1915 г. с фронта стали приходить тревожные известия: немцы перешли в крупное наступление на Восточном фронте. Русская армия отступала, неся страшные потери. 21 июня Вильна объявлена на военном положении. Власти отдали распоряжение о подготовке к эвакуации всех государственных учреждений, материальных ценностей и населения. Губернатор П.В. Веревкин выбрал в качестве нового административного центра небольшой уездный городок – Диена (Дисна). Этому же городку предстояло стать и временным кафедральным центром, куда должна была переехать резиденция архиепископа. Для нее был выбран и отремонтирован небольшой особняк в пять комнат с кухней и верандой. К входным дверям прибили табличку: «квартира архиепископа».
В течение июня – июля епархиальные учреждения покидали Вильну. В Москву отправлены канцелярия Виленского мужского духовного училища, епархиальный училищный совет и епархиальная «Вспомогательная касса». Духовная семинария эвакуирована в Витебск, а в Минск – Марие-Магдалинский женский монастырь. Епархиальному управлению выделили шесть товарных вагонов, и туда спешно погружали все, что еще можно было вывезти: церковную утварь, изготовленную из золота, серебра, меди и бронзы, документы, серебряные ризы с икон и иконы, книги, музыкальные инструменты, облачения, колокола… Местом назначения этих вагонов стали Великие Луки. Туда же отправил свой архив и архиепископ Тихон, надеясь укрыть его в местном Троице-Сергиевом монастыре.
В начале августа до горожан дошли известия о прорыве фронта и быстром продвижении немцев к Вильне. Паника охватила город, люди бежали, забирая с собою то немногое, что могли унести… А власти стремительно вывозили все, что напоминало о «русском присутствии». В один день был снят с постамента и увезен на вокзал стоявший более десятка лет на кафедральной площади памятник Екатерине II[88]. Над городом кружили немецкие аэропланы и сыпались бомбы. Были первые жертвы среди населения.
В Свято-Духовом монастыре спешно готовили к эвакуации мощи виленских мучеников. 9 августа в монастырском храме Тихон служил молебен перед их отправкой в Москву [89]. Он взошел на возвышение посреди храма. Перед ним тела мучеников, вынутые из общей раки и положенные каждое в отдельный деревянный походный гроб. Вокруг цветы – живые и искусственные. Невольно подумалось: «как они похожи на жертвы революции, тех солдат, городовых, павших от бомбы революционеров, которых вот так вместе, но по одному, пришлось отпевать в Ярославле».. Людей было немного: кто уже уехал, кто собирал пожитки в дальнюю дорогу, кто боялся выйти на улицу… Настроение молящихся было подавленно-скорбным. Народ с плачем прикладывался к ногам святых. «Нам надо молиться, – проговорил Тихон, ни к кому конкретно не обращаясь, а просто, в намоленное пространство храма, уверенный, что его услышат плачущие души. – Надо молиться, – продолжил он, – молитва имеет великую силу, она сильна преображать человека, вести его к нравственному совершенству и приближать к Богу и святым Его. Будем молиться нашим святым, хотя и покидающих нас телесно, но остающихся внутрь нас… Время придет и, надеюсь скоро, мы встретим их здесь в родном им храме, встретим радеющих о нас мучеников виленских – Антония, Иоанна, Евстафия».
После службы Тихон возвращался в Архиерейский дом. Тяжело подымаясь по лестнице, непроизвольно взглянул в окно на переходе, что это? Перед кафедральным собором собралась толпа, взгляды всех направлены в одну точку – с колокольни сквозь прорубленное отверстие снимали большой соборный колокол… Медленно, на канатах, его спускали вниз, на огромную телегу с такими же огромными колесами, запряженную многими лошадьми… Вот он соприкасается с телегой и раздается густой, тихий, скорбный звук, наподобие стона… Телега тронулась…
Мостовая гремит… Стекла в соседних зданиях сотрясаются, дребезжат… Наконец, колокол исчезает из виду…
Губернские военные власти дали команду срочно оставить город. Тихон выехал из Вильны 4 сентября, а уже на следующий день немцы вошли в город. Он успел сесть на специальный поезд, вывозивший железнодорожных служащих Северо-Западной дороги. Состав двигался по маршруту: Лида – Барановичи – Лунинец – Гомель – Могилев – Витебск – Полоцк – Великие Луки. Теснота. Неустроенность. Никакого комфорта. Из питания только чай и черный хлеб. На крышах и в тамбурах – часовые. В вагоне только и разговоров, что о войне, да рассуждения: доедем ли и как скоро до станции назначения… Тихон, обычно приветливый и открытый к окружающим, на этот раз ни с кем не разговаривал, уединившись в отведенном ему «персональном» (все же архиерей!) углу. Тягостные впечатления и переживания последних дней перед бегством из Вильны не отпускали… Нет великой Екатерины, большой кафедральный колокол смолк… и где же, и будет ли он звонить в России?.. Да разве может погибнуть Россия… даже если у нее отнимут Северо-Западный край? Вон как широко, мощно раскинулась она, охватив чуть не полмира! Есть куда отступать вместе со своими святынями… – Но становилось понятным, что военное горе будет долгим и мрачным… В конце пятого дня путешествия поезд достиг пункта назначения – Великие Луки[90].
Пока стояли в Великих Луках, Тихон съездил в Торопец, где успел отслужить службу, посетить могилы родных.
Лишь 15 сентября Тихон добрался до Москвы и поселился у знакомого ему настоятеля Данилова монастыря. Здесь же расположилась и консистория – три члена, секретарь, казначей, архивариус, три писца и вывезенные документы: метрики за 50 лет, переписка и текущие дела.
Будучи вынужденно пребывать за пределами своей епархии, Тихон внимательно следил за тем, как там разворачиваются военные события. Каждый раз, когда ему казалось, что боевые действия несколько стихли и можно посетить свободные от немца территории, он выезжал туда. Посещал приходы и монастыри. Успокаивал и ободрял местное население. Служил и проповедовал, и даже освящал вновь построенные в этих сложных условиях церкви. Не однажды по просьбе военных властей выезжал в действующие подразделения, служил в походных церквах, в окопах беседовал с солдатами. Именно здесь 4 ноября он получил горестное известие о смерти митрополита Киевского Флавиана, бывшего на протяжении многих лет его духовным наставником. Тихон собрался было в Киев, но неожиданно в эти же дни пришло приглашение явиться в Петроград для присутствия в Святейшем синоде. Пришлось подчиниться.
«Присутствие» ожидалось неспокойным, т. к. на обсуждение предполагалось вынести т. н. «Тобольское дело» – о самовольном, в нарушение церковных правил, прославлении епископом Тобольским Варнавой (Накропиным), считавшимся «ставленником Распутина», святителя Иоанна (Максимовича), митрополита Тобольского, состоявшееся в августе 1915 г. Событие это наделало много шума в церковной и светской среде. Последовало разбирательство в Святейшем синоде, в ходе которого Варнава вел себя довольно уверенно, осознавая, какие силы его поддерживают за стенами Синода. Виновным он себя не признавал, а на какой-то вопрос обер-прокурора А.Д. Самарина с вызовом спросил: «А ты кто такой здесь будешь? Прокурор, что ли? Коли прокурор – твое дело писать, а не судить архиерея!» Самарин хотел, было, что-то возразить, но Варнава не дал ему это сделать, продолжая «увещевать»: «Когда архиерей стоит, мирянам не полагается сидеть!»
В конечном счете, Синод своим решением посчитал «прославление» считать недействительным, а епископа Варнаву уволить от управления епархией. Однако Николай II отказался утвердить данное решение и предложил Синоду вернуться к рассмотрению дела. В ответ обер-прокурор А.Д. Самарин, чья антираспутинская позиция была широко известна, подал в отставку. Новым обер-прокурором Синода был назначен А.Н. Волжин. В самом Синоде произошли существенные изменения: на место скончавшегося митрополита Киевского Флавиана был перемещен митрополит Петроградский Владимир (Богоявленский), а на его место назначен экзарх Грузии, архиепископ Питирим (Окнов), возведенный в сан митрополита с предоставлением права ношения креста на митре. Общественное мнение расценило как это, так и другие перемещения иерархов, «делом» царского фаворита Григория Распутина. Питирим сразу же занял видное место при дворе, пытаясь проводить в Синоде политику придворной камарильи, помня слова императрицы Александры Федоровны о русских епископах и членах Синода: «Все они какие-то странные, очень мало образованны, с большим честолюбием… Это какие-то духовные сановники… Народ идет не за сановниками, а за праведниками». Члены Синода, раздраженные бесцеремонным вмешательством светских властей, вкупе со старцем, бойкотировали Питирима, который молча здоровался при посещении заседаний Синода, ни с кем не общался и также молча уезжал.
Прибыв в столицу, Тихон по обыкновению разместился в Ярославском подворье. Во второй половине ноября состоялось первое заседание Синода, собравшееся в кабинете обер-прокурора А.Н. Волжина исключительно по «Тобольскому делу». Председательствовал митрополит Владимир (Богоявленский). Кроме членов Синода присутствовали: директор канцелярии обер-прокурора В.И. Яцкевич, управляющий канцелярией Синода Н.В. Нумеров. Уселись за стол. Секретарь изложил суть дела. Была прочитана царская резолюция. Обсуждение было горячим и резким. Кроме митрополита Владимира высказали свое отрицательное мнение по действию Варнавы и другие члены Синода: архиепископ Тверской Серафим (Чичагов), протопресвитер А.А. Дернов, протоиерей Георгий Шавельский. Близкие к старцу Григорию митрополиты Петроградский Питирим (Окнов) и Московский Макарий (Невский) в течение всего заседания не проронили ни одного слова. В заключение заседания было подтверждено прежнее решение Синода: считать прославление недействительным, а епископу Варнаве сделать внушение. Однако внесено было и небольшое, но важное дополнение: провести новое освидетельствование мощей и проверить сведения о чудесах, происходящих по обращению к ним или при них. А командировать в Тобольск решено было… архиепископа Тихона!
Синодальное распоряжение о командировании в Тобольск стало для Тихона полной неожиданностью, т. к. предварительно с ним никто на эту тему не говорил. А, может быть, его именно для этого и вызвали в присутствие? Но почему всплыло именно его имя? Остается только гадать. Как бы то ни было, но отказаться было невозможно!
12 декабря Тихон отбыл в командировку, а 17 декабря его торжественно встречали в Тобольске звоном колоколов со всех колоколен города. Проведя расследование, Тихон из Тобольска направляет обер-прокурору пространное заключение, в общем-то, обтекаемое по форме и умиротворяющее всех по содержанию. Ссылаясь на то, что почитание охватывает не только Тобольскую губернию, но и смежные с ней; что оно носит давний характер; что свершаются по молитвам верующих к митрополиту Иоанну чудеса и исцеления, подтверждаемые соответствующими документами; что осмотренные «честные останки митрополита Иоанна» нетленны – Тихон выражает и свое мнение: «едва ли польза церковного дела требует дальнейшего промедления с общим прославлением митрополита Иоанна», и завершает донесение следующими словами:
На донесении Тихона А.Н. Волжин 8 января 1916 г. наложил резолюцию: «К незамедлительному, в первое же заседание Святейшего синода в сем 1916 г., докладу». Думается, что и Николай II остался доволен результатом поездки Тихона, о чем свидетельствует его решение жаловать архиепископу Тихону бриллиантовый крест на клобук.
По возвращении из Тобольска архиепископ Тихон продолжил присутствовать в заседаниях Святейшего синода. Неоднократно он служил в монастырях и храмах Петрограда. При необходимости и малейшей возможности приезжал в Москву, где всякий раз старался служить в Малом соборе Донского монастыря, где были выставлены мощи виленских мучеников и чудотворная икона Виленской Божией Матери.
Поездка Тихона в Тобольск и его доклад сыграли свою роль -9 июня в Тобольске состоялось прославление в лике святых митрополита Тобольского Иоанна (Максимовича). Торжества возглавил митрополит Московский Макарий (Невский). По общей оценке, они были организованы образцово. 10 июня 1916 г. Николай II пожаловал епископу Варнаве орден Святого Владимира II степени, а 5 октября он был возведен в сан архиепископа.
С апреля 1916 г. архиепископ Тихон находился в своей епархии. Остановился он в г. Диене (Дисне), небольшом уездном городке, где теперь находилось временное епархиальное управление. Отсюда он наезжал в приходы, церковные школы, посещал военные лазареты, воинские части. Передвигаться приходилось всеми возможными видами – пешком, на машине, поезде, в конной упряжке, на моторной лодке, порой преодолевая в течение дня не один десяток километров. Основными темами его проповедей и бесед были призыв к «стоянию за Родину», преодоление выпавших на страну и на каждого ее подданного тягот, к укреплению веры.
В Диену (Дисну) приходили с оказией письма о положении православных храмов в Вильне. Выяснилось, что некоторые из священников оказались в немецком плену, другим удалось бежать из города. Хотя церковные здания были в сохранности, но службы в них не проводились. Лишь по большим праздникам служили в кафедральном соборе, да оставшийся в Духовом монастыре единственный монах служил ежедневно. Покинуть епархию и выехать в Петроград пришлось в конце октября, т. к. начиналась зимняя сессия Синода.
Рубеж 1916–1917 гг. тягостное время для Российской империи: военные поражения, разрушение экономики, обнищание населения, нехватка продуктов питания, забастовки. Тягостным оно было и для Православной церкви. Вместе с ослаблением своего «исторического союзника» – монархии – угасала и она, ощущая на себе волны недовольства, озлобления и ожесточения верующих масс.
По меткому выражению лидера кадетской партии П.Н. Милюкова, «атмосфера насыщена электричеством, все чувствуют приближение грозы, и никто не знает, куда упадет удар». И удар последовал и пал на лицо, которое многие считали одним из главных виновников маразма, разъедавшего царский двор. В ночь на 17 декабря 1916 г. был убит фаворит царской семьи старец Григорий Распутин. В обществе смерть «царского Друга» воспринималась как национальная победа, люди на улицах обнимали друг друга и поздравляли. В высших кругах, особенно в Государственной думе, в политических партиях почти открыто говорили о зреющем дворцовом перевороте в пользу несовершеннолетнего наследника Алексея с регентством со стороны великого князя Михаила Александровича. И это воспринималось как второй возможный удар судьбы по дряхлеющему на глазах зданию абсолютистской монархии.
Почти физически ощущалось разложение власти, ее неспособность предотвратить надвигающуюся катастрофу, утрата ею остатков авторитета в российском обществе. В этой агонии власть лихорадочно искала «виновников» внутреннего разложения общества, тех, кто препятствовал, по ее мнению, укреплению патриотического духа в борьбе с внешним врагом – Германией и ее союзниками. По стране прокатилась волна погромов против еврейского и немецкого населения, «сектантов всякого рода», выходцев из стран, входящих в воюющий с Россией блок. Были арестованы или высланы из страны многие лидеры протестантских церквей и общин, закрыты молитвенные дома, вводился запрет на распространение неправославной религиозной литературы.
Однако история распорядилась по-своему: назревавший переворот произошел не сверху, а снизу, не планомерно, а стихийно.
Уже 23 февраля 1917 г. в Петрограде появились первые признаки народных волнений.
24 февраля мирные митинги уступили место первым вооруженным столкновениям с полицией.
25 февраля работа фабрик и заводов, занятия в учебных заведениях приостановились. Весь Петроград вышел на улицы. У здания Городской думы, что на углу Думской улицы и Невского проспекта, произошло крупное столкновение народа с полицией, а на Знаменской площади при таком же столкновении казаки приняли сторону народа, бросились на военную полицию и обратили ее в бегство.
26 февраля, в воскресенье, правительство приготовилось к решительному бою. Центр столицы оцепили патрули, повсюду были установлены пулеметы. Это не устрашило толпу. В громадном количестве, со знаменами, люди ходили по улицам, собирались на митинги. Чтобы усилить полицию, часть солдат была переодета в полицейские шинели, что вызвало в полках Петроградского гарнизона волнения и чрезвычайное негодование и дало толчок к переходу на сторону восставшего народа.
В то время как в центре столицы волны протестующих заполняли все новые улицы и площади, в здании Святейшего синода на Сенатской площади собрались его члены. Правда, не все смогли прибыть. Не было обер-прокурора Н.П. Раева и заседание вел товарищ обер-прокурора, князь Н.Д. Жевахов. Обращаясь к первенствующему члену Синода митрополиту Киевскому Владимиру (Богоявленскому), он призвал выпустить воззвание к населению, с вразумляющим и грозным предупреждением ко всем отступающим от верности монархии и России, и предупреждающим о церковных карах в случае непослушания. Предполагалось, что воззвание будет зачитано с церковных амвонов каждого храма и во множестве расклеено по городу. Но митрополит Владимир отмалчивался… – «Это всегда так, – наконец произнес он, – когда мы не нужны, нас не замечают, а в момент опасности к нам первым обращаются за помощью».
Князь сделал было еще одну попытку призвать присутствующих не стоять в стороне от разыгрывающихся событий, выступить в союзе с правительством, но иерархи заупрямились, и с воззванием ничего не получилось. Никто из присутствовавших и не предполагал, на пороге каких событий стоят Россия, Церковь, Народ. По обыкновению последних лет, участники заседания лишь «демонстрировали» свое недовольство сложившимися отношениями Синода с обер-прокурорской властью, но никак не вступали в оппозицию самодержавной власти. Волею обстоятельств это Синодальное заседание, оказавшись последним при старом режиме, одновременно стало рубежом во взаимоотношениях церкви и государства в новых политических обстоятельствах.
В последующие несколько дней православная монархия рухнула, как падают столетние дубы, корни которых истлели и более не имели связи и подпитки от окружающей их почвы… 2 марта Николай II подписал акт отречения от престола и за себя, и за наследника, в пользу младшего брата Михаила Александровича. Но тот не решился тотчас «восприять верховную власть», откладывая этот момент до времени установления Учредительным собранием «нового образа правления и новых Основных законов».
Вместе с монархией рухнула и вся прежняя система отношений власти с государственной церковью и иными религиозными объединениями. Завершился длительный период истории христианско-православного государства в России вместе с сопутствовавшей ему «несвободой совести», в условиях которой жила подавляющая часть российских подданных.
Спешно образованное из членов Государственной думы Временное правительство, заместившее ушедшую в небытие старую верховную власть, опубликовало 3 марта Декларацию с разъяснением своего политического курса и задач, к разрешению которых намеревалось приступить немедленно. Обещались «религиозные свободы» и реформы во взаимоотношениях государства и религиозных организаций. Казалось, обещаниям суждено сбыться: в первый же революционный месяц правительство предприняло шаги по реформированию вероисповедного законодательства или исключению из общегражданского законодательства существовавших конфессиональных ограничений:
4 марта – военный министр А.И. Гучков предложил отменить национальные, вероисповедные, сословные и политические ограничения при производстве нижних чинов в офицеры.
6 марта – в указе о политической амнистии было объявлено о прекращении преследования лиц за совершенные ранее уголовные деяния, в том числе и по религиозным побуждениям; а в «Обращении» к гражданам России заявлено, что правительство считает необходимым немедленно «обеспечить страну твердыми нормами, ограждающими гражданскую свободу и гражданское равенство».
7 марта – утвержден текст присяги «на верность службы Российскому государству для лиц христианских вероисповеданий»[92].
9 марта – правительство поручило министру юстиции подготовить законопроект об отмене всех национальных и религиозных ограничений.
10 марта – правительство утвердило выпущенное Министерством торговли и промышленности постановление «О немедленном облегчении образования акционерных обществ и устранении из их уставов национальных и вероисповедных ограничений»[93].
16 марта – Временное правительство приняло постановление об отмене празднования так называемых царских дней[94].
Как эти, так и другие аналогичные предложения, на первых порах не были скоординированы и скорее представляли собой личные инициативы членов правительства, были желанием заявить о проблеме, напомнить ранее даваемые партийные обещания.
Постепенно религиозная проблематика нашла своих постоянных исполнителей в правительственных структурах. Ими стали обер-прокурор Святейшего синода, Министерства внутренних дел, юстиции, а затем и исповеданий. Можно выделить три основных направления реформирования правовой базы государственной вероисповедной политики, вокруг которых и объединялись их усилия:
• разработка и принятие обобщающих законопроектов по принципиальным вопросам вероисповедной политики и по обеспечению права граждан на свободу совести;
• создание нормативной базы, регулирующей положение и деятельность различных конфессий и отношения государства с ними;
• определение прав и обязанностей, сферы и характера деятельности специализированных государственных органов, призванных проводить на практике политику государства в вопросах свободы совести и вероисповеданий.
Формируя программу вероисповедных реформ, правительство исходило из убеждения, что прежний характер государственно-церковных отношений, свойственный конфессиональному государству, объективно изжил себя. В одной из записок Департамента духовных дел иностранных исповеданий МВД в адрес правительства об этом сказано было вполне определенно:
Принимая такую оценку и исходя из того, что Российское государство отныне не есть «христианско-православное», а есть светское «внеконфессиональное» государство, правительство, опираясь на предшествующий опыт Государственной думы, постепенно сформулировало программу первоочередных конкретных мер в сфере взаимоотношений с религиозными организациями и верующими гражданами. Среди них:
• объявить амнистию всем, кто был осужден по «религиозным делам»;
• отменить вероисповедные, тесно переплетавшиеся с социальными и национальными, ограничения;
• обеспечить равенство религий, а также граждан независимо от их отношения к религии;
• отменить обязательное преподавание в государственных учебных заведениях Закона Божьего;
• передать в ведение министерства народного образования церковно-приходские школы;
• снять ограничения на деятельность старообрядческих, католических, протестантских и иных религиозных объединений.
Откликаясь на такого рода обещания, представители ранее «терпимых» и «гонимых» религиозных объединений практически сразу же признали «историческую закономерность» падения самодержавия, объявили о поддержке внутренней и внешней политики Временного правительства, а также и его шаги по разрешению религиозного вопроса. В адрес правительства поступали приветственные телеграммы и обращения от мусульманских, старообрядческих, иудейских, армяно-григорианских, униатских, баптистских, евангельских и других общин. В них выражалась надежда на изменение в кратчайшие сроки прежней государственной церковной политики и утверждение в российском обществе принципов свободы совести. Неправославным объединениям особенно импонировал провозглашенный правительством принцип равенства религиозных объединений перед законом и их равноудаленность от государства.
Публично заявляя о том, что проблема взаимоотношения государства и религиозных объединений может быть окончательно разрешена только Учредительным собранием, правительство сосредоточило свое внимание на текущих вопросах практического функционирования религиозных объединений. Для этого при МВД создавались специализированные комиссии (совещания) для рассмотрения наиболее животрепещущих проблем государственно-церковных отношений и положения различных церквей, деноминаций, культов, объединений. В особо сложных случаях предполагалось вопросы жизнедеятельности конфессий выносить на рассмотрение Юридического совещания при Временном правительстве, в задачу которого входили юридическая оценка проектов постановлений, указов правительства и распоряжений отдельных министерств; представление юридических заключений по отдельным вопросам деятельности правительственных органов.
Осознавая важность и ожидаемость вероисповедных реформ со стороны абсолютного большинства религиозных организаций и граждан России, выступавших за свободу совести, практически все российские партии включали в свои программы положения по этим вопросам, что подтверждает таблица[96]:
Программные положения российских партий[97][98]
(март – октябрь 1917 г.)
Итоговые данные, которые зафиксированы в таблице, весьма показательны. Пятерка самых популярных требований выглядела так: свобода совести (все 18 партий); равенство граждан независимо от их религиозных убеждений (14 партий из 18); отделение церкви от государства (13 из 18); конфискация (или выкуп) монастырских (церковных) земель (12 из 18) и отделение школы от церкви (10 из 18). Четверка наименее распространенных требований выглядели так: равенство вероисповеданий (6 партий из 18); автокефалия национальных церквей (3 из 18); сохранение за Православной церковью «первенствующего положения» и материальная помощь конфессиям (по одной из 18).
Сопоставление программных требований 1917 г. и 1905–1907 гг. показывает, с одной стороны, почти полную их идентичность, а с другой – некоторое расширение положений, касающихся «религиозного вопроса». Как представляется, это свидетельство устойчивости ценностных установок политических партий в вопросе строительства светского государства и секулярного общества. Это был их выбор, а, значит, и выбор огромного числа граждан России, поддерживавших этот курс.
Если в 1905–1907 гг. в вопросах вероисповедных реформ главным было, с одной стороны, противостояние между конфессиональным (православно-христианским) государством с его союзником – государственной церковью, а с другой – российского общества в целом (в том числе и партий), ощущающего потребность иных мировоззренческих свобод, чем ему «дозволялись», то теперь, после Февраля 1917 г., когда партии получили историческую возможность реализовать на практике свои программы по вопросам свободы совести, нерв противостояния переместился в борьбу партий и их концептуально-идеологических воззрений.
В водовороте новой бурной политической жизни Российская православная церковь оказалась в сложном положении. К власти пришли политические силы, по отношению к которым в предшествующие десятилетия, особенно в думский период, она находилась в конфронтации, не принимая «покушений» с их стороны на «полноту самодержавия», права и привилегии Православной церкви, отвергая их видение реформ государственно-церковных отношений. Не случайно в сообщениях с мест, поступавших в адрес новой власти, отмечалось:
Святейший синод, состав которого был утвержден еще императором Николаем II, был в замешательстве, фактически устранившись от управления религиозной жизнью на местах. Как писал в своих воспоминаниях об этом времени служащий Московской синодальной конторы А.И. Денисов:
Поступавшие в адрес Временного правительства сведения из различных регионов России свидетельствовали о том, что словно по мановению волшебной палочки улетучивались монархические настроения в обществе. Правительственный отдел «сношений с провинцией» с долей удивления отмечал в своих отчетах:
На первых порах Временное правительство сохранило прежний порядок взаимоотношений с Российской православной церковью. Он осуществлялся через обер-прокурора Святейшего синода, который входил в состав правительства, а его права, обязанности и полномочия определялись, как и прежде, Духовным регламентом (1721) и позднейшими к нему дополнениями. Фактически всевластие обер-прокурора не было поколеблено: без его визы ни одно из определений Синода не приобретало юридической силы и обязательного характера.
Первым, как тогда говорили и писали, «революционным» обер-прокурором стал В.Н. Львов – член Государственной думы, сторонник партии октябристов. За годы работы в Думе он приобрел солидный практический опыт в разработке вероисповедных законопроектов, участвуя в деятельности думских комиссий по делам Православной церкви, по вероисповедным вопросам, по делам старообрядчества и др.
4 марта Львов впервые появился в Синоде. Он объявил об освобождении Православной церкви от былой зависимости от государства и заявил, что отныне она вправе сама определить форму церковного самоуправления, и может начать практическую подготовку к Поместному собору. А пока было предложено принимать к исполнению директивы правительства от обер-прокурора и через него же подавать в правительство просьбы и предложения. Тут же, по распоряжению Львова, из зала вынесли стоявший многие годы у стены небольшой царский трон – символ прежней верховной власти. Эта сцена была тяжела не только для крайне консервативных членов Синода – митрополитов Макария (Невского), Владимира (Богоявленского) и Питирима (Окнова), но и для сравнительно умеренных и либеральных иерархов Сергия (Страгородского), Тихона (Беллавина). «Сжигали» то, чему еще вчера поклонялись[102].
6 марта, под давлением обер-прокурора, Синод наконец-то определился с отношением к политическим изменениям в стране, выпустив специальное послание. В нем «верные чада Православной церкви» призывались к поддержке Временного правительства. Одновременно Синод принял к сведению акты об отречении от престола Николая и Михаила Романовых; отменил обязательное упоминание во время церковных служб имени императора и постановил «возносить моления о благоверном Временном правительстве».
9 марта Синод выпустил еще одно обращение – «К верным чадам Православной церкви», опубликованное для максимально широкого охвата православной паствы в «Вестнике Временного правительства». Февральские события характеризовались там словами «свершилась воля Божия», и далее: «Россия вступила на путь новой государственной жизни…»
Синод рекомендовал епархиальному начальству проводить съезды и собрания с непременным принятием резолюций в поддержку новой государственной власти и одновременно призвать приходское духовенство в проповедях и во внебогослужебное время разъяснять пастве общецерковную точку зрения на происшедшее в России. Указания добросовестно выполнялись, и в адрес Синода, и обер-прокурора потоком пошли телеграммы, обращения, послания и приветствия, в которых проклиналось «самодержавное прошлое», утверждалось, что «свершился суд Божий и грозный суд народной воли. Россия воскресла для жизни новой, на святых началах братства, равенства и свободы».
22 марта Синод, демонстрируя свою лояльность к новой власти, рекомендовал правящим архиереям в рамках своих епархий, в целях избежания эксцессов и возможных обвинений в приверженности самодержавию, изъять всю монархическую литературу из приходских храмов и монастырей; а 29 марта принял специальное постановление «О содействии со стороны духовного ведомства успешному распространению займа свободы»[103]. Городскому и сельскому духовенству, учителям церковно-приходских школ вменялось в обязанность разъяснять значение займа, а церковным учреждениям (братствам, монастырям, приходам и т. д.) предписывалось все свободные средства обращать на приобретение облигаций займа[104] и тем оказать существенную финансовую поддержку правительству[105].
Обер-прокурор Временного правительства, намеревавшийся провести «церковные реформы», где первыми шагами должны были стать устранение «распутинского наследия» в персональном составе православной иерархии и привлечение к активному участию в церковной жизни широких масс клира и верующих мирян, столкнулся с оппозицией и среди членов Синода, и за его пределами – среди епархиальных архиереев. Они, в большинстве своем, не желали каких-либо решительных преобразований и уж тем более – следовать реформаторским предположениям Львова.
Именно о них протопресвитер армии и флота Г.И. Шавельский в воспоминаниях, хотя, наверно, и несколько нарочито утрированно, писал:
Словно следуя подсказке протопресвитера Шавельского, В.Н. Львов занялся первоочередным, как ему казалось, делом – «очищением» епископата от лиц, запачканных связями с фаворитом царской семьи Г. Распутиным, а также состоявших в Союзе русского народа и придерживавшихся крайних монархических взглядов.
Первые решения в этом направлении не вызвали разногласий с Синодом: в заседании 6 марта утверждены отставка митрополита Петроградского Питирима (Окнова) и увольнение на покой епископа Михайловского, викария Рязанской епархии, Исидора (Колоколова)[107]; а 7 марта – архиепископа Тобольского Варнавы (Накропина). По убеждению обер-прокурора, следующим должен был уйти со своего поста митрополит Московский Макарий (Невский), но тот заупрямился, да и члены Синода не считали правильным насильственное, под давлением обер-прокурора, удаление иерархов с кафедр[108].
7 марта Львов информировал правительство о «необходимых к оздоровлению церкви мероприятиях». В постановляющей части протокола заседания было записано: «Поручить обер-прокурору Святейшего синода представить Временному правительству свои соображения по устройству Православной церкви и, в частности, проекты: 1) о преобразовании прихода, 2) о переустройстве епархиального управления на церковно-общественных началах и 3) о восстановлении деятельности Предсоборного присутствия с привлечением в его состав епископов, священников и мирян»[109].
Но в интерпретации Львова итоги заседания выглядели совсем по-другому. В этот же день, собрав синодалов, он сообщил, что Временное правительство поручило ему «составить новый закон об управлении церковью», и что он к этому уже приступил. Когда архиереи выразили желание тоже подключиться к созданию документа, Львов ответил, что «закон будет вырабатываться им единолично, без участия членов Синода» [110].
Возмущенные подобным волюнтаризмом своего светского «надзирателя» собравшиеся в Александро-Невской лавре на частном совещании члены Синода составили заявление-протест, обвиняя обер-прокурора в стремлении быть «безапелляционным вершителем церковных дел», и отказываясь «без особых полномочий от Российской иерархии» брать на себя ответственность за навязанные им обер-прокурором или даже самим правительством постановления[111]. Заявление было предъявлено Львову на заседании 9 марта и вызвало с его стороны бурную реакцию. Обер-прокурор усмотрел в документе претензию членов Синода на всю полноту обер-прокурорской власти. Львов ответил, что у нынешнего состава Синода нет никаких полномочий ни от Временного правительства, ни от епархий, а потому он не может признать иерархов истинными представителями свободной Православной церкви[112].
Вечером того же дня (9 марта) члены Синода посетили председателя Государственной думы М.В. Родзянко. Сообщив о происшедшем конфликте между обер-прокурором и Синодом, они просили содействия для его разрешения, а также разрешения на проведение выборов столичного архиерея. Родзянко в ответ «обещал постараться все уладить». Но, видно не питая особых надежд на Родзянко, члены Синода 10 марта публично заявили о своем намерении подать в отставку. В сложившихся обстоятельствах Львов решил обратиться к помощи «носителя верховной власти», т. е. Временного правительства. На заседании правительства он выступил с заявлением о желательности скорейшего изменения состава «бунтующего» Синода. Правительство, желая сгладить конфликт, не поддержало Львова и настойчиво рекомендовало изменение производить постепенно, с соблюдением необходимой осторожности[113].
Однако Львов не хотел менять своей политики в отношении Синода. Тот, в свою очередь, отвечал глухим сопротивлением реформаторским начинаниям обер-прокурора. Желая разрешить конфликт в свою пользу, Львов воспользовался одной из неотмененных обер-прокурорских привилегий и вошел 14 апреля в правительство с предложением «об освобождении от присутствования некоторых членов Синода и пополнении его состава новыми членами» [114].
После пасхальных каникул Синод приступил к заседаниям. Неожиданно для всех на 15 апреля было назначено экстренное заседание. К участию были приглашены не только присутствовавшие члены Синода, сотрудники обер-прокуратуры, канцелярии Синода, но и все чиновники и секретари и, так сказать, весь обслуживающий персонал. Всего набралось человек 30–40. Это было необычно, и никто не мог предположить к чему ведет Львов. После обычного молитвословия, открывавшего каждое очередное заседание Синода, Львов, обращаясь к собравшимся, проговорил: «Прошу встать и стоя выслушать указ высшей власти». Оглядывая подымающихся иерархов, духовенство, чиновников и прочих, выдержав паузу, обер-прокурор начал читать указ.
По мере его оглашения становилось ясным, что от присутствия в Синоде освобождаются: митрополит Киевский Владимир (Богоявленский), архиепископы – Новгородский Арсений (Стадницкий), Литовский Тихон (Беллавин), Гродненский Михаил (Ермаков), Нижегородский Иоаким (Левицкий), Черниговский Василий (Богоявленский); протопресвитеры – Александр Дернов и Георгий Шавельский.
Из прежнего состава Синода оставлен был на летнюю сессию лишь архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский).
А на место «уволенных» вызывались: экзарх Грузии, архиепископ Платон (Рождественский), архиепископ Ярославский Агафангел (Преображенский), епископы – Уфимский Андрей (Ухтомский), Самарский Михаил (Богданов), протопресвитер Успенского собора Московского Кремля Н.А. Любимов и протоиереи – профессор Петроградской духовной академии А.П. Рождественский, профессор Петроградского университета А.В. Смирнов и Ф.Д. Филоненко.
Услышанное было полной неожиданностью для иерархов. Львову хватило пяти минут, чтобы полностью отринуть «царское наследие» – прежний состав Синода – и расчистить наконец-то поле для своих реформ.
Будучи убеждены, что заседание будет долгим, члены Синода отослали свои кареты и теперь в растерянности маялись внизу, в холле синодального здания, в ожидании новых экипажей. Желая хоть как-то сгладить «неловкость» ситуации, связанной с разгоном Синода по желанию обер-прокурора, но руками правительства, Львов спустился вниз и, прощаясь с иерархами, принял от них святительское благословение.
«Отставленные» члены Синода, в том числе и архиепископ Тихон, хотя и выразили повиновение воле правительства, но в специально составленном акте признали такой способ формирования Синода не соответствующим каноническим требованиям. Однако их демарш остался незамеченным. Им ничего другого не оставалось, как выехать в свои епархии.
26 апреля архиепископ Сергий (Страгородский) в синодальном храме возглавил молебен перед открытием заседания Синода. Присутствовали вновь назначенные члены Синода, в том числе и представители от белого духовенства. После службы перешли в зал заседаний и сели за общий полукруглый стол. С его внешней стороны – архиереи, протоиереи; с внутренней, напротив, – Львов со своей свитой.
Первым заговорил обер-прокурор. Он просто метал громы и молнии, сообщая о «церковных нестроениях» и «дезорганизациях в церковной жизни». Обвинял Синод и Православную церковь в анемии, нежелании идти навстречу демократическим изменениям, которых требует от них паства. «Так вот, – завершал свою погромную речь Львов, – пока не окрепла демократия в церкви, пока не установились правильные отношения всех составляющих церковного организма, до тех пор, – сжатый его кулак с силой ударил по столу, – обер-прокурор не может не вмешиваться в жизнь церкви и не проявлять при этом даже некоторого самовластия…»
После некоторого оцепенения, вызванного бунтарской речью обер-прокурора, вдруг со всех сторон понеслось: «Превышаете полномочия! Не желаете считаться с мнением церковной общественности! Мы будем протестовать!»
Встал со своего места и архиепископ Сергий (Страгородский). Достал свернутый вчетверо листок и принялся читать: «Мы повинуемся воле Временного правительства и разъезжаемся по своим епархиям. Но мы заявляем протест…» То был подготовленный членами Синода старого созыва текст заявления. В нем они выражали свое недовольство и желали обратить внимание власти на произвол в отношении церкви. Уволенные иерархи поручили Сергию, как единственному оставшемуся в составе Синода, довести его содержание до обер-прокурора. Он продолжал читать: «Мы протестуем, поскольку созыв нового состава Синода неканоничен. Ибо и сами епископы в Синод должны избираться всем епископатом, а пресвитеры – всем духовенством. Этого нет, и потому мы протестуем».
Завершив, Сергий хотел было и от себя лично привести доказательства обоснованности претензий уволенных, но смог только произнести: «Господин обер-прокурор…» И тут же был грубо прерван Львовым. Все поняли, что отныне инициатива в деятельности Синода принадлежит не им, а, как это бывало и ранее, обер-прокурору, пусть и «революционному». Им же оставлена незавидная роль марионеток, послушно исполняющих его указания.
В течение трех дней члены нового состава Синода в бурных спорах обсуждали Обращение к клиру и пастве «О мероприятиях высшей церковной власти в связи с предстоящим созывом Всероссийского поместного собора и спешным проведением в жизнь некоторых изменений в области церковного управления». Если главной задачей церковного сообщества объявлялся созыв Поместного собора, то второй – проведение выборного начала во все доступные формы управления, в духовной школе и в церковном суде, поскольку «при изменившемся государственном строе Российская православная церковь не может оставаться при тех порядках, которые отжили свое время»[115].
В целях достижения главных целей Синодом были приняты «Временные положения» и постановления о приходе, о епархиальном управлении, о выборах духовенства и епископов, о Духовных академиях, об исключении из клировых ведомостей «доносительной графы» о поведении прихожан и членов их семей, о разрешении священнослужителям поступать в светские высшие учебные заведения, о разрешении студентам Академии участия в политических партиях и проживание на частных квартирах.
Но и после назначения нового состава Синода трения между ним и обер-прокурором не прекратились. Работе не раз мешали конфликтные ситуации, возникавшие из-за самоуправных действий В.Н. Львова, который зачастую игнорировал Синод, единолично принимая решения по важнейшим церковным вопросам.
Весна 1917 г. – уникальный период в истории России, характеризующийся бурным проявлением религиозной жизни во всем ее многообразии, религиозным возрождением и обновлением. Всколыхнулась многомиллионная православная паства. Лозунг «демократизации» церковной жизни выдвигался чуть ли не повсеместно. Многочисленные съезды духовенства и мирян, наряду с внутрицерковными, выдвигали и политические вопросы. Порою «бунтующие низы» свергали нелюбимых епископов с кафедр из-за их «пристрастия» к прежнему режиму и требовали от Синода утвердить эти решения.
В поддержку таких требований зачастую выступали и новые местные власти. Из Рязани, к примеру, телеграфировали 13 марта 1917 г. обер-прокурору: «Учитывая всю предшествующую деятельность епископа Рязанского Димитрия (Сперовского), стоящего во главе Союза русского народа и принимая во внимание его широкую, все время возбуждавшую население агитационную черносотенную пропаганду во время богослужения, Рязанский исполнительный комитет просит принять меры к срочному удалению Рязанского епископа Димитрия».
Чуть позже в Синод пришел доклад викария Рязанской епархии епископа Михайловского Павла (Вильковского), в котором он сообщал об обстоятельствах «удаления» епископа Димитрия. С особенной горечью описывалась безучастность верующих масс, по церковной терминологии, «тела церковного и семьи духовной», составлявших епархию. «Оказалось, – писал епископ, – ни “семьи”, ни “тела” как не бывало. “Тело” показало себя совершенным подобием бесчувственного трупа, семья – состоящей из одних почти младенцев, которые умеют кое-как лепетать свои молитвы в Божьих храмах, да крепко спорить о том, сколько пятаков и гривенников скостить по случаю “свободы” с своих попов на каждой требе, да с отца благочинного, когда он поедет за сборами на нужды епархии»[116].
Похожие ситуации складывались во многих других губерниях: Владимирской, Воронежской, Екатеринбургской, Екатеринославской, Житомирской, Иркутской, Калужской, Костромской, Московской, Нижегородской, Орловской, Тверской, Харьковской. Синоду приходилось выкручиваться из щекотливых положений. Оскандалившихся пастырей вывозили в Петроград, а затем, бывало и насильно, отправляли на покой, определяя новое место жительства[117]. Обер-прокурор настаивал, чтобы их замещение проходило в выборном порядке на епархиальных съездах с широким участием духовенства и мирян.
В публичных выступлениях приходского духовенства и рядовых верующих все чаще звучали обличительные слова в адрес епископата. Накопившиеся за многие годы «обиды» на власть духовную выливались на страницы светской и даже церковной прессы. Широкий резонанс получило открытое письмо профессора Варшавского университета П.В. Верховского, опубликованное во «Всероссийском церковно-общественном вестнике», в котором были и такие слова:
И в последующем на страницах этого издания (как и многих других) появилось немало аналогичных признаний со стороны иерархов и видных церковно-общественных деятелей.
Политические изменения в России, ставшей самой свободной страной в мире, раскрепощение общества, а также объявленная Синодом демократизация церковной жизни вызвали необычайное оживление. Со своими программами к духовенству и верующим обращаются самые различные церковные группы и движения. Это существовавшие еще во времена Предсоборного присутствия и Предсоборного собрания – «Группа 32-х» и «Союз прогрессивного петроградского духовенства», которые публично и сразу приветствовали Временное правительство и его церковный курс, направленный на «уничтожение цезарепапизма» и призвали клириков и мирян активно включиться в дело построения новой России и новой свободной церкви. В центре внимания их лидеров была не только церковная проблематика, но вопросы политические и экономические [119].
Среди вновь возникших после Февральской революции выделялись:
• «Союз церковного единения», во главе которого стояли петроградские священники П. Кремлевский и Г. Сербаринов, а в программе главной целью значилось объединение православного клира и верующих в обновленной церкви, построенной на свободных началах.
• «Всероссийский союз демократического православного духовенства и мирян», возглавлявшийся членом Думы из фракции прогрессистов священником Д.Я. Поповым. Ему удалось привлечь в ряды Союза таких видных общественных деятелей, как протоиерей А.И. Введенский и профессор Б.В. Титлинов. Программа Союза далеко выходила за рамки чисто церковных вопросов. Основной постулат («демократизация») включал в себя демократизацию политическую (республика, народовластие), социальную (уничтожение сословий, равноправие женщин, абсолютная свобода мысли, слова и совести, обязательное бесплатное обучение в низшей школе и бесплатная средняя и высшая школа, преподавание на родном языке), экономическую (справедливое отношение между трудом и капиталом, равномерное распределение земных благ между всеми).
Текст из статьи епископа Серафима
Один из лидеров движения за обновление церкви петроградский священник А.И. Введенский в своих газетных статьях, проповедях, выступлениях на собраниях и митингах призывал «обратить самое серьезное внимание всех христиан на колоссальное значение экономического вопроса». Он упрекал и историческую, и современную церковь в том, что она сознательно «закрывала глаза» на «вопиющую нужду и смертную бедность миллионов братьев-христиан». В программной статье «Христианство и социальный вопрос» Введенский призывал: «Теперь нам, духовенству, надо говорить правду, абсолютную правду, т. е. делать то, что мы привыкли делать менее всего. Однако это наш долг, и мы, теперь хотя бы волею судеб, не можем от него отвернуться. Будем же говорить правду»[120].
О какой же правде говорил Введенский? В чем смысл ее? По мнению священника, она в том, что «социализм не враг христианства, а друг, идейный брат». Социализм и христианство имеют совпадающую конечную цель: «установить на земле такое высшее общечеловеческое состояние, когда будут вытерты все слезы, когда не будет более ни горя, ни печали, ни боли, ни наказания». Иными словами, перенести на российскую почву идеи «христианского социализма», более полувека распространявшиеся в Западной Европе, – вот цель и задача Введенского и тех, кто поддерживал его. Конечно, «совмещая» христианство и социализм, обновленцы имели в виду лишь этический аспект, а не политическую основу «правды» социалистического учения. «Ленинство, – как писал Введенский, – не состоятельно ни с какой точки». А потому отвергалось насилие, в том числе и революционное, как средство переустройства существовавшего порядка вещей.
Даже робкие попытки Введенского привлечь внимание российского духовенства к проблемам земного бытия паствы вызвали отповедь со стороны консервативной части православной иерархии и духовенства, выступавших против любых нововведений в церковной жизни. Со страниц «Всероссийского церковнообщественного вестника» профессор Т. Прохоров «строго указал» Введенскому на то, что ни при каких обстоятельствах учение Маркса и Энгельса не может быть «братом христианства» по причине его «революционности». «Христианство, – писал Прохоров, – призывает не к борьбе, не к насилию, не к диктатуре одного класса над другими, а к единению, к братской любви. Не насилие, с точки зрения христианства, должно создать братство, а христианская любовь»[121].
Первым серьезным опытом «церковной демократии» стали выборы митрополита на Петроградскую кафедру. Газеты пестрели заголовками: «Граждане Церкви! Идите в храмы, принимайте участие в выборах, созидайте обновленную церковную жизнь!»
В «Церковно-общественном вестнике», ставшим рупором либерального духовенства, печатались биографии тех, кто выдвигался на Петроградскую кафедру. Среди прочих была напечатана и биография архиепископа Тихона. С 11 мая 1917 г. в каждом из действующих храмов Петрограда проходили собрания по выдвижению делегатов на епархиальный собор. Он открылся 23 мая в присутствии 1600 делегатов. Первый день его работы прошел в предварительных собраниях, на которых выдвигались и обсуждались кандидатуры. Всего их было названо одиннадцать: из епископов и белого духовенства.
24 мая в Казанском соборе после литургии и молебна началось предварительное голосование по кандидатам. Оно определило трех лидеров – архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский), епископ Уфимский Андрей (Ухтомский) и епископ Гдовский Вениамин (Казанский). При окончательном голосовании абсолютное большинство делегатов отдали предпочтение епископу Вениамину[122]. Синод вынужден был признать итоги выборов, и возвел Вениамина в сан архиепископа с правом именоваться архиепископом Петроградским и Ладожским.
…Спустя месяц прошли выборы на митрополичью кафедру во второй российской столице – Москве. Съезд духовенства и мирян проходил в Епархиальном доме (Лихов пер., 6). Жить же делегатам предстояло в здании Московской семинарии (ул. Божедомка, 3), где для каждого в общежитии выделена была койка, с двумя подушками, байковым одеялом и тюфяком с простыней.
19 июня, в четыре часа дня, состоялось официальное открытие съезда, с последующим обсуждением организационных вопросов съезда. Первое рабочее заседание съезда открылось 20 июня в девять часов утра в большом зале Епархиального дома. Уже по первому вопросу: – избирать ли митрополита из монашествующей среды, или из «достойных мирян»? – развернулась ожесточенная дискуссия. Кандидатуры в основном выдвигались двумя влиятельными общественно-церковными группами. Первая – московское духовенство во главе с протоиереями Добронравовым, Боголюбским и Цветковым – предложила архиепископов: Северо-Американского Платона (Рождественского), Литовского Тихона (Беллавина), протопресвитера военного и морского духовенства Георгия Шавельского. Вторая – духовенство и миряне, примыкавшие к кружку А.Д. Самарина, предложила архиепископов: Кишиневского Анастасия (Гриба-новского), Новгородского Арсения (Стадницкого), Харьковского Антония (Храповицкого); епископов: находящегося на покое бывшего Дмитровского Трифона (Туркестанова), Уфимского Андрея (Ухтомского), Дмитровского Иоасафа (Каллистова). Споры продолжались и вне зала заседаний, в различного рода частных совещаниях и обсуждениях.
К концу дня удалось составить список претендентов для предварительного голосования. В него были включены 13 человек: епископы, священники, миряне. Тайное голосование записками выявило «лидеров», получивших по 297 голосов – архиепископ Литовский Тихон (Беллавин) и А.Д. Самарин. Третьим, со значительным отрывом – 61 голос, стал епископ Уфимский Андрей (Ухтомский). Остальные и вовсе набрали по незначительному числу голосов. Когда стали известны результаты, многие начали высказывать опасения, что в таком случае выборы и вовсе могут не состояться, раз никто не набирает уверенного большинства. Образовались группки, вступавшие в сговор о возможной передаче голосов в пользу конкретного кандидата. Лишь к часу ночи делегаты съезда разошлись по своим комнатам в общежитии.
Архиепископ Тихон в то время жил наездами в Москве, в Даниловом монастыре, в качестве «гостя» после эвакуации из своей Виленской епархии. У него не было общероссийской известности ни в обществе, ни в церковных кругах, какая, безусловно, была, например, у архиепископов Антония (Храповицкого) или Сергия (Страгородского), Арсения (Стадницкого). Не был он ни известным проповедником, ни авторитетным богословом. Наверно, его можно было отнести к типичным епископам-администраторам, которых много было в Православной церкви[123]. Мало кто его знал и в Москве. Не присутствовал он и на съезде, находясь в Петербурге, будучи ранее вызванным в заседания Синода. Правда, о нем ходили слухи как об очень добром и гуманном владыке. Имя его всплыло в ходе частных совещаний делегатов съезда. Как бы невзначай директор одной из московских гимназий, служивший при Тихоне в Ярославле, предложил его кандидатуру. Правда, из аргументов всего-то и было упоминание о том, что «при Романовских торжествах в Ярославле все получили награды и не получил награды только один Тихон, и за то, что в день празднования разошелся с губернатором» [124]. Но как представляется нам, его включили в список для голосования как «нейтральную фигуру» по отношению к сложившимся противоборствующим церковным группировкам среди московского духовенства, каждая из которых стремилась продвинуть своего кандидата. Но, как это зачастую и бывает в таких случаях, именно она и прошла.
Фигура А.Д Самарина, опытного общественного деятеля, бывшего предводителя Московского дворянства, была очень популярной в Москве. Представитель известной славянофильской семьи, он заставил заговорить о себе еще в 90-х гг. XIX столетия, выступая в качестве церковного публициста, оппонента В.С. Соловьева, а затем, став в 1915 г. на короткий срок обер-прокурором Святейшего синода. Его окружал ореол «борца» с распутинщиной. Именно об этом, к примеру, говорил во время выдвижения кандидатов в список для предварительного голосования священник Кедров:
Вместе с тем, этого человека поддерживали и некоторые из монархистов, среди которых ходили слухи об особой близости Самарина и последнего русского царя Николая II, якобы установившейся после их встречи в Ставке в 1915 г. [126]
На 21 июня в кафедральном храме Христа Спасителя было назначено решающее голосование по двум намеченным епархиальным съездом кандидатурам. В восемь утра из Успенского собора Кремля отправился в храм Христа Спасителя многочисленный крестный ход с иконами Московских святителей и чудотворной Владимирской иконой Божией Матери. Во главе процессии шел епископ Серпуховской Арсений (Жадановский). В храме его встречал член Синода архиепископ Ярославский Агафангел (Преображенский) с соборным причтом.
Храм уже был полон. В середине – делегаты съезда-выборщики, причем левую сторону зала заняли миряне, а правую – духовенство; на хорах – богомольцы, допущенные внутрь храма по особым входным билетам. С правой стороны у иконостаса расположился хор из 600 священников, диаконов и псаломщиков, облаченных в епитрахили и стихари из золотой парчи. На правом клиросе расположился и обер-прокурор Синода В.Н. Львов.
В 9 часов началась торжественная литургия под возглавленном архиепископа Агафангела (Преображенский) с множеством сослуживших ему епископов и духовенства. По ее завершении начались приготовления к выборам. На середине собора был поставлен большой стол, покрытый красным сукном, рядом – кресла для членов наблюдательной комиссии. Перед солеей поставили четыре урны и возле них небольшие столики и стулья для наблюдающих за голосованием. Когда подготовительные работы были завершены, к собравшимся с пастырским словом обратился архиепископ Агафангел. Он от имени Синода благословил свершение избрания архипастыря на московскую кафедру.
Акт избрания начался. Каждый из выборщиков подходил к столику, где секретарь проверял его входной билет, отмечал в списке и пропускал к урне для голосования, куда выборщик опускал свой заполненный бюллетень голосования в конверте. После двухчасовой процедуры голосования все четыре урны были заполнены. Их отнесли в середину зала и высыпали на большой стол, стоявший на возвышении. Теперь началась процедура подсчета голосов в каждой урне. По итогам вслух объявлялись результаты. Две урны не дали ощутимого перевеса ни одной из кандидатур. Но вот третья дала большое преимущество Тихону, четвертая – Самарину, но с очень небольшим перевесом. Общий подсчет голосов завершился ближе к четырем часам. По его результатам избирательная комиссия составила и подписала специальный акт, переданный в алтарь храма находившимся там архипастырям. После этого все двери собора были открыты и публика, ожидавшая конца выборов, моментально заполнила собор. Из алтаря, через открытые царские врата, вышли четыре архипастыря в мантиях и встали на амвоне лицом к народу. Архидиакон Успенского собора Московского Кремля Константин Розов своим мощным басом стал читать акт об избрании московского архипастыря:
Сторонники Самарина тут же покинули храм, а там еще не менее часа оставалась толпа духовенства и верующих, под колокольный торжественный звон, лобызая и поздравляя друг друга с избранием московского архипастыря.
Из 845 выборщиков участвовали в голосовании 793 человека. Архиепископ Тихон получил 481 голос, А.Д. Самарин – 303. Как выяснилось, победа была обеспечена голосами духовенства, в последний момент объединившегося в нежелании пропустить на место епархиального архиерея мирянина.
Результаты голосования были сообщены в Синод, и тот 23 июня 1917 г. своим указом утвердил итоги выборов. Архиепископу Тихону «приказывалось»: «быть архиепископом Московским и Коломенским, Свято-Троицкой лавры священно-архимандритом, без возведения в сан митрополита до решения этого вопроса собором». Хозяйственному управлению поручалось незамедлительно выдать Преосвященному Тихону «прогонные деньги на проезд от Петрограда до Москвы и сверх сего пособие на подъем и путевые издержки причитающуюся по расстоянию сумму», дабы он мог незамедлительно прибыть на новое место служения.
28 июня православная Москва встречала на Николаевском вокзале своего новоизбранного архипастыря. Выйдя из вагона, Тихон осенил всех благословением, и первыми его словами были: «Благословение Божие да пребудет всегда над возлюбленной моей новой паствой. Душевно рад, что по неисповедимым судьбам Промысла Божия придется быть архипастырем в христолюбивой Москве, этом сердце великого государства Российского».
Затем архиепископ в карете под звон колоколов, а также и все встречающие проследовали к часовне Иверской иконы Божией Матери, где было отслужено краткое молебствие с провозглашением многолетия «архиепископу Московскому и Коломенскому и Свято-Троицкой Сергиевой лавры священно-архимандриту Тихону». Архипастырь Московский приложился к чудотворному образу и, преподав благословение братии часовни и богомольцам, отбыл на подворье Троице-Сергиевой лавры, ставшее после изгнания французской армии из Москвы местом постоянного пребывания московских митрополитов. Даже и в 1917 г. место это было, хотя и в центре Москвы, но достаточно уединенное. К подворью примыкал сад, где в центре находилась беседка, как ее называли, Филаретовская. По преданию, в ней отдыхал и писал свои труды митрополит Филарет (Дроздов). Как знать, может, именно здесь Филарет и написал свой «отклик» на известное стихотворение Александра Пушкина.
В оранжерее, расположенной в глубине сада, выращивались диковинные цветы и плоды. В саду росли и фруктовые деревья – яблони, груши, вишня, кусты малины и смородины. Но главное очарование этого сада составлял сине-зеленый ковер подснежников, каждую весну покрывавший его почву.
На следующий день состоялось торжественное вступление архиепископа Тихона на древнюю Московскую кафедру: утром он служил в Казанском соборе на Красной площади и оттуда вместе с крестным ходом проследовал в Кремль. Здесь он посетил кремлевские соборы: Успенский, Благовещенский и Архангельский – и везде были толпы богомольцев, приветствия, молебствия, лобзание святых икон и древних мощей угодников Божиих, слова, поучения, молитвы, многолетия и колокольный звон. В митрополичьих покоях Чудова монастыря Тихон встретился со своими новыми «соработниками»: викарными епископами, архимандритами московских монастырей, благочинными московских церквей, ректорами и преподавателями семинарии, церковными старостами, членами Консистории и служащими по духовному ведомству.
Продолжая свое знакомство с епархией, 3 июля архиепископ Тихон прибыл в Троице-Сергиеву лавру. Здесь, в здании Духовной академии, под его председательством прошел съезд ученого монашества. А 16 июля здесь же открылся Всероссийский съезд представителей монашества, который должен был выработать программу преобразований монашеской жизни, с представлением ее впоследствии Поместному собору.
Выборы архиепископов в Петрограде и Москве носили характер чрезвычайности и исключительности. Вместе с тем, они показали, что церковный народ принял эту форму избрания правящих владык. Закрепляя этот порядок, Синод 5 июля 1917 г. выпустил официальное определение о выборности епископата. После этого выборы по вновь утвержденным правилам состоялись в ряде епархий: Екатеринбургской, Курской, Орловской, Рязанской, Саратовской, Тульской, Харьковской…
Для архиепископа Московского Тихона памятными стали выборы во Владимирской епархии. Здесь, в мартовские дни 1917 г. владимирское духовенство и миряне вослед губернским властям поспешали отрапортовать Временному правительству об отречении от прежнего образа правления державы Российской и всемерной поддержки и признании новой, пусть и временной, власти. Епархиальный съезд, прошедший 21 марта 1917 г., выразил недоверие правящему архиепископу Владимирскому Алексию (Дородницыну), в вину которому были поставлены его связь с Григорием Распутиным и монархические убеждения, а также его манера деспотического, а порой и издевательского, правления приходским духовенством и паствой, не зря же духовенство называло его «Бич Божий и Его гнев для епархии». Из 372 членов съезда не нашлось ни одного, кто бы выступил в защиту Алексия, и съезд единодушно постановил удалить его из епархии и отправить на покой.
На 8–9 августа 1917 г. было намечено проведение Чрезвычайного съезда духовенства и мирян Владимирской епархии. По решению Синода во Владимир для наблюдения за правильностью проведения выборов была направлена особая комиссия под руководством архиепископа Московского Тихона.
День предварительного обсуждения выявил четырех кандидатов, набравших наибольшее количество голосов: протоиерей Петроградского Казанского собора Налимов (207), архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский) – 187, епископы – Уфимский Андрей (Ухтомский) и Юрьевский Евгений (Мерцалов) – каждый менее 100 голосов.
9 августа по уже сложившейся новой практике состоялось торжественное избрание епископа в древнем кафедральном Успенском соборе. Члены съезда вызывались по списку; подходя к урне, они предъявляли свои делегатские билеты и опускали бюллетень в урну для голосования. При этом, дабы выборы были еще более «прозрачными», имена кандидатов, называемых в записках, громко выкликались, и присутствовавшие в храме могли «вживую» следить за течением голосования. Уже первые 10–15 минут удивили присутствовавших тем, что имени епископа Андрея не было ни в одном из бюллетеней. Как позже прояснилось, он отказался от участия в голосовании и призвал своих сторонников отдать голоса за архиепископа Сергия. Поначалу количество подаваемых бюллетеней не давало преимущества кому-либо из трех кандидатов. Но вот все реже выкликалось имя епископа Евгения, а потом и протоиерея Налимова. Окончательные результаты голосования, утвержденные комиссией архиепископа Тихона, оказались следующими: архиепископ Сергий получил абсолютное большинство голосов (307), протоиерей Налимов – 204, епископ Евгений – 27. Таким образом, архиепископ Сергий стал архиепископом Владимирским и Шуйским, и первым, кто его поздравил с этим, был архиепископ Тихон.
Еще одним вопросом, активно обсуждавшимся в весенне-летние месяцы в церковной среде, был вопрос о форме и характере взаимоотношений Православной церкви с государством в новых политических условиях.
Росло число тех, кто призывал критически оценить прошлое во взаимоотношениях церкви и государства, учесть настроения масс, пойти по пути демократизации данной сферы общественных отношений. Они были не только в столицах, но и в крупных промышленных центрах, и даже в далекой провинции. Так, в Томской губернии Народное собрание 9 мая 1917 г. рассмотрело доклад специальной комиссии по «церковному вопросу». В итоговом документе были сформулированы принципы, на которых должны строиться отношения государства и Православной церкви в новой России. Вот некоторые из них: отделение церкви от государства и школы от церкви, равенство религий перед законом, национализация монастырской и церковной собственности и т. д.[128]
Даже среди, казалось, проправославно настроенного крестьянства, нашли поддержку новые идеи и настроения относительно государственно-церковных отношений. К примеру, на собрании представителей крестьянских депутатов от волостей Калужской губернии, собравшихся 29 мая 1917 г., были сформулированы следующие требования: «обучение должно быть всеобщее, бесплатное и обязательное для всех, и школа должна быть едина от низшей до высшей… Отделить церковь от государства и школу от церкви» [129].
В адрес Всероссийского крестьянского съезда, собравшегося в мае 1917 г. в Петрограде, поступили сотни телеграмм, писем, наказов от крестьянских сходов и губернских съездов с предложениями по реформированию государственно-церковных отношений. В «Примерном наказе», составленном на основании наказов, доставленных делегатами съезда с мест, говорилось: «Должны быть признаны следующие неотъемлемые права человека и гражданина: свободы совести, религий; уничтожены – вероисповедные ограничения. Церковь должна быть отделена от государства, и религия должна быть частным делом каждого гражданина. Школы должны быть отделены от церкви. Церковно-приходские училища должны быть преобразованы в народные училища»[130].
Во всевозможных публичных собраниях, на различного рода сходах, в прессе крестьянство обвиняло духовенство в антиправительственной и черносотенной агитации, что служило поводом для его удаления с приходов, преследования и даже арестов.
Сводки Главного управления по делам милиции МВД о положении дел в губерниях переполнены были донесениями о повсеместно происходивших конфликтах селян с духовенством из-за конфискации крестьянами церковно-приходской земли, монастырских имуществ, лесных и покосных угодий и т. п. Многочисленны были случаи наступления на церковно-монастырскую собственность и со стороны повсеместно формируемых Советов рабочих и солдатских депутатов. Нередко конфискации подлежали и церковные типографии. Так произошло в Киевской, Почаевской и Троице-Сергиевой лаврах, в Московской Синодальной конторе. При этом печатание молитвенников и иной религиозной литературы запрещалось под предлогом, что в них упоминалось царское имя [131].
«Изгнания» и «притеснения» представителей духовенства достигли колоссального размаха. По данным МВД, с апреля по октябрь 1917 г. захват крестьянами монастырских и церковных угодий имел место в 51 губернии. Пытаясь приостановить натиск народных масс на церковно-монастырскую собственность, 18 мая глава правительства князь Г.Е. Львов отправил губернским комиссарам циркуляр, в котором отметил, что «самовольное вмешательство сельских, волостных, уездных и губернских общественных комитетов в церковную жизнь, определяемую лишь церковными законами, является недопустимым и незаконным»[132]. Но это предписание, как в последующем и аналогичный циркуляр от 7 октября Главного управления по делам милиции, подготовленное по просьбе Министерства исповеданий, остались только на бумаге.
Ключевой вопрос реформы отношений государства и церкви в новых политических условиях – об отделении церкви от государства – перестал быть запретным для православного духовенства. Весной и в начале лета он обсуждался даже на нескольких съездах духовенства – в Воронежской, Тверской, Орловской епархиях. Хотя в большинстве епархий духовенство не желало отказываться от прежних воззрений на взаимоотношения церкви государства, как отмечалось, например, в постановлении епархиального съезда в Самаре:
Наиболее оживленно обсуждался вопрос «отделения» в обеих столицах. Примечательна статья профессора Санкт-Петербургской духовной академии Б.В. Титлинова «Отделение церкви от государства», опубликованная во «Всероссийском церковно-общественном вестнике»[134]. В ней разбирались различные точки зрения относительно возможных отношений между государством и религиозными объединениями в «демократической России». Автор убеждал, что церкви нет оснований страшиться «отделения» от государства, ибо в прошлом этот союз был и неравноправным, и тягостным для церковного института.
Хотя Титлинов видел множество «идейных выгод» в освобождении церкви от государственной зависимости, предвосхищал в связи с этим рост нравственного авторитета русского православия, и считал отделение «величайшим благом», все же он признавал такое решение для России преждевременным. Настаивал на постепенности в его реализации, выражая надежду, что и государство, на которое ложится моральная ответственность за создавшуюся ситуацию, «бросить церковь сейчас… не имеет права».
Но взгляды Титлинова не находили поддержки среди большей части духовенства и иерархии, которые выступали за сохранение союзнических отношений Православной церкви с российским государством и против каких-либо форм «отделения» церкви от государства. Наиболее наглядно эта позиция проявилась в ходе работы собравшегося в начале июня 1917 г. в Москве Всероссийского съезда духовенства и мирян. Главными на нем были два вопроса: об отношении церкви к свершившейся революции и о проблемах взаимоотношения государства и церковного института.
Показательно, что делегаты, как это ни трудно им было, не призывали к восстановлению поверженного самодержавия. Как выразился один из основных докладчиков на съезде, преподаватель Московской духовной семинарии М.И. Струженцов: «царское самодержавие, как исполнившее в истории свое назначение внешнего собирания Руси, должно отойти в прошлое».
Участники съезда весьма критично характеризовали состояние государственной и церковной жизни накануне Февральской революции. Популярный в церковных кругах князь Е.Н. Трубецкой говорил: «в те дни императорская Россия стала похожа на темное, бесовское царство, и случилось это именно вследствие глубокого упадка жизни религиозной, духовной. “Распутин роди Питирима. Питирим роди Штюрмера” – вот ходячая стереотипная фраза, которая всего несколько месяцев назад прекрасно резюмировала сущность создавшегося у нас положения. Россией правил бес, – нужны ли другие объяснения той грязи, которую мы видели, той атмосферы лжи, предательства и измены, которая нас окружала?»[135]
Думается, что резкость публичных заявлений о сошедшей с исторической арены царской династии в связке с обличением распутинщины объяснялась достаточно широко распространенными в российском обществе настроениями. Преподаватель Московской духовной академии, доктор богословия А.Д. Беляев в своем дневнике под датой 23 марта 1917 г. записал:
Общий политический настрой участников Московского съезда проявился в призывах к пастве принять свершившиеся изменения государственного строя в России, поддержать Временное правительство, «подчинение которому необходимо во избежание гибельного безначалия». В приветственной телеграмме Временному правительству съезд писал: «Собравшийся в Москве всероссийский съезд православного духовенства и мирян приветствует Временное правительство, как опору порядка и законности в стране, и выражает уверенность, что, опираясь на все здоровые силы России, правительство доведет страну до Учредительного собрания, которое организует новый прочный государственный строй»[137].
Перед делегатами съезда выступил и обер-прокурор В.Н. Львов. Он подтвердил, что целью правительства является «отделение» Православной церкви от государства, но при этом подчеркивал, что «необходима долговременная подготовка к этому акту, т. к. существует тесная связь между церковью и государством и немедленное отделение явится разрухой и для церкви, и для государства. Итак, предварительно необходимы:
1) дарование церкви свободы,
2) разграничение сфер церковной и государственной и
3) через очень долгий промежуток времени полное отделение церкви от государства»[138].
Съезд почти единодушно не принял такой позиции. Отдельные попытки в защиту «отделения» потонули в общем хоре его противников. Их позицию сформулировал тот же Е.Н. Трубецкой в краткой, ставшей поистине крылатой, фразе: «Лозунг отделения церкви от государства выдвигается против церкви людьми ей враждебными или к ней равнодушными. И в наших рядах, и на епархиальных съездах он может быть поставлен только по недоразумению. Отделение церкви от государства есть полное упразднение церкви, коего мы допустить не можем и не должны»[139].
Это мнение и было закреплено в единогласно принятой резолюции, зафиксировавшей православное видение основных принципов церковно-государственных отношений:
Работа Всероссийского съезда, принятые на нем решения, воспринятые в церковных кругах как голос всей церкви, идущей к своему Поместному собору, однозначно свидетельствовали, что иерархия практически в полном составе и большинство духовенства выступали за сохранение российского государства как «христианского государства», неразрывными узами связанного с православием. По существу, эта позиция «корпоративного интереса» противопоставила церковь всему разбуженному революцией российскому обществу.
Во-первых, подавляющее большинство неправославных религиозных организаций выступало за строительство новых государственно-церковных отношений на принципах отделения церкви от государства, правового равенства религий и религиозных организаций.
Во-вторых, абсолютное большинство политических партий России, имевших значительную поддержку во всех слоях общества, в своих программных документах осуждало прежнюю «религиозную политику» в Российской империи и высказывалось за строительство светского государства.
Несовпадение взглядов политических организаций и Православной церкви на предпочтительный характер государственно-церковных отношений улавливалось пытливыми наблюдателями даже в церковной среде. Они не отрицали права церкви на выявление своей собственной позиции, но подчеркивали, что вопрос этот будет и должен решаться в сфере политической, и государство при этом будет проводить свою собственную линию. Передовая статья во «Всероссийском церковно-общественном вестнике» прямо указывала:
Сразу же после Московского Всероссийского съезда духовенства и мирян началась практическая подготовка к Поместному собору. Непосредственно ее осуществлял Предсоборный совет[142], сформированный из представителей синодальных учреждений, правящих иерархов, делегатов от духовных школ и монастырей – всего 62 члена, среди них был и архиепископ Виленский Тихон. Возглавил Совет на правах исполняющего обязанности первенствующего члена Синода архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский).
12 июня в Синодальной церкви состоялся молебен под возглавленном архиепископа Сергия по случаю открытия заседаний Совета. Выступая перед его членами, Сергий призывал отбросить всякие колебания, решительно взяться за работу, поскольку Собор, как он выразился, «при всем его мистическом величии есть явление для Церкви повседневно необходимое, есть условие ее нормальной жизни, без которого она не может жить, как нельзя жить без пищи и воздуха».
Решено было за основу подготавливаемых проектов взять материалы Предсоборного присутствия (1906) и Предсоборного совещания (1912) – особых представительных комиссий из иерархов и видных церковно-общественных деятелей, которые занимались подготовкой программы Поместного собора, порядка его проведения и богословской разработкой вопросов, подлежавших обсуждению. Однако тогда, несмотря на то, что все необходимые проекты документов были подготовлены, император Николай II не дал своего согласия на созыв Собора. И вот теперь, после падения самодержавия, церковь получила возможность («третью попытку», по словам Сергия (Страгородского) вновь обратиться к насущным для нее вопросам и разрешить их согласно канонам и традициям, с учетом общественно-политической ситуации в стране и внутреннего состояния Российской православной церкви. Участники заседаний разделились на десять тематических отделов, в которых и сосредоточилась вся основная работа по подготовке проектов различных документов по тем или иным аспектам реформы [143].
Нешуточная борьба разгорелась относительно устройства высших органов церковной власти: патриарх или коллегиальный орган? Собственно говоря, это было продолжение уже много десятилетий длившегося спора. Еще в 1906 г. профессор Санкт-Петербургской духовной академии Н.Н. Глубоковский, высказываясь в защиту патриаршества, говорил: «я чувствую необходимость в сильном централизующем главенстве церковном, действующем по полномочию, от имени и ради Церкви и ответственном перед нею. Нам нужно, чтобы кто-нибудь разбудил, сплотил и воодушевил нас, сам, вдохновляясь одушевлением солидарной массы. При тишине внутренней и союзе с миром – он есть естественный выразитель и фокус жизнедеятельности целого, посредник сношений и ходатай; при раздоре – его связующий центр и готовый предводитель»[144].
Но всегда находились сторонники и иной точки зрения, видевшие в восстановлении патриаршества несоответствие церковным канонам и практике Древней церкви, считавшие, что оно будет способствовать росту авторитаризма в церковных делах, излишней централизации церковного управления. Немало имелось и тех, кто прямо называл идею восстановления патриаршества «странной» и «ненужной». При этом нередко ссылались на слова митрополита Московского Филарета (Дроздова). «Очень ли велика разница, – писал он, – что в России первенствующий член Святейшего синода не называется патриархом… Восстановлять патриарха было бы не очень удобно: едва ли он был бы полезнее Синода. Если светская власть начала тяготеть над духовной, почему один патриарх тверже вынес бы сию тяжесть, нежели Синод» [145].
Члены Совета пока вслух о патриаршестве и не мечтали. Им казалось, что этого «не потерпит» Временное правительство. Пока члены Совета отстаивали идею «коллегиального органа» во главе церкви. Но каким он должен быть? Меньшая часть членов настойчиво выступала за наличие лишь одного органа – Священного синода. Причем мыслилось, что в его составе епископат будет представлен в заведомом меньшинстве, и тем самым мнение епископата фактически не будет иметь какого-либо значения при решении дел в Синоде. Большинство же пыталось отстоять идею двухпалатной системы управления: из Священного синода и Высшего церковного совета – дабы епископы могли самостоятельно обсуждать и выносить свое коллегиальное решение.
Как вспоминал спустя тридцать лет митрополит Волынский Евлогий (тогда архиепископ Волынский): «Либеральные профессора стояли за синодальное, коллегиальное начало и высказывались против патриаршества, усматривая в нем принцип единодержавия, не отвечающий якобы требованиям данного исторического момента. Этот взгляд одержал верх, и патриаршество в Предсоборном присутствии (Совете) провалили»[146].
Стоит добавить, что причину «провала» идеи патриаршества следует искать, очевидно, и в духовно-нравственном состоянии епископата, и в господствующих в обществе оценках и отношении к нему в момент крушения самодержавия[147]. Этому подтверждение можно найти и в свободной от официальной лакированности частной переписке иерархов Русской церкви. К примеру, епископ Иннокентий (Пустынский) в конце марта 1917 г. писал своему духовному наставнику архиепископу Новгородскому Арсению (Стадницкому):
Заинтересованно и остро обсуждался в VIII отделе Совета еще один насущный вопрос – о правовом положении церкви в государстве. С вступительным докладом выступил профессор Ф.И. Мищенко, представивший современные формы церковногосударственных отношений. По его мнению, в Европе были две системы: первая – система отделения (Франция) и вторая – система государственного верховенства над церковью (Германия). Докладчик отдавал предпочтение второй форме как «системе будущего», и для России особо подходящей, поскольку в России, как ему казалось, нет причин, которые вызвали в некоторых странах отделение церкви от государства.
Эта точка зрения не была поддержана председателем отдела архиепископом Арсением (Стадницким). По его мнению, существовали четыре вида церковно-государственных отношений:
1) католический (где церковь и государство существуют параллельно);
2) протестантский (где церковь является частью государства);
3) частно-правовой (где церковь низводится на положение частного общества);
4) византийский («симфония» церкви и государства).
Архиепископ высказался и против «симфонии», и против французской модели отделения, заявив, что «государство должно признать за церковью великую культурную силу и оказывать ей всяческую поддержку». Все же, как заметил он, «системой будущего» правильнее назвать систему отделения церкви от государства, «как последнюю стадию в историческом процессе постепенного разграничения светской и духовной областей»[149]. Архиепископ заключил, что отдел остановился на принципе «свободная церковь в свободном государстве», при котором церковь перестанет быть ведомством и ее союз с государством будет не внешним, а внутренним. Это мнение архиепископ донес 13 июля до общего собрания Предсоборного совета.
Совет после постатейного чтения принял проект документа «О правовом положении Православной церкви в России». Несколько позднее, 19 июля, документ был утвержден Синодом. Данный проект вобрал в себя наиболее принципиальные и пользующиеся наибольшей поддержкой у православной иерархии и духовенства положения, ранее выдвигавшиеся и озвученные на различных съездах духовенства, в церковной печати. Очевидны три основополагающих момента:
1) свести к минимуму прямую административно-управленческую зависимость церкви от светских властей;
2) не только сохранить прежние преимущества и привилегии церкви, но и постараться расширить и узаконить их;
3) выстроить систему взаимоотношений церкви и государства, свойственную конфессиональному государству, тем самым напрочь отринуть идею светского государства для России.
В заседаниях Предсоборного совета определена была дата открытия и место проведения Поместного собора – 15 августа, в день Успения Пресвятой Богородицы, в Успенском соборе Московского Кремля. Это объяснялось, во-первых, желанием успеть подготовить решение Собора о государственно-церковных отношениях в новых условиях до начала работы Учредительного собрания (30 сентября); и, во-вторых, необходимостью успеть подать предложения в формируемый на 1918 г. государственный бюджет по ассигнованиям на нужды церкви.
Вопреки раздававшимся предложениям ограничить круг участников Собора исключительно епископами, большинство Совета проголосовало за то, чтобы пригласить к участию в Соборе: епископов, клириков и мирян, выборы которых должны были состояться в три этапа: на приходских, благочиннических и епархиальных собраниях. Кроме епархий делегаты на Собор выдвигались от армии и военного духовенства, от монастырей и духовных академий, от университетов и Академии наук, от Государственной думы и Государственного совета.
Предсоборный совет заседал в обстановке углубляющегося кризиса Временного правительства, обостряющейся борьбы между различными социальными силами и движениями, политическими партиями. В Петрограде 3–5 июля 1917 г. проходили многолюдные стихийные антиправительственные выступления. Участвовавшие в них солдаты, матросы, рабочие протестовали против продолжения Временным правительством военных действий на фронтах, требовали немедленной отставки правительства, передачи власти Советам и переговоров с Германией о заключении мира. Большевики пытались возглавить этот протест и взять власть в свои руки.
Митрополит Евлогий (тогда архиепископ Волынский) спустя 30 лет так описывал обстановку, в которой работал Совет:
В конце концов правительственным войскам, опиравшимся на сводные отряды георгиевских кавалеров и юнкеров, под прикрытием артиллерии удалось разогнать восставших. Но и Временному правительству пришлось поступиться некоторыми своими фигурами: ушел в отставку министр юстиции П.Н. Переверзев, а затем и председатель правительства князь Г.Е. Львов. На место последнего был избран А.Ф. Керенский; первое, что он сделал, – переместил правительство из Мариинского дворца в Зимний. В конце июля освобожден был от обязанностей обер-прокурора Святейшего синода В.Н. Львов, что в православных кругах было воспринято с облегчением. На его место был назначен А.В. Карташев [151].
В июле, завершив свои основные дела, согласно намеченной ранее повестке заседаний, члены Совета стали разъезжаться из столицы по своим епархиям, чтобы оттуда направиться вместе со своей делегацией в Москву, на открытие Поместного собора.
…На Московском вокзале Петрограда царило обычное оживление. Толпы приезжающих и отъезжающих, встречающих и провожающих. Снующие между людьми ловкие носильщики, разносчики всякой снеди и товаров, проводники, машинисты, нестройные солдатские ряды, крестьяне с заплечными мешками, спешащие по своим делам мальчишки. Разноголосый шум и гул. Казалось, каждый занят своим собственным делом и в этой занятости не замечает происходящего вокруг. Но все же в этой толпе возбужденных лиц нельзя было не обратить внимание на несколько десятков людей, собравшихся и деловито что-то обсуждавших возле одного из вагонов скорого поезда Петроград – Москва. То были делегаты от Петроградской епархии на открывающийся вскоре в Москве Поместный собор, а также члены завершившего свою работу Предсоборного совета и Святейшего синода – архиепископы, епископы, протоиереи, священники, миряне, профессора и преподаватели духовных учебных заведений.
Вот, наконец, проводник объявил об отправке поезда. Последние прощальные слова, пожелания, напутствия, возгласы. Еще немного, и поезд тронулся.
Ближе к вечеру архиепископ Сергий (Страгородский) пригласил к себе в купе ехавшего в том же вагоне протоиерея Успенского собора Московского Кремля Николая Любимова. Сергий припомнил, что в суете перед отъездом он не смог поговорить с ним во время заседания Синода, хотя тот и просил его об этом. Теперь Сергию хотелось загладить свою неловкость.
Сергию не хотелось заканчивать разговор неопределенными обещаниями. Хотя в последние четыре месяца они вместе заседали в Синоде, участвовали в обсуждении различных общественно-церковных вопросов, но близости между ними не установилось. Воспользовавшись представившимся случаем, Сергий желал растопить холодок официальных отношений с протоиереем Николаем Любимовым. Тем более в Москве, куда они сейчас направлялись, он был уважаемым и известным человеком, и от него зависело разрешение множества практических проблем открывающегося Собора. Да и интересно было узнать, что называется, из первых рук о проблемах церковной жизни в Москве, о переменах, происшедших весной и летом текущего года.
За разговором время летело незаметно. Уже и лампу проводник принес, и чай горячий в очередной раз поставил на стол. А расходиться собеседникам, вдруг почувствовавшим взаимную симпатию друг к другу, не хотелось. Да и о многом еще нужно было поговорить. Но делать нечего: предстоящий день в Москве обещал быть очень напряженным, и надо было к нему готовиться. Собеседники договорились не терять друг друга из виду и разошлись.
В середине наступившего нового дня поезд прибыл на Николаевский вокзал второй столицы. Архиепископ Сергий и протоиерей Николай Любимов вместе вышли на привокзальную площадь. Здесь их уже ждали. Тепло попрощались, и Любимов поехал в Кремль, а архиепископ Сергий – на подворье Валаамского монастыря, что вблизи Брестского вокзала. По многолетней привычке здесь он останавливался, бывая в Москве. Место было удобное во всех отношениях: несколько отдаленное от кипящего страстями центра города, хотя и очень близко ко всем основным городским транспортным артериям, предполагаемым местам проведения Собора и размещения его членов и гостей. Немаловажным обстоятельством было и то, что на подворье поддерживался почти в неизменном виде комфортный быт и порядок для проживающих.
После того как Синод утвердил порядок выборов делегатов на Поместный собор и дату начала его работы 15 августа, в каждой из епархий формировались делегации на Собор[152]. В них входило пять человек: два – от клира и три – от мирян.
За неделю до назначенной даты делегации от епархий начали прибывать в Москву. Они приходили в Московскую духовную семинарию на Божедомке. Поскольку воспитанники были на каникулах, то все здание было передано соборянам. В семинарском общежитии каждому делегату были выделены кровать, подушка, тюфяк, вешалка для одежды и… более ничего. В каждой из комнат, где их размещали, располагалось более шестидесяти человек – люди разных чинов и званий: военные, интеллигенция, столичное и провинциальное духовенство, низшие клирики, педагоги духовных учебных заведений. Все они будто каким-то чудом перенеслись в отдаленную эпоху своей то ли академической, то ли семинарской жизни. Теперь они, члены Собора, должны были по звонку являться на обед и ужин, в известные часы идти за порцией хлеба, оставлять столовую после чаепития. За все каждый платил по шесть – семь рублей в сутки, имел хороший обед и ужин и полфунта хлеба, за которым не приходилось стоять по нескольку часов в длиннющих хвостах-очередях, ставших обычным явлением для москвичей. По звонку же предполагалось посещение разных собраний, совещаний, лекций, на которых на разные темы выступали академические профессора.
Размещение епископов было чуть более комфортным. Отведенные для них классные комнаты разделялись временными перегородками, так что получались вполне комфортные отдельные помещения, в которых могли разместиться два-три человека. Имели архиереи-делегаты и отдельную небольшую комнату для питания. Некоторые из делегатов Собора, пользуясь связями, знакомством и протекцией располагались в зданиях церковных учреждений в Кремле, в московских монастырях и при церковных учреждениях.
Московскую семинарию окружал огромный парк с вековыми деревьями и прекрасными аллеями, ставший местом для прогулок, уединения и отдыха. Еще одним преимуществом расположения семинарии стала ее близость к Епархиальному дому (Лихов переулок, 6), где должны были проводиться заседания Собора. Здесь на первом этаже разместилась канцелярия Собора и, что немаловажно в те годы, буфет. На втором этаже располагались большая зала, получившая наименование Соборной палаты, а также ряд малых зал, где планировалось проводить заседания различных органов Собора. Близость двух основных зданий, где планировалось проведение Собора, делала ненужными траты соборян на московских «товарищей извозчиков», заламывавших астрономические цены за свои услуги.
С первых дней в семинарском храме Николая чудотворца ежедневно и неопустительно совершались архиерейские служения. Обязанности регента исполнял епископ Туркестанский Иннокентий (Пустынский), а уставщиком стал епископ Пермский Андроник (Никольский). В качестве чтецов и свещеносцев выступали лица с очень высоким служебным и общественным статусом, почитавшие за великую радость исполнять возлагаемые на них обязанности. Нельзя сказать, что соборяне были аккуратными и усердными ежедневными посетителями церкви, но все же почти каждый член Собора, хоть ненадолго, хоть до утренней молитвы, захаживал в церковь. Такой вольный порядок посещения служб иногда приводил к конфузам, когда епископу приходилось служить литургию одному – без священника и диакона.
Рабочие заседания Собора должны были проводиться в большом, светлом и величественном зале Епархиального дома, к тому же обладавшем прекрасной акустикой. В противоположном от входа конце зала был устроен алтарь, отделявшийся раздвижной перегородкой, которая, как предполагалось, будет всегда открытой, и само заседание Собора должно было напоминать священнодействие. На солее уже были расставлены кресла для архиереев. Впереди них располагались столы, покрытые зеленым сукном, для президиума. Перед ними амфитеатром расставлены стулья для остальных членов Собора.
…15 августа, в день праздника Успения Божией Матери, в Москве начались церковно-общественные мероприятия, приуроченные к открытию Поместного собора, на который съехалось 564 человека[153]. С раннего утра с различных сторон из московских церквей потянулись крестные ходы в центр города. На Красной площади собралась многотысячная толпа – лес хоругвей, выносных икон, крестов, многоголосное пение, напряженное ожидание.
В это время в Успенском соборе Кремля совершалась торжественная литургия. На особом возвышении отведено было место для епископов – членов Собора. Среди 80 епископов, впервые после двухсотлетнего «пленения Церкви» собравшихся вместе, выделялись белые клобуки четырех митрополитов – Киевского Владимира (Богоявленского), экзарха Кавказского Платона (Рождественского) и двух новоизбранных – Петроградского Вениамина (Казанского) и Московского Тихона (Беллавина). Последние надели свои белые клобуки (знаки митрополичьего отличия) лишь накануне, после того как Временное правительство особым законодательным актом отказалось в пользу Синода от доставшейся ему по наследству царской привилегии жаловать белые клобуки и митры.
Из членов Временного правительства на открытии Собора присутствовали премьер-министр А.Ф. Керенский, министр внутренних дел Н.Д. Авксентьев, министр исповеданий А.В. Карташев. От Государственной думы – ее председатель М.В. Родзянко. Много было представителей дипломатического корпуса, российской и зарубежной прессы.
После окончания литургии митрополит Киевский Владимир огласил с амвона грамоту Синода об открытии Всероссийского церковного собора. Присутствующие хором пропели Символ веры. Мощный хор нескольких сотен мужских голосов создавал особое настроение и молитвенный подъем. Затем через западные двери с песнопениями, парами, при трезвоне Ивана Великого и всех кремлевских церквей, духовенство медленно прошествовало в Чудов монастырь на поклонение мощам митрополита Алексия. Соборная площадь Кремля представляла собой живописное зрелище. Широкою лентою, в два ряда, ее опоясывал церковный народ. Народом же были полны ярусы колокольни Ивана Великого, колокола которого торжественно гудели над Москвой. Золотым ручьем лилось из храма по площади духовенство в праздничных одеждах. Впереди несли святыни Успенского собора. Людская толпа, увидав в процессии среди иерархов Керенского, устроила ему овацию и разразилась громовым «ура» возможному «спасителю России»[154].
Из Чудова монастыря все проходили в Николаевский дворец, выйдя из которого, направлялись к Спасским воротам и через них вступали на Красную площадь. Она к этому времени уже была запружена народом, пришедшим со своими крестными ходами от всех московских церквей. Словно непрерывные живые стены тянулись от Спасских ворот до Никольских, и между ними, как по широкому коридору, двигался крестный ход Всероссийского церковного собора, встречаемый и сопровождаемый церковными песнопениями. Через Никольские ворота он вернулся обратно в Успенский собор. Чуть позже на Лобном месте Красной площади был отслужен особый праздничный молебен.
На следующий день, 16 августа, в храме Христа Спасителя, где должно было состояться праздничное богослужение, собралось море народа. Посреди храма, от архиерейского амвона, на котором стоял ряд покрытых парчей табуретов, тянулись до солеи два ряда скамеек с проходом посередине, покрытых красным сукном. На солее у правого клироса возвышалась кафедра для ораторов.
Величественную, незабываемую и совершенно необычную картину являл собой громадный храм Христа Спасителя, когда по окончании литургии и молебна под возглавлением митрополита Московского Тихона из алтаря через царские врата начали выходить попарно святители Русской земли в омофорах и митрах, в фиолетовых мантиях, мелодичные звонцы которых только и нарушали наступившую тишину, и стали занимать места по старшинству на скамьях и на архиерейском амвоне. Во всем храме стоял народ густой и плотной толпой.
Когда все заняли свои места, открыл первое заседание Собора председательствовавший на нем митрополит Владимир. Затем на ораторскую кафедру стали подниматься один за другим разные лица, приносившие приветствия и поздравления Собору: от Святейшего синода, Московской кафедры, Государственной думы, Верховного главнокомандующего…
От имени Временного правительства Собор приветствовал А.В. Карташев, заменивший В.Н. Львова сначала на посту обер-прокурора, а потом и возглавивший вновь учрежденное Министерство исповеданий. В своей деятельности накануне Собора он руководствовался кадетской программой «по религиозному вопросу». Она подразумевала строительство светского государства, но с сохранением определенных «близких» отношений между государством и Православной церковью, некоторого покровительства со стороны государства в отношении церкви. В этих случаях «отделение» трактовалось как «отдаление» церкви от государств и не более того. К слову сказать, «приближение» касалось только Православной церкви, и в этом уже заключена была возможность к конфликту между государством и неправославными объединениями. Речь Карташева впоследствии многие назвали государственной декларацией по отношению к церкви. Министр исповеданий заявил, что Временное правительство ждет той минуты, когда Собор представит ему новый план церковного управления. С этого момента будет упразднен государственный контроль в делах внутреннего церковного управления. Но пока этот момент не наступил, остаются в полной силе все прежние правящие установления Русской церкви, принимавшиеся с санкции государства[155]. Карташев пафосно завершил свое приветствие словами: «Осеняю себя вместе с вами широким православным крестом».
Заметим, хотя Карташев и стремился создать эффект полного взаимопонимания правительства и Православной церкви, в действительности этого не было. Власть, вступая на путь сближения с Православной церковью, рассчитывала на взаимопонимание с ее стороны. Предполагалась, что церковь осознанно и добровольно примет изменения, происшедшие в сфере государственно-церковных отношений, откажется от былых привилегий и преимуществ в пользу всех разрешенных законом религий, а также и от чрезмерных претензий на «господство» в обществе и государстве, ставших после Февраля 1917 г. уже иными, чем прежде. Но все это оказалось розовыми мечтами. Достаточно указать, что ни один акт по принципиальным вопросам реформы государственно-церковных отношений, принятый правительством, не нашел признания со стороны Православной церкви[156]!
Далее последовали приветствия в адрес открывшегося Собора от различных церковных учреждений, академий, университетов, корпораций, армии, флота и проч., и проч.
Несмотря на дежурный, как правило, в таких случаях характер выступлений, все же некоторые из докладчиков делились сокровенным. Московский городской голова эсер В.В. Руднев поспешил связать новую российскую государственность с Православной церковью, заявляя, что «основы духовно-религиозной жизни вечны, и, пока жив будет русский народ, живы будут его пламенная вера и искренняя религиозность, полная терпимости ко всем инакомыслящим» [157].
Пока продолжались приветствия, взгляды многих были обращены на странную фигуру, что стояла на солее возле царских врат, – господина в узком домашнем пиджаке, в небрежной позе и засунутыми в карманы руками. Он все время оглядывался по сторонам, бесцеремонно, будто у себя дома, разглядывая собравшихся. Это был В.Н. Львов, теперь уже бывший обер-прокурор. Показательно, что, хотя в православной среде отношение к нему и его церковной политике было резко отрицательным, но ему все же дали возможность приветствовать открытие Собора от имени церковной комиссии Государственной думы. В своем выступлении он, почти и не скрывая, воспел панегирик деятельности Государственной думы:
Собор открылся в сложной политической обстановке. «Временное правительство, – как пишет современный церковный историк, – агонизировало, теряя контроль не только над страной, но и над разваливающейся армией. Солдаты толпами бежали с фронта, убивая офицеров, учиняя беспорядки и грабежи, наводя страх на мирных жителей, в то время как кайзеровские войска стремительно двигались вглубь России» [159].
К тому же и общественные настроения были далеко не в пользу Собора. Авторитетная в то время газета «Русские ведомости» констатировала «упадок веры», отсутствие интереса в обществе к Церковному собору, падение авторитета Русской церкви, в которой, как писалось на страницах газеты, преобладали «мертвая обрядность и полицейские репрессии». Причиной тому объявлялся тот факт, что хотя «православное духовенство занимало привилегированное положение, но его нравственный авторитет среди населения пал до чрезвычайно низкой степени. Наверху стояли бесконечно далекие от мирян епископы, на которых бросила свою тень распутинщина, а внизу – “попы, к которым народ относился с явной враждебностью»[160].
Газета «Известия» упомянула об открытии Собора, отметив, что «православная, господствовавшая доселе церковь, освобождается от вековой зависимости и опеки государства. Все ее будущее зависит отныне от ее живых, творческих сил»[161]. Большевики устами Н. Антонова (Лукина) констатировали: «Не успело разъехаться одно воронье[162], как слетелось другое»[163].
17 августа, в 10 часов утра, после общей молитвы в здании Епархиального дома члены Поместного собора приступили к деловым заседаниям. Председателем Собора был избран митрополит Московский Тихон (Беллавин), хотя и вел против него активные интриги В.Н. Львов, а его заместителями – архиепископы Новгородский Арсений (Стадницкий) и Харьковский Антоний (Храповицкий); протопресвитеры Успенского Кремлевского собора Николай Любимов и армии и флота Георгий Шавельский; а также Е.Н. Трубецкой и М.В. Родзянко. По предложению Тихона почетным председателем Собора утвердили старейшего иерарха – митрополита Киевского Владимира (Богоявленского).
Учреждался Соборный совет – орган управления Собором – в составе председателя (митрополит Московский Тихон), двух заместителей, секретаря и его помощников, а также трех членов. При Совете образовывались 23 отдела: уставный, высшего церковного управления, епархиального управления, церковного суда и т. д. В их задачу входили предварительное рассмотрение обсуждаемых вопросов и подготовка проектов решений по ним, которые затем выносились на утверждение членов Собора.
Все делегаты наделялись правом решающего голоса по всем вопросам, подлежавшим обсуждению. Одновременно в рамках Собора действовало особое Совещание епископов, которому вменялось в обязанность обсуждать каждое принятое Собором законодательное и основополагающее постановление с точки зрения его соответствия догматам, канонам и преданию церкви. Как правило, его совещания проходили на Троицком подворье у архиепископа Тихона. Если какое-либо постановление отвергалось Совещанием, то оно вновь выносилось на обсуждение пленарного заседания. Если же и после этого оно отвергалось большинством в три четверти от числа присутствующих епископов, то уже окончательно теряло силу соборного определения.
Заседания Собора проходили в Епархиальном доме. Дважды в неделю проводились пленарные заседания, а в остальные дни – заседания отделов и иных рабочих органов Собора.
Особое внимание соборян, церковной и светской прессы привлекала деятельность Отдела по реформе высшего церковного управления. Здесь вновь, как и в предшествовавшие Собору месяцы, ожесточенно и яростно повелись дискуссии о восстановлении патриаршества. Причем острота и основательность, с которыми отстаивали свои позиции сторонники патриаршества, фактически перечеркивали подготовленные накануне проекты общецерковных документов, ориентированные на то, чтобы поставить во главе церкви «коллегиальный орган».
Наиболее полно аргументы «за» и «против» восстановления патриаршества были сформулированы в докладах, специально прочитанных перед членами Собора архиепископом Харьковским Антонием (Храповицким) и профессором Н.Д. Кузнецовым.
Архиепископ Антоний, ссылаясь на историю христианства и Российской православной церкви, с одной стороны, убеждал слушателей в преимуществах патриаршего руководства, а с другой – рисовал перед ними те несчастья, которые обрушились на Русскую церковь в последние двести лет, в период Синодального управления. По его мнению, обер-прокуратура выступала в роли «пресса», душившего национальное и религиозное чувства русского народа, идею патриаршества. И оттого беспрепятственно распространялось по России такое зло, как секуляризация церковных имуществ, деморализация монастырей, упадок благочестия и религиозного чувства, что превращало церковь в «заброшенную сироту». С точки зрения докладчика, только патриаршество могло стать для российского общества «религиозно-нравственным центром», опорой «в борьбе с расшатанностью всех основ религиозной мысли и жизни», а вновь избранный патриарх стал бы «пастырем-отцом» для каждого верующего.
Профессор Н.Д. Кузнецов в своем выступлении последовательно опровергал аргументы архиепископа Антония, противопоставляя единоличной власти патриарха коллегиальное управление церковью. «Соборное начало в Русской церкви, – заявил он, – именно при патриархах и было особенно подавлено… Патриарх явился носителем единоличной церковной власти… Патриаршество в России сыграло печальную роль в деле разделения в недрах Церкви, вызвавшего старообрядчество». По словам Кузнецова, надежды на религиозное обновление, связываемые с избранием патриарха, – «благие мечты», а концентрация власти в руках одного человека внесет в общество вместо единства церковный разлад[164].
11 октября, после многодневных бурных споров в Отделе о высшем церковном управлении, которые так и не привели к общему мнению, вопрос о патриаршестве был вынесен на пленарные заседания Собора. Казалось, что записавшимся к выступлению конца не будет. Дискуссия и в пленарных заседаниях не теряла своего накала, страсти продолжали бушевать, и трудно было отдать предпочтение сторонникам или противникам восстановления патриаршества, как и трудно было предугадать, к какому же решению придет Собор. От имени Отдела выступил его председатель епископ Астраханский Митрофан (Краснопольский). Речь епископа являла собой панегирик патриаршеству, и окончил он свое выступление словами, которые звучали почти заклинанием: «Нам нужен патриарх как духовный вождь и руководитель, который вдохновлял бы сердце русского народа, призывал бы к исправлению жизни и подвигу, и сам первый шел бы вперед. Без вождя нигде не бывает, и в церковной жизни также» [165].
В центре внимания членов Собора была и работа Отдела о правовом положении церкви в государстве под председательством архиепископа Новгородского Арсения. В него вошло 98 человек, в том числе весьма заметные и авторитетные личности: С.Н. Булгаков, Е.Н. Трубецкой, П.И. Астров, П.А. Прокошев, епископ Томский Анатолий (Каменский), товарищ министра исповеданий С.А. Котляревский и другие.
Отдел постановил взять за основу законопроект, выработанный Предсоборным советом, и шаг за шагом рассматривать входящие в него положения. Но это получалось с большим трудом, т. к. в процессе обсуждений делегаты то и дело «сваливались» в общефилософские и общецерковные рассуждения о природе церкви и государства, тогда как от них требовался проект правового документа о правовом положении церкви в Российском государстве. К середине октября отдел закончил работу над законопроектом. Оставалось лишь провести документ через общее собрание Собора, но этого по политическим обстоятельствам сделать уже не успели.
Хотя в центре внимания Поместного собора с момента его открытия были вопросы собственно «церковного обновления», однако его деятельности был присущ и вполне определенный политический характер. В принятых Собором в августе – октябре посланиях и обращениях к «народу русскому», «армии и флоту», «чадам Православной церкви» и в других церковь заявила о своей поддержке Временного правительства, призывая верующих «без различия положений, сословий и партий» участвовать в «новом строительстве жизни русской».
Но эта «новая русская жизнь» складывалась совсем не такой, какой она представлялась соборному большинству. В дневнике служащего Московской синодальной конторы А.И. Денисова дана следующая ее характеристика:
Несмотря на запретительный пункт «Положения о выборах в Учредительное собрание»[167] и публичное заявление Собора о невмешательстве в политику, на практике церковь – епископат, духовенство и верующие – приняла самое активное участие в избирательном процессе. В 19 округах представители церкви баллотировались отдельными списками: в Вятке, Екатеринбурге, Иркутске, Казани, Костроме, Николаеве, Перми, Петрограде и Петроградской губернии, Самаре, Саратове, Симбирске, Смоленске, Ставрополе, Степном округе (Семипалатинске), Омске, Уфе, Харькове и Херсоне. Наименование списков варьировалось: «православные приходы» и «духовенство и миряне», «церковно-народная партия» и «ревнители православия», «православно-приходской демократический союз» и «партия церкви». По сообщению прессы, кое-где отдельные священники непосредственно в храмовых проповедях призывали голосовать за конкретных кандидатов. И даже члены Собора, прикрываясь ссылкой, что действуют как частные лица, выступали на разных политических собраниях в поддержку тех или иных кандидатов[168].
Церковь активно участвовала в политической жизни страны, ведя усиленную полемику с социалистическими партиями, призывая верующих отдавать голоса на выборах в Учредительное собрание за «православномыслящих» и «церковно настроенных» граждан[169]. Официальное издание Собора – «Всероссийский церковно-общественный вестник» – на своих страницах так, к примеру, характеризовал все более набиравших силу большевиков: «Что такое большевизм? Это смесь интернационалистического яда со старой русской сивухой. Этим ужасным пойлом опаивают русский народ несколько неисправимых изуверов, подкрепляемых кучей германских агентов. И давно пора этот ядовитый напиток заключить в банку по всем правилам фармацевтического искусства, поместить на нем мертвую голову и надпись “яд”»[170].
Но ощутимого успеха в этой своей деятельности церковь не имела. Результаты голосования в Учредительное собрание оказались провальными: православные кандидаты не были в состоянии конкурировать с популярными политическими партиями. Количественно и по числу собранных голосов православные уступили даже старообрядцам и многочисленным мусульманским спискам, чьи избиратели продемонстрировали большую активность и организованность. На страницах светской, да и церковной печати отмечалось, что избиратели отдавали свои голоса, не столько ориентируясь на вероисповедание кандидатов, сколько на их политическую программу. И здесь лидерство явно захватили представители партий социалистической ориентации.
Нередко и на заседаниях Собора звучали слова о все большем «отдалении» крестьян и рабочих от религии и церкви[171].
В выступлении протопресвитера военного и морского духовенства Георгия Шавельского нравственная атмосфера в солдатской среде отражена была в следующих словах: «Нашим доверчивым и уставшим воинам посулили Царство Небесное на земле: всю землю и волю; и в это же время освободили их от долга: от обязанностей и от возмездия за трусость, измену и всякие другие нарушения высокого воинского долга. Нашим воинам пообещали рай на земле, и под влиянием этой проповеди людьми овладел животный страх за свою драгоценную жизнь».
И словно в подтверждение этих слов эмиссары Собора, развозившие по воюющим войскам воззвания и обращения Собора, с особым сожалением рассказывали об охлаждении религиозно-патриотического чувства у солдат[172].
В течение августа – октября, в дни работы первой сессии Собора, митрополит Тихон находил время и за пределами соборных заседаний, где, как правило, он председательствовал, обозревать свою новую епархию, посещать храмы и монастыри, участвовать в общественно-религиозных мероприятиях. К примеру:
22 августа – молебствие на Красной площади, возле памятника Минину и Пожарскому при освящении и торжественной передаче Георгиевского знамени московскому отделу Союза георгиевских кавалеров.
27 августа – торжественные богослужения в Троице-Сергиевой лавре во время посещения лавры членами Собора для поклонения мощам Сергия Радонежского.
24—25 сентября – поездка и служения в Хотьковском монастыре и Троице-Сергиевой лавре.
1 октября – участие в Актовом дне Московской духовной академии в Троице-Сергиевой лавре, где Тихон был избран Почетным членом Академии.
К этому можно еще добавить еженедельные приемы многочисленных посетителей в Троицком подворье. Вот как вспоминает о своей встрече с патриархом, состоявшейся 12 октября, профессор МДА А.Д. Беляев:
25 октября, на утреннем заседании Собора продолжился горячий спор по вопросу о восстановлении патриаршества. Выступали и те, кто «за», и те, кто «против». Среди последних был и профессор Киевской духовной академии П.П. Кудрявцев, который говорил об «опасностях», подстерегающих церковь и страну в случае восстановления патриаршества. К сожалению, к его словам не прислушались, тогда как некоторые из них оказались провидческими. В частности, обращаясь к «патриархистам» он говорил:
В конце пленарного заседания приехавшие из Петрограда члены Собора сообщили о штурме Зимнего и низложении Временного правительства, о переходе политической власти в руки Всероссийского съезда Советов – единственного на тот момент из оставшихся легитимных органов власти в стране[175].
В работе Собора объявлен был перерыв…
К вечеру 25 октября уже вся Москва знала о событиях в Петрограде, о победе большевиков. Волна митингов, демонстраций, собраний прокатилась по заводам и фабрикам, учебным заведениям и воинским частям. Толпы людей вышли на улицы, потянулись в центр города. То здесь, то там возникали стихийные митинги. Из рук в руки передавались дошедшие из Петрограда газеты, а также московские социал-демократические издания с сообщениями о революции. На городских площадях появились автомобили, с которых разбрасывались листовки с лозунгами: «Да здравствует власть революционного пролетариата!», «Вся власть Советам!», «Да здравствует пролетарско-крестьянская республика!»
В городе сформировались два центра власти. С одной стороны – Комитет общественной безопасности при Городской думе во главе с эсером В.В. Рудневым и командующим Московским военным округом полковником К.И. Рябцевым. К зданию Городской думы, где заседал этот орган, подтягивались офицеры, прапорщики и юнкера, оставшиеся верными Временному правительству.
С другой стороны, Совет рабочих депутатов и Военно-революционный комитет, разместившиеся в бывшем доме генерал-губернатора на Скобелевской площади. Сюда с рабочих окраин двинулись отряды Красной гвардии и добровольцев, по пути занимая почту, телеграф, телефонную станцию, казармы.
В ночь на 26 октября верные Рябцеву войска перешли в наступление. Продвигаясь к Кремлю, где находились солдаты, поддержавшие большевиков, в районе Гостиного двора они первыми открыли огонь по отряду солдат-двинцев, также продвигавшемуся по Ветошном ряду[176] в сторону осажденного Кремля. По сути, именно эти военные действия, приведшие к серьезным людским потерям, и развязали последующие ожесточенные столкновения в Москве. Затем юнкера блокировали Кремль, где в заложниках оказались отряд красногвардейцев и солдаты 56-го пехотного полка, заняли Манеж и прилегающие к центру города улицы и площади. Москва была объявлена на военном положении. Военно-революционному комитету был предъявлен ультиматум: сдать оружие и прекратить противодействие правительственным силам. Но поскольку он был отвергнут, началась осада Кремля. По его Никольской, Спасской, Троицкой башням и воротам раздались ружейные, пулеметные и орудийные выстрелы… вновь пролилась кровь. Войскам полковника Рябцева удалось обманным путем проникнуть в Кремль, где они жестоко расправились с солдатами и красногвардейцами, расстреляв безоружных пленных и свалив трупы в общую яму. Информация об этом просочилась за стены Кремля, вызвав гнев и ожесточение среди большевиков и им сочувствовавших.
Епархиальный дом, где проходили заседания Собора, и здание Духовной семинарии, где жили члены Собора, оказались в зоне непосредственного вооруженного столкновения. К тому же немало иерархов и священников жили в Кремле при различных церковных учреждениях, и теперь они фактически были блокированы там. В таких условиях соборяне не могли собираться на пленарные заседания, деятельность Собора была парализована.
Лишь утром 28 октября, хотя и не в полном составе, соборяне смогли собраться в зале Епархиального дома. Главным вопросом, поставленным на обсуждение, стало восстановление в Российской церкви патриаршества. В ходе непростой дискуссии сторонникам патриаршества удалось убедить присутствующих прекратить прения и перейти к обсуждению практических мероприятий по восстановлению патриаршества.
По распоряжению митрополита Тихона в дни военного противостояния в Москве все храмы были открыты и в них проводились богослужения согласно церковного устава. Да и сам Тихон стремился служить в различных московских храмах. Так, на 29 октября в храме Христа Спасителя была намечена служба с его участием. Он отправился на пролетке со своего подворья, но уже на подъезде к центру Москвы в непосредственной близости от нее разорвался снаряд. Можно сказать, что чудо спасло митрополита Тихона и его спутников! Далее ехать было невозможно, и пришлось возвратиться. Как показали последующие события, за пределами Кремля крупных повреждений, кроме церкви Бориса и Глеба на Поварской, не было. В Страстном монастыре солдаты взломали ворота и подымались на колокольню в поисках юнкеров с пулеметами. В церковь Большого Вознесения ворвался солдат с оружием, преследуя других солдат.
30 октября председательствующий митрополит Тихон, открывая пленарное заседание Собора, напомнил, что предполагается обсудить лишь один вопрос: о порядке избрания патриарха.
С мест послышались голоса: «Соблюдайте регламент, дайте слово и тем, кто “за”, и тем, кто “против” предложения».
На кафедру взошел «вечный оппонент» патриархистов профессор Киевской духовной академии Ф. Мищенко: «Я нахожу, что сегодня нецелесообразно приступать к избранию патриарха. Это крупнейшее не только церковное, но и политическое событие… Выбор патриарха – вернейший шаг к отделению церкви от государства. Мы не должны действовать очертя голову, иначе произойдет церковный раскол. Я призываю владык не делать необдуманного шага».
От имени тех, кто подписал заявление о прекращении прений и немедленном избрании патриарха, выступил член Московского окружного суда П.И. Астров. Едва вступив на кафедру, он буквально закричал: «Нельзя ждать, формальные условия для правильности выборов налицо! И раз так, то мы обязаны сделать этот шаг и не вправе отказаться от него».
Эмоциональное возбуждение, казалось, вновь стало охватывать соборян, что грозило новой волной дискуссий и затягиванием решения. Почувствовав это, председательствующий митрополит Тихон решил взять инициативу в свои руки: «Сообщаю членам Собора, что кворум для голосования есть. Позвольте поставить на голосование один вопрос: приступить ли сегодня к выборам патриарха? Прошу тех, кто не желает, чтобы сегодня произведены были выборы кандидатов в патриархи, встать и стоять, пока не произведут подсчет».
Подсчитывающие приблизились к возвышению, где располагались президиум Собора и места для архиереев. В президиуме никто не встал, из епископата поднялись лишь несколько человек, тогда как в зале стали подниматься священники, миряне, представители профессуры духовных школ, монашествующие.
Председательствующий остался стоять, вслед за ним поднялись и другие члены президиума, а за ними со своих мест дружно, за редким исключением, поднялись присутствующие епископы. В амфитеатре зала подымались один за другим остальные члены Собора.
Через несколько минут секретарь Собора огласил результаты: за немедленное избрание высказался 141 человек; против – 112 и воздержались 12 человек. Это была победа патриархистов.
Чтобы определиться с порядком избрания патриарха, перед соборянами выступил профессор Соколов, большой знаток церковного права. Собор принял решение следовать примеру Константинопольской церкви, т. е. сначала голосовать за кандидатов, причем они могли избираться всем Собором из среды епископов, священников и даже мирян.
На следующий день, 31 октября, в 11 часов, с молебна, отслуженного митрополитом Тихоном, началось очередное заседание Собора, посвященное избранию трех кандидатов из 25 накануне заявленных соборянами человек, среди которых оказались А.Д. Самарин и протопресвитер Г. Шавельский. Собралось 309 членов Собора, а значит, для избрания надо было набрать не менее 155 голосов.
Со словом о порядке и характере голосования к собравшимся обратился председательствующий: «Приглашаю всех присутствующих осенить себя крестным знамением и приступить к избранию. Позвольте высказать несколько слов по нынешнему голосованию… Отложим страсти и всякие личные взгляды и стремления, и не будем руководствоваться какими-либо личными склонностями, симпатиями и антипатиями, но будем руководствоваться мыслью о том, что мы должны выбирать лицо, которое принесло бы пользу Святой Православной Церкви и послужило бы прославлению имени Божия… А теперь прошу голосовать».
Началась подача записок при поименном вызове каждого члена Собора к урне. Спустя некоторое время, после подсчета поданных в первом туре записок, Тихон огласил результаты: «Всего подано 309 записок. Из них три пустые и одна с одним именем. Архиепископ Харьковский Антоний получил 159 голосов; архиепископ Новгородский Арсений – 148; митрополит Московский – 125».
Таким образом, согласно ранее выработанному регламенту, первым кандидатом был утвержден набравший наибольшее число голосов архиепископ Антоний (Храповицкий). Все пропели первому кандидату «аксиос» и приступили тем же порядком ко второму голосованию. И вновь только один – архиепископ Арсений (Стадницкий) набрал свыше 155 голосов – 199. Более 100 голосов получил митрополит Тихон, остальные менее 100. Митрополит Арсений стал вторым кандидатом. При третьем голосовании голоса были поданы только за пятерых архиереев, но более всех – за митрополита Тихона, 162 голоса, и он стал третьим кандидатом.
Историческое заседание, посвященное избранию кандидатов в патриархи, завершилось в 3 часа 10 минут, тем самым определив трех кандидатов на патриарший престол. Ими стали – архиепископ Антоний (Храповицкий), архиепископ Арсений (Стадницкий) и митрополит Тихон (Бе л лавин). Как тогда говорили: самый умный, самый строгий и самый добрый! Теперь возможно было провести и решающее голосование по трем кандидатам. Причем, участвовать в нем могли только епископы. Но они от этого своего права отказались, посчитав необходимым положиться на Господа и избрать патриарха посредством жребия.
В то время как на заседаниях Собора шли горячие прения о восстановлении патриаршества, в городе продолжались кровопролитные бои. Гремела беспрерывная канонада – орудийная, пулеметная, ружейная. Пули летали и жужжали, как пчелы. Стекла домов пронизывали их уколы. Снаряды громыхали, разбивали стены домов, дырявили крыши, раскалывали мостовые на куски, которые готовы были убить, покалечить каждого, кто оказывался поблизости. Окружающие здания сотрясались и дрожали. Ночью можно было видеть зарева пожаров в различных районах города. Молнии выстрелов бороздили ночное небо и ослепительно сверкали. Большевики штурмовали Кремль, другие здания, занятые юнкерами и добровольными защитниками Временного правительства. Соборяне, не имея возможности собраться в Епархиальном доме, проводили бурные обсуждения создавшегося положения на частных собраниях в общежитии. Многие из ораторов требовали вмешаться в междоусобную борьбу, остановить кровопролитие. Из окон третьего этажа семинарии поздним вечером они смотрели на темную Москву, озаренную вспышками орудийных выстрелов…
На одном из таких собраний, состоявшемся вечером 1 ноября под председательством архиепископа Волынского Евлогия (Георгиевского), решено было сформировать и послать делегацию от Собора в Военно-революционный комитет.
Ранним утром 2 ноября депутацию в Военно-революционный комитет провожали буквально со слезами на глазах, не надеясь более увидеть этих людей. Все вместе соборяне перешли Садовое кольцо, дошли до Епархиального дома. Далее толпой идти было опасно, и депутация отправилась в путь одна. Впереди шли двое крестьян с флажками в руках, со скуфейками на головах. За ними – трое священников и двое епископов с Евангелиями и иконой, с повязками Красного Креста на рукавах. Позади шел митрополит Тифлисский Платон (Рождественский) – в белом клобуке на голове и омофоре на плечах[177].
Улицы были пустынны. Отдельные редкие прохожие передвигались от дома к дому, прижимаясь к зданиям, стрельба не затихала, и ходить было опасно. Увидав необычную процессию, они усердно крестились.
Вот и дом генерал-губернатора, где их сразу же обступили озлобленные солдаты и люди в штатском. Раздались возгласы: «Эй, черти с крестом, чего надо? Проваливайте к юнкерам! Идите в Кремль, к своим, к белым!»
С криками «Чего с ними церемониться!» толпа, все более распаляясь, прижимала депутацию к стене дома. Положение было угрожающим. Ситуацию спасло появление красногвардейца с винтовкой, крикнувшего: «Кто тут митрополит от Собора?! Проходи!»
Митрополит Платон пошел сквозь строй солдат, которые, увидев красноармейца, сопровождающего его, молча расступались. «Прошу, – обратился Платон к посланнику Военно-революционного комитета, – дать места в доме и для остальных моих спутников. Нас всех послал Собор, и я отвечаю за их жизни. Идите, идите, позаботимся, – отвечал красногвардеец».
Митрополит шел за проводником, протискиваясь среди всевозможного вооруженного народа. У многих из них лица были бледны, а глаза воспалены от бессонных ночей. Пройдя несколько комнат, красногвардеец остановился и жестом показал, что нужно подождать. А сам скрылся за дверями, возле которых стояли часовые.
Несколько минут спустя к митрополиту Платону вышел один из членов Военно-революционного комитета В.И. Соловьев. «Здравствуйте, – начал он, – Военно-революционный комитет поручил мне переговорить с вами. Что угодно?»
Соловьев холодно слушал, сев на ближайший стул и предложив сесть митрополиту. Выдержав паузу, сказал: «В кровопролитии виноват Комитет общественной безопасности. Он не желает признавать своего поражения и подчиниться единственной законной власти – власти Советов, власти народной. Идите к ним и с ними разговаривайте. Как только юнкера сложат оружие, мы прекратим обстрел».
Соловьев подхватил митрополита и усадил на стул.
На следующий день, 3 ноября, делегация, побывавшая в ВРК, рассказала об увиденном и услышанном, дополнительно утвердив соборян в мысли, что надо спешить с восстановлением патриаршества.
В этот же день, по окончании соборных заседаний, новая делегация от Собора во главе с Московским митрополитом Тихоном на двух пролетках предприняла попытку попасть в Кремль. От Петровки до Театральной площади они проехали беспрепятственно. Но здесь их остановили вооруженные солдаты. На просьбу митрополита Тихона пропустить их в Кремль, ответили: «Не допустим!», а вознице скомандовали: «Поворачивай!»
Проехав мимо Исторического музея, соборяне увидели мчавшийся к Кремлю автомобиль. Попытались «пристроиться» и вслед за ним проехать в Кремль. Однако солдатский патруль вновь преградил путь пролеткам с делегацией. Тогда Тихон и его спутники оставили пролетки и отправились пешком к Никольским воротам, намереваясь через них проникнуть в Кремль. «Стой! – раздался громкий и требовательный оклик часового возле Никольских ворот. – Кто такие? Зачем в Кремль?»
Часовые, их было двое, переглянулись между собой. Слышно было, как один предложил другому: «Пропустим, да и расстреляем потом, как ослушников команды нашей… – Эээ нет, – отвечал другой, – опасно не исполнить данный нам приказ, может и нам перепасть от начальства». Повернувшись к делегатам, один из солдат, взяв винтовку наперевес и как бы загораживая проход, промолвил: «Будет время. Посмотрите!»
После неудачной попытки делегация отправилась пытать счастья к Спасским воротам. По пути к ним примкнула сестра милосердия. И здесь стояла вооруженная охрана, по ее требованию предъявили свои документы. На удивление, не сразу, но все же удалось уговорить стражу и через ворота войти в Кремль. Приближаясь к Успенскому собору, напротив алтаря, с наружной стены, увидели большую лужу крови и разбрызганные мозги! В одной из глав Собора зияла огромная дыра от снаряда. Внутри, между патриаршим и царским местом упал снаряд, в алтаре разбиты все окна. Серьезное повреждение получил храм Двенадцати апостолов. Один снаряд пробил икону священномученика Гермогена, другой попал в Распятие и отбил у Спасителя руки. Снаряды попали и в митрополичьи покои Чудова монастыря. Икона святителя Алексия искорежена, а перед иконой Божией Матери, – о чудо! – даже лампада не погасла. Делегацию привлекли шум и крики. Оказалось, за углом солдаты вступили в жесткую перебранку с полковником, обвиняя его в каких-то «грехах» дней осады Кремля. Можно было расслышать слова: «Предатель! Смерть ему!» Не обращая внимания на свидетелей, взбешенная толпа заколола офицера штыками.
…4 ноября, открыв утреннее заседание Собора, председательствующий митрополит Тихон, сообщил о посещении Московского Кремля соборной делегацией. После этого собравшиеся приступили к обсуждению проекта Положения о высшем церковном управлении, вопросов о времени и месте избрания патриарха, а также и чина избрания. Собор заседал далеко не в полном составе, о чем, например, свидетельствовали результаты голосования о месте голосования. За его проведение 5 ноября в храме Христа Спасителя высказались 170 человек, против – 106, воздержались – 16. т. е. присутствовало на заседании менее 300 человек.
4 ноября 1917 г. большевики окончательно победили в Москве и заняли Кремль. И в этот же день члены Поместного собора на пленарном заседании приняли Определение о высшем управлении Российской православной церкви, гласившее:
По окончании соборных заседаний, в преддверие дня голосования, члены Собора решили съездить помолиться в Воскресенский монастырь (под Москвой), именуемый Новым Иерусалимом. Этот монастырь был основан патриархом Никоном, который жил идеей Святой Руси, Третьего Рима – святой Русской земли, наследницы Византии. Паломничество в монастырь, связанный с историческими традициями патриаршей власти, имело большое значение для членов Собора, как бы «возвращая» в их сознание еще новую для них идею патриаршего единовластия.
На 5 ноября, в воскресенье, были назначены торжественное богослужение и выбор патриарха по жребию из трех намеченных кандидатов. Кстати, в данном случае соборяне воспользовались порядком избрания патриарха, предложенным архиепископом Финляндским Сергием (Страгородским) еще в 1905 г., когда он писал: «После определения трех кандидатов… и утверждения их Собором пишутся три имени – каждое на отдельном листочке бумаги, листочки кладутся в чашу на патриаршем троне. Всеми уважаемый старец вынимает из чаши одну записку с одним именем. Перед собравшимися громко возглашается имя избранника».
Поскольку доступ в Кремль был закрыт и невозможно было провести выборы в Успенском соборе, где традиционно избирались русские патриархи, решено было это сделать в храме Христа Спасителя.
Соборяне и верующий народ, хотя с опаской и боязнью, но пришли в храм Христа Спасителя на торжество избрания патриарха. Торжественную литургию в присутствии всех членов Собора, за исключением иерархов-кандидатов, совершали митрополиты Киевский Владимир (Богоявленский) и Петроградский Вениамин (Казанский) совместно с девятью иерархами и десятками священников. Пели два хора: Синодальный и храма Христа Спасителя. Из алтаря вынесли запечатанный ковчежец, внутри которого были помещены три жребия с именами кандидатов на патриаршество, и поставили на столике перед высокочтимой святыней России – Владимирской иконой Божией Матери, принесенной накануне из Успенского собора Кремля. По окончании литургии и молебна митрополит Владимир взял в руки ковчежец и несколько раз встряхнул его. Затем разрезал и снял тесьму с ковчежца и благословил подошедшего к нему старца Зосимовой пустыни Алексия (Соловьева)[179]. Тот, трижды осенив себя крестным знамением и не глядя, вынимает записку и передает ее Владимиру. Митрополит вскрывает жребий, сначала читает про себя, а затем внятно и громко произносит: «Тихон, митрополит Московский и Коломенский!»
В зале наступила тишина, прерываемая только многотысячным молитвенным шепотом и шорохом рукавов от крестных знамений. К Богу обращались люди… с благодарностью… с радостью… с надеждой! Раздался возглас митрополита: «Аксиос!» Словно электрическая искра пробежала по молящимся… и единодушно выдохнула толпа: «Аксиос!.. Аксиос!..» Хор вместе с молящимися запел «Тебе Бога хвалим»… Ликование охватило всех. У многих на глазах были слезы. Чувствовалось, что избрание патриарха для всех радость обретения в дни русской смуты заступника, предстателя и молитвенника за русский народ… Всем хотелось верить, что с патриархом раздоры как-то изживутся.
Через минуту другую люди стали озираться, как бы ища того, кто теперь возглавил церковь, на кого они теперь могли возлагать свои надежды. Но… никого из кандидатов не было в храме: архиепископ Антоний ожидал решения на Валаамском подворье, митрополит Тихон и архиепископ Арсений – на Троицком.
После оглашения Божьего жребия особая делегация отправилась на Троицкое подворье. В Крестовой церкви подворья навстречу им вышел митрополит Тихон в мантии и омофоре, с митрою на голове.
Следующий шаг к обретению Православной церковью своего главы – интронизация – был назначен на 21 ноября. Предположительно она должна была состояться в Успенском соборе Кремля. А пока избранный по жребию патриарх выехал в Троице-Сергиеву лавру, чтобы там в молитве, службе и раздумьях провести некоторое время до своей интронизации.
Краткий, но жестокий сполох Гражданской войны завершился… Каждая из противоборствующих сторон, под различными знаменами и символами, в разных местах Москвы, в присутствии различных людей, готовилась к похоронам своих павших героев.
Победившие «красные» назначили похороны на 10 ноября, местом вечного упокоения павших была избрана Красная площадь. Тогда между Спасской и Никольской башнями, параллельно Кремлевской стене, шла трамвайная линия. В промежутке между стеной и трамвайными путями сотни рабочих и солдат, начиная с 9 ноября, безостановочно рыли могилы. Работали кирками и лопатами с лихорадочной быстротой, и горы земли возле стены росли на глазах. Было холодно, дул пронизывающий ветер, горели большие костры, и лишь они давали свет и тепло. Холодный утренний свет нового дня озарил на огромной белоснежной площади две зияющие коричневые ямы.
10 ноября на Скобелевской площади [ныне Тверская] перед зданием Совета рабочих депутатов, в бледном полусвете раннего утра собралась группа мужчин и женщин с красными флагами. Постепенно со всех сторон стал доноситься приглушенный, но все более явственно слышимый шум. То были пролетарские колонны из рабочих районов города. Набухшая, словно река в половодье, толпа потекла вниз по Тверской. Часовенки, мимо которых шли люди, были закрыты, в них было темно и пусто. Заперта была и часовня Иверской иконы Божией Матери, которую некогда посещал перед коронованием каждый русский царь, и которая всегда была открыта круглые сутки и наполнена молящимися, сияя огнями, отражавшимися на золоте, серебре и драгоценных камнях ее икон, и пламенем свечей, зажженных набожной рукой. Теперь, впервые со времен наполеоновского нашествия, свечи погасли, воцарилась пустота, мрак и безмолвие.
Российская церковь, считавшая себя народной, лишила благословения рабочую Москву – это, по ее мнению, гнездо ядовитых ехидн, осмелившихся власть взять и бомбардировать Кремль. Все московские церкви погружены во тьму и закрыты… Священники исчезли… Все как бы говорило, нет – кричало: «Для красных похорон нет священников, не будет панихид по усопшим, а над могилой святотатцев не будут произнесены молитвы!» Чего же церковь могла ожидать в ответ от отверженного ею народа?!
На Красную площадь стекались колонны бедно одетых людей: женщин, мужчин, подростков, солдат, красногвардейцев, рабочих, учащихся… Пришел военный оркестр. Он играл «Марсельезу», и вся толпа подхватила гимн, разливавшийся как морская волна… С зубцов Кремлевской стены свисали до самой земли огромные красные знамена с белыми и золотыми надписями: «Мученикам авангарда мировой социалистической революции!», «Да здравствует братство рабочих всего мира!»
Красная площадь полностью была запружена людьми. Над их головами плыли красные, как кровь, гробы… без крышек. Было много венков из искусственных цветов. За некоторыми гробами шли воинские эскорты – кавалерийские эскадроны и артиллерийские батареи, пушки которых были увиты красной и черной материей… На знаменах воинских частей горели надписи: «Да здравствует III Интернационал!», «Требуем всеобщего справедливого демократического мира!»
Одна из людских рек текла через Иверские ворота. Бросалась в глаза заметная деталь: проходя мимо Иверской часовни, уже никто не крестился, как это делали ранее. Может, разуверились?.. Не могли простить?.. Иссякли надежды? Свою версию сформулировал безмолвный, но очень заинтересованный наблюдатель тех событий – американский журналист Джон Рид, оказавшийся в центре российской революции и бывший в момент похорон на Красной площади. Он записал ее в личном дневнике, а затем поместил в своей всемирно известной книге «Десять дней, которые потрясли мир»: «И вдруг я понял, что набожному русскому народу уже не нужны больше священники, которые помогали бы ему вымаливать царство небесное. Этот народ строил на земле такое светлое царство, какого не найдешь ни на каком небе, такое царство, за которое умереть – счастье»[180].
Похоронная процессия медленно подошла к могилам. Гробы стали спускать в зияющие ямы. Женщины – убитые горем матери, жены, сестры, невесты погибших, молодые и старые, стали бросаться вслед за своими сыновьями, отцами и мужьями прямо в могилы. Жалостливые руки удерживали этих несчастных и обезумевших. Один за другим, в красные ряды уложены сотни гробов. Уже смеркалось, знамена все еще развевались и шелестели в морозном воздухе. Оркестр продолжал играть революционный марш, и огромная толпа вторила ему пением. Над могилой на обнаженных ветвях деревьев, словно огромные многокрасочные цветы или птицы, повисли венки. По команде 200 человек взялись за лопаты и стали засыпать могилы. Земля гулко стучала по крышкам, и этот резкий звук был ясно слышен, несмотря на коллективное пение. Зажгли фонари. Мимо свежих могил пронесли последние знамена. Пролетарско-солдатская толпа медленно схлынула с Красной площади. Прошла, с ужасной напряженностью, оглядываясь назад, последняя плачущая женщина. Павшие остались одни… и на десятилетия это горестное место стало уделом скорби, памяти и поклонения.
Собор не прошел мимо гражданского противостояния в Москве. В своем послании от 11 ноября он определил по собственному разумению «правых» и «виноватых». В нем, в частности, говорилось:
1917 г.
В те же дни хоронили и тех, кто выступил в защиту Временного правительства и боролся с «красными» отрядами. Их родители и родственники обратились к Поместному собору с просьбой об отпевании и погребении по православному обряду своих родных и близких. Патриарх Тихон назначил местом прощания храм Большого Вознесения, что на Большой Никитской. В 10 часов утра 13 ноября по распоряжению патриарха Тихона архиепископ Евлогий (Георгиевский) возглавил заупокойную литургию. Рядами стояли открытые гробы… Весь храм заставлен ими… Только в середине – проход. А в гробах покоятся, словно срезанные цветы, молодые, красивые, едва расцветшие жизни: юнкера, студенты, гимназисты… У дорогих останков толпятся матери, сестры, невесты… Много венков… много цветов… Сдавленные плач и причитания… Трагическая картина – горе, слезы, молитвы…
Погода была осенне-тоскливая: ветер, снег, слякоть. Вынесли гробы – деревянные, самые простые, кое-как сколоченные. Их уложили поперек простых ломовых телег (лучшего нельзя было достать) и повезли в окружении несметной толпы народа под мокрым снегом на Братское кладбище[182], где должны были состояться похороны. Прилегающие улицы были заполнены народом. Многолюдно было и на кладбище, где прошло прощание с погибшими.
…Как и планировалось, интронизация избранного по жребию патриарха Тихона состоялась в Успенском соборе Кремля. К счастью, об этом удалось договориться с властями, и Кремль в день праздника Введения Богородицы во храм был открыт для членов Собора, духовенства и верующих. Более того, власти по просьбе Собора для проведения интронизации патриарха Тихона выдали из запасников Патриаршей ризницы мантию и крест патриарха Никона, рясу патриарха Гермогена, а из Успенского собора разрешили взять икону Владимирской Божией Матери.
В назначенный день, 21 ноября, выдавшийся холодным, мокрым и ветреным, все приглашенные на торжество подъезжали и подходили к Кутафьей башне Кремля. Здесь в караулке находились списки, по которым пропускали в Кремль. На мосту, соединявшем Кутафью башню с Троицкими воротами, раздавались шум и крики, чернели какие-то группы людей, кое-где горели костры. Оказалось, что мост весь заполнен конными и пешими солдатами, грубыми и бесцеремонными. В горку, к Троицким воротам, приглашенным на торжество пришлось идти по скользкой дороге, падая и спотыкаясь, сквозь этот строй, нередко получая тычки от стражников. У калитки Троицких ворот еще раз проверяли пропускные билеты и наконец-то впускали в Кремль.
Внутри Кремль напоминал взятую с боем крепость: повсюду следы разрушения от недавних боев, груды камней, щебня, разбитых орудий, ружей, мусора, обрывки бумаг… Чем ближе к Соборной площади, тем разрушений было больше. В куполе средней главы Успенского собора зияла большая дыра, крыльцо Благовещенского собора было разбито, от снарядов и пуль пострадал Архангельский собор. Собор Двенадцати апостолов, пострадавший больше других, производил впечатление развалин, которые держатся лишь каким-то чудом. Поврежден снарядом был и Иван Великий…
К девяти часам утра в Мироварной палате собрались члены Собора во главе с епископами; члены Синода собрались в храме Двенадцати апостолов, куда ожидался и патриарх. В храме холодно. Западная стена пробита снарядом, и ветер свободно гуляет по церкви. На противоположной стене храма – Распятие Господа Иисуса Христа с отбитыми снарядом руками. Люди входят в храм, благоговейно молятся, потом подходят к Распятию и долго смотрят на него. Глубокая скорбь охватывает душу при виде поруганной святыни.
Девять часов. Ожидание нарастает. Сейчас должен появиться патриарх. Вдруг восклицания: «Идет, идет!..» Трепет охватывает присутствующих, все устремляют взгляды ко входу, где появляется новонареченный патриарх. И чувство глубочайшего благоговения охватывает всех.
Кротко поблагодарив за приветствие и поздравление, которое принес ему митрополит Платон (Рождественский) от лица Синода, патриарх Тихон направляется в Мироварную палату для совершения краткого молебствия, а оттуда со всеми его встречавшими переходит в Успенский собор.
Шествие было торжественным. Впереди шел хор синодальных певчих, за ним члены Собора – миряне, следом члены Собора – священники в ризах и епископы в мантиях, и все шествие замыкал патриарх. На нем была голубая мантия, на голове белый митрополичий клобук с бриллиантовым крестом, в руках – архиерейский жезл. Смиренно, с опущенным взором шел он в Успенский собор, где должен был принять в свои руки святительский жезл митрополита Петра, а с ним и всю тяжесть патриаршего служения. Успенский собор весь уже был заполнен народом. Епископы, не участвующие в богослужении, в мантиях, заняли места на возвышениях, устроенных по обе стороны облачательного места. А ниже, впереди них, встали члены Собора. Здесь же прибывшие послы из ряда стран вместе со своими свитами в парадных мундирах.
Литургию в Успенском соборе служили четыре старейших архиерея. Облачали патриарха среди храма. Тысячи глаз впились в облачаемого: на лицах всех присутствующих можно было прочесть и волнение, и тревогу; и только владыка Тихон не проявлял ни малейшего волнения и казался глубоко сосредоточенным. Но бросались в глаза и перемены в облике Тихона: он заметно постарел, лицо приобрело строгость и даже суровость… Поверх подрясника надели параман – наплечник в виде креста. При пении «Святый Боже» патриарха подвели к горнему месту, где стоял патриарший трон. Архиереи усаживают патриарха с возгласом «Аксиос!» («Достоин!» –
По окончании литургии и разоблачении патриарха на него надели зеленую патриаршую мантию, шитую жемчугом, на голову возложили белый патриарший куколь патриарха Никона, украшенный крестом из драгоценных камней, поверх надели крест и две панагии как отличие патриаршего сана.
Когда Святейший вышел из алтаря на солею, к нему приблизился митрополит Киевский Владимир и подал деревянный простой черный, без всяких украшений, жезл святителя Петра, митрополита Московского. В слове, обращенном к новоизбранному патриарху, митрополит Владимир говорил о буре, которая бушует на Руси, о волнах, которые хотят поглотить корабль церкви. Патриарх же в ответном слове смиренно исповедал волновавшие его чувства, говорил о недостатке мудрости, неуверенности в своих силах, об уповании на помощь Божией Матери.
При пении хора «На гору Сион взыди, благовествуяй» патриарх взошел на древнее патриаршее место под сенью с крестом наверху у правого столпа, поддерживающего главный купол храма. Вокруг места, на которое свыше двухсот лет никто не всходил, народ стоял с зажженными свечами, как на Пасху. Архиепископ Сергий (Страгородский), оказавшийся в непосредственной близости, мог разглядеть лицо Тихона: крупный нос, серые глаза, пепельная борода… Подумалось: «Обыкновенное мужицкое лицо. Но какими серьезностью и спокойствием веет от него и всего облика патриарха, неотразимо вызывая в памяти образ Николая Угодника, деревенского русского святого…»
Полной радости на лицах тех, кому посчастливилось находиться в храме, не было. Да и не могло ее быть, ибо всех сковывало сознание того, что там, за стенами, царит удручающая православные сердца жестокая действительность.
По окончании богослужения, согласно древней традиции, новопоставленный патриарх должен был объезжать Кремль, окропляя святой водой его стены, богомольцев и просто встретившихся по пути людей.
Около двух часов дня из Троицких ворот Кремля выехала процессия. Впереди, на первом извозчике, ехал патриарший иподиакон с патриаршим крестом. За ним на втором извозчике, – патриарх Тихон, по бокам которого стояли два архимандрита. Несметные толпы при приближении патриарха, следовавшего вкруг Кремля, против солнца, опускались на колени. Солдаты снимали шапки. Патриарх благословлял народ. Но… никаких приветствий из толпы – благоговейная тишина. Кремлевские часовые косо посматривали на процессию, но выражать неудовольствие не решались.
Кортеж проследовал по Неглинной (ныне Манежная) улице, повернул налево и скрылся за поворотом к спуску в сторону Кремлевской набережной. И там он продолжал свое движение вдоль Кремлевских стен, приветствуемый собравшимся народом. Обогнув кремлевскую крепость, кортеж въехал на площадь между Кремлевской стеной и Собором Василия Блаженного. Возле Спасских ворот – остановка: патриарх вошел в располагавшуюся здесь часовню Спаса, где отслужил краткое молебствие. В нескольких десятках метров от Спасских ворот, там, где в братских могилах были похоронены красногвардейцы, солдаты и другие сторонники большевиков, погибшие в ходе Гражданской войны в Москве, стояла большая группа солдат. Патриарх хотел было и их окропить святой водой, но те вдруг демонстративно повернулись к нему спиной, а находившийся внутри толпы оркестр грянул «Марсельезу»… То была первая встреча патриарха Тихона с неведомой ему новой Россией.
Далее путь лежал по Красной площади. У Иверской патриарх вновь остановился, взошел в часовню и приложился к чтимому образу. При выходе он благословил богомольцев, собравшихся здесь, чтобы увидеть своего нового духовного предводителя. Затем карета патриарха двинулась по Воскресенской и Театральной площадям, по Петровке и Кузнецкому Мосту, по Неглинному проезду и Трубной площади, через Самотеку – на Троицкое подворье, где Тихон жил последние полгода в качестве московского митрополита и где теперь располагался уже в качестве всероссийского патриарха. Ближе к вечеру в Подворье состоялся праздничный прием в честь интронизации патриарха.
На следующий день, 22 ноября, Собор впервые встречал своего председателя-патриарха. Для встречи все собрались в вестибюле Епархиального дома. Ближе всех к дверям оказался первый товарищ (заместитель) председателя Собора архиепископ Арсений (Стадницкий). Члены Собора обменивались короткими фразами, обсуждая ситуацию. Кто-то, обращаясь к архиепископу Арсению, произнес: «Вот и вас, владыка, также мы могли бы ждать, если бы на вас выпал жребий». Архиепископ ответил с веселым и довольным выражением лица, совершенно искренне, что он может только благодарить Бога за то, что ждут и встречают не его.
Но вот появился патриарх Тихон и при общем пении тропаря празднику Введения во храм Пресвятой Богородицы проследовал в соборную палату. Архиепископ Арсений обратился к нему с кратким словом, уповая на то, что, в то время, когда все кругом подвергается стихийному развалу и разложению, с восстановлением патриаршества народ церковный ощутит создание живого и устойчивого центра и своей жизни, и жизни страны. Сегодня, подчеркнул владыка Арсений, свершилось великое историческое событие, которое, быть может, мы, участники его, до конца не осознаем, в полной мере его оценят потомки.
Спустя неделю после интронизации указом патриарха Тихона возведены были в сан митрополитов пять наиболее видных и известных всей России архиепископов: Харьковский Антоний (Храповицкий), Новгородский Арсений (Стадницкий), Ярославский Агафангел (Преображенский), Казанский Иаков (Пятницкий), Владимирский Сергий (Страгородский). Появление пяти новых митрополитов в белых клобуках на первом же после интронизации заседании Собора породило крылатую фразу, слетевшую с уст архиепископа Тверского Серафима (Чичагова): «Какой урожай белых грибов!» – долго ходившую среди соборян.
В последующие полгода на большинстве пленарных соборных заседаний председательствовал митрополит Арсений, обнаруживший и мудрую гибкость, и столь свойственную ему твердость. Патриарх, хотя и не каждый день и ненадолго, но появлялся в соборной палате: он почти неотлучно находился в Епархиальном доме, работая в своем кабинете.
Под началом митрополита Арсения Собор продолжил обсуждение одного из основополагающих документов – Определения «О правовом положении Российской православной церкви». Проект этого документа на пленарных заседаниях представляли профессор Московского университета, доктор политической экономии С.Н. Булгаков (впоследствии протоиерей) и профессор Киевской духовной академии Ф.И. Мищенко. Общий посыл выступавших заключался в том, что прежние взаимоотношения Церкви и государства отжили свое, и возвращения к ним быть не может. Одновременно оба считали, что невозможно строить их и на принципе отделения церкви от государства. В устах одного из основных докладчиков, С.Н. Булгакова, этот посыл звучал так: «Бесспорно, что излишне тесная связь между Церковью и государством, как она существовала в России в прошлом, когда Церковь была окована цепями государства и в тело ее въедалась ржавчина этих цепей, – эта связь порвана. Бедствие для Церкви было в том, что она была огосударствлена… Должно быть создано некоторое удаление между Церковью и государством, но отношения союза все же должны быть сохранены»[183].
Члены Собора, полагая, что «нынешние власти» не продержатся более одного-двух месяцев, ориентировались при разработке документа на сохранение «союзнических» отношений церкви с государством и укрепление ее особого положения в обществе, расширение прав и полномочий. Не случайно тот же Булгаков говорил: «Законопроект вырабатывался именно в сознании того, что должно быть, в сознании нормального и достойного положения Церкви в России. Наши требования обращены к русскому народу через головы теперешних властей. Конечно, возможно наступление такого момента, когда Церковь должна анафематствовать государство. Но, без сомнения, этот момент еще не наступил» [184].
Проект был окончательно принят на пленарном заседании Собора 2 декабря 1917 г. Этим документом церковь, с одной стороны, выявляла свою официальную позицию в отношении «церковной политики» большевиков, а с другой – предлагала обществу и государству свое видение «идеальной» модели взаимоотношения государства и церкви, к которой и той, и другой стороне следовало бы стремиться. Именно этот документ церковь планировала представить Учредительному собранию как официальную позицию при определении новых форм государственно-церковных отношений.
Обращаясь к анализу содержания Определения, нетрудно убедиться, что церковь последовательно и настойчиво отстаивала традиционную для нее идею «христианского государства» и неразрывного «союза Церкви православной и Российского государства». Определение включило в себя все принципиальные положения, высказанные в ходе предшествующего обсуждения в заседаниях Предсоборного совета и касавшиеся таких вопросов, как независимость (автономность) церкви от государства; обязательная принадлежность главы государства, министров исповеданий и народного просвещения (и их заместителей) к православному исповеданию; объявление православного календаря государственным, а православных праздников неприсутственными днями; передача записи и учета актов гражданского состояния в руки церкви; введение в государственных школах обязательного преподавания Закона Божия; сохранение прав юридического лица за православными «установлениями»; незыблемость церковной собственности и льготное ее налогообложение; выделение государственных субсидий на нужды церкви; сохранение за церковью «первенствующего» положения и т. д. Некоторые из этих положений не просто были сохранены, а в ходе обсуждения – уточнены, дополнены и развернуты.
Было очевидно, что удовлетворение всех требований, условий и обязательств, зафиксированных в соборном Определении, означало возвращение к клерикальной (православно-христианской) форме государства с институтом государственной церкви и ее монополией в духовной сфере; с последовательной клерикализацией всех и всяческих общественных отношений; с серьезными ограничениями для иных конфессий и недопущением вневероисповедного состояния граждан. Все это, безусловно, перечеркнуло бы усилия демократической российской общественности, выступавшей с конца XIX в. за свободу совести и вероисповеданий, и те достижения, что обеспечило Временное правительство.
Голосуя за Определение, члены Собора не принимали в расчет происшедших в России политических изменений, казавшихся им «кратковременным страшным сном»; игнорировали правовые акты нового нарождавшегося государства – советского[185]. Данное обстоятельство уже становилось предпосылкой к противостоянию с государством, обществом, неправославными религиозными организациями и гражданами, их поддерживавшими, с неверующими и индифферентными к религии.
Что же касается новой власти – советской, выступавшей с лозунгом строительства светского государства, то для нее курс Православной церкви, изложенный в Определении, был и вовсе неприемлем. Многие положения Определения Собора уже противоречили правовым актам, принятым новой властью. К примеру, декрет об уничтожении сословий и гражданских чинов упразднил сословия и сословные деления граждан, а также сословные привилегии, ограничения, организации и учреждения. Отныне все, проживавшие в России, независимо от их прежней сословной принадлежности, званий, чинов и пр., что разделяло и закрепляло неравенство людей в государственной и общественной жизни, – объявлялись и становились равноправными гражданами России[186]; декрет «О земле» передавал в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов все монастырские и церковные земли[187]; «Декларация прав народов России»[188], как и обращение «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока»[189], отменяла все и всяческие национальные и религиозные привилегии и ограничения, деление религий на «господствующие», «терпимые и нетерпимые».
…Восстановление патриаршества меняло прежнюю систему высших органов церковного управления. 9 декабря 1917 г. первая сессия Собора завершила свою работу. Одними из последних были приняты акты, относящиеся к деятельности высших органов церковной власти. Четко были прописаны права и обязанности патриарха, который наделялся правом созывать церковные соборы и председательствовать на них, сноситься с другими автокефальными православными церквами, обращаться с посланиями, посещать епархии и заботиться о замещении архиерейских кафедр, привлекать виновных епископов к церковному суду. Устанавливалась и ответственность патриарха в случае нарушения им своих обязанностей.
Постоянными органами Высшего церковного управления в период между Поместными соборами становились Священный синод и Высший церковный совет. Священный синод состоял из патриарха (председатель) и двенадцати членов из числа иерархов[190]. Согласно определению Собора, к компетенции Священного синода отнесены были дела вероучительного, канонического и литургического характера. Синод заботился «о нерушимом сохранении догматов веры и правильном их истолковании», контролировал перевод и печатание богослужебной литературы. Высший церковный совет состоял из патриарха (председатель) и пятнадцати членов (из иерархов, священников и мирян). Он ведал установлением и изменением центральных и епархиальных церковных учреждений, назначением должностных лиц в них, пенсионным обеспечением духовенства и церковнослужителей[191].
По окончании первой сессии ее участники разъехались по епархиям, неся в массы, захваченные новым потоком революционной волны, общецерковное видение политических процессов в России и информацию об отношении церкви к вероисповедной политике большевиков.
Созыв второй сессии был намечен на конец января 1918 г.
В период до начала новой сессии Собора, в течение ноября 1917 – января 1918 г., Совет народных комиссаров (Совнарком) неоднократно обращался к вопросам своей церковной политики. Курс на строительство светского государства подтвержден был в последовавших декретах ВЦИК и Совнаркома «О расторжении брака» [192] и «О гражданском браке и о ведении книг актов гражданского состояния»[193]. Отныне из монопольного ведения государственной церкви и всех иных религиозных организаций изымалась регистрация актов гражданского состояния. Церковный брак утрачивал юридическую силу, а взаимоотношения между супругами регулировались государственными законами. В соответствии с этими декретами начался процесс изъятия из религиозных организаций всех метрических книг и записей. Одновременно им предоставлялась возможность изготовления копий метрических записей, ранее зафиксировавших совершение религиозных обрядов, членство человека в той или иной религиозной организации[194].
Согласно постановлению Совнаркома «О передаче дела воспитания и образования из духовного ведомства в ведение Комиссариата по народному просвещению», во всех государственных учебных заведениях упразднялись должности законоучителей[195]. Примечательна последняя фраза этого документа: «Вопрос о церквах при этих учреждениях будет разрешен в связи с декретом об отделении церкви от государства». Она впервые официально раскрывала тот факт, что в недрах госаппарата шла работа над проектом декрета об отделении церкви от государства. Тогда же, 11 декабря, Совнарком для подготовки проекта декрета сформировал специальную комиссию в составе: П.И. Стучка – заместитель наркома юстиции, А.В. Луначарский – нарком просвещения, М.В. Галкин – православный священник [196]. Несколько позднее эта комиссия пополнилась новыми членами: П.А. Красиковым – член Коллегии Наркомюста и М.А. Рейснером – профессор права Петербургского университета.
Безусловно, и большевики в целом, и комиссия в значительной степени были зависимы от настроения масс, которые настойчиво требовали «полной свободы совести». В адрес центрального правительства, местных органов власти поступали многочисленные петиции от солдатских и крестьянских съездов, от коллективов фабрик и заводов с требованиями отделения церкви от государства и школы от церкви, введения всеобщего обязательного светского образования, объявления религии частным делом каждого гражданина, национализации монастырской и церковной собственности, установления равенства граждан независимо от отношения к религии, обеспечения правового равенства всех религиозных объединений.
В редакции центральных и местных газет во множестве поступали письма из различных регионов России, в которых резко осуждалась политическая позиция церкви не только в прошлом, но и в настоящее время. «Сотни лет, – можно прочитать в одном из них, – кучка дворян и помещиков угнетала миллионы крестьян и рабочих. Сотни лет пили кровь и расхищали труд народный. А вы благословляли тогда этот строй, говорили, что эта власть законная. А теперь, когда у власти встал сам народ, трудящийся народ, который стремится к миру, к братству, равенству, вы, “духовные отцы”, не хотите признать его власти. Народ знает, кому нужны ваши драгоценные митры, золотые кресты и дорогие одежды»[197].
…31 декабря 1917 г., Москва, Покровский храм Марфо-Мариинской обители. Многолюдно. Люди пришли, чтобы совместно встретить новый, 1918 год. Подходит к концу предновогодняя служба под началом патриарха. Наконец, Тихон выходит на середину зала, желая с проповедью обратиться к собравшимся: «Братья и сестры! Помним ли мы библейскую притчу о разрушении Вавилонской башни, которую строили возгордившиеся сыны человеческие? Как смешал Господь языки и рассеял людей по земле так, что перестали они понимать один другого?.. Так и наши строители желают сотворить себе имя своими реформами и декретами; надеются облагодетельствовать не только несчастный русский народ, но и весь мир и даже народы гораздо более нас культурные… Церковь осуждает такое строительство, ибо эту высокомерную затею греховных людишек постигнет та же участь, что и замыслы вавилонян… Помолимся же, чтобы Господь укрепил наши силы в это лихолетье, чтобы в наших душах не угас огонь пламенной веры… Будем стойкими и верными сынами Божьими за веру православную, за Церковь Божию, за Отечество! Аминь!»
И общим вздохом ответствовала паства своему пастырю: «Аминь!».
…Спустя час Тихон ехал в своих санях домой, на Троицкое подворье. Подремывал, закутанный в шубы, вспоминал общение с великой княгиней Елизаветой Феодоровной (Романовой), с иерархами, духовенством… мирянами, какие все слова хорошие говорили, как надеются на то, что в наступившем году все образуется, возвратится на круги своя… Утихомирятся страсти, прекратятся распри.
Вот сани остановились возле стены Троицкого подворья. Тихон нехотя расстался со своим теплым убежищем. На него сразу же пахнуло студеным ветром. Возница пытался открыть занесенные снегом ворота. Патриарх, не дожидаясь, прошел к калитке. На ней наклеена газета. Нижний левый угол обведен черной краской, рядом жирный восклицательный знак. Тихон, не снимая рукавиц, отодрал газету. Уже в доме поднес к лампе, прочитал: «Дело народа», орган социал-революционной партии. Помеченная черным заметка сообщала: «Совет народных комиссаров рассматривает в настоящее время проект декрета об отделении церкви от государства. Проект этот будет вынесен на утверждение ЦИК в одном из ближайших его заседаний».
Тихон нервно разглаживал страницу газеты. Так, «религия есть частное дело… отменяются специальные религиозные обряды и религиозные клятвы…» Первый, второй, третий пункты – не то. А, вот десятый – «церковные и религиозные общества не имеют права владеть собственностью и не имеют прав юридического лица…» Одиннадцатый – «все имущество церковных и религиозных обществ с момента издания декрета поступает в собственность государства». Двенадцатый… Тринадцатый! Тьфу ты… и пунктов, видно, специально столь нарядили, чертову дюжину.
Назавтра к обеду стали поступать телеграммы из ближних и отдаленных епархий от правящих епископов, приходских батюшек, монастырей и церковных школ. И все с одним и тем же вопросом: что делать, как отнестись к проекту декрета? Тотчас были отправлены телеграммы наиболее авторитетным иерархам, богословам и церковным деятелям с просьбой прибыть в Москву как можно быстрее, до начала сессии Собора. В середине января в патриарших покоях Троицкого подворья с участием прибывших собралось специальное совещание, на котором решено было любыми мерами предотвратить принятие декрета.
…В январе 1918 г. Совнарком продолжал рассматривать вопросы, относящиеся к деятельности религиозных организаций. Так, 4 января слушался вопрос о реквизиции помещений Александро-Невской лавры[198]. Нарком государственного призрения А.М. Коллонтай в письме к В.И. Ленину от 3 января просила, в связи с нуждой в «подходящих помещениях, как для престарелых, так равно и для прочих призреваемых» разрешить реквизицию помещений, инвентаря и капиталов Лавры [199].
12 января Малый Совнарком[200] рассмотрел вопрос «О починке Кремля», пострадавшего в дни Гражданской войны в Москве в ноябре 1917 г. Принятое постановление гласило: «Ассигновать 450 тыс. рублей из средств Государственного казначейства на реставрацию кремлевских заданий, пострадавших во время Гражданской войны, причем сумма эта подлежит возмещению путем особого налога на виновников Гражданской войны, сопротивлявшихся советской власти»[201].
Тогда же было рассмотрено письмо митрополита Петроградского Вениамина (Казанского), который писал председателю Совнаркома В.И. Ленину: «Я, конечно, уверен, что всякая власть в России печется о благе русского народа и не желает ничего делать такого, что бы вело к горю и бедам громадную часть его. Считаю своим нравственным долгом сказать людям, стоящим в настоящее время у власти, предупредить их, чтобы они не приводили в исполнение предполагаемого проекта декрета об отобрании церковного достояния. Православный русский народ никогда не допускал подобных посягательств на его святые храмы. И ко многим другим страданиям не нужно прибавлять новых»[202].
Письмо митрополита решено было направить на рассмотрение в Наркомюст. Ленин написал на письме резолюцию с просьбой ускорить разработку декрета об отделении церкви от государства [203].
День 19 января, накануне открытия второй сессии Собора, оказался чрезвычайно насыщен событиями.
Совнарком на своем заседании вновь обратился к ситуации вокруг Александро-Невской лавры, где произошло столкновение верующих с отрядом красногвардейцев, прибывшим для исполнения приказа наркома А.М. Коллонтай о занятии помещений Лавры для «увечных воинов». Заслушан был вопрос «О клерикальной демонстрации, предполагаемой в воскресенье»[204], а также доклад члена коллегии Государственного призрения Козлова «о занятии Александро-Невской лавры и о бестактностях, допущенных при этом». Совнарком постановил: «Поручить Комиссариату государственного призрения составить воззвание к населению с указанием того, что Александро-Невская лавра занимается для увечных воинов (в газетах и в листовках). Демонстрацию разрешить, приняв меры к охране спокойствия в городе, что поручить организовать Бонч-Бруевичу»[205].
Тогда же Коллегия Наркомюста наконец-то завершила работу над проектом декрета об отделении церкви от государства, разработанным комиссией П.И. Стучки. Его окончательная редакция была представлена в правительство, где он был поставлен «в очередь» рассматриваемых законопроектов.
19 января был днем одного из двунадесятых праздников Российской православной церкви – Богоявление (Крещение Господне). Во всех московских храмах шли торжественные службы, возглавляемые, по распоряжению патриарха, архиереями – членами Собора. Всеобщий праздничный молебен под началом патриарха намечено было провести в соборе, что в местечке Елохово близ известной Немецкой слободы. Здесь с утра было многолюдно. На площади перед храмом то тут, то там самодеятельные ораторы призывали к всенародному очищению и покаянию, к крестному ходу и всеобщему воплю перед святыми иконами о заступничестве Божием. А внутри собора, в неясном воздухе, полном плавающего мерцания свечей и лампад, белели лица. На них надежда, что уж церковь-то объяснит, что происходит вокруг, наставит как быть. На амвон взошел настоятель храма:
После проповеди, всхлипывая и причитая, паства потекла на улицу, смешавшись с теми, кто митинговал здесь в течение многих часов. Раскачивались над толпой хоругви и знамена. Взметнулись над головами почитаемые иконы и кресты. Раздались мерные удары колокола… Язычки зажженных свечей окружили собор, а затем их дрожащий свет медленно двинулся с поющей многотысячной толпой на площадь перед храмом – на молебен!
Но патриарха все не было.
…А в это время в Троицком подворье завершался праздничный обед по случаю 53-го дня рождения Тихона, ставшего для него первым в сане патриарха. В течение дня принято было множество гостей, выслушаны многочисленные пожелания. Оставалось последнее действие – служба в Елоховском соборе.
Обитатели подворья и гости готовились к отъезду. Под окнами – запряженные сани. Вокруг иерархи и назначенные для со-служения священники. В ожидании патриарха прохаживаются, обсуждают предстоящее.
Направляясь к выходу, уже в прихожей, Тихон бросил взгляд на вздыбившуюся на серебряном подносе гору телеграмм, писем, записок, пакетов. Взял конверт с показавшимся знакомым почерком. Так и есть – от Иоанна Недзельницкого! Но почему из Петрограда? Думал прочесть дорогой, но не устоял, вскрыл. Пробежав строчки, сообщавшие, что убит в своем храме в Царском Селе протоиерей Иоанн Кочуров, медленно опустился на стул… А ведь было-то совсем недавно – горячечные ноябрьские дни семнадцатого года, когда черная весть о смерти отца Иоанна «от рук пьяных казаков» впервые дошла до Троицкого подворья. И вот снова, но теперь устами Иоанна Недзельницкого, повторное извещение о трагической кончине Иоанна Кочурова, с которым торили дороги в Америке, столько перенесли, претерпели… Тихон вытер глаза. Взял с подноса колокольчик, позвонил… Из боковой комнаты-канцелярии скорым шагом, в шубе, вышел профессор права Н.Д. Кузнецов, один из ближайших тогда помощников патриарха: «Ваше Святейшество, пора… пора ехать… Ждут».
Но, приблизившись, осекся. Патриарх протянул ему письмо. Кузнецов взял, взглянул на текст: «С ужасом узнал я о том, что отец Иоанн убит озверевшей толпой в своем храме… став первой жертвой Всероссийской православной церкви…»
Через некоторое время, так и не найдя отца Николая, протопресвитера Успенского собора Кремля, Кузнецов один поднялся в патриаршие покои.
На следующий день, 20 января, открылась вторая сессия Собора. В Москву съехалось чуть более ста делегатов, и среди них – всего лишь 24 епископа. На рассмотрение сессии запланировано было вынести вопросы, относящиеся к епархиальному управлению, приходской жизни и устройству единоверческих приходов. Однако проблемы внутрицерковного устройства были отодвинуты на второй план, а на первом оказались вопросы политические – отношение церкви к советской власти, к нормативным правовым актам, касающимся положения Православной церкви.
Заседание открыл патриарх. Бледный, осунувшийся… как не похож он был на себя, каким запомнился Собору: жизнерадостный, со здоровым румянцем, бодрый и подвижный. Сейчас он медленно, с трудом разлепляя запекшиеся губы, читал: «Текущие обстоятельства и время, которое мы переживаем, требуют объединения, чтобы мы могли выступить на защиту Церкви Божией совместными дружными усилиями. Вы знаете, когда Собор временно прекратил свои занятия, за этот перерыв правительство обратило неблагосклонное внимание на Церковь Божию: оно выпустило ряд декретов, которые начинают проводиться в исполнение и нарушают основные положения нашей Церкви. Как отнестись к этим декретам. Как им противоборствовать, какие меры предпринять – это лучше всего обсудить и решить на Соборе. Посему наступающая сессия Собора имеет специальную задачу: обсуждение того, как отнестись к текущим событиям, касающимся Церкви Божией»[206].
Поскольку по уставу, принятому на первой сессии, Собор мог принимать обязательные к исполнению решения только при наличии не менее половины своего состава, то патриарх предложил устроить частное совещание под председательством митрополита Арсения (Стадницкого)[207].
На кафедру взошел архиепископ Тамбовский Кирилл (Смирнов). Своим густым приятным голосом начал читать ставшее впоследствии столь трагически знаменитым патриаршее послание. Вот он дошел, как ему показалось, до ключевых слов патриарха с обращением к тем, кто сеет «семена злобы, ненависти и братоубийственной брани», с осуждением «явных и тайных врагов истины Христовой»: «Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело: это – поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню гиенскому в жизни будущей – загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей – земной. Властью, данною нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной. Заклинаем и всех вас, верных чад Православной Церкви Христовой, не вступать с таковыми извергами рода человеческого в какое-либо общение: “измите злаго от вас самех”» [208].
Кирилл закончил читать, посмотрел в зал… Кто машинально крестился, кто неслышно шевелил губами слова молитвы, кто сидел с закрытыми глазами и отрешенным лицом… Из глубины зала, со скамьи, где сидели миряне, прошелестело: «Но ведь это война…»
Поднялся патриарх Тихон: «Досточтимое собрание, помолимся едиными устами Господу, защитнику и Спасителю нашему». Повернулся к алтарю, стоявшему за столом президиума: «Тебе, Господи, обращаемся…» Зал встал вслед за своим предстоятелем.
И вступительное слово патриарха, и его послание были присутствующими восприняты как выражение общецерковной политической позиции, как неприятие в целом власти советской, власти большевиков и как вызов их «церковной политике». Дабы ознакомить приходское духовенство и верующих с точкой зрения патриарха на происходящие в стране события, в спешном порядке текст послания печатался, переписывался и распространялся по московским церквам и монастырям, специальными нарочными развозился по наиболее крупным городам. Духовенство обязывалось читать его во время богослужений и разъяснять пастве. Кроме того, канцелярия Собора направила текст послания в редакции различных политически ориентированных газет с просьбой о публикации[209].
Политический смысл и направленность послания были столь понятны приходскому духовенству, что далеко не все из них отваживались исполнять приказание, понимая, что вслед за этим может последовать и наказание (к сожалению, очень скоро и последовало!) за антиправительственную пропаганду[210].
В дневниковых записях известного московского литературоведа Н.М. Мендельсона, относящихся к январю 1918 г., отмечалось: «Вчера у Хвостовых спросил батюшку Михайловского: “Что же, вы будете в церкви читать послание Тихона, анафематствующее большевиков?” – “Нет, боязно, опасно”. А это еще приличный батя!»[211]
К вечеру 20 января послание Тихона, отпечатанное в виде листовки, привезли в Петроград. Их предполагалось на следующий день раздавать в ходе разрешенного властями крестного хода в Александро-Невскую лавру[212].
Ближе к ночи созывается заседание Совнаркома. За полчаса до заседания в кабинет председателя Совнаркома в Смольном В.И. Ленина торопливо и, как всегда, без доклада вошел В.Д. Бонч-Бруевич – управделами Совнаркома. В руках у него была папка с материалами к заседанию правительства.
Предсовнаркома оторвался от чтения бумаг на столе и приподнял голову. В глазах читались вопрос и настороженность.
Ленин молча отобрал несколько листков из общей папки, лежавшей на придвинутой вплотную к столу тумбе. Бегло просмотрел и, ткнув указательным пальцем на стул у стола, произнес:
Заседание правительства – Совета народных комиссаров – началось в условленное время и шло обычным порядком: доклады и прения, вопросы и ответы, эмоциональные реплики и минуты напряженного молчания. Спустя полчаса на стол Ленина легла записка: «Урицкий и другие прибыли. Бонч.».
Тягостное молчание воцарилось в зале. Прервав его, Ленин задал вопрос:
Поднялся со своего места заместитель председателя ВЧК Ян Петерс:
Недовольно отвернувшись от наркома юстиции, Ленин обратился к присутствующим:
С места для возражений вновь поднялся было нарком юстиции.
21 января, как ответ на «вызов Церкви», декрет был опубликован в центральных газетах «Правда» и «Известия», а затем и в провинциальных изданиях[213].
Сразу же после публикации декрет оказался в центре внимания всех политических, общественных, религиозных организаций. Те церкви, которые в имперской России относились к числу «терпимых» или «непризнаваемых», и чья деятельность обставлена была массой ограничений и запрещений, отнеслись к нему нейтрально, хотя и выражали критические замечания к отдельным статьям декрета (прежде всего, 12, 13). Они видели в статьях декрета больше положительного, во всяком случае – реальные потенциальные возможности для развития протестантских церквей, нежели отрицательного и ограничительного. Даже статьи декрета, касавшиеся национализации бывшей церковно-религиозной собственности, не воспринимались трагически, поскольку собственности, как таковой, у протестантов практически не было.
Послание патриарха Тихона и декрет об отделении церкви от государства оказались в центре внимания Поместного собора. Ораторы, входившие раз за разом на трибуну, признавали своевременность патриаршего послания. Одновременно все они сходились в том, что требуется конкретно указать «врагов Церкви и Родины» («масонов» и «жидов», как выражались некоторые соборные ораторы), назвать поименно тех, кто предан проклятию и с кем православные не должны вступать в общение, и, наконец, довести до сведения верующих, что Собор не признает «слуг антихристовых, завладевших ныне Россией»[214].
Вот и 22 января дебаты в Епархиальном доме продолжились.
…Через вестибюль Епархиального дома, где в ожидании начала заседания толпились члены и гости Поместного собора, на ходу раскланиваясь и улыбаясь, пробирались А.Д. Самарин и протоиерей Н.В. Цветков. Эту колоритную пару провожали с удивлением и иронией. Многим еще памятно было, как выступал Цветков против Самарина во время избрания московского архиерея. Не забыли фразу, брошенную протоиереем в кулуарах съезда: «Мало вам дворяне жопы-то драли – вы хотите, чтобы они опять сели на вас и поехали». Но теперь они вместе! А Самарин наставлял своего коллегу: «С Богом, Николай Васильевич! Не тушуйтесь! Как мне сейчас говорили, так и с трибуны скажите».
Зал зашумел, послышались голоса: «правильно, верно, называйте имена».
Следующим взял слово священник Востоков:
Последние слова уже нельзя было разобрать – топот ног, стук по столам, громкое шикание заглушили их. О царе и Доме Романовых предпочитали не говорить открыто.
К концу утреннего заседания по залу пронесся слух: принесли газеты. Едва дослушав последнего оратора, соборяне поспешили в синий зал. Там в газетном киоске уже распродавались «Утро России», «Русские ведомости», «Церковные ведомости». Но многие устремились в тот угол зала, где явно что-то было необычным. Кто-то повесил на стену газету «Правда», на первой полосе которой чернел заголовок статьи «Черные вороны». В узком пространстве образовался затор. Едва одни протискивались к стене и успевали хоть что-то прочитать, как их вытесняли напиравшие сзади.
Протоиерей одного из московских храмов, узнанный из-за своего высоченного роста, поправив очки и вплотную приблизившись к стене с газетой, резким фальцетом объявил:
Толпа напряженно затихла. Таких слов вслух здесь еще не слышали. Было боязно… Протоиерей нервно достал скомканный платок, отер взмокший лоб. Приготовился было, продолжить чтение, но тут прозвенел звонок. Озабоченный распорядитель объявил, что собрание продолжается и что приехал патриарх. Просил пройти в зал, т. к. нужен кворум для принятия соборного постановления… Люди, наэлектризованные статьей, потянулись в зал. Лахостский, бесконечно счастливый столь своевременному звонку, снял газету и положил в портфель, рассчитывая, что еще вернется к ней дома. Присев на кушетку возле двери в зал, решил немного перевести дух, тем более, что то, что происходило в зале, было хорошо слышно. С трибуны попеременно ораторы обрушивали в зал гневные тирады в адрес властей и их «приспешников». Только и слышны были призывы устраивать манифестации, крестные ходы, распространять везде и всюду листовки, брошюры и послания Собора. Публично заявлять о своем несогласии с властями, о противлении антицерковным декретам, призывать к сплочению всех патриотических (читай – антибольшевистских) сил России.
Лишь к вечеру 25 января был исчерпан список записавшихся ораторов, и на голосование был вынесен давно подготовленный проект постановления Собора «О декрете СНК об отделении церкви от государства». Он был единогласно принят и в своей заключительной части гласил:
27 января, в воскресенье, Собор на пленарном заседании под председательством патриарха Тихона вернулся к теме советского декрета о свободе совести и принял специальное воззвание с его осуждением и призывом противостоять его введению в жизнь.
На следующий день соборяне собрались на торжественное богослужение в Успенском соборе Кремля. Кроме них пропускали ограниченное число молящихся по особым билетам. И все же собор и прилегающая площадь были переполнены народом. Обедню служил патриарх. Пел митрополичий хор. По окончании литургии крестный ход двинулся из собора на Красную площадь. Вот он вышел из Спасских ворот и перед ним Красная площадь… море голов… хоругви… иконы… знамена. Люди заполнили и часть прилегающих улиц. Все это, сверкая золотом и разными цветами на ярком зимнем солнце, производило необычайное впечатление!
Духовенство вместе с патриархом уместилось на Лобном месте. Отслужен был молебен. Прозвучала праздничная проповедь… Настроение у всех было торжественным, приподнятым. Люди целовались, приветствовали друг друга, как в первый день Пасхи. Кто-то запел «Христос воскреси!» С пением пасхальных песнопений крестные ходы, пришедшие от различных московских церквей, стали расходиться. Понемногу растекался и верующий народ, как ему казалось, достойно выразивший поддержку гонимой церкви.
…Январские дни 1918 г. показали, что в вопросах о сущности свободы совести, о характере государственно-церковных отношений в новой России выявилось противостояние власти церковной и власти светской. Налицо было принципиальное столкновение различных идеологий, различного видения «духовной сущности» строящегося нового общественного строя. Как будто восстал из пепла «проклятый» и «кровавый» для многих столетий российской истории вопрос: что должно быть первенствующим – царство или священство? Каждая из сторон понимала, что ответ и окончательное решение в этом споре за народом, и каждая надеялась, что он будет на ее стороне.
Сразу после принятия соборного постановления о декрете Совнаркома об отделении церкви от государства повсеместно распространялись листовки, прокламации и воззвания с призывами поддержать позицию патриарха и Собора в противостоянии «самозваной власти». Коллективные петиции с требованиями отменить декрет, с угрозами массового сопротивления направлялись в адрес правительства.
К примеру, в одной из листовок, изданной Поместным собором под красноречивым названием «Анафема патриарха Тихона большевиков», верующим разъяснялось, в отношении кого направлены меры церковного наказания. В частности, в ней можно прочитать: «Патриарх Московский и всея России в послании возлюбленным о Господе архипастырям, пастырям и всем верным чадам Православной Церкви Христовой обнажил меч духовный против извергов рода человеческого – большевиков и предал их анафеме. Глава Православной Церкви Российской заклинает всех верных чад ее не вступать с этими извергами в какое-либо общение».
Предлагалась и обязательная для всех верующих линия поведения в отношении анафематствуемых: «Родители, если дети ваши – большевики, требуйте властью, чтобы отреклись они от заблуждений своих, чтобы принесли покаяние в великом грехе, а если не послушают вас, отрекитесь от них. Жены, если мужья ваши – большевики и упорствуют в служении сатане, уйдите от мужей ваших, спасите себя и детей от заразы, губящей душу. Не может быть у православного христианина общения с слугами дьявола на небесах. Церковь Христова призывает вас на защиту православной веры»[217].
Действительно, в феврале – марте 1918 г. по европейской части России, как реакция на обращения и призывы Собора, прокатилась волна противодействия попыткам местных властей провести декрет в жизнь. Организовывались массовые крестные ходы и богослужения на площадях в поддержку «гонимой церкви». Кое-где возле церквей происходили столкновения, совершались акты насилия, вплоть до смертных случаев, в отношении работников советских органов власти. Тема эта широко освещалась в средствах массовой информации, и они доносят до нас ощущение постепенно накаляющегося противостояния между государством и церковью [218]. Не случайно, что в те же дни на имя патриарха и в Собор поступают во все большем количестве известия о столкновениях возле православных храмов и монастырей, о захватах крестьянами монастырских лесов и земель, о реквизиции местными властями монастырского имущества; об арестах и расстрелах епископов, священников, наиболее активных мирян.
После этих свидетельств, а их число при желании можно умножать и умножать, трудно всерьез воспринимать утверждения церковных и околоцерковных авторов об аполитичности послания патриарха Тихона, о якобы заключенном в нем всего лишь нравственном осуждении «зла», распространившегося по России. Может быть… так думал патриарх? Но тогда его паства восприняла слова главы церкви совсем по-другому[219].
Разноплановой была реакция на декрет в нецерковной и в небольшевистской прессе. Меньшевистская газета «Вперед!» заявила, что «отделение церкви от государства – это, просто говоря, переход церковных учреждений и всех их служителей, как высших, так и низших, с казенных хлебов на содержание самих верующих». По мнению автора статьи, «кто бы ни был у кормила революционной власти – Керенский, Временное правительство, Учредительное собрание, Ленин и большевики – они должны были освободить церковь от правительственных связей, водворить истинную свободу совести». Газета призвала рабочих и крестьян не слушать ложь священников, пользующихся недовольством народа большевиками, и «не вставать под знамена клерикализма»[220].
По мнению газеты «Наш век», декрет слишком упрощен, в то время как нужна «чрезвычайно глубокая» реформа, «с особенной осторожностью и бережностью»; к тому же декрет не поддается юридической оценке, т. к. он – «чисто декларативный, напоминающий программу-максимум подпольной партии»[221]. «Петроградский голос» также говорил о поспешности и внутренней противоречивости декрета[222].
Газета «Новая жизнь», критикуя «спешность» и «безграмотность» декрета, саркастически заявила, что «церковная реформа, безусловно, должна будет войти в состав того наследия, которое ушедшая большевистская власть оставит новой России»[223]. «Русские ведомости» назвали декрет «поспешным» и «грубым»; иллюстрацией того, «как можно грубым и неумелым законодательствованием исказить и изуродовать идею, по существу вполне правильную».
Таким образом, разноголосица газетных публикаций свидетельствовала о расколотости российского общества в оценке декрета; разбросе взглядов и представлений о сущности, направленности и необходимости вероисповедных реформ.
И все же… Безусловно, декрет был шагом вперед на пути к формированию светского государства и утверждению принципа свободы совести в государственной и общественной жизни России: он создавал правовые, материальные и организационные условия для того, чтобы каждый гражданин мог свободно определить свое отношение к религии и поступать сообразно своим убеждениям; гарантировал не только право на веру, но и право не иметь религиозных убеждений. Нельзя не видеть, что многие положения декрета находились в русле тех идей и требований, что провозглашала демократическая общественность России в начале XX в., борясь за свободу совести и вероисповеданий. К тому же, хотя об этом публично и не говорилось, но фактически в нем подтверждался ряд положений законодательных актов Временного правительства в области регулирования деятельности религиозных объединений[224].
Стоит подчеркнуть, что декрет не ставил задачи разрешить раз и навсегда все проблемы, связанные с правовым положением религиозных организаций в новом нарождающемся обществе. Причастные к его разработке партийные и государственные деятели, правоведы и эксперты прямо указывали на спорность, нечеткость и двусмысленность некоторых положений декрета, которые предполагалось в дальнейшем, при политической стабилизации, устранить. Но… началась Гражданская война, и сила оттеснила право.
Бесспорно, что декрет вызвал к себе неоднозначное отношение в российском обществе. Однако, как кажется, протест вызывало не собственно «отделение» церкви от государства, ибо эта идея имела множество сторонников и ее практическая реализация ожидалась. Основной отпор в церковной и околоцерковной сфере вызвали тотальная и скорая национализация церковной и монастырской собственности, включая и собственность приходских общин; отказ предоставить религиозным обществам права юридических лиц; «изгнание» Закона Божьего из государственной школы; удаление икон из публичных мест.
Но почему же большевики включили эти положения в декрет? Ответ, очевидно, следует искать в их идеологических воззрениях и политической программе. По мнению большевиков, церковь (прежде всего, Православная), «сросшаяся» с государством, ставшая всего лишь одной из составных частей его бюрократического аппарата, должна была или кануть в Лету вместе с разрушаемыми революцией «старыми, отжившими порядками», или, осудив свое прошлое, принять новую реальность – светское государство и секулярное общество, и выстраивать с ними отношения на основе светского законодательства о свободе совести и религиозных объединениях, базирующегося на принципах отделения церкви от государства, правового равенства церквей и деноминаций, равенства граждан независимо от их мировоззренческих убеждений.
Конечно, большевики видели в церкви не только некий религиозно-бюрократический аппарат, но и объединение верующих граждан. Государство не отвергало их права верить и объединяться в религиозные общины. Последние при этом рассматривались властями в качестве союзов свободных граждан, за которыми признавалось как право выбора традиционной церковной юрисдикции, так и право образования новых и самостоятельных органов церковного управления.
Что же касается церковной собственности, вокруг которой и разгорались спор и противостояние, то она рассматривалась большевиками, во-первых, как производное от государственного бюджета, от субсидий и пожертвований, выдававшихся церковному аппарату вне зависимости от того, хотели или нет этого подданные Российской империи, исповедовавшие самые различные верования или вовсе их не имевшие, и, во-вторых, как обобществление труда и собственности рядовых православных верующих. И то, и другое, считали партийные идеологи, было узурпировано церковной «верхушкой» ради своих узкокорыстных целей и потому национализация церковной собственности есть не гонение против церкви, а акт справедливый, возвращающий народу то, что у него в течение многих столетий было отнято.
В соответствии с этой позицией, власть считала необходимым в первую очередь налаживать отношения не с органами административно-церковного управления, а с гражданами – членами религиозных объединений. Поэтому местным объединениям верующих передавалась бесплатно и в бессрочное пользование бывшая церковная (прежде всего, приходская) собственность.
Важно, пытаясь понять действия тогдашней власти и оценить их с точки зрения предыстории государственно-церковных отношений в Российской империи, иметь в виду, что не большевики инициировали процесс секуляризации церковной собственности. Их приход к власти осуществился тогда, когда практически вся она, за редчайшим исключением, была уже собственностью государства. В канун революций 1917 г. в Российской империи не было юридически оформленной и признаваемой государством общецерковной собственности, т. е. Российская православная церковь не рассматривалась как самостоятельное юридическое лицо, а признавалась лишь частью государственного бюрократического аппарата, одним из органов государственного управления, ведомством православного исповедания, субсидируемым государственным бюджетом. В Российской империи к началу XX в. право собственности, весьма ограниченное и жестко контролировавшееся гражданскими властями, признавалось лишь за отдельными «церковными установлениями» – приход, монастырь, духовное учебное заведение и т. п.[225] В целом к началу революционного 1917 г. российское религиозное законодательство, ориентированное на политико-правовое и социально-экономическое прошлое, находилось фактически в стагнации, не воспринимая не только общеевропейских новаций в этой сфере, но и всячески им сопротивляясь, одновременно нещадно борясь с российскими политическими силами, ориентировавшимися на них.
Многое объяснялось и той политической обстановкой, которая складывалась в стране. Власть не желала, чтобы церковь, занявшая откровенно антиправительственную позицию и постепенно включавшаяся в политическую борьбу, использовала материальные ресурсы, унаследованные от прошлого строя.
Невозможно не принимать во внимание, что в расколотом революцией российском обществе была и третья сторона, выступавшая оппонентом притязаниям церкви и вообще клерикальной точке зрения, настойчиво требовавшая «полной свободы совести» и оказывавшая давление на официальную власть в части решительного проведения принятого декрета. Имеются в виду огромные массы людей, как внутри, так и главным образом за пределами церковного организма. В адрес центрального правительства, местных органов власти поступали многочисленные петиции от солдатских и крестьянских съездов, от коллективов фабрик и заводов с требованиями решительного отделения церкви от государства и школы от церкви. Сошлемся на резолюцию Первой Московской конференции женщин-работниц (!), состоявшейся уже после принятия декрета. В ней, в частности, говорилось: «Конференция считает необходимым энергично проводить в жизнь декрет об отделении церкви от государства и школы, т. к. этот декрет уничтожает все религиозные гонения, существовавшие до сих пор, обеспечивает полную свободу совести, свободу вероисповеданий, делает религию делом совершенно свободного выбора, не обещающим никаких привилегий и не грозящим никакими стеснениями. Обеспечивает воспитание детей в духе истинного знания науки»[226].
Раскол в отношении актов советской власти по вопросам «религии и церкви», что очень важно видеть и осознавать, произошел и в православной среде. В редакции газет и журналов поступало множество писем от приходских священников и рядовых верующих, в которых они сообщали о поддержке декрета, призывали церковные власти к прекращению противостояния гражданским властям.
К примеру, в письме в газету «Знамя Христа» сельский священник призывал духовенство: «Наш долг, наша обязанность не возбуждать темные массы. Не творить тех бунтов, которых в России и так немало, а выяснять всем и каждому, что… отделение церкви от государства и другие запреты в связи с этим нисколько не унижают христианства… Когда всмотришься внимательно во все происходящее, то невольно поднимается вопрос: от кого и от чего наши иерархи призывают спасать Христову веру?» [227]
В другом же обращении говорилось: «Сотни лет кучка дворян и помещиков угнетала миллионы крестьян и рабочих. Сотни лет лили кровь и расхищали труд народный. А вы благословляли тогда этот строй, говорили, что эта власть законная. А теперь, когда у власти встал сам народ, трудящийся народ, который стремится к миру, к братству, равенству, вы, “духовные отцы”, не хотите признать его власти. Народ знает, кому нужны ваши драгоценные митры, золотые кресты и дорогие одежды»[228].
Таким образом, в вопросах о сущности свободы совести, о характере государственно-церковных отношений в новой России выявилось противостояние власти церковной и власти светской. Налицо было принципиальное столкновение различных идеологий, различного видения «духовной сущности» строящегося нового общественного строя. Каждая из сторон понимала, что ответ и окончательное решение в этом споре за народом, и каждая надеялась, что он будет на ее стороне. Церковь предполагала, что по-прежнему может опираться на свою многомиллионную паству, которая будет на ее стороне и при обсуждении судьбы ее правового положения в новых политических условиях.
Реакция Православной церкви, а точнее, высших органов церковного управления, на политическую ситуацию в стране, на правительственные решения и акты относительно положения и деятельности религиозных объединений показала, что и патриарх, и Собор, по существу, отказались признать обязательным для церкви исполнение основного правового акта советской власти в отношении религиозных организаций – декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви. Это было воспринято властями как открытое вмешательство церкви в сложную политическую ситуацию в стране, как акт ее дестабилизирующий, как призыв к верующим не исполнять государственные законы, перейти к открытому неповиновению и сопротивлению существующим органам власти.
Вместе с тем, заметим, что, хотя зимой – весной 1918 г. противостояние Православной церкви и советского государства было налицо, все же обе стороны предпринимали некоторые шаги к поиску компромисса. Немало обращений патриарха Тихона, Поместного собора, отдельных иерархов и священников рассматривалось в Совнаркоме, в других ведомствах и учреждениях, и по ним принимались положительные решения. К слову сказать, и работа Собора, хотя и среди членов правительства, и среди видных и влиятельных большевиков не раз возникало желание закрыть его, не приостанавливалась. Властями разрешалось проведение богослужений в храмах Кремля.
…На время второй сессии пришлось эпохальное событие в истории Православной церкви. Заседание 16 февраля началось с выступления секретаря Собора П.В. Гурьева. Он напомнил соборянам о принятом на первой сессии соборном Определении о высших церковных органах, о его вступлении в силу с 1 февраля 1918 г. и о первом совместном заседании новоучрежденных высших органов церковного управления – Священного синода и Высшего церковного совета, намеченном на этот день.
Зал не выглядел заполненным, присутствовала едва ли треть членов Собора. На архиерейских креслах находилось немногим более тридцати человек. Неожиданно заседание было прервано – в зале появился патриарх Тихон. Преподав благословение соборянам, он прошел в президиум. Члены Собора стоя приветствовали его и воспевали: «Ис полла эти, деспота».
Неспешно и как-то приглушенно начал свою речь Тихон:
Патриарх при общем пении членов Собора совершил панихиду по убиенному. По окончании патриарх в сослужении нескольких архимандритов и протоиереев совершил молебствие. Затем с краткой речью обратился к собравшимся, призывая их к жертвенной совместной с ним работе на пользу святой Церкви Христовой в настоящие «лукавые дни».
…Вновь на трибуну взошел П.В. Гурьев и дочитал текст соборного Определения о правах и обязанностях открываемых церковных учреждений. После этого патриарх попросил остаться в зале членов этих учреждений, и началось первое совместное заседание Священного синода и Высшего церковного совета. Конечно, члены этих органов ощущали всю необычность происходящего. Подводилась черта под целой эпохой жизни России, церкви и российского народа. Почти 200 лет назад, в 1721 г., Петр Великий учредил Святейший правительствующий синод, как «око государево» для присмотра за всеми церковными делами и вот теперь его полномочия передавались новым церковным органам. Церкви же предстояло жить вне государственной поддержки, в неведомом доселе государственном строе. Много говорили в тот день о предстоящих первоочередных работах Синода и Совета, о текущих хозяйственных и организационных проблемах Поместного собора, о действиях пастырей и мирян в защиту «попираемой» церкви.
Реальная действительность постоянно вторгалась в повестку дня Собора. Вот и 2 марта, в субботу, с десяти утра до трех пополудни, проходило заседание Собора при закрытых дверях. На этот раз оно было посвящено аресту епископа Камчатского Нестора (Анисимова). Того самого, что прославился в дни Гражданской войны в Москве как бесстрашный санитар, на улицах города оказывавший помощь раненым, и еще как автор нашумевшей книги «Расстрел Московского Кремля», содержавшей описание последствий обстрела Кремля. Ночью его арестовали и поместили в Александровское военное училище. Собор в своей специальной резолюции выразил «глубочайшее негодование по случаю насилия над Церковью», потребовал «немедленного освобождения Преосвященного узника» и решил оповестить жителей Москвы об аресте владыки. В конце концов, вечером 2 марта Нестор, так и без предъявления сколь-нибудь сформулированных обвинений, был переведен сначала в Таганскую тюрьму, а потом в Новоспасский монастырь, где и пробыл до 25 марта под домашним арестом. По освобождении он включился в дальнейшую работу Поместного собора[230].
…11 марта 1918 г., часов в восемь вечера, литерный поезд с потушенными огнями подошел к перрону Николаевского вокзала. На этот раз ни суеты встречающих, ни хлопот приехавших, ни людской толпы, праздной или ищущей заработать – никого не было. Сошедшие из первого вагона двое мужчин и женщина растворились в вечернем сумраке. Ждавшая их невдалеке автомашина распахнула двери, и пассажиры утонули в мягком и теплом салоне. Спустя полчаса приехавшие вышли возле гостиницы «Националь». Теперь, при свете фонарей, на фоне горящих окон и витрин их можно было рассмотреть и узнать. То были В.И. Ленин, Н.К. Крупская и В.Д. Бонч-Бруевич. Так буднично завершилась сверхсекретная операция по переезду советского правительства из Петрограда в Москву.
Утро следующего дня было солнечным. Пахло весной, все таяло. Решено было без промедления выехать в Кремль и осмотреть помещения, где должен был расположиться Совнарком и другие центральные советские и партийные органы. Подъехали к Троицким воротам, т. к. все остальные – Никольские, Спасские, Тайницкие, Боровицкие – были наглухо закрыты. Подошедший часовой спросил: «Кто едет?» «Председатель Совета народных комиссаров Владимир Ильич Ленин», – отчеканил Бонч-Бруевич. Часовой, сделав два шага назад, вытянулся в струнку, смотря изумленными от неожиданности глазами на Ленина. «Трогай», – сказал Бонч-Бруевич шоферу, и машина въехала в Кремль. Подъехали к зданию Судебных установлений. Прошли по этажам, намечая, где будет ВЦИК, Совнарком, наркоматы[231], а где – квартиры руководителей.
Ленин, который никогда не бывал в Кремле, предложил осмотреть территорию. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться в его запущенном состоянии. Кругом были бесконечные следы совсем недавних боев: стены зданий были усеяны мелкими впадинами и выбоинами. Вознесенский и Чудов монастыри, одна кремлевская башня и некоторые другие здания носили явные следы разрушительного артиллерийского обстрела. На дворах, у стен, в углах, в закоулках была непролазная грязь, остатки снега, соломы, конского навоза, нагромождение повозок, поломанных фур, брошенные пушки, всякое иное имущество, мешки, кули, рогожи. Верхний этаж огромных казарм, тянувшихся чуть ли не от Троицких ворот почти до самого подъезда будущего Совнаркома, начисто выгорел, и его окна зияли мрачными черными провалами. Общее впечатление запущенности и неприбранности усиливало бесконечное количество икон. Грязные, почерневшие, почти сплошь с выбитыми стеклами и давно угасшими лампадами, они торчали не только в стенах Чудова, Архангельского и других монастырей, но везде: в каждой из башен Кремля, над массивными въездными Троицкими воротами.
Вдруг предсовнаркома остановился и, глядя прямо в глаза своему сопровождающему, спросил:
Пока ходили, бросилось в глаза безлюдье. Может, и даже наверняка, народ в Кремле был. Но то ли ему было запрещено выходить во двор, то ли все уже вышли в город по своим неотложным делам, то ли оставшиеся опасались показаться перед глазами прохаживающейся по Кремлю комиссии. Никого, кроме часовых возле отдельных зданий. Но вот вдруг показались фигурки монахов, торопливо передвигавшихся от храма к храму и скрывшихся в монастырском здании. Ильич вопросительно взглянул на шедшего рядом Стрижака:
…В период второй сессии активно работали различные отделы Собора, посвящая свои заседания самым насущным вопросам бытия церкви и подготавливая по ним проекты соборных Определений.
Утром 15 марта, Собор приступил к обсуждению Определения «О поводах к расторжению брачного союза, освященного церковью». Выступавшие от имени, как мы бы сейчас сказали, профильного отдела и по поручению его руководителя митрополита Сергия (Страгородского) В.В. Радзимовский и Ф.Г. Гаврилов предлагали к прежним поводам для расторжения брака (прелюбодеяние, добрачная неспособность, ссылка с лишением прав состояния и безвестная отлучка) добавить новые: уклонение от православия, неспособность к брачному сожительству, наступившую в браке; посягательство на жизнь, здоровье и честное имя супруга; вступление в новый брак при существовании брака с истцом; неизлечимую душевную болезнь, сифилис, проказу и злонамеренное оставление супруга.
Чтобы хорошенько расслышать доводы «за» и «против» предложений отдела, Сергий (Страгородский) сел поближе к выступавшим, сразу за президиумом Собора, в первый ряд архиерейских кресел. Полемика по докладам неожиданно приняла весьма острый характер. Один за другим к трибуне потянулись архиепископ Кишиневский Анастасий (Александров), епископ Челябинский Серафим (Грибановский), протоиерей Э.И. Бекаревич, священник А.Р. Пономарев, граф П.Н. Апраксин, члены Собора А.В. Васильев и крестьянин А.И. Июдин, которые резко критиковали проект за излишний, по их мнению, либерализм и попустительство. Немногие из ораторов поддержали проект – епископ Уральский Тихон (Оболенской), князь А.Г. Чегодаев, профессор Н.Д. Кузнецов.
По ходу дискуссии, видя, как «топят» проект отдела, Сергию пришлось-таки несколько раз брать слово. Возражая тем, кто обвинял в либерализме и требовал сокращения «разрешенных поводов» к расторжению брака, он подчеркивал: «Когда в Церкви заходил спор о применении строгости или о снисхождении, она всегда становилась на сторону снисхождения. Об этом свидетельствует церковная история. За строгость всегда стояли сектанты и фарисеи. Сам Господь, Спаситель наш, бывший другом мытарей и грешников, сказал, что Он пришел грешников спасти, а не праведников. Поэтому нужно брать человека таким, какой он есть, и спасать его, падшего. В первые времена христианства для идеального христианина не могло быть и речи о разводе: ведь если для своего спасения нужно страдать ради Христа, то к чему развод, к чему удобство жизни? Но запрещать развод в наши дни, для наших слабых силами христиан, значит губить их».
Но и пояснения митрополита Сергия не спасли. Острота состоявшейся дискуссии привела к тому, что проект Определения, составленный отделом о церковной дисциплине, был возвращен «на доработку»[232].
Вечером того же дня Сергий пригласил членов отдела собраться вновь, поскольку накопилось множество других вопросов и требовалось подготовить ответы на запросы из Собора. Среди прочего, разговор пошел о ношении духовенством светского платья и о стрижении волос. Обсуждение получилось на удивление оживленным. Столкнулись две основные точки зрения: первая – отменить обязательность ношения бороды и длинных волос и разрешить духовенству носить светское платье вне храма; вторая – оставить все как есть, не покушаясь на благочестивые традиции.
Во время прений выяснилось, что существующее духовное одеяние никогда никаким Собором не было узаконено и что до патриарха Никона духовенство ходило в кафтанах, ничем не отличаясь в одежде от обычного обывателя. Что же касается стрижения волос, то выяснилось, что ношение длинных волос воспрещается даже церковными правилами как своего рода франтовство.
Прения приняли столь бурный характер, что председательствующий митрополит Сергий не раз призывал к спокойствию и напоминал о том, что отдел обязан подготовить свое мнение по данным вопросам, опирающееся не на чьи-то представления, а на церковно-историческую основу, практику Русской церкви, и в то же время следует учитывать современные умонастроения и в обществе, и в самой церкви.
После более чем двухчасового обсуждения, в конце концов, пришли к общему мнению. В виде проекта его зачитал Сергий: «Первое: рекомендовать духовенству носить установленное платье – подрясник. Ношение рясы оставить на усмотрение самого священнослужителя. Второе: рекомендовать умеренное стрижение волос. – Есть ли возражения?» – по прочтении спросил Сергий.
Встал представитель Сухумской епархии протоиерей Георгий Голубцов: «Как мне помнится, мы говорили о духовенстве заграничном и окраинных российских епархий. Как там все же быть?
Присутствующие дружно подняли руки. Вопрос был решен. Все с чувством удовлетворения потихоньку стали расходиться. Митрополит Сергий, оглядывая постепенно пустеющую залу заседаний, заприметил отца Георгия Голубцова, окликнул его и подозвал к себе: «Мне рассказывал патриарх о своей беседе с вами, – обратился он к собеседнику. – Нужды православной паствы на Кавказе и в целом тамошнее положение, сложившееся в связи с провозглашением неканоничной автокефалии Грузинской церкви, и Синод, и Собор чрезвычайно волнуют. Его Святейшество просил, чтобы Вы подготовили письменный доклад и свои предложения по устроению церковных дел там… Вам недели хватит?»
На Поместном соборе для общения с правительством в целях защиты перед ним прав и привилегий Православной церкви была образована специальная комиссия во главе с А.Д. Самариным. Она достаточно регулярно собиралась для обсуждения ситуации в государственно-церковных отношениях и конкретных конфликтов на местах между властями и религиозными организациями. Теперь рядом было и правительство, что рождало предположение о возможности непосредственных обращений и встреч с членами правительства. Добрым ангелом для церкви и лично для патриарха Тихона стал В.Д. Бонч-Бруевич, к помощи и поддержке которого патриарх неоднократно прибегал. В личном архиве Бонч-Бруевича сохранилась следующая, относящаяся к этому периоду времени, запись: «После Октябрьской революции в Совнарком довольно часто заявлялись депутации от православных и православной церкви. Мне приходилось их принимать, беседовать с ними, защищать их от несправедливости власти и не только разрешать, но и даже охранять их крестные ходы, как в Петрограде, так и в Москве, отвечать на письма патриарха Тихона – все это делать с разрешения и указания самого Владимира Ильича, потому что мы стояли всегда и в этих вопросах на принципиально выдержанной позиции»[233]. В партийных и советских кругах далеко не все принимали лояльную позицию управделами СНК, но это никак не сказалось на его линии поведения.
В воскресенье, 24 марта, ранним утром в храме Христа Спасителя началось совершение праздничной службы в день Торжества Православия. Она проходила здесь, ибо древний Успенский собор Московского Кремля, где она совершалась последние четыре с половиной века, был недоступен для верующих. Храм, вмещающий около двадцати тысяч человек, был полон. Место посреди зала, где еще так недавно во время богослужений стояли высшие московские чины, теперь заняли члены Собора. Божественную литургию служил патриарх Тихон, которому сослужили митрополиты Антоний (Храповицкий) и Сергий (Страгородский) и еще с десяток архиереев, архимандритов, протоиереев. Проповедь на тему праздника говорил митрополит Антоний (Храповицкий).
По окончании литургии на середину храма вышел патриарх Тихон во главе сонма архиереев и священнослужителей. Неподражаемый патриарший архидиакон Константин Розов осмысленно, красиво и трогательно своим необыкновенно густым бархатистым басом, оттеняя все мысли чинопоследования, возгласил:
Повторив эту фразу трижды, архидиакон необычайно торжественно, отчеканивая каждое слово, прочитал Символ веры. Каждое произнесенное им слово проникало в душу присутствующих… По щекам патриарха катились слезы. Были ли это слезы умиления или скорби, Бог знает?! Может, в лице предстоятеля церкви Православной проливала слезы вся верующая Россия.
После чтения Символа веры архидиакон Розов опять запел древний торжественный и умиляющий напев:
Когда Розов завершил свое дивное пение, зал впал в оцепенение… Всеми овладело общее чувство уверенности, что православную веру, действительно, никакие силы не смогут уничтожить, что она утверждена в России на века и прежде всего в сердцах верующих, а потому и никакие силы ада не смогут ее истребить в роде человеческом, только если вместе с этим родом.
Наступил кульминационный момент богослужения. Отец Константин с необычайной силой стал говорить о тех, кто, считаясь в числе чад Православной церкви, не разделяет православной веры. Стал им провозглашать «анафему», да с такой силой, что жутко становилось. На каждый возглас архидиакона «анафема!» эхом звучало не менее сильное «анафема!» пресвитеров Успенского собора. Была провозглашена «анафема» и властям предержащим, нынешним властителям России: «Еретикам, богоотступникам и хулителям святой веры, восстающим на святые храмы и обители, посягающим на церковное достояние, поношающим и убивающим священников Господних и ревнителей веры отеческие… Анафема!»
По окончании службы Георгий Голубцов пошел к месту, где стояли экипажи архиереев, участвовавших в службе, разыскивая митрополита Сергия. Но тот уже шел ему навстречу.
Состоявшееся богослужение воспринималось патриархом Тихоном и ближайшим его окружением как еще одна внушительная демонстрация поддержки церкви со стороны верующих масс. По их мнению, власть, тем более объявлявшая себя «народной», не могла отказать в приеме делегации от столь же «народной» церкви… Власть не отказала.
28 марта комиссия А.Д. Самарина была принята в Совнаркоме управляющим делами Совнаркома В.Д. Бонч-Бруевичем, наркомами Д.И. Курским и М.Т. Елизаровым. Что называется, без подготовки, глава церковной делегации А.Д. Самарин в довольно агрессивной форме заявил:
По сути, властям был выставлен ультиматум: либо будет отменен декрет об отделении церкви от государства, либо противодействие ему на местах примет массовый и жесткий характер. После таких слов говорить-то более было не о чем. Для приличия посланцы Совнаркома все же высказали свое мнение по отдельным положениям декрета, отстаивая мысль, что никто не преследует и не нападает на церковь, прекрасно отдавая отчет в ее значимости в прошлом и настоящем. Да и, если надо, обратят внимание на те пункты, которые требуют изменений. А в заключение попросили делегацию Собора представить письменный доклад о «недостатках» декрета и проблемах его реализации на местах…
Как только за церковной делегацией закрылась дверь, в кабинет неожиданно вошел В.И. Ленин. Он усадил переговорщиков и потребовал от каждого отчета.
Нарком юстиции Д.И. Курский ограничился лишь указанием на то, что юридических оснований к отмене или какому-то пересмотру декрета об отделении церкви от государства нет, а потом как-то устало проговорил: «Надо бы ввести более жесткий контроль за исполнением декрета на местах и отказаться от воинствующей антирелигиозной риторики».
В.Д. Бонч-Бруевич почему-то впал в исторические аналогии: «А помните, Владимир Ильич, как Плеханов в девятьсот пятом году в ходе принципиальнейших споров о сути социал-демократического движения говорил: “При нашей победе первое и неизменное – отделение церкви от государства”. И потом буквально кричал: А вот этих митроносных пройдох мы сейчас же попрем из всех государственных и общественных учреждений». И ему, – завершил он, – никто не возражал.
Весьма неожиданно прозвучало слово наркома путей сообщения М.Т. Елизарова, который, вопреки своему революционному прошлому и только что услышанному, предложил с наивной интонацией: «А что, если нам сказать высшему духовенству, что они хоть немножечко, но признаются советской властью как таковые? Как бы они ударили во все колокола!.. И завтра же провозгласили здравицу советской власти, а народ церковный пошел бы весь за ними…»
«Вот это и было бы ужасно, – прервал тираду комиссара Ленин, – народ должен пойти не за ними, а за нами. Несмотря на их, всей этой поповщины, противодействие. А за ними больше, чем за кем-либо другим, мы должны зорко смотреть… Не забывайте, – похлопал он по плечу Елизарова, – это испытанные, вековечные наши враги, и помните: «Коготок увяз – всей птичке пропасть!»
Все, кроме Елизарова, дружно засмеялись. А Ленин, помедлив, вдруг рубанул воздух ладонью и заключил: «Да, отступать мы не будем. Но и необдуманно идти по пути конфронтации тоже не следует. Будем постепенно реализовывать положения декрета, разъяснять массам его суть, идти к принятию конституции со специальной статьей о свободе совести. Зарывающихся партийцев, – тут он посмотрел на Курского, – и с помощью вашего, Дмитрий Иванович, ведомства поправлять. А вы, Владимир Дмитриевич, позаботьтесь о литературных и пропагандистских силах. А вам, Марк Тимофеевич, думать надо не о колоколах и здравицах, а о вагонах для соборян, которыми надо бы быстренько вывезти их из Москвы… Так спокойнее. Глядишь, на следующую сессию и не приедут».
Заявление Самарина властью воспринято было как свидетельство того, что церковь перешла грань, отделяющую собственно церковные проблемы от политики, и тем самым оказалась в лагере воинствующей политической оппозиции.
Вторая сессия Поместного собора, продолжавшая свою работу до 20 апреля 1918 г., рассмотрела и ряд проблем внутрицерковного устройства. Среди них вопросы епархиального управления, устройства и жизни приходской общины, учреждения единоверческих кафедр, деятельности духовных учебных заведений, расширения внешней и внутренней миссии церкви.
Особенно бурные споры разгорелись вокруг процедуры выборов епархиальных архиереев и объема их властных полномочий. Явственно проявилось разделение Собора на две группы. Одна, в основном представители приходского духовенства и мирян, выступала за расширение прав клира и мирян при обсуждении и разрешении данных проблем. Другая, в основном иерархи, всячески отстаивала всевластие и решающую роль епископа во всех вопросах епархиальной жизни. В Определении об епархиальном управлении приоритет в разрешении общеепархиальных дел отдан правящему архиерею. В нем же определены были порядок образования, направления деятельности и устройство некоторых иных органов управления епархиальной жизнью: епархиального совета, благочиннических округов и собраний[235].
Внимание соборян было обращено и к жизнедеятельности первичной ячейки церковного сообщества – приходу. Почти два месяца в заседаниях отделов и на пленарных собраниях обсуждался проект приходского устава, цель которого – оживить деятельность приходов, способствовать сплочению верующих вокруг своего приходского храма. В последний день работы Собор принял Приходской устав. Его первая статья определяла православный приход как «общество православных христиан, состоящее из клира и мирян, пребывающих на определенной местности и объединенных при храме, составляющее часть епархии и находящееся в каноническом управлении своего епархиального архиерея, под руководством поставленного последним священника настоятеля» [236].
Последующие главы Устава посвящены были приходскому и соборному храмам, причту, прихожанам, управлению приходскими делами, приходским собранию, совету и учреждениям, просвещению населения, имущественным вопросам причта, устройству кладбищ и, наконец, союзам приходов.
Кроме того, Собор принял решения по учреждению единоверческих кафедр, деятельности духовных учебных заведений, расширению внешней и внутренней миссии церкви. Причислены были к лику святых Софроний Иркутский и Иосиф Астр аханский.
Откликаясь на известия о столкновениях вокруг православных храмов и монастырей, об арестах и расстрелах епископов, священников, наиболее активных мирян, Собор принял Определение «О мероприятиях, вызываемых происходящим гонением на Православную церковь» (от 18 апреля)[237]. В нем устанавливался порядок произнесения в храмах за богослужением «особых прошений о гонимых ныне за православную веру и церковь и о скончавших жизнь свою исповедниках и мучениках», а также «ежегодное молитвенное поминовение… всех усопших в нынешнюю лютую годину гонений исповедников и мучеников». Епархиальным властям вменялось в обязанность собирать сведения об изъятом церковном имуществе, арестованных служителях культа и прихожанах.
Собор выразил свое отношение и к той части членов церкви, прежде всего из числа рядовых православных верующих, которые приняли новую власть и активно выступали в поддержку декрета об отделении церкви от государства. В Определении «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни» (от 19 апреля) [238] предусматривались конкретные меры наказания для мирян, священников и епископов, «не покоряющихся и противящихся церковной власти и обращающихся в делах церковных к враждебному Церкви гражданскому начальству и навлекающих через то на Церковь, ее служителей, ее чад и достояние многоразличные беды». К числу «богопротивных» дел были отнесены: обращение к гражданской власти и гражданскому суду, исполнение или участие в проведении в жизнь требований декрета о свободе совести и иных актов государственной власти, относящихся к деятельности религиозных объединений, отобрание у монастырей и храмов земли и иной собственности. Соответственно, определялось и возможное церковное наказание: запрещение в священнослужении, извержение из сана, лишение духовного звания, привлечение к церковному суду, отлучение от Церкви.
Оба Определения были непосредственной реакцией церкви на происходящие в стране политические события, попыткой вовлечь верующих в противостояние власти, привлечь их к активному участию в антиправительственных акциях. Ситуация усугублялась тем, что церковь заняла откровенно негативную позицию в отношении не только «церковной политики» Советского государства, но и всей его внутренней и внешней политики. К примеру, патриарх Тихон и Собор в специальных посланиях осудили стремление правительства выйти из мировой бойни и заключить мирный договор с Германией. Содержавшаяся в них псевдопатриотическая риторика, призывы к продолжению войны «до победного конца», к защите «Земли Русской», несмотря ни на что, по существу, обрекали население на дополнительные тяготы и лишения, а в перспективе делали вполне возможным быстрое поражение в борьбе с превосходящим врагом, за которым мог последовать и распад Российского государства[239].
Хотя в советской исторической литературе весенние месяцы 1918 г. и рассматривались как период «мирной передышки», но название это условное. Подразумевалось, что от заключения Брестского мира (март) до возникновения фронтов в Сибири, на Волге и Северном Кавказе (июнь) не велось широкомасштабных военных действий. Однако мира не было, шли локальные бои, происходило формирование вооруженных сил и белых, и красных, активно действовали подпольные антиправительственные вооруженные группы, вспыхивали мятежи и восстания. Налицо была эскалация насилия, жестокости, классового и социального противостояния, и каждая из сторон, считая себя «правой» и в защиту этой «правды», шла на столкновения, еще более жестокие и беспощадные.
Следует признать, что складывавшаяся ситуация вокруг декрета об отделении церкви от государства в определенной мере была неожиданной для большевиков. Они рассчитывали на быстрое и относительно безболезненное введение декрета. Залогом тому были уверенность в полной дискредитации «политического лица» духовенства и органов церковного управления, рост антиклерикальных настроений в массах и ширящаяся поддержка идей светского государства при Временном правительстве. Но провести в жизнь декрет, что называется сходу, оказалось невозможным. К политическому противодействию органов церковного управления и руководителей религиозных организаций присоединилось скрытое, а где и откровенное недовольство со стороны многомиллионного крестьянства. Если в целом оно поддерживало меры экспроприации церковно-монастырской собственности, провозглашение равенства граждан вне зависимости от их отношения к религии, расторжение «союза» Православной церкви и государства, введение гражданской метрикации, то относительно таких мер, да еще и проводимых «кавалерийским наскоком», как устранение из школы Закона Божьего, лишение прихода собственности и некоторых других, его позиция была не столь однозначной. И было бы упрощением утверждать, что на сторону церкви встали лишь представители «свергнутых классов» да отдельные «верующие-фанатики».
Крестьянство выступило в тот момент против, как ему казалось, насильственного «обмирщения» своего традиционного уклада жизни, против ломки «незыблемых», в том числе и в силу «освящения» их православными канонами, устоев жизни «по вере» в российской деревне. Подтверждение тому можно найти и в переписке партийных лидеров. К примеру, Емельян Ярославский в письме В.И. Ленину отмечал:
Обратим внимание на тот факт, что, ожидая «безболезненного» введения в жизнь декрета об отделении церкви от государства, большевики даже не планировали в составе правительственных органов создание каких-либо структур, отвечающих за реализацию их программных установок в области отделения церкви от государства и школы от церкви. Соответственно, и на местах таковых структур не было, как не было и подготовленных кадров советских работников, да им просто неоткуда было взяться! Привлекаемые же к работе «по церкви и религии» местные чиновники действовали зачастую в силу своего разумения, а то и под нажимом различных социальных групп, не дожидаясь указаний из центра, а подчас и вопреки им. Такой подход к деликатной сфере личных убеждений граждан и общественных настроений порождал многочисленные конфликтные ситуации между властями и верующими, выливался в различные формы политического протеста, а то и вооруженного противостояния, сопровождался потоком обращений в центральные инстанции.
Эмоционально и откровенно писал об этом М.В. Галкин в адрес В.Д. Бонч-Бруевича. В одном из его писем (апрель 1918) можно прочитать:
Нельзя сказать, что новая власть «не видела» этих процессов. Думается, совсем не случайно ЦК РКП(б), рассматривая на своем заседании 19 мая 1918 г. вопрос об «агитации духовенства», предложил к использованию следующие меры: «Повести против духовенства усиленную письменную агитацию. Поручить ее ведение тт. Сосновскому, Ем. Ярославскому и Демьяну Бедному, ассигновав необходимую сумму из кассы ЦК. Одновременно поручить тт. из президиума Московского совета принять меры по вселению городской бедноты в монастырские и иные духовные дома. Сообщать об этом решении ЦК партийным работникам, едущим на места для проведения его в жизнь» [243].
Осознала власть и необходимость создания специального органа в системе государственного управления, который взял бы на себя координацию действий в центре и на местах по реализации норм и положений декрета. Необходимость создания некоего «органа по делам религий» активно поддерживал В.Д. Бонч-Бруевич. До весны 1918 г. ему приходилось выступать в роли посредника между государством и религиозными организациями. Председатель Совнаркома В.И. Ленин именно ему поручал разбор поступающих обращений от верующих и духовенства, и сам пользовался его советами по этим вопросам. Принимал Бонч-Бруевич и те многочисленные делегации от верующих, которым удавалось доходить до Совнаркома.
13 апреля 1918 г. Совнарком поручил Наркомюсту образовать при наркомате Межведомственную комиссию в составе представителей различных комиссариатов и религиозных организаций (православных, католических, протестантских и т. д.)[244]. Она должна была взять на себя задачи создания условий для претворения в жизнь декрета об отделении церкви от государства, разбора конфликтных ситуаций, разработку предложений по «уточнению» декрета.
Несколько позже, 8 мая 1918 г., по поручению Совнаркома Наркомюст образовал специальный отдел по проведению декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви в жизнь во главе с П.А. Красиковым. Первоначально, в 1918 г., в соответствии с общим количеством отделов в наркомате отдел имел порядковый номер – VII, затем VIII, а в 1922–1924 гг. – V. Кроме официального названия за ним закрепилось и иное наименование – «ликвидационный отдел», которое иногда, особенно в церковной среде, толковалось как «ликвидация религий и церквей». Конечно, это не так. Речь шла о «ликвидации» правоотношений между церковными сообществами и государством, свойственных клерикальному (православно-христианскому) государству эпохи царской России, и о выстраивании новых, свойственных государству светскому.
Бонч-Бруевич настаивал, чтобы в формирующейся системе найти место и «общественному элементу», а потому предполагалось, что отдел будет опираться на консультативный орган – Комиссию, состоящую не только из представителей заинтересованных государственных ведомств, но и выразивших согласие на то религиозных организаций.
Первое организационное заседание комиссии состоялось 10 мая, пока без представителей религиозных организаций. Его возглавил управделами Совнаркома В.Д. Бонч-Бруевич, заявивший: «Мне думается, на Комиссию следует, во-первых, возложить разбор и разрешение многочисленных случаев нарушения декрета, возникающих на местах. Во-вторых, она должна взять на себя законодательный почин в деле издания правительственных актов в развитие, дополнение и разъяснение декрета. В-третьих, нужно подготовить детальную инструкцию о применении декрета и разослать на места, чтобы обеспечить единообразие в понимании и применении декрета».
В обсуждение вступил П.А. Красиков: «Мне представляется, что Комиссия, опираясь на Наркомюст, одновременно должна привлекать все необходимые силы из иных наркоматов и государственных ведомств. И именно к этой “головке” и можно добавить широкую Комиссию из экспертов и делегатов от церквей. Но чтобы как-то снизить поток в центр однообразных дел, следует разъяснить губернским Совдепам, какие вопросы они вправе решать самостоятельно, без обращения в Москву».
Профессор М. Рейснер лишь добавил: «Обязательно и в первую очередь нужны инструкции и инструкции для местных властей».
В.Д. Бонч-Бруевич: «Если все высказались, давайте примем решение о составе комиссии. Как сказал т. Красиков, нужна “головка”. Как мне кажется, в нее должны войти все присутствующие здесь. В качестве секретаря Комиссии давайте привлечем А.Ф. Ефтихиева, от Наркомюста. Если нет возражений, займемся “широким составом”. Есть мнения?»
Первым взял слово Ефтихиев: «У каждого религиозного общества есть официальные представители, к которым и следует обратиться. А кто они, где живут и прочие установочные сведения можно заполучить в МВД. Так что надо послать запрос товарищам в Питер с просьбой все это вскорости выслать в Москву».
«Я не против официальных руководителей, – отозвался Рейснер, – они есть и будут. Но нам нужны не они, а их представители-эксперты, могущие и быть рядом, и работать быстро. Поэтому следует обратиться к официальным лицам церквей с просьбой делегировать специалистов».
Вновь в диалог вступил Бонч-Бруевич: «Наверно, все согласны с этими мыслями. И все же, не дожидаясь переписки, сами мы можем наметить некий желательный список экспертов в Комиссию?» Послышались предложения: профессор И.М. Громогласов и К. Агеев от православных, М. Галкин из Питера, Мельников от старообрядчества, Проханов от евангелистов».
На этом заседание завершилось, наметив день следующей встречи, все стали расходиться. Однако, как показали последующие события, идея Комиссии экспертов оказалась мертворожденной. С одной стороны, этому не способствовало обострение общеполитической ситуации в стране, а с другой – проявившееся резкое неприятие со стороны П.А. Красикова каких-либо контактов с «церковниками». Поэтому «выжил» только специальный отдел при Наркомюсте, первое заседание которого состоялось 14 мая. Вел заседание В.Д. Бонч-Бруевич, и предложено было обсудить план ближайшей деятельности отдела. Он еще и еще раз заострял внимание на том, что деятельность отдела затрагивает «интимные интересы миллионов граждан Российской Федеративной Советской Республики, причем, несмотря на наблюдаемое ослабление влияния религии на население, оно продолжает относиться с болезненной восприимчивостью ко всяким незаконным посягательствам на свободу религиозных убеждений и отправление религиозного культа».
Отныне все вопросы, касавшиеся взаимоотношения государства с Российской Православной церковью, а также и другими религиозными объединениями и требующие решения правительства, предварительно обсуждались в этом отделе. Разъяснения и указания отдела вплоть до сентября 1918 г. были единственными правовыми документами, регламентировавшими порядок разрешения практических вопросов, связанных с отделением церкви от государства. На отдел же возлагалась задача по борьбе с нарушениями законодательства о культах со стороны как духовенства и церковных организаций, так и местных органов власти[245].
С момента образования «ликвидационного» отдела В.Д. Бонч-Бруевич почти всю поступающую в Совнарком корреспонденцию «по церковным делам» направлял для рассмотрения и принятия решений наркому юстиции Д.И. Курскому, а чаще всего непосредственно П.А. Красикову. Одновременно управляющий делами Совнаркома оставил за собой право контролировать исполнение своих поручений, что касалось в первую очередь жалоб, поступавших на имя В.И. Ленина или непосредственно в Управление делами Совнаркома. Во многих случаях, как показывают сохранившиеся архивные документы, позиции Бонч-Бруевича и Красикова относительно справедливости/несправедливости жалоб верующих существенно расходились. Если первый призывал к поиску неконфликтных решений и максимальному учету прав и просьб верующих, то второй склонялся к жесткому и повсеместному ограничению прав и возможностей верующих и религиозных организаций. Думается, что это еще одно свидетельство наличия внутри партии, фактически с дореволюционной эпохи, разных подходов к религиозно-церковной проблематике и разного видения характера возможных государственно-церковных отношений в социалистических (советских) условиях и, что особенно важно, – различных практических методов и форм реализации вероисповедной политики государства.
Нарком Д.И. Курский весьма внимательно относился к поступающей корреспонденции по вопросам религии и церкви, как и к непосредственным поручениям Ленина. Практически все они в обязательном порядке рассматривались на заседаниях Коллегии Наркомюста, где и определялся непосредственный исполнитель и сроки рассмотрения обращений[246].
…По завершении второй сессии Поместного собора патриарху Тихону удалось совершить пастырскую поездку в Петроград. Она продолжалась с 5 по 16 июня.
На вокзале его ожидало многочисленное духовенство во главе с митрополитом Вениамином (Казанским). От вокзала до Александро-Невской лавры были выстроены крестные ходы от приходов. Как только показался экипаж, в котором был патриарх вместе с митрополитом Вениамином, люди бросились к экипажу, плакали, становились на колени. Святейший, благословляя всех, стоял в коляске до самой Лавры. Здесь его ожидали три епископа, около двухсот священников и более шестидесяти диаконов в облачениях.
Обращаясь к патриарху, председатель «Братства православных приходов» протоиерей Н. Рудницкий сказал о том, что братство объединяет людей, готовых на мученичество. В ответ патриарх заметил: «Русский человек вообще умеет умирать, а жить и действовать не умеет. Задача братства не в том только, чтобы воодушевлять на мучения и смерть, но и наставлять, как надо жить, указывать, чем должны руководствоваться миряне, чтобы Церковь Божия возрастала и крепла. Наше упование – жизнь, а не смерть и могила».
Интересно отметить, что в рядах питерского духовенства, восторженно встречавшего Тихона, были почти все будущие главари обновленчества – священники Александр Введенский, Александр Боярский, Владимир Красницкий, Николай Платонов.
Патриарх совершил в Петрограде несколько богослужений – в Исаакиевском и Казанском соборах, в Александро-Невской лавре и Иоанновском монастыре, участвовал в крестном ходе, посетил свою alma mater – Духовную академию.
Целый день – 15 июня – патриарх уделил посещению Кронштадта, памятных мест, связанных с жизнью и служением о. Иоанна Кронштадтского. На кронштадтской пристани патриарха Тихона, митрополита Вениамина и лиц, их сопровождавших, ожидал многолюдный крестный ход, вместе с которым Тихон направился к Андреевскому собору.
17 июня патриарх Тихон вернулся в Москву.
2 июля 1918 г. начала работу третья сессия Собора. Собралось всего 150 человек, из них лишь 16 епископов[247]. Поскольку к этому времени здание Московской духовной семинарии было национализировано и там проживали делегаты V Всероссийского съезда Советов, то участников Собора разместили при московских церквах и монастырях. Соборные заседания проводились либо в Епархиальном доме, либо на Троицком подворье, где располагались патриарх и органы высшего церковного управления.
Предполагалось, что внимание соборян будет сосредоточено на вопросах организационно-административного порядка и устройства церкви, ее финансово-хозяйственной деятельности. Среди них: о временном Высшем церковном управлении на Украине, об устройстве Варшавской епархии, о церковных округах, об учреждении новых епархий и викариатств, о монастырях и монашествующих, о привлечении женщин к церковному служению, о прославлении местных святых и восстановлении празднования дня памяти всех святых Российских, о церковных сборах, имуществе, хозяйстве и т. д. [248]
Но было очевидным, что на фоне развертывающейся политической драмы Отечества работа и решения Собора все менее и менее привлекали внимание общества. Оно не ощущало потребности в «церковном наказе» и «церковном водительстве».
На Соборе продолжилась работа по выработке Определений о деятельности высших органов церковного управления. Рассмотрен был вопрос о местоблюстителе патриаршего престола. Его избрание в случае «освобождения патриаршего престола» предполагалось в соединенном заседании Священного синода и Высшего церковного совета. Местоблюститель возглавляет церковь в период междупатриаршества, и главная его обязанность состоит в проведении в трехмесячный срок Поместного собора для избрания нового патриарха. В специальном Определении от 13 августа 1918 г. устанавливался порядок избрания патриарха. В общих чертах он соответствовал процедуре избрания патриарха Тихона. Кроме того, принято было Определение «О положении и штатах Высшего церковного управления» (20.09.1918)[249].
В то время как на соборных заседаниях обсуждались и принимались решения о внутреннем устройстве церкви, за стенами Епархиального дома шел процесс государственного обустройства новой страны – Российской Советской Федеративной Социалистической Республики.
3 июля в газете «Известия» публикуется проект Конституции, первой не только советской, но и вообще российской. Он был представлен открывшемуся 5 июля в Москве, в Большом театре, V Всероссийскому съезду Советов[250]. После обсуждения статья была несколько изменена и вошла в текст Конституции под № 13:
Сравнительная таблица статей о свободе совести в проекте и Конституции РСФСР 1918 г.[251][252][253]
В первой Конституции РСФСР были и некоторые другие статьи, касающиеся «религиозного вопроса»: предусматривалась возможность предоставлять «право убежища» иностранным гражданам, преследуемым за религиозные убеждения (ст. 21); вводились ограничения политических прав в отношении монашествующих и служителей культа (ст. 65).
На время проведения V Всероссийского съезда Советов (4—10 июля) пришлось трагическое событие, свидетельствовавшее о нарастании гражданского противостояния: левоэсеровский мятеж. Правда, оно не привлекло особого внимания церкви, оказавшись на периферии ее предпочтений. Но спустя неделю, в ночь с 16 на 17 июля, в Екатеринбурге была расстреляна царская семья, что воспринято было с болью и гневом. Тема эта широко обсуждалась среди членов Собора, московского духовенства и мирян. Отношение к этому акту было однозначно резко отрицательным. Патриарх Тихон 21 июля 1918 г., в престольный праздник Казанского собора, что на Красной площади, служил литургию. По ее завершении он выступил с проповедью, посвященной последним политическим событиям – расстрелу царской семьи.
С принятием Конституции основные положения декрета об отделении церкви от государства стали нормой конституционного права, а VIII отдел Наркомюста призван был теперь наряду с проведением декрета в жизнь обеспечивать и контролировать соблюдение 13-й статьи Конституции РСФСР.
Чтобы добиться претворения в жизнь норм Конституции РСФСР о свободе совести и декрета об отделении церкви от государства, Наркомюст разработал специальную инструкцию «О порядке проведения в жизнь декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви», которая была утверждена 24 августа и опубликована 30 августа 1918 г.[254] Она содержала в себе 35 пунктов, сгруппированных в шесть разделов:
1. О церковных и религиозных обществах (п. 1–3).
2. Об имуществах, предназначенных для совершения религиозных обрядов (п. 4-15).
3. О прочих имуществах (п. 16–25).
4. О метрических книгах (п. 26–28).
5. О религиозных церемониях и обрядах (п. 29–32).
6. О преподавании религиозных вероучений (п. 33–35).
Инструкция, как представлялось властям, исправляла упущения, недоговоренности и неясности декрета. По существу, каждый из тринадцати пунктов декрета теперь имел более или менее подробную содержательную расшифровку и объяснение порядка его реализации. В частности, конкретизировалось, что под действие декрета «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» подпадали: Православная, Старообрядческая, Католическая всех обрядов, Армяно-Григорианская, Протестантская церкви и исповедания: иудейское, магометанское, буддийско-ламаистское; и кроме того, частные религиозные общества, образовавшиеся для отправления какого-либо культа как до, так и после издания декрета. И хотя прав юридического лица им не предоставлялось, но устанавливалось, что отдельные их члены имели право устраивать складчины на приобретение для религиозных целей имущества и на удовлетворение других религиозных потребностей. Расписывался порядок создания местных религиозных общин и получения ими богослужебного и иного имущества и т. д.
Но вместе с тем, инструкция привносила новые смыслы в текст статей декрета и нередко явно не в пользу религиозных объединений: закрывались благотворительные и просветительные общества и изымалось их имущество; деятельность учтенных обществ все более и более дотошно регулировалась государством; отвергались всякие «вольности» духовенства в культовой и еще более во внекультовой сфере.
Инструкция встретила неприятие в православных рядах. Можно сказать, что эта позиция была запрограммирована, поскольку соборяне внутренне не могли, да и не хотели принимать новой власти, по отношению к которой считали себя противниками. Политическое неприятие всего и вся советского неотвратимо переносилось на все государственные акты, касавшиеся Православной церкви.
К вечеру первого дня сентября на Троицком подворье под началом патриарха Тихона открылось частное совещании членов Поместного собора и приглашенных лиц.
Высказались и еще ораторы. Отчетливо было видно, что большинство склонялось к тому, чтобы, может быть и пока, не идти на крайние меры. Думается, что в этой позиции проявилось невольное и вынужденное признание того, что рядовая православная паства в своей большей части не поддерживала политической позиции церкви, не видела необходимости бороться с властью за церковную собственность.
В конце концов, решение об интердикте не состоялось. Наоборот, было признано желательным всячески «возгревать» религиозные чувства верующих посредством общественных богослужений, канонизацией новых русских святых, крестными ходами. Тогда же избрали комиссию, которой поручили выработать специальную программу мер противодействия «антихристианским» правительственным актам. Чуть позже, 6 сентября, Собор принял обращение к Совнаркому, в котором заявил о своем непризнании инструкции Наркомюста и потребовал ее отмены.
12 сентября Собор обсудил и принял определение «Об охране церковных святынь от кощунственного захвата и поругания»[255]. В нем «под страхом церковного отлучения» верующим запрещалось участвовать в каких-либо мероприятиях по изъятию бывшего церковного имущества. То была еще одна отчаянная попытка не допустить национализации церковного имущества, «повесить замок» на соборы, храмы, часовни, монастыри, иные церковные дома, не допустить перехода в руки государства ни единого из «священных предметов», хранящихся в церкви. Каждый из верующих обязывался выполнять эти требования под страхом церковного наказания: отлучения, проклятия или закрытия храма.
Участие многих и многих тысяч верующих в религиозных церемониях и иных организованных церковью мероприятиях ошибочно воспринималось патриархом Тихоном и его окружением, состоявшим в основном из сторонников абсолютной, никем и ничем не ограниченной свободы религии и церкви, как поддержка их политического курса, как демонстрация несогласия с новой властью. В этой эйфории, в ожидании близкого краха советской власти (от внутренних или внешних обстоятельств) к голосу более благоразумных лиц, которые были и в самой церкви, и среди сочувствовавших ей, не хотели прислушаться. А они предупреждали, что политизация Православной церкви с неизбежностью «зачислит» ее в разряд «антиправительственных», «контрреволюционных» организаций, что неизбежно приведет к столкновению с властью; указывали, что «белый террор» с его убийствами и покушениями в отношении «большевистских вождей» или рядовых граждан, с иными подобными акциями, дестабилизирующими политическую ситуацию в стране, неизбежно породит ответные со стороны государства меры. И об их характере уже можно было судить по постановлению Совнаркома от 5 сентября 1918 г. «О красном терроре», согласно которому расстрелу подлежали «все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам».
Власть навстречу требованиям религиозных объединений об изменении инструкции Наркомюста от 24 августа 1918 г. не пошла. Желание церквей, деноминаций и религиозных обществ обрести духовную и практическую свободу не совпадало с логикой развертывающихся военно-политических событий: летом – осенью 1918 г. страна окончательно раскололась, начались масштабные военные действия противоборствующих сторон, арсенал Гражданской войны пополнился еще одной формой борьбы – взаимным террором и истреблением. Погибали верующие и неверующие, священники и комиссары, коммунисты и беспартийные, «красные» и «белые». Усугубило ситуацию в России и способствовало умножению жертв и страданий народа, сделало исход борьбы неопределенным и тем самым затянуло Гражданскую войну – вмешательство иностранных государств, вторжение на территорию России войск немецких, английских, французских, японских, китайских, американских, румынских… Прибавим к этому и установление Антантой экономической блокады Советской России, что было грубейшим нарушением международного права, акцией по существу террористической, немилосердной, варварской, способствовавшей усилению голода и распространению эпидемий в России, повлекших за собой гибель значительной массы населения страны.
Тема «контрреволюционности» церкви стала одной из наиболее популярных в партийно-советской прессе[256]. Устойчивые слухи предрекали, что вот-вот и сам Собор будет закрыт, а его участники арестованы и высланы из Москвы.
20 сентября 1918 г. без шума и помпы Поместный собор завершил свою работу. В Епархиальном доме собрались члены Собора (немногим более ста человек) на свое последнее заседание. Настроение было подавленное. Попытки в предшествующие дни связаться с Совнаркомом для разрешения спорных вопросов о положении церкви в новых условиях и касательно отдельных пунктов декрета об отделении церкви от государства оказались тщетными. Совнарком в своей официальной бумаге отписал, что в приеме каких-либо делегаций от Собора надобности не видит, и предлагал впредь подавать письменные обращения в общем для всех граждан порядке. Надежды на пересмотр инструкции от 30 августа 1918 г. улетучились.
Патриарх Тихон, обращаясь с заключительным словом к собравшимся, поблагодарил всех членов Собора и других лиц, принимавших участие в его деятельности, и объявил о закрытии Собора[257]. И хотя в одном из соборных решений предполагалось созвать следующий Поместный собор весной 1921 г., но в это мало кто верил.
Спустя несколько дней Епархиальный дом был властями закрыт и опечатан. К разбору скопившихся там документов и материалов приступили сотрудники госорганов и спецслужб.
Патриарх Тихон оставался в Москве с немногими членами Синода и Высшего церковного совета. Вся церковная жизнь переместилась в патриаршее Троицкое подворье на Самотеке.
Вместе с тем, по областям и губерниям продолжалась национализация церковного имущества, закрывались монастыри, из школ изгонялся Закон Божий; всякая попытка духовенства выступить с протестом против этих действий или в защиту интересов церкви все чаще увязывалась с антисоветскими действиями формирующейся Белой армии, трактовалась как «контрреволюция».
Вот что, к примеру, сообщал о положении в «церковном мире» Петрограда в своей докладной записке от 2 5 сентября 1918 г. юрисконсульт VIII отдела Наркомюста Н.Н. Липкин-Копейщиков:
Вначале ноября 1918 г. большевики, несмотря на войну, голод и разруху, активно готовились отметить первую годовщину Октября. В Москве из кремлевских кладовых были выделены 200 саженей канатов и тысячи аршин красного сукна для украшения Красной площади. Здесь 7 ноября состоялся первый в советской истории торжественный проход войск и демонстрация. Впереди колонн шел Владимир Ленин, за ним – депутации заводов, ученые и рабочие со знаменами, были оркестр и хор. Перед братской могилой у Кремлевской стены открыли мемориальную доску «Павшим в борьбе за мир и братство народов». С установленной рядом трибуны с речью выступил Ленин. В рамках ленинского плана монументальной пропаганды и во исполнение декрета Совнаркома «О памятниках Республики» на улицах и площадях Москвы к Годовщине были установлены первые советские памятники.
Патриарх Тихон в заседании Синода предложил откликнуться на первую годовщину Советов особым посланием, выражающим церковную точку зрения на происшедшее в 1917/1918 г. Неожиданно выяснилось, что не все разделяют резкость обличений в адрес власти и тогда патриарх, не желая ставить под удар членов Синода, подписал письмо единолично, как патриаршее обращение. И, надписав на конверте: «Москва. Кремль. Ленину», отослал его в Совнарком.
Ответ не заставил себя ждать. Явившиеся на Троицкое подворье представители ВЧК заявили Тихону, что он заключается под домашний арест, а деятельность Синода приостанавливается. Всякие посещения патриарха посторонними людьми и проведение каких-либо собраний в доме запрещались. В Подворье, и прежде всего в канцелярии и в покоях патриарха, были произведены обыски и выемки различных документов и предметов.
В трагических условиях Гражданской войны письмо патриарха властями было воспринято как политический документ, как «контрреволюционная пропаганда». Несколько позже, когда секретным отделом ВЧК было установлено, что патриаршее письмо (вкупе с его посланием от 19 января 1918 г.) в десятках тысячах экземпляров распространялось на территории, подконтрольной Белой армии, а также конспиративно среди населения и в воинских частях на «красной территории», было возбуждено дело против патриарха по обвинению в антисоветской деятельности. Это был момент, когда власть окончательно отказалась от каких-либо контактов с Православной церковью, зачислив ее в лагерь политических врагов, в отношении которых все меры, вплоть до репрессивных, возможны и оправданны. Послание окончательно и бесповоротно разделило церковь и власть. Назад ни той, ни другой стороне хода более не было, а впереди – столкновения и борьба с непредсказуемым для каждой из сторон финалом…
Несмотря на сложность отношений с новой властью, патриарх Тихон в течение октября – декабря вновь и вновь вступается за иерархов церкви, оказавшихся в сложных ситуациях, направляя письма В.И. Ленину с просьбами рассмотреть, разобраться, защитить[260].
…Ноябрь 1918 г., Кремль. Управляющий делами Совнаркома В.Д. Бонч-Бруевич, находясь в своем кабинете, разбирал поступившую, как всегда, в огромном количестве корреспонденцию. Отвлек стук в дверь.
Через пятнадцать минут он уже входил в кабинет к Ленину, который только что закончил прием делегации крестьян из Московского уезда.
Через несколько минут Курский вошел в кабинет.
…Через неделю Курский пришел к Ленину на доклад. Он был короток: время было упущено и «обнаружить лиц, нанесших оскорбление митрополиту Макарию, не представляется возможным». Уходя, нарком оставил у Ленина заключение своего ведомства, в котором обстоятельно прописаны были причины столь нерадостного финала следствия.
Год 1918-й завершался еще одним тягостным для Российской церкви событием. Пожалуй, впервые в своей истории она столкнулась с таким явлением, как массовое вскрытие мощей, находившихся в действовавших или в закрытых монастырях и храмах.
Начало ему было положено событиями в Александро-Свирском монастыре Петрозаводской губернии, когда в октябре 1918 г. при приеме на учет богослужебного имущества в раке святого Александра Свирского вместо «нетленных» мощей была обнаружена восковая кукла. Этот факт, широко распропагандированный в советской центральной и местной прессе, послужил толчком к тому, что в ряде губерний, где по инициативе местных жителей, включая и верующих, а в большинстве случаев – по инициативе местных властей, были проведены в присутствии духовенства, экспертов-врачей и представителей власти вскрытия мощей в храмах и монастырях. В некоторых гробницах и вовсе не было никаких останков, а только хлам и мусор; в других – обнаруживались полуистлевшие кости, либо имитация тел с помощью посторонних предметов.
Протоколы по результатам вскрытий публиковались в печати, здесь же размещались многочисленные отклики как верующих, так и неверующих, статьи идеологов антирелигиозной пропаганды. «Мощейная» кампания активно обсуждалась на партийных и советских форумах, митингах и собраниях, нередко порождая петиции в адрес властей о закрытии церквей и монастырей, требования ареста духовенства и активных мирян, допустивших «обман» верующих[261]. Ряд губисполкомов обращались в правительство с просьбой об издании общего циркуляра, регулирующего вскрытие мощей в общероссийском порядке. По мнению Наркомюста, рассматривавшего этот вопрос, особого циркуляра по этому поводу пока издавать не следует, предоставив инициативу местам. Об этом 16 февраля Наркомюст направил на места свой циркуляр, отмечая, одновременно, что вскрытие мощей «нельзя считать поруганием свободы совести и оно не противоречит законам Республики» и что желательно «мощи оставить открытыми для обозрения (для убеждения масс в обмане), а затем передавать их в местные музеи».
В обстоятельствах уже состоявшихся вскрытий мощей и угрозы распространения их во всероссийском масштабе церковь должна была каким-то образом реагировать. 17 февраля 1919 г. на заседании Синода был заслушан составленный по поручению патриарха митрополитом Сергием (Страгородским) проект конфиденциального письма ко всем архиереям, в котором, в частности, предписывалось:
Проект был одобрен Синодом, подписан патриархом и направлен по епархиям. Собственно, и возражать-то было нечему, поскольку и патриарх, и члены Синода, и правящие архиереи в большинстве своем считали «искусственные оправы мощей» ненужными и неправильными. «Доверительность» (секретность) же письма объяснялась практическими соображениями: избежать огласки среди верующих масс, чтобы не вызвать «смущения и соблазна» среди них. Признаем, что сделать это не удалось: «соблазн и смущение», конечно, не без поддержки со стороны партийно-государственных органов, широкой волной захлестнули верующие массы, нанеся серьезный урон церковному сознанию в вопросе о мощах. Наверно, можно считать, что только в 1940—1950-х гг. он как-то, уже в новых поколениях верующих, был преодолен.
Таким образом, на местах столкнулись два акта: церковной и светской власти! Исполнение светского акта (циркуляра Наркомюста) реализовывалось стремительно, и уже в декабре 1920 г. VIII съезд Советов констатировал, что в период 1918–1920 гг. состоялось 62 вскрытия мощей православных святых. В ряде епархий освидетельствования мощей, проводимые в рамках указа патриарха, но без согласований и разрешений со стороны советских органов, впоследствии были признаны властью «незаконными», а его организаторы и участники были привлечены к судебной ответственности.
…Во исполнение указания патриарха, с конца февраля 1919 г. в Новгородской епархии под началом викарного епископа Тихвинского Алексия (Симанского), без уведомления властей, начались освидетельствования мощей. Первыми освидетельствованы мощи преподобного Антония Римлянина в Антониевом монастыре. Несколько позже епископ посетил Сковородский монастырь с той же целью.
По слухам, циркулировавшим в церковной среде Новгорода, на начало апреля власти наметили массовую кампанию по вскрытию мощей. Действительно, 3 апреля 1919 г. Новгородский губисполком принял постановление о проведении вскрытия мощей, находившихся в пределах Новгородской губернии, в том числе и в Софийском соборе Новгорода.
Стремясь опередить власти, епископ Алексий вместе с духовенством, не уведомляя местные власти, освидетельствовали мощи в Софийском соборе. Из рак вынули вату, лишние пелены и другие посторонние предметы. А наутро в собор пришла общественная комиссия, состоявшая из представителей местных Советов, воинских частей, партийных и общественных организаций. Вскрыты были шесть рак. От глаз комиссии не укрылся тот факт, что некоторые из мощей были кем-то заботливо приведены в порядок. По итогам работы комиссия доносила председателю ВЧК Ф.Э. Дзержинскому: «В губернии… производилось вскрытие мощей Софийского собора в присутствии представителей различных организаций и духовенства. Вместо нетленных мощей оказались полусгнившие человеческие кости. К вскрытию мощей население отнеслось спокойно»[264].
Епископ Тихвинский Алексий (Симанский) в губернской газете «Звезда» в статье «Что такое мощи?», опубликованной после проведенного вскрытия, убеждал верующих и неверующих, что «решительно должны отпасть легенды о том, будто в раках заключается что-то искусственное, не имеющее отношения к угодникам. Впрочем, не желающие верить не поверят и самой очевидности… Мы же, служители Церкви, и все верующие заветам Христа, Спасителя мира, не должны смущаться и не смущаемся никакою силою неверия и бесстрашно должны нести всякие испытания нашей верности Господу Иисусу и Его Божественному учению»[265].
Спустя неделю епископ Алексий вместе с членами Епархиального совета обратился к властям с просьбой вернуть мощи в храм. Но положение осталось без изменения: мощи были выставлены на всеобщее обозрение в церкви Входа Господня в Иерусалим в Новгородском кремле, куда хлынул поток любопытствующих из Новгорода и близлежащих деревень. Странное и непонятное чувство порождали в сердцах духовенства поступки и слова тех, кто, казалось, еще совсем недавно с благоговением и религиозной экзальтацией молились в храмах, прикладывались к святым мощам, шептали молитвы-обращения, а теперь – не просто безразличие и покорность обстоятельствам, факту осквернения святынь, но и активное в том участие! Видно, что-то внутри этих крестьян и рабочих давным-давно сдвинулось в их отношении к вере и церкви, и виноватыми в том были отнюдь не большевики и не советская власть… [266]
Наибольший всероссийский резонанс получила история со вскрытием мощей Сергия Радонежского, хранившихся в течение веков в Троице-Сергиевой лавре. В начале марта 1919 г. в газетах Сергиева Посада, а затем и Москвы появляется информация о желании «некоторой группы лиц» вскрыть и подвергнуть осмотру мощи святого. На заседании Совета рабочих и крестьянских депутатов Сергиева Посада 1 апреля 1919 г. фракция коммунистов вносит резолюцию: «считая, что мощи Сергия являются средством пошлой эксплуатации малосознательных масс и почвой для злостной агитации черного духовенства, пленум Совдепа считает необходимым мощи Сергия вскрыть».
После бурного обсуждения, голосами: «за» – 29, «против» – 3, «воздержались» – 4, резолюция принимается[267]. С просьбой предотвратить «святотатство» к Ленину вначале обращается наместник Лавры архимандрит Кронид (Любимов), а затем и патриарх Тихон, писавший 2 апреля 1919 г. председателю Совнаркома: «По долгу пастырского служения заявляю вам, что всякое оскорбление религиозного чувства народа вызовет в нем естественную скорбь, справедливое негодование и может взволновать его даже в несравненно большей степени, чем все другие невзгоды жизни… Вскрытие мощей нас обязывает стать на защиту поругаемой святыни и вещать народу: должно повиноваться больше Богу, нежели человекам (Деян. 5:30)» [268].
Но все призывы Тихона остались без внимания. 11 апреля 1919 г. в присутствии многочисленных представителей местных и центральных властей, общественных организаций, монастырского духовенства, монашествующих и верующих мощи были вскрыты. Весь процесс был заснят на кинопленку. На следующий день после вскрытия исполком Сергиево-Посадского Совдепа, ссылаясь на многочисленные просьбы волостных советов оставить мощи во вскрытом состоянии, чтобы желающие могли их видеть, постановил: «вскрытые мощи оставить держать открытыми для обозрения граждан»; устроить стеклянную крышку над гробницей и опечатать ее.
…Одновременно с бедами общецерковными патриарх переживал и личные беды. 12 июля 1919 г. на него было совершено покушение. Святейший в сослужении сонма духовенства и при обычном, многотысячном, стечении молящихся, совершал торжественную литургию в храме Христа Спасителя по случаю Петрова дня. По окончании ее и благословив молящихся, патриарх, в сопровождении своего многочисленного окружения и клириков храма Христа, вышел из кафедрального собора и направился к своей пролетке, стоявшей, по обыкновению, внизу широкой каменной лестницы. В этот момент из толпы к нему подбежала вооруженная ножом женщина и, воспользовавшись всеобщим мгновенным замешательством, нанесла патриарху удар в правый бок. Пострадавшему немедленно была оказана медицинская помощь; к счастью, нож застрял в одежде и ранение было легким.
Задержанная была доставлена в милицию, где при установлении ее личности назвалась Пелагеей Кузминичной Гусевой. В октябре 1919 г. особая сессия Московского совнарсуда при участии представителя Наркомюста П.А. Красикова рассматривала дело о покушении на патриарха Тихона. Гусева, согласно представленным медицинским документам, была признана психически ненормальной, действовавшей в день покушения в невменяемом состоянии. Суд вынес решение «от судебного преследования освободить и дело прекратить» и направить Гусеву на лечение в психиатрическую лечебницу[269].
В октябре 1919 г. патриарх решил собрать заседание Синода и Высшего церковного совета по вопросу вскрытия мощей. Членам Синода, а также иерархам ближайших российских епархий или проживавшим в Москве, было направлено приглашение.
Среди тех, кто получил приглашение патриарха, был митрополит Владимирский Сергий (Страгородский). Хотя Владимир и расположен относительно недалеко от Москвы, но добираться до нее было непросто. Железные дороги были на военном положении, и получить пропуск для проезда в Москву любому гражданскому лицу можно было только у властей. В условиях Гражданской войны власти весьма неохотно выдавали их иерархам церкви, считая их поездки по стране нежелательными, тем более что для властей церковь стала силой, выступающей на стороне белых или им сочувствующей. Например, в 1919 г. в одном из донесений Владимирской губчека сообщалось следующее: «Отношение духовенства к власти враждебное, открыто выступать не решается, но частенько в религиозных беседах критикуя советскую власть, ударяет по натянутым струнам населения – о продовольственном и других вопросах хлебной монополии, свободной торговле»[270].
Но, как бы то ни было, в самом начале октября 1919 г. Сергию после долгих мытарств, мучительных и утомительных хлопот удалось получить разрешение на поездку в Москву сроком на три дня.
Ранним утром поезд медленно шел через московские пригороды. Пассажиры, истомленные дорогой, столпились у окон, наблюдая проплывающие мимо здания, мосты, церкви, дороги, изредка встречающиеся группы людей. Вот и перрон Курского вокзала. – Гра-жда-не, – зычно и нараспев крикнул проводник, – Мос-кв-а-а, столица! – И, чуть помедлив, добавил: – Па-пра-шу выходить и вещички не забывать!
Вместе с толпой, в которой преобладали серые шинели военных, Сергий вышел на привокзальную площадь. Быстро найдя свободного извозчика, удобно усевшись и устроив рядом багаж, бросил: «К Брестскому вокзалу!»
Утренний холодок освежил, прогнал дорожную усталость. Разом отодвинулись волнения и трудности, пережитые в поездке, которая из-за бесконечных остановок и проверок растянулась на 12 часов. «Наконец-то я у цели, – думал митрополит. – Теперь осталось добраться до Подворья, и можно считать дело исполненным». В кармане у Сергия лежал синий бланк телеграммы от патриарха – его пропуск и объяснение на все непредвиденные обстоятельства. В тексте значилось, что заседание Синода назначено на 16 часов 8 октября.
Показались башни и стены Кремля, Пашков дом… Пролетка спустилась с Большого Каменного моста. Остановились у Манежа. Отпустив извозчика и предварительно сговорившись о встрече в Охотном ряду, оставшись один, Сергий неспешно шел по Александровскому саду. Он узнавал и не узнавал его: сквозь серые осенние облака вдруг проглянуло солнце, и стало видно, что могучие стволы вековых лип выкрашены в лиловый, фиолетовый, малиновый и желтый цвета. На фоне кирпично-красной стены они выглядели каким-то фантасмагорическим наваждением. Сидевший на скамейке обыватель, увидев, как Сергий изумленно озирается вокруг, любезно пояснил: «То художники-авангардисты с разрешения властей таким образом украшают город к двухлетию Октябрьского переворота».
«Прочь, прочь отсюда, – застучало в голове митрополита. – Бегом из этого царства призраков». Сразу же за воротами он увидел сотни людей: стариков, женщин, детей. Все они тянулись в одну сторону – к Иверской иконе. Подумалось: «Хоть здесь-то все по-прежнему. Та же толпа страждущих, нищих и убогих с одинаково умиленными лицами. Вот она, настоящая верующая Россия, спасаемая и спасающая от всех невзгод и бед. И сердце России – Иверская часовня с чудотворной святыней. Вокруг нее сплотившись, все вместе и спасемся».
В три часа дня митрополит Сергий, немного передохнув в Валаамском подворье, отправился на заседание Синода. Вот и Троицкое подворье. Пройдя в дом и поднявшись на второй этаж в зал заседаний Синода, Сергий присоединился к уже собравшимся приглашенным: членам Синода и Высшего церковного совета, московским благочинным, настоятелям крупных московских церквей и наместникам монастырей. Ровно в четыре в зал вошел патриарх Тихон.
Патриарх достал очки и не спеша протер их, затем надел, взял со стола лист и прочитал: «В ответ на Ваше письмо VIII отдел Народного комиссариата юстиции сообщает, что безобразия при вскрытии мощей, конечно, недопустимы, о чем разослан циркуляр. Разубедить же старух невозможно. Но имеются массы писем и сообщений с мест, что впечатление в массах при вскрытии мощей не в пользу суеверий, а наоборот. Заведующий VIII отделом Наркомюста П. Красиков».
С краткими заявлениями выступили многие из присутствовавших. Разговор шел в основном в поддержку прозвучавших предложений митрополита Сергия: и обследование мощей завершить, и с властями как-то поладить…
На следующий день в дом на 2-й Тверской-Ямской пришел посланник из Троицкого подворья. Митрополита срочно просили прибыть в патриарший покои. Менее чем через час Сергий Страгородский входил в Троицкое подворье.
Пригласив посетителя расположиться рядом на диване, патриарх начал беседу: «Простите, владыка, за срочный вызов, но, думаю, вы меня поймете. Ваши слова на вчерашнем заседании о “контрреволюционности” и “нейтральности” взволновали меня и прямо-таки совпали с моими размышлениями последних месяцев».
Сергий внимательно прочитал переданное ему послание, под которым стояла дата: 8 октября, но не было еще подписи патриарха.
То было послание патриарха Тихона к православному клиру и пастве о невмешательстве в политическую борьбу. Конечно, оно было вызвано вполне очевидными военно-политическими обстоятельствами: лето – осень 1919 г. уже свидетельствовали о постепенном переломе в Гражданской войне, о поддержке населением страны «красных». Не приняв в Октябре 1917 г. новую власть и всячески подчеркивая противостояние между нею и церковью, патриарх спустя два года начинает высказываться за церковный нейтралитет в отношении политической борьбы. Патриарх призывает паству: «уклоняйтесь от участия в политических партиях и выступлениях, повинуйтесь всякому человеческому начальству в делах мирских, не подавайте никаких поводов, оправдывающих подозрительность советской власти. Подчиняйтесь и ее велениям, поскольку они не противоречат вере и благочестию»[271].
Митрополит Сергий, ничуть не удивившись прозвучавшему имени и даже как бы ожидая, что оно будет произнесено, ответил: «Добрые качества души Петра Федоровича известны. Многих и многих снискал он уважение как человек ревностный, знающий церковное дело. В свое время много поездил он по России, будучи ревизором в Учебном комитете Синода, и оставил по себе добрую память. Дельным человеком проявил он себя и на Соборе последнем…»
Патриарх, явно обрадованный словами Сергия, перебил его: «Владыка, так будьте ему отцом духовным. Свершите иноческий постриг и рукоположите в священнический сан. А я позже рукоположу его во епископа Подольского, викария Московского».
…События вокруг мощей Сергия Радонежского не отпускали патриарха и в дальнейшем. В ночь на 3 ноября 1919 г., по распоряжению президиума местного исполкома, Троице-Сергиевская
лавра была закрыта, монахи были выселены из ее стен, к воротам храма был приставлен военный караул, и доступ к мощам преподобного Сергия и в храмы Лавры для верующих был прекращен. 15 ноября фракция коммунистов Сергиево-Посадского совдепа вносит предложение об изъятии вскрытых мощей из Троицкого собора лавры и вывозе их в Москву в один из музеев. Закрытое голосование по этому вопросу дало неутешительные для инициаторов результаты: 15 – «за», 14 – «против», 1 – «воздержался». 19 ноября жители Сергиевского Посада и окрестных деревень, опасаясь поругания святыни и видя угрозы самому существованию ее, стали собираться к зданию совдепа, и волнение толпы дошло до такой степени, что пришлось народ разгонять холостыми выстрелами. 20 ноября 1919 г., по распоряжению М.И. Калинина монастырь и храмы, в том числе и Троицкий собор, были вновь открыты для богослужения,
Однако слухи, распространявшиеся в Сергиевом Посаде и в Москве, сообщали, что власти не отказались от своей идеи и скрытно готовятся к вывозу мощей из Лавры. И вновь патриарх Тихон, теперь уже 27 февраля 1920 г., взывает к Ленину. «Для чего, – вопрошает он, – готовится новое оскорбление веры народа в преподобного Сергия вывозом его священных останков?.. Для чего это новое оскорбление веры?..» и просит «сделать непосредственное от себя распоряжение о приостановлении изъятия останков преподобного Сергия»[272].
К вопросу о Лавре обращается президиум Московского губисполкома, постановлением которого от 26 марта 1920 г. решено было: «Лавру закрыть и приостановить богослужение немедленно. Мощи перевезти в московский музей». Намечалась и дата -31 марта. И опять власть не решилась привести в исполнение это решение из опасения бурного протеста со стороны населения. Постановление и действия Московского губисполкома не встретили сочувствия даже среди Московского комитета РКП и Моссовета, печатный орган которого «Коммунистический труд» в № 16 от 6 апреля в передовой статье, озаглавленной «С плеча», нашел, что президиум сделал крупную политическую ошибку, вынеся непродуманно, «с плеча», означенное выше постановление, как оскорбляющее веру и нарушающее программу РКП, к которой принадлежат вынесшие это постановление товарищи из президиума, т. к. программа эта находит необходимым «избегать всякого оскорбления веры, ведущего лишь к закреплению религиозного фанатизма». 9 апреля по распоряжению М.И. Калинина постановление губисполкома о вывозе мощей было приостановлено.
Параллельно вопросу о мощах, в течение апреля – июня 1920 г. в заседаниях Совнаркома (и Малого Совнаркома) с участием наркоматов просвещения, юстиции, Московского губисполкома неоднократно рассматривался вопрос о национализации Троице-Сергиевой лавры. Принятый 20 апреля декрет о национализации Лавры и превращения ее в музей, с передачей зданий и историко-художественных ценностей в ведение Наркомпроса и местных властей, не касался вопроса о мощах преподобного Сергия. В начале мая богослужение в храмах Лавры местным исполкомом в очередной раз было прекращено, храмы опечатаны и заперты.
10 мая 1920 г. патриарх Тихон вновь обращается к Ленину с просьбой открыть для верующих Троицкий собор, где находились мощи Сергия Радонежского, не допустить их вывоза из Лавры[273]. Копия жалобы была препровождена В.Д. Бонч-Бруевичем в Народный комиссариат рабоче-крестьянской инспекции (Рабкрин) для рассмотрения. По распоряжению же председателя ВЦИК М.И. Калинина Троицкий собор был открыт на один день – в праздник Троицы 31 мая, когда ожидалось стечение богомольцев.
Рабкрин 10 июня представила в СНК записку о результатах рассмотрения обращения патриарха Тихона. По заключению РКП, оно должно было быть полностью удовлетворено, т. е.:
– храмы и мощи должны перейти в ведение церковной общины;
– запрет на проведение богослужений в лаврских храмах должен быть отменен;
– отменено должно быть постановление президиума Московского губисполкома о вывозе останков преподобного Сергия в один из московских музеев [274].
Однако мнение сотрудников Рабкрин было проигнорировано, более того, против них Наркомюст предложил начать судебное разбирательство в связи с принятием ими «антисоветского» документа. Все это хорошо подтверждает известный тезис о силе «политической целесообразности» в период революционных потрясений, о которую разбиваются правовые, даже основанные уже на советском законодательстве, аргументы.
15 июня Совнарком вновь вернулся к вопросу о Лавре. В принятом постановлении решалась судьба не только всего ее имущества, но и содержалось поручение Наркомюсту «разработать вопрос о порядке ликвидации мощей во всероссийском масштабе»[275]. Теперь уже в бывшей Троице-Сергиевой лавре был создан Сергиево-Посадский государственный историко-художественный музей-заповедник, куда в качестве экспоната были переданы мощи Сергия Радонежского [276].
Выполняя постановление Совнаркома, Наркомюст 29 июля внес в Совнарком проект циркуляра о ликвидации «святых мощей». В нем губисполкомам предлагалось, опираясь на предварительную широкую агитацию на собраниях в городах и деревнях, принять на пленумах исполкомов решения «о полной ликвидации мощей на местах»; провести их, избегая «вредной нерешительности и половинчатости мероприятий»; поместить «мертвые тела и куклы» в отделы церковной старины музеев либо «захоронить». Одновременно местным отделам юстиции предлагалось возбуждать судебное преследование в отношении лиц и организаций при обнаружении с их стороны «случаев шарлатанства, фокусничества и иных уголовных деяний, направленных к эксплуатации темноты»[277]. 30 июля Совнарком принял постановление «О ликвидации мощей», предусматривающее «ликвидацию мощей» во всероссийском масштабе, а 25 августа утвердил циркуляр Наркомюста «О ликвидации мощей», который был опубликован 27 августа.
После принятых постановления Совнаркома и циркуляра Наркомюста кампания ликвидации мощей приняла вполне организованный партийно-государственный характер: принимались соответствующие декреты и циркуляры, давались из центра разъяснения и директивы, проводились судебные процессы, связанные с вскрытием мощей[278].
Совнарком ответил патриарху Тихону на его обращение от 10 мая 1920 г., сообщив, что его обращение «оставлено без последствий» и, более того, постановление Московского губисполкома признано правильным и ему предложено в порядке циркуляра Наркомюста от 25 августа 1920 г. о ликвидации мощей «закончить ликвидацию мощей Сергия Радонежского».
10 сентября 1920 г. патриарх Тихон в послании к пастве сообщил о всех перипетиях, связанных с борьбой за Лавру и мощи
Сергия Радонежского, и признал, что отстоять их для верующих не удалось:
Положение патриарха Тихона усугублялось тем, что по мере формирования официальные церковные органы вне пределов Советской России заявляли о своей «включенности» в состав Российской Православной церкви, признании в качестве главы церкви патриарха Тихона и полной ему подотчетности. В то же время; все эти церковные структуры, будучи политически ангажированы, выступали в поддержку действий (в том числе и военных) своих правительств против Советской России. Все это давало возможность советским властям обвинять главу Российской церкви, который должен нести ответственность за подчиненных ему церковных деятелей, в «политиканстве и двурушничестве».
К концу 1918 г. немалое число бывших членов Поместного собора оказались на Юге России, примкнули к Белому движению, создавая здесь церковные структуры, становясь «идеологами» борьбы с Советами и «красными», призывая к ней свою паству. Декрет об отделении церкви от государства был отменен, возвращаются старые порядки – церковь служит власть предержащим, а те, в свою очередь, покровительствуют ей. На огромном пространстве Урала, Сибири, Дальнего Востока, Поволжья, Юга России, на Северо-Западе и Севере России формируются антибольшевистские правительства и вооруженные силы, возникают различные новые государственные образования.
На территорию России вступают интервенционистские войска, призванные «белыми правительствами» к совместной борьбе с «красной заразой». Постепенно Советская Россия оказывается в кольце фронтов. Начинается активное и постоянное ожесточенное военное противостояние «красной» и «белой» России.
На «белых» территориях постепенно устанавливались устойчивые взаимоотношения церковных управленческих структур с органами власти. Мы можем определенно говорить о том, что они выстраивались в рамках традиционной идеи симфонии государства и Православной церкви. Но все же недавний опыт Временного правительства в области вероисповедных реформ не мог не учитываться, а потому власти публично заявляли о свободе для представителей различных религий: ислама, буддизма, старообрядчества, протестантизма. Обращаясь к наиболее массовым структурам – религиозным организациям – власть стремилась заручиться их поддержкой и через них влиять на политический выбор верующей паствы.
Так, к примеру, развивалась ситуация на территории, подконтрольной правительству адмирала А.В. Колчака. С 14 ноября по 3 декабря 1918 г. в Томске прошло Сибирское церковное совещание. Участвовали 39 делегатов (13 архиереев и 26 членов Всероссийского поместного собора из духовенства и мирян), представлявших епархии Поволжья, Урала, Сибири, Дальнего Востока, территории которых находились под властью правительства адмирала А.В. Колчака, свершившего государственный переворот и объявившего себя Верховным правителем России. На Совещании было образовано Временное высшее церковное управление (ВВЦУ в Сибири). В Управление вошли архиепископ Симбирский Вениамин (Муратовский), епископ Уфимский Андрей (Ухтомский), протоиереи И. Галахов и В. Садовский, профессора П.А. Прокошев и Л.И. Писарев. Возглавил Управление архиепископ Омский Сильвестр (Ольшевский). Местом нахождения ВВЦУ стал г. Омск[280].
Правительство Колчака не только признало ВВЦУ в качестве высшего представительного органа Православной церкви, но и финансировало его деятельность. Церкви были возвращены земли и собственность, в школах было восстановлено преподавание Закона Божьего, возобновлена учебная деятельность в 5 духовных семинариях и в 5 духовных училищах Сибири.
Сам диктатор не скрывал своего желания опереться на церковь. В одном из обращений к православному духовенству он прямо писал: «Церковь потенциально обладает всеми данными, чтобы взять в свои руки дело организации живых сил страны во всем объеме, она может и должна организовать людей и в смысле внутреннем»[281]. Адмирал Колчак, разделявший идею устройства в России государства на теократических началах, рассчитывал, что Православная церковь, соединенная с авторитарной системой власти, близкой настроениям русского крестьянства, поможет ему стабилизировать и контролировать политическую ситуацию в Сибири. Он полагал, что идея защиты Православия и исконных духовных национально-патриотических традиций может привлечь на его сторону не только крестьянство, но и всю нацию.
Особое внимание уделялось взаимодействию церковных структур и воинских формирований, где находилось свыше двух тысяч подчиненных ВВЦУ священнослужителей. Военное духовенство возглавил протоиерей А. Русецкий[282], активно прибегавший к устной и печатной проповеди, постоянно разъезжавший по фронтам и воинским подразделениям, чтобы «подымать воинский дух» солдат, а в обращениях к населению в тылу убеждал в необходимости «работать на оборону, не покладая рук, для скорейшего изготовления пушек и патронов, зная, что каждый час промедления унесет сотни жизней лучших сынов России, сражающихся за счастье на благо Родины против предателей и изменников». В специальном воззвании к рабочим Пермских заводов (июнь 1919) Русецкий объясняет, что «предатели и изменники» – это большевики, которые, «издавши три безбожных декрета: 1) о Законе Божием в школе, 2) о гражданском браке и 3) об отделении церкви от государства… развратили нашу семью, развратили нашу школу, наших детей, нанесли самое тяжкое оскорбление русской матери – христианке, они разрушили наш семейный очаг, наше семейное счастье и, наконец, посягнули на нашу душу». И заканчивает священник свое воззвание словами: «Теперь, дорогие рабочие, вам ясно, что большевики не друзья и не благодетели русского народа, а самые заклятые враги, они изменники и предатели нашего отечества, они продали за деньги свою совесть, святую православную русскую веру и благо Отечества, они ведут русский народ к неминуемой духовной и политической гибели. Поэтому они, как величайшие преступники и предатели, должны быть побеждены и наказаны, и мира с ними быть не может» [283].
Со своей стороны, ВВЦУ активно поддерживало Белое движение: в проповедях и печатных изданиях разъяснялась «антихристианская суть большевизма»; служились молебны перед отправкой на фронт добровольцев; инициировалось создание специальных воинских формирований – православных добровольческих «Дружин святого креста», созданных в ряде городов Сибири. В листовке «К православным русским людям!» верующим разъяснялось: «Ныне большинство людей у нас имеют уже правильное понятие, что большевизм есть сила, именно, темная и злая. Потому идут на борьбу с ними казаки, идут обычные солдаты, идут добровольцы. Появились особые дружины Св. Креста. Все эти воины воистину суть христолюбивые, ибо они идут против христоненавистников. Идут с верою в Бога в сердце, с честным крестом на знамени, с убеждением в правоте своего дела. Идите, возлюбленные воины, бодро – Христова крестная сила с вами, с вами наша любовь»[284]. При этом ВВЦУ заявляло о своей полной подотчетности патриарху Тихону и желании после победы доложить о своей деятельности.
С 1 марта 1919 г. в Омске издавался журнал «Сибирский благовестник». В феврале 1919 г. ВВЦУ принимало участие в разработке условий конкурса по созданию нового Всероссийского гимна, который «должен быть составлен с оттенком религиозности», и в рассмотрении проектов орденов-крестов «Освобождение Сибири» и «Освобождение России» 4 степеней.
В мае – июне 1919 г. в Томске, Красноярске и Иркутске прошли епархиальные съезды и было основано Томское епархиальное благовестничество, призванное защитить Сибирь от «разрушительного влияния» атеистической идеологии большевиков. В апреле 1919 г. в Омске состоялся Собор православного духовенства, предавший, по аналогии с январским (1918) посланием патриарха Тихона, анафеме руководителей большевистской партии, установивший молитвенное поминовение адмирала Колчака. В благословение адмиралу от Собора была передана икона Христа Спасителя. Собор также направил духовенству Сибири обращение с призывом участвовать в движении за освобождение России от «большевистского ига». В обращении утверждалось, что священство имеет нравственное право на борьбу с большевизмом и никто не должен рассматривать эту борьбу как неподобающую церкви, как вмешательство церкви в политические и общественные дела государства.
По указанию адмирала Колчака ВВЦУ с июля 1919 г. участвовало в организации в различных городах Сибири проповеднических отрядов для всех фронтов Белого движения в России. Они формировались из духовенства гг. Тобольска, Омска, Томска, Иркутска. В числе омских сотрудников ВВЦУ в 1918–1919 гг. были епископ Нестор (Анисимов) и князь Е.Н. Трубецкой. После встречи с адмиралом А.В. Колчаком епископ Нестор был командирован в распоряжение военных властей для священнослужения и проповеди в казачьих войсках Сибири и Дальнего Востока, «ограждая от влияния пропаганды большевиков». В распоряжение епископа были приданы вагон-церковь и особый штат священно- и церковнослужителей. Известны тексты некоторых его проповедей-листовок этого периода с призывами к «крестовому походу» против «большевизма».
В правительстве А.В. Колчака было создано Главное управление по делам вероисповеданий во главе с профессором П.А. Прокошевым, включавшее два департамента: по делам Православной церкви и по делам инославных и иноверных исповеданий. Устанавливалось, что должность Главноуправляющего новым ведомством и его помощника могли занять только лица православного исповедания. Через Главное управление осуществлялись мероприятия правительства в области отношений с разнообразными вероисповеданиями.
…Аналогичная картина имела место и на территории, подконтрольной Добровольческой Армии во главе с генералом А.И. Деникиным. По инициативе протопресвитера Добровольческой Армии Георгия Шавельского генерал Деникин 2 марта 1919 г. обратился с письмом к архиепископу Донскому Митрофану (Симашкевичу) и митрополиту Херсонскому Платону (Рождественскому) с предложением созвать совещание епископов и членов советов тех епархий, которые находились на территории, контролируемой Добровольческой Армией, Кубанским войском и Всевеликим войском Донским.
Совещание состоялось 26–27 апреля в Екатеринодаре (ныне Краснодар) и признало необходимым созвать Церковный собор для учреждения органа высшего церковного управления на территории, подконтрольной Добровольческой Армии.
Заседания Юго-Восточного церковного собора проводились с 19 по 24 мая в Ставрополе. В нем участвовали 56 делегатов с правом решающего голоса, в том числе 11 архиереев, а также ряд членов Всероссийского собора, оказавшиеся на юге страны. В заседаниях первого дня Собора принял участие генерал Деникин, а также генералы и офицеры его штаба. Деникин призывал духовенство бороться с теми, кто, как он говорил, «безучастен к строительству государства» и одновременно «воодушевлять» и «объединять» духовенство для «живой пастырской работы»[285]. В ответном послании генералу Деникину Собор высказался в поддержку его борьбы с «Советами».
Собор учредил Высшее временное церковное управление Юго-Востока России (ВВЦУ ЮВР) в составе семи человек (три архиерея и по два представителя от духовенства и мирян) и наделил его всей полнотой церковной власти до восстановления связи с патриархом Тихоном. Председателем Управления был избран архиепископ Донской Митрофан (Симашкевич). Официальное открытие ВВЦУ ЮВР состоялось 5 июня 1919 г.
Во исполнение «наказа» генерала Деникина церковное управление обязывало подведомственное духовенство «проповедовать» и «осведомлять» население об идеях и целях Белой армии, раскрывать перед верующими «греховность» большевизма и необходимость борьбы с ним [286]. Этому же содействовал печатный орган ВВЦУ ЮВР – журнал «Церковные ведомости». Деятельность ВВЦУ материально обеспечивалась за счет отчислений от епархиальных свечных заводов, а также частично за счет светских властей. Постановления, принятые ВВЦУ, касались богослужений, проповедей, учебно-воспитательного процесса в духовных учебных заведениях и восстановления преподавания Закона Божьего во всей образовательной системе, приходской и церковно-общественной жизни и т. д.
Управление тесно сотрудничало с отделом пропаганды армии Деникина – Освагом (Осведомительно-агитационный отдел), который распространял воззвания и обращения, листовки и брошюры в войсках и среди населения, в том числе подготовленные членами ВВЦУ ЮВР и привлекая для объезда населенных пунктов и воинских подразделений духовенство. В армии Деникина военное духовенство возглавил протоиерей Георгий Шавельский; позднее, в армии П. Врангеля – епископ Вениамин (Федченков). Они заботились не только об устройстве походных церквей, снабжении военного духовенства церковным имуществом, религиозной литературой, но и вырабатывали особые инструкции для корпусных, дивизионных и полковых священников, для духовенства эвакуационных пунктов, госпиталей и лазаретов.
Сложно говорить об аполитичности действий церковной власти, особенно при знакомстве с пропагандистской «продукцией», которую она распространяла. К примеру, в листовке, изданной ВВЦУ летом 1919 г., под названием «Запрещал ли Христос Спаситель христианам участие в войне», разбирались вопросы об отношении верующих к войне и их участии в военных действиях; об участии в Гражданской войне против большевиков. Ставя перед читателями вопрос: «Можно ли воевать с большевиками и тем нарушать заповедь “не убий?”», составители листовки давали следующий ответ:
В ноябре 1920 г. Крым был освобожден Красной Армией. Большая часть иерархов, входивших в состав ВВЦУ ЮВР или подчинявшихся ему, эмигрировала вместе с войсками генерала Врангеля. Это означало де-факто окончание деятельности ВВЦУ на территории России. Уже находясь в Стамбуле (Турция), эмигрировавшие его члены приняли решение продлить за границей полномочия Управления для организации религиозной жизни русской эмиграции. В дальнейшем это вылилось в создание Русской православной церкви заграницей.
О вовлеченности духовенства и активных мирян (не только Православной церкви) в политическую борьбу в годы Гражданской войны, как на «белых» территориях, так и на «красных», свидетельствуют и еженедельные секретные сводки ВЧК, представлявшиеся непосредственно высшему партийному руководству, членам правительства [288]. В них был предусмотрен специальный раздел «Духовенство», в котором сообщалось о настроениях в церковной среде, об отношении к декрету об отделении церкви от государства, к другим актам советской власти. Приведем фрагмент Еженедельной сводки секретного отдела ВЧК, подготовленной в 1919 г.:
…Во вторник, 23 декабря 1919 г., в 4 часа пополудни патриарх Тихон был вызван в ВЧК, в Секретный отдел, для снятия допроса. В небольшой комнате за письменным столом сидел заместитель Дзержинского Лацис. Он предложил патриарху сесть напротив и сразу же начал разговор:
На прощание Лацис предупредительно спросил: есть ли у патриарха извозчик, а потом и «пошутил»: «Не хочу Вам говорить “до свидания”, т. к., думаю, что это свидание Вам особого удовольствия доставить не может».
С весны 1920 г. наступает коренной перелом в Гражданской войне. Отмечается резкое сокращение боевых действий со стороны иностранных интервентов в связи с окончанием Первой мировой войны и выводом основного контингента иностранных войск с территории России. Красная Армия разбила основные войска противника и к концу 1920 г. взяла под свой контроль европейскую часть страны. Фактически Гражданская война в европейской части России закончилась победой Советов, а остающиеся ее фронты все далее и далее откатывались за Урал – в Сибирь и на Дальний Восток.
Победа в Гражданской войне означала окончание, в основном, внутриполитического противостояния в Советской России. Понятно, что это невозможно было бы без поддержки новой власти со стороны большей части населения. Россия – страна крестьянская, и многое, если не все, определила позиция этой преобладающей части населения. «Мужик», страдавший более всех в кровавой междоусобице, на себе прочувствовавший и «красную», и «белую» власть, и всех других оттенков, выбор все-таки сделал в пользу власти советской. Ибо он видел, что вслед за Белой армией идут «господа», возвращаются старые порядки, против которых он всегда восставал. И оказалось, что комиссары и большевики ближе ему, чем губернаторы и урядники.
К слову, это осознавалось не только властью и обществом внутри России, но и за ее пределами. Павел Милюков, лидер кадетов, на проводившемся в декабре 1920 г. в Париже партийном совещании, полемизируя с теми, кто в поражении Белого движения винил «мужика», якобы не сумевшего сделать верный выбор между большевиками и кадетами, и кто открыто призывал с помощью Запада организовать новый поход интервентов против России, сказал слова, делающие ему честь:
Гражданская война, оккупация части территории России, образование на территории бывшей империи новых государств сделали затруднительным общение центральной церковной власти с епархиями. Особенно сложная обстановка сложилась на Украине, в Грузии и Польше. Не могли правильно функционировать и высшие органы церковного управления: Священный синод и Высший церковный совет. Как правило, патриарх обсуждал и разрешал церковные проблемы, привлекая немногочисленных членов этих органов, а также архиереев, находившихся в Москве. В силу таких неблагоприятных обстоятельств 20 ноября 1920 г. патриарх, Священный синод и ВЦС принимают постановление о предоставлении епархиальным архиереям полной самостоятельности в решении церковных вопросов при невозможности для них поддерживать устойчивую связь с каноническими центром или в случае прекращения деятельности Высшего церковного управления[291]. Этот документ явился основой для организации церковной власти на территориях, неподконтрольных и патриарху, и советской власти.
Обозначившийся перелом в военно-политической обстановке в пользу советской власти свидетельствовал о том, что население, в том числе и его верующая часть, в большинстве своем высказывалось в поддержку новой власти. Это сейчас же сказалось и на позиции высших церковных органов.
В августе 1920 г. Тихон в обращениях к В.И. Ленину и М.И. Калинину признает, что декрет и Конституция РСФСР, которые он еще совсем недавно не признавал и отвергал, провозглашают и обеспечивают полную свободу совести. Не вызывал у него возражений и сам принцип отделения церкви от государства, на котором отныне должны строиться отношения этих сторон. Не возражал он и против существования VIII отдела в системе Наркомюста, ведавшего церковными проблемами, хотя и оставлял за собой право критиковать его деятельность [292].
Подчеркнем, что ни в одном из известных нам устных или письменных выступлений, в документах, посланиях и обращениях патриарха Тихона, начиная с осени 1919 г., нет ни тени сомнения в легитимности новой власти или намека на непризнание ее со стороны церкви. Наоборот, подчеркивалась необходимость для духовенства и верующих, а также церкви в целом, лояльного отношения к власти. Сам патриарх с этого времени желал и стремился к сотрудничеству с властью. А потому нет никаких оснований утверждать, как это нередко делается в церковной и околоцерковной литературе, о некоей неизменной враждебности патриарха Тихона к советской власти и его «неустанной» борьбе с ней.
О настроениях в массах верующих, их отношении к религиозной политике государства свидетельствовали материалы НКЮ и НКВД за 1919–1920 гг. В частности, очень показательны итоги проведенного анкетирования губисполкомов о ходе введения в жизнь декрета об отделении церкви от государства. Эти материалы, опубликованные лишь сравнительно недавно[293], содержат оценку религиозной ситуации в стране и характера отношения населения к декрету об отделении церкви от государства. Мнения современников эпохи введения декрета свидетельствовали о том, что население в своем подавляющем большинстве декрет поддерживало. Это не значит, что «поддерживались» имевшие место административные и военные насилия, несправедливость и жесткость. Нет! Но поддерживался общий курс на раскрепощение государства и общества от «оков» какой-либо религии и церкви, на утверждение условий для мировоззренческого разнообразия; свобода для многих религий и церквей, для неверующей части общества.
В партийно-советских структурах применительно к проблемам государственно-церковных отношений и возможных вероисповедных реформ в условиях Гражданской войны единства не было. Сталкивались различные, подчас диаметрально противоположные мнения. Одни (И.В. Сталин, Ф.Э. Дзержинский, Е.М. Ярославский, П.А. Красиков, Н.К. Крупская) продолжали видеть в религиозных организациях, прежде всего в Российской православной церкви, «политического противника», «рудимент»
старого отрицаемого мира и считали необходимым, во-первых, проводить по отношению к ним жесткую политику, добиваясь их «развала» и «разложения», а в отношении протестантских организаций – выстроить им заслон на пути в общество; во-вторых, выступали за ужесточение законодательства о религиозных культах; в-третьих, призывали активнее использовать в пропаганде и агитации антирелигиозную тематику.
Другие (М.И. Калинин, А.В. Луначарский, В.Д. Бонч-Бруевич, А.И. Рыков, П.Г. Смидович) говорили о том, что, во-первых, в церкви, наряду с «консервативными», присутствуют и «прогрессивные» элементы, которые при соответствующей политике можно привлечь к «советской работе» и добиться того, чтобы и сама церковь стала «советской», и, во-вторых, считали необходимым смягчить общую (включая и законодательный аспект) политику в отношении «сектантов», которые, по их мнению, были существенно заметным элементом хозяйственной жизни страны.
При возникновении каких-либо спорных вопросов по церковной политике обе группы стремились заручиться поддержкой стоявшего посередине между ними председателя Совнаркома – В.И. Ленина. Тот далеко не всегда поддерживал «ястребов», и потому возникали весьма неожиданные ситуации.
Традиционно в пасхальные праздники огромное число молящихся устремлялось в кремлевские храмы. В 1919 г. Пасха выпала на 20 апреля. Власть понимала, что и в этом году вопрос об открытии кремлевских соборов непременно возникнет.
5 апреля 1919 г. Ленин получил заявление Главного устроительного совета христианско-социалистической рабоче-крестьянской партии (ХСРП), только народившейся и желавшей о себе заявить[294]. В нем содержались две просьбы: первая – открыть на Пасху, 19–23 апреля, Успенский собор и другие кремлевские церкви, разрешив свободный доступ в Кремль богомольцам; вторая – разрешить на Лобном месте на Красной площади отслужить панихиду по «павшим борцам за свободу» [295]. Ленин пригласил «на совет» Бонч-Бруевича. Тот предложил держаться опыта 1918 г., когда Совнарком давал разрешение на пасхальные службы в кремлевских храмах, в том числе и с участием патриарха Тихона. Пришли к мнению, что если сегодня с инициативой выступает новая христианская партия, то именно она и должна получить право на организацию служб и вместе с тем, именно она и должна была нести ответственность за обеспечение порядка в пасхальные дни. Ленин наложил резолюцию: «т. Курский! Прошу Вас спешно обсудить это и провести через Президиум] ЦИК. По-моему, надо дать льготу и разрешение как можно быстрее»[296].
Юридически значимое решение, позволяющее «открыть Кремль», мог принять только Президиум ВЦИК. Поэтому нарком юстиции Д.И. Курский направил заявление председателя ХСРП Ф.И. Жилкина с докладной запиской П.А. Красикова в Президиум ВЦИК. Нарком не выступал против ленинского «дать льготу», но категорически возразил против «панихиды по всем жертвам Октябрьской революции».
11 апреля Президиум ВЦИК рассмотрел эти документы и принял решение: «Принципиально согласиться об открытии Кремля на 3 дня и предложить коменданту Кремля принять на себя всю охрану и порядок. По вопросу о панихиде согласиться с мнением Наркомата юстиции»[297]. Стоит отметить, что были и противники открытия кремлевских соборов, в частности, Комиссия по реставрации памятников старины. Но ее соображения члены Президиума ВЦИК признали «несущественными» и постановили: «собор открыть».
На пасхальное богослужение 19 апреля собралось около тысячи человек, заполнивших Успенский храм и пространство при нем. Посмотреть на крестный ход пришли и представители власти. По некоторым воспоминаниям, был среди них и Ленин, который, увидев, как из собора выходили богомольцы с иконами, свечами, крестами и знаменами, воскликнул: «Пошли, пошли… Наверно, в последний раз пошли!» Три пасхальных дня с посещением Кремля тысячами верующих пролетели быстро. 23 апреля представители ХСРП и Комиссии по приемке церковного имущества Кремля встретились у стен Успенского собора, чтобы «закрыть» собор [298].
Можно привести и еще один пример различных подходов к решению церковных вопросов. Осенью 1920 г. много было споров вокруг просьб верующих Москвы и Подмосковья с приглашением к ним на службу патриарха Тихона. Если ВЧК не допускала никаких компромиссов и отказывала патриарху в принципе, то М.И. Калинин склонялся к тому, чтобы не запрещать патриарху общаться со своей паствой.
…26 сентября 1920 г. Москва, Четвертый Дом Советов. В своем рабочем кабинете Калинин рассматривал документы, представленные ему на подпись. Несколько документов были выделены в отдельную стопку и переложены листом с надписью: «Церковь. П. Смидович»… Прочитал лежавший первым проект телефонограммы в ВЧК: «Довожу до Вашего сведения, что мною разрешено рабочим Алексеевского кабельного завода пригласить патриарха Тихона совершить богослужение 26 сентября в церкви Рогожского района».
Позвонил секретарю и попросил пригласить П.Г. Смидовича. Спустя 5–7 минут тот появился в дверях.
Смидович приподнялся, демонстрируя, что уйдет, чтобы не мешать шефу.
Трубка молчала. Видно, Дзержинский что-то обдумывал. Наконец послышалось: «Хорошо. Я в этом конкретном случае пойду Вам навстречу… Но при одном условии – Тихон говорить речей не должен!
Одним из тех, кто предлагал свое видение трансформации государственной политики в сфере религии, был нарком просвещения А.В. Луначарский. В декабре 1920 г. он направил председателю Совнаркома В.И. Ленину несколько личных писем о необходимости и возможности изменений в политике партии и государства в религиозном вопросе. Содержавшиеся в них идеи в какой-то мере были обусловлены сближением наркома с бывшим архиепископом Владимиром (Путятой), лишенным сана Собором епископов в апреле 1918 г. за «попрание канонических норм». Встречи с Путятой, с которым нарком был знаком еще с дореволюционных времен, всколыхнули в нем давние богоискательские настроения; породили предположение о возможности диалога партии и церкви; надежды на то, что можно при неофициальной поддержке Путяты и его сторонников «опрокинуть Тихона и привести к признанию со стороны церкви принципов: 1) Богоустановленности советской власти; 2) Правильности принципа отделения церкви от государства; 3) Полного согласования коммунистического идеала с истинным христианством»[299].
Сообщая об этом, Луначарский желал получить от вождя пусть и не официальное, но одобрение своих контактов с Владимиром и разрешение на продолжение их «приватных бесед» ради «информирования о происходящем в церкви брожении».
Прекрасно зная увлекающийся характер Луначарского, Ленин решил посоветоваться с председателем ВЧК Ф.Э. Дзержинским и заведующим «ликвидационным» отделом Наркомюста П.А. Красиковым. Но ни тот, ни другой не поддержали почина Луначарского.
Дзержинский прислал Ленину доклады заведующих отделами, которые в своей непосредственной деятельности сталкивались с духовенством, верующими-активистами. А в сопроводительной записке к ним написал: «Считаю, что официально или полуофициально иметь с попами дело не следует. Выйдет только компрометация».
Красиков также не поддержал идеи сближения власти и какой бы то ни было церкви. Дал он и резкую отповедь личности Владимира, у которого, по его мнению, «нет за душой ничего, и никакой новой церкви он не представляет, никакого бунта против Тихоновской церкви поднимать не осмеливается, а просто желает восстановления себя в сане епископа, из коего извержен за довольно неприличные для епископа деяния… Способствовать созданию хотя бы бутафорской реформации считаю невыгодным для революции и предпочитаю непричесанного русского попа, совершенно дискредитированного всем прошлым, причесанному Путяте, прошедшему иезуитскую школу»[300].
Красиков знал, что писал. Суть конфликта Владимира Путяты с церковными властями не имела никакого принципиального основания. Дело в том, что в конце 1914 г. под натиском противника Владимир вместе с епархиальными учреждениями был эвакуирован из Полоцкой губернии, где был правящим архиереем, в Пензу. На новом месте служения от одной молодой особы поступило письмо с обличением его безнравственных поступков. Началось формальное следствие с привлечением судебно-медицинской экспертизы. Судная комиссия под председательством митрополита Владимира (Богоявленского) в декабре 1917 г. вынесла оправдательное заключение, но оно не было принято Синодом. Он постановил освободить архиепископа от управления Пензенской епархией и в целях «умиротворения» местного церковного общества указал Владимиру дальнейшее место жительства во Флорищевой пустыни во Владимирской епархии, известной в качестве монастырской тюрьмы. Владимир не подчинился решениям Синода, и против него было начато новое дело, теперь уже в обвинении в «попрании канонических норм» или, как тогда говорили, в «церковном большевизме». Церковный суд лишил его архиерейского сана, «извергнув в первобытное состояние» – т. е. монаха Владимира. В 1919 г. Владимир объявил о создании в Пензенской епархии Народной церкви, противостоящей патриарху Тихону.
Так ничего у Луначарского с его идеями о «сближении» партии и церкви и не получилось. Правда, пару раз он еще обращался к Ленину, пытаясь уговорить его на встречу с Путятой, но тот напрочь отказался. А спустя время нарком рассорился с Путятой и потерял интерес к церковной проблематике. Хотя в критике некоторых действий таких людей, как Щпицберг, Галкин, а иногда Красиков и Тучков, он был прав, не принимая их грубости, бестактности и политиканства.
«Чекистская линия» в отношении религиозных организаций не только отбила наскоки Луначарского, но, по сути, продолжала довлеть над государством, а в какой-то мере и над большевистской партией. Православная церковь оставалась под неусыпным наблюдением ВЧК. В январе 1921 г. борьба с «контрреволюционной деятельностью духовенства» выделяется в отдельное направление в работе созданного в феврале 1919 г. Секретного отдела и передается в ведение 6-го отделения СО ВЧК[301]. О характере и мерах этой «работы» дает представление один из секретных докладов ВЧК, относящийся к 1921 г. В нем предлагается: максимально «расшевелить» осведомительную и агентурную работу среди православного духовенства, используя при этом шантаж, запугивание, подкуп, провокации, инспирирование слухов, стравливание. Ставилась задача готовиться к такой работе после «знакомства с духовным миром и выяснением подробных черт характера по каждому служителю культа», добывая необходимые материалы любыми легальными и нелегальными путями[302].
Одним из наиболее ревностных «контролеров» за деятельностью органов церковного управления был в те годы И.А. Шпицберг – до революции ходатай по бракоразводным вопросам, а после Октября – следователь ВЧК по особо важным делам, эксперт «ликвидационного отдела» Наркомюста. По его инициативе стали обычным делом обыски в канцелярии патриарха, многочасовые допросы иерархов, предписания об административных высылках епископов из Москвы.
В конце марта 1921 г. очередной приход Шпицберга в Троицкое подворье обернулся тотальной проверкой всего и вся. Чекисты тщательно осматривали все помещения, вскрывали ящики письменных столов и книжные шкафы, беззастенчиво рылись в бумагах Высшего церковного совета и канцелярии патриарха. Изымалась прежде всего переписка патриарха как с иерархами внутри России, так и письма к нему из-за рубежа. Постепенно большая коробка, стоявшая на столе перед Шпицбергом, устроившимся в зале заседаний Синода, была заполнена десятками изъятых документов. В очередном ворохе принесенных документов внимание Шпицберга привлекла папка с надписью «Переписка с Римским престолом». Предвкушая удачу, раскрыл. Но в ней оказались лишь чистые бланки патриарха и Синода, конверты. Собрался было отложить, как в последний момент заметил на одном из листков в верхнем углу штамп – «Член Священного синода Православной Российской церкви». Взглянул на подпись под письмом: «Сергий, митрополит Владимирский».
Результат «прочтения» в недрах ВЧК изъятых документов не заставил себя ждать. Уже на следующее утро в кабинете Шпицберга сидел срочно вызванный митрополит Сергий (Страгородский). Без лишних слов следователь предъявил изъятое накануне в канцелярии патриарха письмо Сергия в адрес статс-секретаря Римского престола кардинала Гаспарри. Оно было написано Сергием по поручению Тихона еще в марте 1919 г. и содержало благодарность за обращение Римского Папы с призывом к советским властям «прекратить гонения на представителей Православной церкви». Следователь зачитал митрополиту фрагмент из его письма: «Ваш благородный призыв не мог, конечно, изменить богоборной политики наших правителей и не привел их к осознанию их вины, как показывает наглый ответ Вам Чичерина, преисполненный беззастенчивого отрицания прямых фактов и явной лжи на нашу Церковь. Но в сердцах всех верных чад этой Церкви и нас, смиренных Ея служителей, этот истинно христианский акт Римского Престола, продиктованный сочувствием к беззащитным и страждущим и особенно для нас среди переживаемых нами всяких лишений, среди ужасов бесправия и неуверенности в завтрашнем дне – вызывает неизгладимый отклик и живейшее чувство благодарности»[303].
От Сергия потребовали объяснения и раскаяния за «клевету на советскую власть», содержавшуюся, по мнению ВЧК, в письме. Настойчиво при этом допытываясь, кто и как передал его в Рим. После трехчасового разговора «на нервах» Сергий был упрятан в Бутырки по обвинению в распространении «контрреволюционных материалов». Последними словами Шпицберга были: «Посидите месячишко-другой, вспомните!»
К вечеру того же дня в Троицкое подворье явился сотрудник ВЧК и объявил, что патриарха вновь берут под домашний арест, поскольку в его бумагах был найден «антисоветский» документ – письмо митрополита Сергия (Страгородского). Попутно сообщалось и о том, что сам автор письма арестован и в отношении него началось расследование.
О настроении патриарха Тихона в тот тяжкий момент мы можем судить по одному из его писем митрополиту Евлогию (Георгиевскому) в Париж: «О себе можем сказать, что только что живы. Сошли почти на нет. Из Синода остались я (да и то под домашним арестом), митрополит Евсевий Крутицкий (бывший Владивостокский), да архиепископ Михаил Гродненский. В Высшем Церковном Совете – епископ Алексий Боровский… протопресвитер Любимов, протоиерей Станиславский и профессор Громогласов. Остальные кто в темницах (митрополит Сергий, митрополит Кирилл, архиепископ Никандр), кто в рассеянии»[304].
Хлопотать за Сергия взялся… Владимир Путята. По его просьбе и под его поручительство «о лояльности Сергия» Луначарский письменно просил Дзержинского отпустить митрополита, намекая на возможность использовать его в «советских целях». Дзержинский желчно отписал: «Ей, право, не стоит поднимать старого вопроса. Это очередное увлечение “богоискателей”. Сергий уж совсем для этой цели не гож».
Но все же спустя месяц власти выпустили митрополита, правда, оставив за собой право выслать его в любой момент в административном порядке в Нижний Новгород.
После выхода Сергия из тюрьмы в его квартиру в доме на 2-й Тверской-Ямской зачастил опальный бывший архиепископ Владимир Путята. Он обхаживал митрополита, прося заступничества перед патриархом и Синодом в положительном разрешении своего дела, в восстановлении сана и направлении на новую, более значимую, чем Пенза, кафедру.
…Петроград. Великая Суббота. 23 апреля 1921 г. Епископ Ямбургский, викарий Петроградской епархии Алексий (Симанский) [305] закончил приготовление к праздничным служениям. В квартиру позвонили, принесли конверт, оставленный для него объявившимся в Петрограде бывшим архиепископом Пензенским Владимиром (Путятой). С удивлением восприняв послание, вскрыл его и обнаружил письмо. В нем говорилось: «Прилагая билеты на сегодняшний поезд, прошу Вас пожаловать на Николаевский вокзал к шести часам – времени отхода единственного поезда. Около четырех часов по дороге постараюсь зайти к Вам и за Вами. Владыка также посетит Вас и по вызову Патриарха посетит Москву для участия в экстренном заседании Синода по вопросу возвращения мне сана».
Странным и непонятным показалось это письмо владыке Алексию. Однако события действительно разворачивались по плану Путяты. Как и обещал, он пришел к епископу Алексию, который в этот день служил в Иоанновском монастыре на Карповке, и прямо с порога, будто расстались они несколько минут назад, зачастил: «Прошло, пролетело… сколько? Десять… двенадцать лет, как мы виделись, а вы просто в расцвете сил. Но почему же все в викариях? Пора, пора быть самостоятельным!
Епископ Алексий молчал, ошеломленный неожиданностью и фамильярностью тона человека, которого он и не знал, а если и видел когда-то, то давно и в другой жизни. Чем грозит такое нежданное появление?..
У
Перспектива оказаться в качестве безвольного орудия в руках человека, церковью наказанного и имеющего дурную репутацию, не улыбалась епископу Алексию. Он стал мягко возражать: «Приглашение меня в Москву я понимаю, как Ваше отеческое стремление предварительно, до назначения, поговорить со мной. Однако так скоропалительно я не могу. Да и нет на то благословения владыки Вениамина, к тому же в храмах города сейчас идут приготовления к Пасхе… Как все бросить?»
Неожиданно в комнату вошел митрополит Петроградский Вениамин (Казанский).
Вид у лишенного сана Путяты был поникший и расстроенный. Вся его комбинация рассыпалась на глазах. Митрополит Вениамин и епископ Алексий по-братски говорили о том, что искренне желают, чтобы отлучение от Церкви было с Владимира Путяты снято, если он окажет смирение и послушание. Но в данный момент ни тот, ни другой оказать какой-либо ему помощи не могли. Путята пытался еще что-то говорить, в частности, указывал, что митрополит Сергий (Страгородский) уже принял его келейно на утреннем богослужении на Валаамском подворье, приобщив Святых Таин по чину мирян. Он обещал поддержку в Синоде, но нужен новый Пензенский владыка, дабы его, Владимира, могли назначить на иную кафедру, предположительно в Казань.
Чтобы поставить точку в столь неожиданном назначении, епископ Алексий срочно послал письмо патриарху Тихону с просьбой оставить его в Петрограде. Вскоре пришел ответ. Патриарх писал: «От Пензы мы Вас освобождаем… Это все спешил Владимир Путята, чтобы самому поскорее восстановиться в сане архиерейском. Но Синод признал себя некомпетентным в восстановлении его в сане, предоставляя это тем, которые и лишили его архиерейства… А Вы работайте с Богом в Петрограде. Так и скажите владыке митрополиту»[306].
Перед самой Пасхой Тихон, уступая Сергию, собрал членов Синода: митрополитов Евсевия (Никольского) и Сергия (Страгородского), архиепископов Серафима (Александрова), Назария (Кириллова) и Михаила (Ермакова). Слушали дело бывшего архиепископа Пензенского Владимира. Тот был столь уверен в благоприятном исходе, что сидел в соседней комнате, балагуря и вслух строя предположения о своей дальнейшей судьбе, и видел себя в скором будущем чуть ли не митрополитом Казанским.
Наконец открылась дверь и вышли члены Синода. Расстроенное лицо Сергия заставило Владимира насторожиться.
Не ожидавший такого поворота событий, Владимир взорвался.
Разгоряченный, он тут же сел за стол, написал ругательный доклад на имя патриарха, грозя и «со стариком посчитаться». Бросил на стол секретарю. Митрополит Сергий, мягко обняв Владимира за плечи, увел в сторону, стал успокаивать: мол, не все еще потеряно, надо ждать и крепиться, нельзя сгоряча свершать необдуманные поступки. Уже от самой двери, несколько поостыв, Владимир вернулся и забрал свой доклад. Вскоре он покинул Москву и возвратился в Пензу, где продолжил возглавлять им же самим и созданную «народную» православную церковь.
…В завершающей фазе Гражданской войны, в 1921–1922 гг., Совнарком часто обращался к вопросам, как бы мы сейчас сказали, «оптимизации» государственного аппарата. Среди первых кандидатов на «оптимизацию» оказался VIII (V) отдел Наркомюста.
26 апреля 1921 г. Совнарком, рассматривая вопрос о деятельности VIII отдела НКЮ, постановил проверить, не получается ли параллелизма и трений в работе НКЮ и НКВД по вопросу об отделении церкви от государства. 28 ноября 1922 г. Малый Совнарком, рассматривая вновь формируемое Положение о Наркомюсте, принял решение об упразднении в его структуре отдела культов. Логика в таком решении была. По существу, лучшие годы отдела миновали, ибо основная возложенная на него задача – отделение церкви от государства – была выполнена. К тому же и внутри НКЮ единства относительно судьбы отдела не было. Человеком, который сознательно «выдавливал» отдел из наркомата, был заместитель наркома Н.В. Крыленко. Трудно выявить объективные к тому обстоятельства, скорее всего, дело было в каких-то, нам пока неясных, личностных отношениях. Во всяком случае, когда в ноябре 1922 г. на Коллегии Наркомюста обсуждалась судьба отдела, именно он сформулировал и изложил свое особое мнение: «Полагал бы 5 отдел в составе НКЮ упразднить, предложить ВЦИК организовать у себя особую комиссию по церковным делам в качестве руководящего органа советской церковной политики, придав ей в качестве технического аппарата нынешний аппарат 5 отдела с непременным включением в состав комиссии т. Красикова в качестве постоянного представителя НКЮ»[307].
Однако отдел нашел влиятельных заступников – нарком юстиции Д.И. Курский, Антирелигиозная комиссия при ЦК РКП(б), председатель ВЦИК М.И. Калинин, Рабкрин. П.А. Красиков передал через Л. Фотиеву записку В.И. Ленину с просьбой предотвратить ликвидацию отдела. Ленин вызвал к себе председателя Малого Совнаркома Г.М. Леплевского:
Леплевский, вообще не ожидавший, что вождь отреагирует на их решение об упразднении отдела Красикова, молчал в задумчивости.
Чуть позже, 5 декабря 1922 г., Малый Совнарком на своем заседании отменил прежнее решение о ликвидации V отдела и тот просуществовал еще вплоть до августа 1924 г., продолжая осуществлять общее руководство и наблюдение за проведением в жизнь церковной политики советского государства.
В марте 1921 г. на X съезде РКП(б)[308] принимается Новая экономическая программа (нэп), которая должна была дать значительное облегчение крестьянству, и, как надеялись власти, укрепить его «просоветские» позиции и тем упрочить общую политическую ситуацию в стране. В складывающихся новых, послевоенных, политических условиях советская власть должна была, отказываясь от приемов и методов «военного коммунизма», находить иные подходы к государственному и общественному обустройству России. Но крестьянство нуждалось и в другой форме «облегчения» – в нормализации отношений между советским государством и религиозными организациями, в проведении в жизнь заявленных и в Программе РКП(б), и в Конституции РСФСР (1918) положений о свободе совести.
В церковной среде проявлялись надежды на либерализацию вероисповедной политики советского государства. Религиозные объединения ожидали, в частности, послаблений в части снятия ограничений по регистрации, разрешения приобретать в собственность здания и другое имущество, ведения благотворительной и иной социальной деятельности[309].
Однако ожиданиям не суждено было осуществиться. Хотя на съезде «религиозный вопрос» специально не рассматривался, но показательно было выступление П.А. Красикова, по существу, изложившего мнение партии на религиозную ситуацию в стране. Он сетовал, что «религиозный фронт» «немножечко в забросе»; что антирелигиозная пропаганда не доходит до крестьянства и оно руководствуется «христианско-поповской, баптистской, сектантской идеологией»; что страна наводнена сотнями тысяч религиозно-пропагандистских изданий, что интеллигенция – адвокаты, профессора, бывшие студенты, инженеры, курсанты – записываются в ряды верующих, подписывают договоры, на основании которых принимают храмы в свое ведение; что повсюду проводятся съезды религиозных организаций, которые вопреки законам обсуждают и принимают решения по политическим, экономическим, международным, социальным проблемам. Жгучее недовольство вызывала у него деятельность Объединенного совета религиозных общин и групп (ОСРОГ), инициатива «сектантов» провести всероссийский съезд по вопросам деятельности сельскохозяйственных коммун [310].
Государство в трудных условиях перехода к нэпу, когда резкий поворот политического курса надо было объяснить и совместить с широко распространенной в массах рабочих и крестьянства революционно-разрушительной психологией, не смогло круто изменить церковную политику. Трудно было сразу отказаться от ставших привычными военно-административных мер ее проведения, так же как и трудно было отказаться видеть в религиозно-церковных организациях, хотя и побежденных, но все же «политических врагов».
Думается, что еще одна причина определялась морально-психологическим состоянием российского общества, вышедшим из периода ожесточенного столкновения различных социальных групп. На это обращал внимание Ю.А. Поляков, исследуя причины возникновения, основные этапы и ход Гражданской войны в России в 1918–1922 гг. Он особо подчеркивал характерные для обеих сторон – «красных» и «белых» – ожесточение, ненависть и беспощадность к противнику, непримиримость, готовность сражаться до конца. Каждая из сторон – Советы и контрреволюция – отстаивали свою позицию и они, как пишет Ю.А. Поляков, «были непримиримы и по оценкам положения в стране, и по провозглашенным целям, и по психологическому настрою… Борьба неизбежно должна была продолжиться до полного поражения одной из них»[311].
Как видим, ощущение продолжения войны все еще сохранялось.
К сложностям политико-экономического характера добавился природный катаклизм – небывалая засуха, охватившая весной – летом 1921 г. наиболее хлебородные районы европейской части России и частично Украины [312]. Летом для правительства РСФСР стало очевидным, что стране не избежать серьезных затруднений с продовольствием. По указанию председателя Совнаркома В.И. Ленина республиканские наркоматы и ведомства начинают изыскивать продовольственные и иные ресурсы для борьбы с надвигающимся бедствием. Все чаще эти вопросы вносятся на рассмотрение властных инстанций: Политбюро, Пленум ЦК РКП(б), Совнарком, Всероссийский съезд Советов. Привлекаются к работе по сбору средств самые различные общественные организации, профсоюзы, комсомол, армия.
Откликнулась и Российская Православная церковь. Патриарх Тихон особыми посланиями в адрес Восточных патриархов и глав других христианских церквей призывал провести сборы продовольствия и денежных средств для голодающих в России. В телеграмме епископу Нью-Йоркскому он писал: «В России голод. Огромная часть ея населения обречена на голодную смерть. Хлеба многих губерний, бывших раньше житницей страны, сожжены засухой. На почве голода – эпидемии. Необходима самая широкая помощь. Всякие соображения иного порядка должны быть оставлены в стороне: гибнет народ, гибнет будущее, ибо население бросает свои дома, земли, поля, хозяйства и бежит на восток с криком: хлеба. Промедление грозит бедствиями, неслыханными доселе. Высылайте немедленно хлеб и медикаменты. С таким же призывом обращаюсь к народу Англии через архиепископа Кентерберийского»[313].
15 августа в Троицкое подворье пришли два представителя общественного Всероссийского комитета помощи голодающим (Помгол) – Н.М. Кишкин и С.Н. Прокопович[314]. За чаем с липовым медом шел разговор о возможном участии церкви в работе Помгола. Разговор был долгим, но заключительными словами патриарха были: «Это дело нужно делать; я вас благословляю на него и сам буду содействовать ему. О дальнейших моих шагах в этом направлении Комитет будет извещен».
Через день, 17 августа, в Комитет поступило Воззвание патриарха о помощи голодающим. Патриарх просил отпечатать его в 100 000 экземплярах для распространения во время всенародного моления в храме Христа Спасителя, намеченного на 18 августа. Одновременно патриарх просил Комитет взять на себя хлопоты по печатанию Воззвания и испрошению у власти разрешения на патриаршее служение в назначенный день. Тотчас Воззвание было направлено в Совнарком. Спустя некоторое время в Комитет позвонил Л.Б. Каменев. Он начал горячо и громко кричать в трубку:
Правда, более он не позвонил. Воззвание отпечатали в первозданном виде и привезли в условленный день, 18 августа, к храму Христа Спасителя. В пять часов вся площадь перед ним была заполнена народом. Люди стояли молча, плотно прижавшись друг к другу, в глазах читалась сосредоточенность, будто ждали какого-то решающего шага или призыва. На паперти стояли люди с тарелками. Они раздавали патриаршее Воззвание о помощи голодающим. В ответ на тарелки ложились банкноты и монеты. Как потом было подсчитано – собрано было 10 млн рублей. Службу возглавлял патриарх – страшно бледный, в светло-голубом одеянии. Служба шла очень медленно, необъяснимо прерываясь паузами с абсолютным молчанием священнослужителей, причта, хора… В эти моменты то тут, то там можно было слышать рыдания. Патриарх стоял неподвижно, точно застывшее бледное изваяние… Затем снова продолжалась служба… Тихий, слабый голос Тихона призывал к молитве… милосердию… подвигу – во всеобщее единение. Кончилась служба, и патриарх говорил речь: о голоде, о служении страждущим… Опять рыдания… По окончании речи патриарх сделал знак и к нему для благословения вереницей стали подходить люди. Патриарх стоял, благословляя, несколько часов, до полного изнеможения. А народ все шел и шел…
Образованный по почину патриарха Церковный комитет помощи голодающим сотрудничал непосредственно с Помголом. Кое-где в храмах по примеру столицы стали собирать средства в поддержку голодающих.
Однако в конце августа 1921 г., когда еще трудно было говорить о конкретной реальной помощи голодающим со стороны церкви, ВЦИК распустил Помгол, а, соответственно, должен был прекратить свою работу и Церковный комитет помощи голодающим. Можно предполагать, что в основе такого решения, во-первых, мнение о «недопустимости» установления «в обход государства» каких-либо связей с заграницей; во-вторых, установление всеобщего государственного контроля над делом спасения голодающих и оказанием разнообразной помощи пострадавшим от голода районам и, пожалуй, в-третьих, намерение членов Комитета выехать, прежде всего, в Европу для сбора средств в поддержку голодающих и отказ выехать в голодающие регионы для оказания помощи на местах.
Не без колебаний, но все же советское правительство обратилось за помощью к правительствам и общественности западных стран, хотя и осознавало, что определенные круги на Западе, как и русская эмиграция, неизменно попытаются использовать голод в политических целях. Об этом в августе 1921 г. в своих «тезисах о голоде» для Политбюро и ЦК писал и размышлял Лев Троцкий. В «империалистических кругах» он выделял две разнонаправленные тенденции в вопросе о помощи страдающей в муках голода России: одни не хотели помогать и надеялись, что голод приведет к падению советской власти, а потому готовы были к новым «интервенционистским планам»; другие, хотя и не испытывали симпатии к Советской России, но видели экономическую выгоду в развитии с ней отношений, а потому можно было надеяться на предоставлении с их стороны торгово-экономической помощи.
Что же касается русской белой эмиграции, то, как писал Троцкий – она воспринимает голод как последний шанс «свалить советскую власть», а потому увязывает возможную помощь голодающим с новыми планами иностранной интервенции, с надеждами на волнения голодающих и террористические акты. «Отношение белогвардейщины к делу помощи, – заключал Троцкий, – совершенно очевидно: если бы в их руках был конец фитиля, при помощи которого можно было бы взорвать 90 % рабочих и крестьян, чтобы подчинить себе 10 % остальных, белогвардейцы, без колебания поднесли бы к фитилю огонь»[315]. Последующие события показали, что Лев Троцкий на этот раз во многом оказался прав.
Осень 1921 г. подтвердила чрезвычайность положения. Хлеба было собрано менее половины от обычного для этих мест урожая. В тисках надвигающегося голода оказалась территория с населением более чем 31 млн человек. Каких-либо крупных запасов зерна страна не имела. Уже первые попытки закупить продовольствие или получить кредиты и займы в странах Западной Европы и США показали, что в условиях проводимого ими в отношении России политического и экономического бойкота, осуществить это будет чрезвычайно трудно. Рассчитывать можно было лишь на отдельные частные кампании, да на благотворительные организации и движение солидарности среди трудящихся Запада. Но в первом случае коммерческие операции возможны были исключительно на «золотой основе», а во втором – требовалось время, чтобы собрать и доставить помощь в Россию. Тогда как она требовалась немедленно, ибо число голодающих к концу 1921 г. приблизилось к 15 млн человек.
Где взять средства? Вот вопрос, который постоянно обсуждался в высших партийных и государственных органах. Необходимо было найти неординарные пути к выходу из кризисной ситуации. Одним из них стало намерение властей в кратчайшие сроки учесть, а затем изъять и вывезти в Москву золото, серебро, драгоценные камни, валюту, художественные и иные ценности, где бы они до этого ни находились.
11 ноября 1921 г. собралось на свое очередное заседание Политбюро ЦК РКП(б). Присутствовали: В.И. Ленин, Л.Д. Троцкий, И.В. Сталин, секретарь ЦК В.М. Михайлов. Вопросы, обсуждавшиеся в этот день, были далеки от оптимизма недавних выступлений по поводу четырехлетия Октябрьской революции. Присутствовавшие осознавали всю тяжесть экономического положения страны: новая экономическая политика пробуксовывала во многом из-за краха финансовой системы, острой нехватки твердой валюты, а в Поволжье масштабы голода разрастались с каждым днем.
Заслушав в который раз доклад «золотой комиссии» Совета труда и обороны, ревизовавшей золотой запас страны, участники заседания утвердились в своих наихудших опасениях: казна была пуста. На начало сентября 1921 г. золотой запас России (золото, платина, серебро, драгоценные камни и т. п.) оценивался в 329,4 млн золотых рублей[316]. Однако «свободными» были всего лишь 156,5 млн, 15 млн рублей из которых к тому же планировалось зарезервировать на 1923 г. «на непредвиденные обстоятельства». Таким образом, не только на восстановление разрушенного Гражданской войной и интервенцией народного хозяйства, но и непосредственно на зарубежные закупки продовольствия для голодающих мало что можно было выделить. Конечно, какое-то время из имеющегося «резерва» можно было субсидировать кампанию по борьбе с голодом, и в последующем так и поступили, выделив на первоочередные продовольственные закупки за рубежом 20 млн рублей. Но долго так продолжаться не могло: нужно было не только восстанавливать резерв, но и практически с нуля формировать золотой запас страны.
По предварительной договоренности с Троцким, на одном из заседаний Политбюро в ноябре 1921 г. Ленин внес предложение «подключить» Троцкого к делу изыскания всего того, что может стать основой для становления советских финансов, и что может пойти в уплату за продовольствие. В протоколе так и записали: «Назначить т. Троцкого ответственным за объединение и ускорение работ по учету, сосредоточению и реализации драгоценностей всех видов (драгоценные камни, митра и пр.), имеющихся в РСФСР, с тем, чтобы 5 % с реализуемых сумм за эти драгоценности поступают в РВСР[317] на усиление обороны Республики»[318].
Дело «объединения и ускорения» оказалось даже для Троцкого более сложным, чем виделось вначале. Отведенных для подготовки плана работ двух недель не хватило. Но все же к середине декабря схема действий вчерне была определена.
В качестве координирующего и контролирующего органа под началом Троцкого была создана особая комиссии, для краткости именовавшаяся «Комиссия по драгоценностям». Сам Троцкий получил титул Особоуполномоченного Совнаркома, и нескольких заместителей, которые денно и нощно продвигали его планы в жизнь. На местах создавались «чрезвычайные тройки» в составе председателей Губчека и Губвоенкома, заведующего финотделом Губисполкома и с диктаторскими полномочиями в части изъятия ценностей. В первую очередь оно должно было коснуться банков, складов, хранилищ. Затем – недействующих монастырей, храмов и других культовых зданий. А немного спустя – музеев, дворцовых ансамблей, усадеб.
Планировалось всю работу провести в течение полугода и собрать ценностей на 5–6 млрд золотых рублей. Эта сумма должна была, по мысли организаторов, обеспечить выполнение троякой задачи:
1) существенно пополнить золотой запас;
2 дать средства на закупку продовольствия за рубежом и на восстановление народного хозяйства;
3) дать средства на повышение обороноспособности страны.
Последнее особенно волновало наркома по военным делам, рассчитывавшего таким путем разрешить финансовые проблемы военного ведомства. Поэтому он на заседаниях Комиссии по драгоценностям с особой тщательностью оговаривал условия участия армии в изъятии: военному ведомству немедленно открывается кредит в счет пятипроцентного отчисления, и оно занимается исключительно обеспечением сосредоточения ценностей. Участие армии в реализации признавалось возможным, но лишь при отчислении дополнительных средств. Чтобы заинтересовать военных, предусматривалось увеличение отчислений при досрочном проведении работ – за каждый месяц один процент.
Комиссия и ее представители на местах, а также местные власти, выполнявшие их распоряжения, действовали в условиях строжайшей секретности. Официальным же органом, призванным от имени государства осуществлять кампанию по борьбе с голодом, стала образованная осенью 1921 г. Центральная комиссия помощи голодающим (ЦК Помгол)[319] во главе с Председателем ВЦИК М.И. Калининым. Ее усилия по мобилизации скудных внутренних ресурсов, сил и возможностей к январю – февралю 1922 г. дали некоторые результаты: в пострадавшие районы поступали перераспределенные остатки продовольственных фондов, медицинская и гуманитарная помощь; из тающего золотого запаса к ранее выделенным добавили еще 62 млн золотых рублей; оказывали необходимую помощь вывезенным в более благополучные районы детям и больным [320]. И все же одному Помголу овладеть ситуацией явно не удавалось: число голодающих уже превысило 15 млн человек.
Положение с продовольствием, особенно в Поволжье, становилось катастрофическим. Резко возросла смертность, начали возникать очаги эпидемий, отмечались случаи людоедства и трупоедства. Закупленные за рубежом более 6 млрд пудов продовольствия из-за отсутствия средств транспортировки все еще ожидали отправки в иностранных портах.
Безрадостную картину давали и сводки ВЧК, составлявшиеся для информирования членов правительства и высших партийных руководителей. К примеру, одна из них свидетельствовала:
Усугублялась и общая экономическая и политическая обстановка в стране. Железнодорожный транспорт был разрушен и едва справлялся с объемами перевозок в «голодные» районы. Города мерзли из-за нехватки топлива. Останавливались фабрики и заводы. Раскручивалась спираль инфляции. Росла безработица. Расширялась волна забастовок и отказа от выхода на работу. Сотни и тысячи рабочих покидали ряды коммунистической партии. В воинских подразделениях зрело недовольство, а кое-где вспыхивали волнения. В крестьянской массе царило настроение подавленности и страха перед возможной голодной смертью. Росло недовольство изъятием обязательного продналога, действиями продотрядов, подчистую вывозивших хлеб.
В обществе нарастало ощущение безысходности и приближающегося краха. Казалось, у государства исчерпаны все возможности, и ничто не может дать надежды на спасение. Вопрос стоял так: либо будут найдены средства для закупки продовольствия, либо голод спровоцирует социальный взрыв, и страна погрузится в пучину нового хаоса с неминуемым последствием – полным распадом целостного государства.
Правящие круги реально оценивали сложившуюся ситуацию и лихорадочно искали путь к спасению. В критической обстановке зимы – весны 1922 г. надежду на спасение увидели в бывшей церковной, а теперь национализированной, собственности, традиционно считавшейся значительным состоянием. Предварительные подсчеты, сделанные тогда же, обнадеживали в том, что в действующих православных храмах, монастырях и молитвенных домах хранятся, в пересчете на серебро, 525 тыс. пудов ценностей. А каждый фунт серебра мог спасти от голодной смерти семью из пяти человек.
Вряд ли сегодня можно с уверенностью назвать того, кто первым публично высказался за изъятие ценностей из действующих культовых зданий. Но еще в ноябре – декабре 1921 г. об этом, как о возможном шаге, говорили верующие, духовенство и отдельные епископы из голодающих районов, а поддерживали их крестьяне, рабочие и красноармейцы в относительно благополучных районах. Откликаясь на подобного рода настроения, 9 декабря 1921 г. ВЦИК специальным постановлением разрешил «религиозным управлениям и отдельным религиозным обществам верующих» производить денежные и продовольственные сборы в пользу голодающих. Специальные инструкции, выработанные совместно представителями органов власти и религиозных организаций, предусматривали возможность пожертвования предметов культа, находившихся в пользовании общин.
Патриарх Тихон в воззвании от 6 февраля 1922 г., кстати, одобренном и распространенном с ведома Политбюро, информируя паству о достигнутом компромиссе между властью и церковью в борьбе с голодом, призвал жертвовать не только продукты, но и церковные ценности, не имеющие богослужебного употребления.
Призыву патриарха последовали многие и многие архиереи, как в голодающих районах, так и на относительно благополучной территории, стремясь выстроить отношения, с одной стороны, с верующими, а с другой – с властями. Духовенство говорило о помощи голодающим во время богослужений. Священники и епископы сдавали в фонд Помгола личные драгоценные предметы. В храмах собирались деньги, продукты и все, что могло помочь голодающим.
Однако усилия такого рода не давали надежды властям, что будут собраны во всероссийском масштабе достаточные средства для спасения голодающих.
Еще в конце 1921 г. Троцкий считал, что без изъятия всех и полностью церковных ценностей из действующих храмов и молитвенных домов не обойтись. В письмах к Ленину он говорил об этом как о задаче, к которой требуется подготовиться «политически с разных сторон» и поэтому не настаивал на ее немедленном осуществлении. К началу же февраля 1922 г., по его разумению, время пришло. В телеграмме в адрес Президиума ВЦИК он пишет: «Мне кажется необходимым сейчас же подготовить постановление Президиума ВЦИК о порядке изъятия и учета церковных ценностей, о порядке их сосредоточения и об установлении им особого государственного счета со специальным назначением на нужды голодающих (хлеб, семена, орудия труда и пр.)»[322]. 23 февраля Президиум ВЦИК принимает, а 26 февраля публикует Постановление (декрет) о порядке изъятия церковных ценностей, находящихся в пользовании групп верующих, которое обязывало местные органы власти в месячный срок «изъять из церковных имуществ, переданных в пользование групп верующих всех религий по описям и договорам, все драгоценные предметы из золота, платины, серебра и камней, изъятие коих не может существенно затронуть интересы самого культа, и передать в органы Наркомфина со специальным назначением в фонд Центральной комиссии помощи голодающим» [323].
Неожиданное для религиозных организаций решение ВЦИК в кратчайший срок изъять
25 февраля патриарх Тихон, узнав о постановлении ВЦИК, в письме М.И. Калинину призывает отказаться от этого решения, чреватого, по его мнению, непредсказуемыми последствиями. И добавляет, что, если не будет ответа, он оставляет за собой право разъяснить верующим в особом послании позицию церкви в связи с действиями властей[324]. Долгое время оставалось неизвестным, как отреагировал на него Калинин, показывал ли кому-либо из членов Политбюро? Но в ходе изучения фондов ВЦИК в ГА РФ было выявлено заключение А.Н. Винокурова, заместителя председателя ЦК Помгола, на письмо патриарха Тихона [325]. В нем письмо патриарха расценивалось как не заслуживающее какого-либо серьезного внимания, а мнение патриарха о якобы достигнутом договоре с государством по вопросу изъятия церковных ценностей характеризовалось как «недоразумение», поскольку и «договариваться» было не о чем – церковное имущество было национализировано декретом от 23 января 1918 г. и лишь находилось в пользовании церковных общин. Очевидно, Калинин либо удовлетворился такой информацией и не отреагировал должным образом на обещание патриарха обратиться с разъяснениями к пастве, либо посчитал, что обращение патриарха не приведет к каким-либо серьезным последствиям. А, может, все дело и во временном аспекте: письмо Тихона во ВЦИК, Винокурову, поступило 27 февраля, когда постановление об изъятии опубликовано и «забрать назад» его уже было невозможно. Калинин с заключением Винокурова ознакомился 28 февраля, когда патриарх подготовил и передал к распространению свое послание на принятый декрет ВЦИК… Как бы то ни было, ответа на обращение патриарха Тихона со стороны власти не последовало.
Сразу по ознакомлении с опубликованным в центральных газетах декретом ВЦИК о порядке изъятия церковных ценностей, находящихся в пользовании групп верующих, церковное сообщество взволновалось. Как быть? Что предпринять? Какие разъяснения давать духовенству и верующим? Наконец, что делать при появлении в храмах комиссий по изъятию? В Москве, где, как все полагали, изъятие начнется в первую очередь, для обсуждения собравшегося положения было созвано собрание благочинных. Оно проходило в квартире архиепископа Крутицкого Никандра (Феноменова), находившейся в Троицком подворье. По его итогам архиепископ пришел к патриарху и высказал мнение о необходимости ответного патриаршего послания с протестом против изъятия.
Вслед за архиепископом Никандром в этот день в покои патриарха наведалось еще немало посетителей, уговаривавших, умолявших и убеждавших Тихона жестко отреагировать на появление декрета. Собственно, патриарху отступать-то было некуда, поскольку в письме Калинину он уже обещался выступить с посланием, если его предупредительное обращение окажется невостребованным.
Вечером следующего дня (27 февраля) патриарх Тихон вызвал к себе архиепископа Никандра. «Вот текст моего послания, – начал разговор Тихон. – Я прочитаю, послушайте, может, что-то режет ухо и надо внести поправки».
Прослушав, архиепископ Никандр заявил: «Ваше Святейшество, я вполне разделяю и текст, и дух Вашего послания. Если позволите, возникли два предложения. Первое – там, где записано: “Но мы не можем одобрить изъятие из храмов”, заменить словами: “Но мы не можем согласиться на изъятие из храмов”».
Патриарх, как будто это место не однажды им продумывалось и прописывалось, прежде чем окончательно приняло окончательную форму, возразил: «Нет, так не годится… церковное имущество не наше, оно лишь находится в ведении и хранении общин, зарегистрированных советской властью, а, значит, и наше согласие вовсе и не требуется… Что-то есть еще?»
На следующий день, 28 февраля, послание патриарха к верующим стало распространяться по московским храмам, близлежащим и дальним епархиям, определяя линию поведения церковных общин, духовенства и иерархов, дабы воспрепятствовать «акту святотатства» – изъятию из храмов в числе «драгоценных церковных вещей» священных сосудов и богослужебных церковных предметов, «употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами и карается отлучением от церкви и низвержением из сана».
В тот же день послание поступило в ГПУ и от него во властные инстанции. Хотя оно и было сразу же расценено как «контрреволюционное», но тотчас не привело к каким-либо драматическим событиям на местах. И в отношении Тихона репрессивных мер не принималось. Более того, «Известия» публикуют 15 марта беседу с патриархом. В ней он излагает основные идеи своего послания о поддержке церковью инициативы верующих жертвовать в пользу голодающих церковное имущество. Вместе с тем, он полемизирует с властью, убеждая, что «в церквах нет такого количества драгоценных камней и золота, чтобы при ликвидации их можно было получить какие-то чудовищные суммы денег». Тихон предостерегает об угрозах утраты в ходе кампании по изъятию высокохудожественных и исторически значимых предметов, хранящихся в православных церквах, монастырях и молитвенных домах[326].
Начало марта показало, что «церковный народ» постепенно раскалывается на противостоящие группы: одни отрицательно относятся к изъятию ценностей из церквей и особенно освященных предметов и святынь; другие – сразу же поддержали решение власти, указывая, что находящиеся в храмах предметы юридически являются собственностью государства, и оно вправе распоряжаться ею по собственному разумению; что не следует чинить изъятию препоны и что следует отдать все и вся, не ставя вопроса о каком-либо «контроле» церкви над процессом
изъятия ценностей и последующей их реализацией на нужды голодающих[327].
Обе группы свои взгляды стремились донести до верующих, которые в большей части оставались пока инертными в отношении решений и действий правительства по изъятию церковных ценностей.
К середине марта все более очевидными становились трудности, с которыми столкнулись власти при выполнении Постановления ВЦИК. По существу, изъятие и не начиналось. На местах шли затяжные и трудные переговоры между верующими и властями. Последние на первых порах не торопились с применением принудительных мер и ограничивались тем, что люди отдавали добровольно.
По мере проведения учета ценностей в храмах становилось ясным, что предположения об их количестве явно завышены. Во-первых, в годы Первой мировой и Гражданской войн многое из хранившегося в культовых зданиях оказалось утраченным, в том числе и вывезенным за рубеж бежавшими белыми или интервенционистскими частями. Во-вторых, набирал ускорение стихийный процесс сокрытия верующими наиболее ценной церковной утвари. В-третьих, верующие отвергали принудительное изъятие, и было ясно, что в наиболее богатых церквах полное изъятие могло быть проведено только насильственным путем.
Возникал вопрос: как быть? Отступить, довольствуясь добровольными пожертвованиями? Искать компромисс с религиозными центрами? Или… пойти на крайние меры, не останавливаясь и перед военно-административным насилием? Колебались все: и «наверху» – члены Политбюро и Президиума ВЦИК, Совнаркома и ЦК Помгола, и «внизу» – партсовработники и актив в губерниях, городах и районах. Обстоятельства неопределенности и растерянности заставили Политбюро, в очередной раз рассмотрев 16 марта вопрос об изъятии, принять решение приостановить активные действия и записать в протоколе: «Опросив товарищей, имевших отношение к делу изъятия ценностей из церквей, Политбюро пришло к заключению, что дело организации изъятия церковных ценностей еще не подготовлено и требует отсрочки, по крайней мере, в некоторых местах»[328]. Одновременно решено было «пойти на совет» с партийными массами – вынести вопрос на назначенный на конец марта 1922 г. XI партсъезд.
Но имелась и иная точка зрения, ее представители затруднения с изъятием склонны были видеть в противодействии руководителей религиозных организаций, преследующих, как они считали, некие групповые и корыстные цели. К тому же, уверяли они, повсеместно хромает организация работы по изъятию ценностей, распространены недопустимые либеральничанье и неоправданные уступки религиозным обществам.
Наиболее яркий представитель этой группы Лев Троцкий, появившись в Москве в начале марта после месячного отсутствия, сразу же выступил против замедления темпов изъятия. Он буквально атакует членов Политбюро предложениями по активизации изъятия ценностей, попутно обвиняя при этом всех и вся в медлительности, излишней уступчивости «церковникам». Он выражает недовольство действиями Президиума ВЦИК и ЦК Помгол, которые, по его мнению, «запутали» дело изъятия, взяв на себя слишком много полномочий, мешая деятельности «комиссии по драгоценностям». И сам декрет об изъятии, который и принят-то был под его нажимом, вдруг называет актом неподготовленным, непродуманным, «холостым выстрелом, предупредившим попов о необходимости серьезной подготовки к отпору».
Троцкий считал необходимым поставить деятельность ВЦИК по изъятию церковных ценностей в зависимость от решений его комиссии. Одновременно он предлагал создать в Москве под руководством члена Президиума ВЦИК Т.В. Сапронова секретную комиссию, которая должна была взять на себя «политическую, организационную и техническую стороны дела»[329].
Уступая натиску Троцкого, Политбюро поручило Сапронову связаться с ним и запросить конкретные предложения по проведению всей кампании. В «совершенно секретном» письме членам Политбюро от 17 марта Троцкий формулирует свои 17 тезисов плана проведения кампании по изъятию ценностей. В них предусматривались: бурные агитация и манифестация на местах за изъятие; внесение раскола в православное духовенство и поддержка той его части, что выступала за безусловное выполнение постановления ВЦИК; постоянное наблюдение, контроль и арест лиц, противящихся изъятию; применение военной силы и полное изъятие в кратчайшие сроки, не останавливаясь ни перед чем.
В письме не упоминается имя патриарха Тихона, но общие «установки» относительно православного духовенства – вести слежку, предупреждать об ответственности и временно «не трогать», обличать «бесчеловечность» и жадность «князей церкви» – касались и патриарха.
Кроме того, план Троцкого предусматривал наряду с секретными комиссиями и организацию официальных комитетов помощи голодающим, которые могли бы вести переговоры с верующими, принимать передаваемые ценности, разрешать возникающие спорные вопросы, привлекать в качестве экспертов представителей духовенства и т. п.
В качестве первоочередных «жертв» изъятия рассматривались наиболее богатые городские храмы, прежде всего те из них, где служили «лояльные попы». Предварительным условием выдвигались такие меры, как активная пропаганда и агитация среди населения с подключением к ним представителей голодающих губерний, сосредоточение вокруг храмов частей особого назначения (ЧОН), коммунистов и сочувствующих. Всю кампанию намечалось начать не позже 31 марта; и рекомендовалось провести ее в кратчайший срок.
Жесткость позиции Троцкого объяснялась, с одной стороны, его представлениями о необходимости твердой политики при проведении изъятия ценностей, а с другой – тем, что он увязывал эту кампанию с активизацией борьбы с православной («тихоновской») церковью и поддержкой нарождающегося в ее недрах обновленческого движения. Для Троцкого последнее постепенно выдвигалось на первостепенное место. Именно об этом он писал в письме членам Политбюро еще 12 марта.
Обладая реальной политической властью, Троцкий методично и настойчиво проводил в жизнь избранный им план. События в г. Шуе Иваново-Вознесенской области, где 15 марта имели место стихийные волнения при изъятии ценностей из церквей, подавались им в письмах к членам Политбюро, и в первую очередь к Ленину как пример, подтверждающий «контрреволюционность» церкви, и как основание в пользу наступательности и решительности при проведении кампании по всей стране.
Официальное рассмотрение предложений Троцкого по проведению кампании по изъятию церковных ценностей предполагалось вынести на заседание Политбюро 20 марта. Там же предполагалось рассмотреть и события в г. Шуе, официальная информация о которых в Москву поступила 17 марта. А до этого с тезисами Троцкого знакомились не только члены Политбюро, но и ряд партийно-советских работников, непосредственно занятых в кампании по борьбе с голодом. Заметим, Троцкий единственный из членов Политбюро знал действительные обстоятельства инцидента в Шуе. Как куратор ВЧК – ГПУ и руководитель Красной Армии он обладал информацией о том, что в значительной мере столкновение вызвано было бездействием и преступной халатностью местных властей в период подготовки к изъятию, отсутствием информации у населения для каких целей и каким образом оно будет производиться, что это был стихийный протест верующих, да и не только их, против силового решения вопроса; что ни о каких организациях, будь то «церковные» или «эсеровские», противившиеся декрету, говорить не было оснований[330].
Готовился к заседанию Политбюро, определял свою позицию и В.И. Ленин, находившийся на кратковременном отдыхе на одной из подмосковных дач. 17 марта он получил телеграмму Иваново-Вознесенского губкома, который информировал председателя Совнаркома о том, что в Шуе, «под влиянием попов, монархистов и социалистов-революционеров возбужденной толпой было произведено нападение на милицию и взвод красноармейцев. Часть красноармейцев была разоружена демонстрацией. Из пулеметов и винтовок частями ЧОН и красноармейцами 146-го полка толпа была разогнана, в результате 5 убитых и 15 раненых зарегистрировано больницей»[331].
По некоторым отрывочным и косвенным данным, сохранившимся в бывшем Партийном архиве (ныне РГАСПИ), можно утверждать, что в эти же мартовские дни предсовнаркома неоднократно получал письма и информацию о ходе изъятия и о событиях в Шуе непосредственно от Льва Троцкого. С уверенностью можно утверждать, что были и встречи Ленина и Троцкого, посвященные проблемам изъятия церковных ценностей. Совокупность имеющейся в нашем распоряжении информации позволяет делать вывод о том, что глава советского правительства по существу глазами Троцкого «видел» всю ситуацию в стране по изъятию и всецело доверял ему.
По состоянию здоровья Ленин не мог приехать в Москву на заседание Политбюро, поэтому свое мнение по повестке дня он продиктовал 19 марта стенографистке. Ленин не добавил ничего нового к предложениям Троцкого, полностью поддержав их.
Жесткость позиции, риторика насилия и кровавой мести письма не были чем-то особенным для этого времени. Это язык ожесточенной эпохи, в которую вместились Первая мировая война, Февральская и Октябрьская революции, Гражданская война и военная иностранная интервенция, голод и лишения, страдания и гибель миллионов людей. На этом языке «говорили» противостоявшие друг другу и взаимно озлобленные и ожесточенные классы, социальные группы, сторонники различных политических партий, лидеры всех политических движений… и Ленин тут не исключение.
В отношении патриарха Тихона в ленинском письме намечена была следующая политика: «Самого патриарха, я думаю, целесообразно нам не трогать, хотя он, несомненно, стоит во главе всего этого мятежа рабовладельцев. Относительно него надо дать секретную директиву Госполитупру, чтобы все связи этого деятеля были, как можно точнее и подробнее наблюдаемы и вскрываемы именно в данный момент. Обязать Дзержинского и Уншлихта лично делать об этом доклад в Политбюро еженедельно».
Ленин в письме указал и на внешнеполитический аспект изъятия церковных ценностей. Делегация Советской России готовилась к международной встрече по экономическим и финансовым вопросам, которая должна была состояться в Генуе (Италия) с 10 апреля по 20 мая 1922 г. Не имевшая на тот момент международного признания, РСФСР надеялась прорвать дипломатическую блокаду. Предполагалось, что основным требованием к России со стороны стран-участниц будет признание долгов царских и других «белых правительств» и форма их компенсации. Россия готова была обсуждать этот вопрос при условии признания Советов де-юре и предоставления ей кредитов[332]. Одновременно советская делегация намеревалась внести предложение о всеобщем разоружении.
В связи с этим в своем письме Ленин ставил задачу: «провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом», чтобы «обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности, и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности, совершенно немыслимы».
День 20 марта был наполнен событиями чрезвычайной важности для развертывания плана Троцкого по изъятию церковных ценностей.
Состоялось заседание Политбюро, в котором, кроме Троцкого, участвовали Каменев, Сталин, Молотов, Цюрупа и Рыков. Каждый из них изложил свое мнение и о плане Троцкого, и о событиях в Шуе. Зачитано было и письмо Ленина, которое отдельно не обсуждалось, а было учтено как мнение отсутствовавшего члена Политбюро. Без каких-либо серьезных замечаний и добавлений план Троцкого был принят.
Прошедшее заседание было для Троцкого очень важным, ибо все могли убедиться, что он имеет поддержку вождя, а утверждение его плана членами Политбюро означало, что за Троцким признается отныне официально право общего руководства кампанией по изъятию ценностей из действующих культовых зданий.
В этот же день Троцкий созвал и заседание своей комиссии. В дошедшем до нас протоколе, начинающемся словами: «Архисекретно. Хранить конспиративно. Печатается в одном экземпляре», указаны 17 пунктов повестки дня, вокруг которых шла дискуссия. В результате была определена судьба храмов Москвы, Петрограда и Московской губернии, изъятие ценностей из которых решено начать в дни работы XI партсъезда[333]; предложено было при опасности эксцессов вокруг храмов приостановить изъятие до съезда, а продолжать там, где обстановка в целом нормальная; определено отношение к духовенству: одних (несогласных) – арестовывать, других (согласных) – привлекать к сотрудничеству; предложено «разобраться» с теми рабочими, чьи подписи стояли под письмами с протестом по поводу изъятия и т. д. [334]
Тогда же с ведома Троцкого в ГПУ было проведено представительное совещание работников центральных и местных органов спецслужб с участием значительного числа духовенства из Москвы, Петрограда и «голодающих регионов», согласившегося «помочь» властям в изъятии церковных ценностей.
Получив «благословение» вождя и поддержку Политбюро, Троцкий развил бешеную инициативу, чтобы обеспечить перелом в настроениях партийно-советского аппарата и актива в пользу наступательности при проведении изъятия.
22 марта Политбюро обсуждало записку заместителя председателя ГПУ И.С. Уншлихта «О деятельности духовенства в связи с изъятием ценностей из церквей». В ней позиция церкви однозначно обрисована была как «контрреволюционная». В связи с этим впервые прямо ставился вопрос о возможности ареста патриарха Тихона. Его необходимость, среди прочего, увязывалась со стремлением создать благоприятные обстоятельства для «оппозиционных» патриарху архиереев. Они, как указывал Уншлихт, не решаются открыто выступить против патриарха и Синода, и лишь после ареста патриарха способны будут «устроить церковный собор», избрать на патриарший престол и в Синод лояльных к советской власти иерархов. Политбюро санкционировало арест патриарха и членов Синода («через 10–15 дней»), а также жесткую линию в отношении духовенства, противящегося изъятию ценностей[335].
Следует признать, что ГПУ знало, что докладывало наверх. Иерархи и иные священно- и церковнослужители, окружавшие патриарха Тихона в тот исторический момент, были людьми самых различных политических взглядов, а некоторые и просто просоветски настроенные и добровольно установившие связи с ГПУ; по-разному относившиеся лично к патриарху, подчас скрывая свое недоброжелательство и обиды; имевшие отличные от патриарха суждения по вопросу изъятия ценностей; а порой и считавшие, что избрание Тихона – не «жребий Божий», а человеческая ошибка. Приведем только один пример – фрагмент из донесения осведомителя ГПУ о ситуации в Троицком подворье в мартовские дни 1922 г.:
Постоянные аресты членов Синода и Высшего церковного управления постепенно делали эти органы недееспособными, поскольку в них оставалось по несколько человек, что не давало возможности что-либо серьезно обсуждать в рамках их полномочий. Как кажется, патриарх осознавал, что в какой-то момент все церковное управление сосредоточится исключительно в его руках. Хотел ли он приостановить этот процесс путем доизбрания в состав Синода и Высшего церковного управления новых лиц? Наверно, скорее нет, чем да, т. к. и эти люди сразу же попали бы под надзор ГПУ, и это чревато было для них арестами и высылками. Тихон не желал ставить под удар своих сторонников. Имеются тому и свидетельства. Например, 24 марта 1922 г. в Москве неожиданно объявился архиепископ Нижегородский Евдоким (Мещерский). Во время встречи с патриархом в Подворье он говорил о необходимости расширения состава Синода и Высшего церковного совета. Патриарх не поддержал этой идеи, заявив, что «Синода не нужно, т. к. у нас нет никаких дел, за исключением наградных».
В последние мартовские дни зачастили в Троицкое подворье делегации крестьян из различных губерний, стремясь информировать патриарха о ситуации на местах и испрашивая помощи.
Одна из них в составе беспартийных крестьян-делегатов от голодающих Самарской и Казанской губерний пришла в неурочный час. Делегатов в покоях встретили словами: «Его Святейшество принимает только до часа». После настойчивых просьб их направили к секретарю патриарха архимандриту Никодиму.
Делегаты должны были вечером уезжать и стали упрашивать принять их сейчас же. Секретарь патриарха после расспроса делегатов о цели их посещения, наконец, переписал их фамилии и адреса, откуда они прибыли.
Делегаты наперебой стали рассказывать про ужасы голода в их деревнях и селах; что нужно сообща бороться с народным бедствием. Наконец, секретарь сдался и отправился доложить патриарху об их приходе. Через несколько минут их пропустили в покои самого патриарха.
Патриарх Тихон, перекрестив их, дал некоторым из них поцеловать свою руку и предложил сесть. В просторном светлом зале, увешанном дорогими картинами и иконами, крестьяне поначалу оробели. Наконец, старший из крестьян стал рассказывать патриарху про ужасы голода, испытанные и пережитые им самим, про озверение людей, питавшихся конским пометом, соломой с крыш и про людоедство, развивающееся в их губерниях.
Делегаты стали говорить о том, что нужна помощь немедленная, иначе будет поздно. Люди гибнут, им нужна большая помощь, чем та, которая оказывается сейчас.
На тирады патриарха делегаты как-то замялись, явно не по душе им было сомнение и неверие в намерения и дела властей.
Делегаты казались удручены, некоторые в волнении мнут шапки. Один, махнув рукой, шепотом говорит соседу, что нужно идти, раз ни до чего не договорились. Удрученные, молча они потянулись к выходу. Патриарх дал им на дорогу два мешочка муки, прощается и желает благополучия.
.. Учитывая обстановку вокруг церквей и проявившиеся сложности в компании по изъятию ценностей, ЦК РКП(б) отправляет на места телеграмму с указанием «приступить к изъятию по всей стране» и прежде всего в церквах, где имеется значительное число ценностей. Делегатам XI партсъезда предлагалось привести полные данные о предполагаемом к изъятию церковном имуществе, об обстановке вокруг молитвенных зданий.
26 марта Ленин возвращается в Москву, чтобы выступить на партийном съезде. Он уже знал о решениях Политбюро последних дней и о содержании директивы на места об ускорении процесса изъятия. Хотя в повестке дня съезда вопроса о ситуации в голодающих районах и о борьбе с голодом не было, но, знакомясь с опубликованным [лишь в 1961 г.! –
Ленин в своем докладе на съезде 27 марта ничего не говорил об изъятии ценностей. Хотя, характеризуя общую ситуацию в стране, он указал среди бедствий, обрушившихся на страну, «голод», как последствие предшествующих войн и разорений [338].
Умолчание объяснялось стремлением сохранять секретность кампании, а кроме того, делегаты уже были проинформированы о принципиальной позиции партии. В розданных накануне материалах был и письменный отчет ЦК, в котором «духовенство, купечество и мещанство» обвинялись в «ожесточенной и преступной борьбе за накопленные богатства» и одновременно предлагалось всем партийным организациям «развернуть напряженную работу» по борьбе с голодом, «осуществить широкую помощь» голодающим из «источника драгоценностей» – изъятых церковных ценностей[339]. Кроме того, планировалось в ходе съезда провести под председательством М.И. Калинина специальное совещание представителей партийных организаций по вопросу об изъятии [340].
Избранная Троцким тактика наступления по двум направлениям: на местные партийно-советские органы и на церковь, чтобы обеспечить ударное изъятие в дни работы съезда, четко выдерживалась.
28 марта Тихона вызывают в ГПУ, где ему объявили официальное предостережение об ответственности в случае «повторения фактов, подобных событиям в Шуе», и предложили принять меры к их недопущению впредь. Одновременно на него возложили ответственность за «антисоветские» акции православного духовенства, бежавшего в годы Гражданской войны за пределы Советской России, и потребовали их публичного осуждения. Имелся в виду тот факт, что в одном из решений Русского всезаграничного церковного собора (ноябрь 1921, г. Сремски Карловцы, Сербия) выражена была поддержка восстановлению в России монархии, возвращению на престол Романовых и продолжению вооруженной борьбы с Советской Россией. Тихон обещал это сделать только после предоставления ему документальных материалов, подтверждающих участие «карловчан» в «политике»[341].
Переговоры патриарха с властью живо обсуждались в церковной среде. Все еще сохранялась надежда, что удастся избежать острых конфликтов вокруг храмов. Интересное свидетельство об этом оставил, к примеру, епископ Ямбургский Алексий (Симанский). В письме к митрополиту Новгородскому Арсению (Стадницкому) он писал:
В поданном чуть позже, 5 апреля, заявлении в ГПУ патриарх Тихон, действительно, отмежевался от некоторых из политических решений Карловацкого собора. В частности, он писал: «послание Карловацкого собора о восстановлении династии Романовых, как акт политического выступления духовенства, несогласный с моим обращением к архипастырям и пастырям Российской церкви от 25 сент. 1919 г.[343], я осуждаю»[344]. Одновременно Тихон продолжал убеждать власть, что его послание от 28 февраля не содержит призыва к сопротивлению. Более того, патриарх выражал готовность выступить с новым посланием к верующим и духовенству, чтобы разъяснить свою и церкви позицию. Он сообщал, что проект уже представлен М.И. Калинину, и в нем патриарх наставлял верующих, чтобы «подаяние ваше шло, как благословение, а не как побор, чтобы оно было по расположению сердца, не с огорчением и не с принуждением, ибо доброхотодателя любит Бог», и чтобы верующие активнее использовали возможности обмена и выкупа намеченных к изъятию церковных предметов[345]. Но «добро» патриарху дано не было, ибо власть уже сделала ставку на лояльное обновленческое духовенство.
Тему изъятия церковных ценностей патриарх Тихон обсуждал с наиболее близкими ему архиереями. Одним из них был митрополит Владимирский Сергий (Страгородский). Он посетил патриарха в Троицком подворье в двадцатых числах марта. Как выяснилось в ходе беседы, они были едины в том, что необходимо убедить верующих и духовенство не оказывать сопротивления властям при исполнении ими декрета об изъятии из храмов предметов из драгоценных металлов для передачи их в фонд помощи голодающему населению. Как и ранее, патриарх настаивал, что его послание от 28 февраля не содержит призыва к свершению насилия по отношению к властям. И если оно где-то так понималось, то это неправильно.
Сергий, в свою очередь, ознакомил патриарха с текстом своего послания от 21 марта к пастве. Патриарх, прочитав, одобрил его. В послании содержалась и оценка митрополитом Сергием послания патриарха от 28 февраля, выраженная в таких словах: «…Святейший патриарх, указав нам в своем послании церковные правила…ограждающие неприкосновенность священных сосудов для житейского употребления, ни единым словом не призвал нас к какому-либо определенному выступлению: ни к протестам, ни еще менее к защите наших святынь насилием. Его послание только предостерегает нас не относиться с легким сердцем к изъятию церковных вещей, когда есть чем их заменить, т. е. когда наши собственные драгоценности остаются при нас» [346].
Уже перед самым расставанием Сергий высказался в пользу срочного созыва Синода и Высшего церковного совета, поскольку только с их помощью, по его мнению, высшая церковная власть может быть надежно сохранена. К его удивлению, патриарх в присущей ему мягкой манере, но категорично отказался, заявив, что пока в этом не видит необходимости, к тому же он регулярно совещается и советуется с членами этих органов, когда они пребывают в Москве. Скорее всего, и в этом случае такой ответ был вызван нежеланием патриарха давать властям лишний повод к репрессиям в отношении иерархов и духовенства, контактировавших с ним.
30 марта Троцкий подготовил и представил в Политбюро программный документ, посвященный принципам политики партии и государства в «религиозном вопросе». В нем фиксировался тот момент, что «церковь, вся пропитанная крепостническими, бюрократическими тенденциями, не успевшая проделать буржуазной реформации, стоит сейчас лицом к лицу с пролетарской революцией». И ставился вопрос: «Какова же может быть ее дальнейшая судьба?» Отвечая на него, Троцкий вначале указывал наличие в церкви двух течений. Одно – «контрреволюционное с черносотенно-монархической идеологией», другое – «советское», «буржуазно-соглашательское сменовеховское».
Задачи партии и государства в отношении обоих течений рассматривались в двух этапах. На первом этапе следовало «повалить» церковную контрреволюцию, в том числе и «опираясь» на сменовеховское духовенство, и тем самым вызвать «решительный, резкий, бурный, насильственный характер» разрыва между течениями. Кампания по изъятию церковных ценностей, спор о судьбах церковных сокровищ, по мнению Троцкого, давали к тому все основания и возможности. В результате, как надеялся Троцкий, на смену «черносотенной иерархии» через организационное укрепление, проведение собора и выборов придет «советское духовенство».
На втором этапе предполагалось сделать все возможное, чтобы не дать развиться и укрепиться народившейся «обновленной» церкви. Ибо в противном случае, по мнению идеолога партии, она будет представлять для социалистической революции еще большую опасность своим «проникновением в передовые слои трудящихся». А потому, как написано в тексте, надо было не допустить «запоздалой реформации православной церкви», а просто превратить ее «в выкидыш».
Последующие события покажут, что заложенные в письме Троцкого идеи переживут не только эпоху изъятия церковных ценностей, но и будут востребованы властью даже тогда, когда их автора уже и не будет среди партийных и советских вождей, и он вынужден будет многие годы пребывать в изгнании. А пока мысли Троцкого будут обретать плоть в высказываниях и поступках властной элиты, превратятся в практические действия репрессивных органов в отношении религиозных организаций, духовенства и верующих.
Линия на жесткую борьбу за ценности была подтверждена и на состоявшемся 30 марта секретном совещании представителей партийных делегаций, присутствовавших на съезде. Обсуждение шло в русле директив Троцкого, накануне утвержденных Политбюро и сводившихся в своей практической части к проведению быстрого и полного изъятия церковных ценностей[347]. Никто из присутствовавших и не ставил под сомнение необходимость принудительных мер. Некоторые сомнения высказаны были лишь в правильности избранных сроков кампании, о чем свидетельствуют сохранившиеся в архивном фонде ВЦИК записки, поступившие в президиум совещания. Приближались пасхальные праздники, и совмещение с ними изъятия признавалось нецелесообразным [348]. Но все равно для Москвы и Петрограда сделали исключение: начинать нужно было уже в дни работы съезда, показав тем самым остальным губерниям пример «ударной работы»[349].
В европейской части России и на Украине устанавливался срок окончания кампании – 15–20 мая, в остальных регионах – 1 июня. На совещании были сделаны «внушения» тем партийным делегациям, чьи результаты изъятия признали «неудовлетворительными». От них потребовали провести повторное изъятие, а не довольствоваться лишь добровольными пожертвованиями. Подтверждая эту установку, на места была отправлена телеграмма за подписью М.И. Калинина и В.М. Молотова с указанием: «Неполное изъятие церковных ценностей будет рассматриваться как нерадение местных органов. Где произведено неполное изъятие, немедленно нужно произвести дополнительное согласно декрету и инструкций»[350]. Думается, что именно эти решения и привели к последующим трагическим последствиям и судебным процессам с жесткими приговорами.
Если в зале заседания партсъезда царило единодушие при обсуждении судьбы церковных ценностей, то за его пределами ситуация была не столь определенной. Конечно, агитационная и организационная работа партийных комитетов давала ощутимые результаты – во время различного рода массовых мероприятий резолюции принимались в абсолютном большинстве в пользу изъятия, общество настроено было в пользу изъятия, не видело в этом нарушений прав церкви и верующих. К примеру, на общем собрании студентов Рогожско-Симоновского рабфака (Москва) в резолюции было записано: «Выступления, имевшие место в Шуе и Петрограде, считаем контрреволюционным актом, направленным для использования религиозного фанатизма верующих против Советской власти. Действия дворянской части духовенства вместе с патриархом Тихоном считаем позором для христианской церкви, нарушающей заветы своего учителя Христа, и актом неслыханной человеческой жестокости»[351].
Добавим, что в центральных и местных газетах, в иных агитационно-пропагандистских изданиях, а также и по радио в течение марта – апреля 1922 г. были опубликованы многочисленные призывы православного духовенства и верующих, решения церковных съездов и собраний в поддержку изъятия церковных ценностей, среди них более десятка воззваний и обращений, подписанных иерархами Православной церкви [352]. Все эти документы неверно было бы считать исключительно некой конъюнктурной или «вынужденной» поддержкой политической власти. Нет, они выражали искреннее желание представителей русского православия помочь голодающему населению, в том числе и его верующей части.
Лишь в единичных случаях в ходе собраний и митингов на заводах, фабриках, в воинских частях и в учебных заведениях нет-нет, да и раздавались критические высказывания и претензии к политике правящей партии, заключавшиеся в призыве к отказу от насильственных мер при изъятии, к «допущению» церкви к контролю за сбором ценностей и т. д.
Наверно, можно считать, что все же государство не оставалось абсолютно безучастным к раздававшейся «критике» своих действий по изъятию церковных ценностей. Так, 28 марта М.И. Калинин пригласил к себе епископа Антонина (Грановского), выступавшего в поддержку изъятия, и предложил ему войти в состав ЦК Помгола. Об этой встрече Антонин писал патриарху:
…По завершении XI партсъезда действия властей на местах ужесточились, давление на религиозные организации возросло.
Фактически изъятие теперь проводилось без какого-либо согласования с верующими, принимая форму военных операций. Но даже для Троцкого в конце апреля становится ясным, что обрести «несметные богатства» в действующих культовых зданиях и монастырях невозможно. Их там в таком количестве просто не было. Не желая признавать свою ошибку, он идет другим путем: обвиняет «верхушку церковной иерархии» в том, что по ее инициативе «главные церковные ценности уплыли за годы революции» за рубеж. В письме в адрес руководителей ГПУ, НКВД и НКЮ он требует «запросить и допросить главных руководителей церкви» о судьбах церковных ценностей, имевшихся в церквах до революции, о церковных капиталах в заграничных банках; сверить наличие ценностей по дореволюционным описям. «Дознание» по всем этим пунктам требовалось провести с «величайшей энергией»[354].
Это указание стало еще одной отправной точкой для всех последующих судебных процессов по обвинению в противодействии декрету ВЦИК от 23 февраля 1922 г. Касалось оно и патриарха Тихона, в отношении которого идет поиск и сбор «компрометирующих» материалов, «доказывающих» его личную причастность к фактам противодействия в православных храмах изъятию церковных ценностей. Именно в этот момент «припомнили» ему послание от 28 февраля. Специальным циркуляром Верховного трибунала (№ 66 от 25 апреля 1922 г.) местным трибуналам предписывалось в приговорах по делам, связанным с изъятием церковных ценностей, «указывать наличие в деле интеллектуальных виновников эксцессов со стороны темных элементов в лице высшей церковной иерархии (патриарх Тихон, местные епископы и т. д.), коль скоро в деле возможно обнаружить идейное руководство (воззвание Тихона и митрополита Вениамина) или попустительство»[355]. Все подобные приговоры предлагалось направлять в Москву, тем самым «обогащая» и «умножая» обвинения против патриарха.
Патриарх Тихон и в складывающихся вокруг него сложных обстоятельствах стремился не прерывать активной церковной деятельности и связи со своей паствой. Практически ежедневно он служил в храмах Москвы по приглашению приходов. Порой такие приглашения были словно «напоминания из прошлого». Так, 22 апреля поступило известие о смерти и назначенном на этот день погребении скончавшегося незадолго до этого архиепископа Варнавы (Накропина).
В последний раз Тихон принял Варнаву 3 июня 1919 г., о чем на следующий день сделал запись:
Впоследствии Варнаву назначали на различные церковные должности, в том числе и епископские, но, в конечном счете, он остался в Москве и проживал у знакомых… И вот теперь пришло скорбное известие.
Прощание с архиепископом Варнавой было намечено провести в Покровском храме в Филях. Хотя и путь в Фили на пролетке по тем временам был неблизким, и по отношению к личности усопшего в церковном обществе продолжало существовать разномыслие, и уже в советское время его контакты с ВЧК и откровенная поддержка советской власти воспринимались неоднозначно, патриарх все же отправился в Фили. Здесь в храме собралось множество духовенства и молящихся, пришедших проститься с Варнавой. Патриарх Тихон возглавил чин отпевания. Тело архиепископа погребли внутри ограды храма[359].
26 апреля в Москве, в Политехническом музее, начался судебный процесс над московским духовенством и церковными активистами, обвиненными в противодействии изъятию ценностей. К судебной ответственности было привлечено 54 человека – священники и миряне. Однако их судьба решалась не в аудитории Музея, где шли заседания Трибунала, а в зале, где заседало Политбюро.
В повестку дня его заседания 4 мая был включен вопрос «О Московском процессе в связи с изъятием ценностей». Докладывали Троцкий, Каменев и председатель Московского Ревтрибунала Бек. К сожалению, до нас не дошли протокольные записи этого заседания (да и не известно, велись ли они вообще), и мы не можем знать, о чем говорили в тот день собравшиеся члены и кандидаты в члены Политбюро: Ленин, Сталин, Зиновьев, Рыков, Молотов, Калинин и приглашенный член ЦК РКП(б) М.В. Фрунзе. Но в протоколе заседания было записано следующее решение по обсуждавшемуся вопросу:
И уже в этот же день, в полдевятого вечера, Тихон предстал перед Московским Трибуналом, пока еще в качестве свидетеля по делу московского духовенства.
В дверях слева, откуда красноармейцы пропускали свидетелей, появляется плотная фигура, ничем не отличающаяся от прочих батюшек, фигурирующих на суде. Вместо наперсного креста у него на груди панагия. Окладистая, но довольно редкая борода, седой волос на голове. Лицо розовато-благодушное. Поступь мягкая и сутулые полные плечи. В общем, впечатление солидного столичного протоиерея. Но это был патриарх Тихон. Сначала он делает легкий поклон в сторону публики и благословляет ее по-архиерейски, сложенными пальцами обеих рук. Три четверти публики безмолвно поднимается с мест.
…После многочасового допроса Ревтрибунал признал патриарха Тихона и допрашиваемого вслед за ним архиепископа Крутицкого Никандра (Феноменова) главными организаторами противодействия исполнению декрета ВЦИК и вынес постановление о привлечении их к судебной ответственности. Следствие было поручено вести секретному отделу ГПУ.
В час ночи, теперь уже 5 мая, патриарх покинул Политехнический. Но его злоключения на этом не заканчивались: вместо Подворья его привезли на Лубянку. Допрашивали сотрудники ГПУ – В.Р. Менжинский, Т.П. Самсонов, Е.А. Тучков и заведующий «ликвидационным отделом» Наркомюста П.А. Красиков. Разговор шел вокруг судьбы заграничного ВЦУ и проведения церковного суда над заграничными иерархами. Вернувшись в Подворье, патриарх днем собрал наличных членов Синода и Высшего церковного совета. Монархические определения Карловацкого собора были признаны актами, «не выражающими официального голоса Русской православной церкви». В силу этого Высшее церковное управление за границей было упразднено. Одновременно Синоду предлагалось вынести суждение о «церковной ответственности некоторых духовных лиц за границей за их политические от имени церкви выступления»[361].
К семи часам вечера того же дня патриарх вновь, по повестке, явился в ГПУ. Отвечая на вопросы относительно судьбы заграничного ВЦУ и иерархов, он сообщил о принятых решениях. Информация была принята к сведению, но одновременно теперь выдвигалось и другое требование: о передаче движимого и недвижимого имущества православных заграничных церквей в руки советских представителей в странах их нахождения. Патриарх обусловил рассмотрение этого вопроса возможностью собрать заседание Высшего церковного совета, в ведение которого находились имущественные вопросы.
Пока патриарх находился в ГПУ, в Подворье проходили обыски, аресты сотрудников, опечатывания помещений, а потом внутри и снаружи поставлена стража. И все же, богослужения в домовой церкви Подворья не запрещались. Служил и сам патриарх, и духовенство, а в храм приходили жители окрестных домов.
6 мая – патриарх безвыездно находился в Подворье.
7 мая – выехал на богослужение в подмосковное с. Богородское.
8 мая – опечатаны все помещения Подворья, кроме личной комнаты патриарха. В газетах был опубликован приговор в отношении обвиняемых московских священников и мирян: одиннадцать смертных приговоров.
9 мая – в десять часов вечера патриарх вновь доставлен в ГПУ. Допрос касался «контрреволюционной деятельности» заграничных иерархов и необходимости ее осуждения со стороны главы церкви. Патриарх просил предоставить конкретные документы и факты, без чего ему невозможно признать поступки митрополита Антония (Храповицкого) и других иерархов враждебными «трудящимся России»[362]. Патриарху еще раз объявили, под расписку, о привлечении его к судебной ответственности и отобрали написанную патриархом подписку о невыезде из Москвы без разрешения ГПУ[363].
Пользуясь оказией, Тихон передал на имя Калинина письменную просьбу о помиловании осужденных на московском процессе, поскольку, как он писал, «инкриминируемого послания они не составляли, сопротивления при изъятии не проявляли и, вообще, контрреволюцией не занимались»[364]. Но это обращение осталось без внимания: власть «поставила крест» на патриархе, полностью ориентируясь на «прогрессивное» духовенство, т. е. на ту его часть, которая поддержала и призвала к выполнению декрета ВЦИК об изъятии церковных ценностей и осудила позицию патриарха, призывая к его смещению. Идя навстречу обращениям обновленцев о помиловании всех осужденных лиц в Московском процессе, ВЦИК помиловал… но только шестерых[365].
Изоляция патриарха Тихона от церковной жизни порождала множество проблем во внутрицерковной жизни епархий и приходов, во взаимоотношении высшей церковной власти с епископатом и духовенством. Российская православная церковь фактически была дезорганизована, и этим моментом решило воспользоваться нарождающееся обновленческое духовенство.
…В среду, 10 мая 1922 г., в одиннадцать дня, автомобиль подкатил к Гребневской церкви, что на Лубянке. Из него вышли трое – Александр Введенский, Владимир Красницкий и Евгений Белков. Встреченные настоятелем храма Сергием Калиновским, они направились в причтовый дом, где все уже было готово к приему петроградских гостей. Хозяин пропустил приезжих в дом и плотно прикрыл двери. Потом, подумав, достал с притолоки ключи и запер замок.
Александр Введенский, протоиерей одной из петроградских церквей, слывший красноречивым проповедником, кумиром молодежи и страстным поборником церковных реформ, приступил сейчас же к делу:
Следующим взял слово протоиерей Красницкий, известный тем, что еще в 1918 г. публично заявил о своем сочувственном отношении к целям революции и отправился на фронт, в одну из частей Красной Армии:
Он было уже сел, но вспомнив что-то, вновь приподнялся и, обратившись к Калиновскому, произнес: «Отец Сергий, сдается мне, что у вашего журнала очень удачное название. Так дадим его и нашему движению? От мертвечины тихоновской к живой церкви!»
…Пролетела пара дней и наступил черед запланированного «похода» к патриарху. В пятницу, 12 мая 1922 г., ближе к ночи, Александр Введенский, Владимир Красницкий, Евгений Белков, Сергий Калиновский и псаломщик С.Я. Стаднюк оказались перед Троицким подворьем на Самотеке. У дверей их встретил заранее предупрежденный начальник караула, охранявшего дом патриарха. Какой-то непонятный страх охватил вдруг Сергия Калиновского. «Нет, я не пойду… идите вы», – заявил он и остался внизу. Четверо незваных гостей в сопровождении двух сотрудников ГПУ прошли в кабинет, где их встретил поднятый с постели ошеломленный патриарх Тихон. Быстро овладев собой, он благословил поклонившихся ему в пояс и поцеловавших руку священников и пригласил всех сесть. Молча окинув взглядом гостей, патриарх вежливо поинтересовался: «Что угодно?»
В бой бросился Красницкий. Он упрекал патриарха в издании послания от 28 февраля 1922 г., вызвавшего массу кровавых эксцессов. Напомнил и об анафематствовании большевиков в 1918 г., и о благословении просфоры для отрекшегося от власти императора Николая II. Говорил об анархии, установившейся в церкви, и о необходимости ее преодоления путем созыва Поместного собора. Все сказанное заключил: «Вы, Ваше Святейшество, должны ради мира церковного отойти от управления Церковью».
Затем слово взял Введенский, который говорил убежденно, напористо, горячо. Однако патриарх не реагировал, и о. Александр, растратив свой пыл, сконфуженно замолчал. Молчал и патриарх…
Собеседники тут же указали, как на преемников, на епископа Антонина (Грановского) и епископа Леонида (Скобеева)…
Прервав беседу, патриарх встал и вышел в соседнюю комнату. Гости, переглядываясь между собой, напряженно ждали. Минут через пять-семь патриарх вернулся, держа в руках бумагу.
14 мая 1922 г., в газетах появляется воззвание «Верующим сынам Православной церкви России» – первый документ, подписанный совместно московскими, петроградскими и саратовскими обновленцами и раскрывавший их позицию в отношении изъятия церковных ценностей. В частности, осуждалось послание патриарха от 28 февраля, которое, по их мнению, превратилось в организованное выступление против государственной власти, приведшее к крови, жертвам, насилиям. Кроме того, предлагалось созвать Поместный собор для суда над виновниками церковной разрухи, для решения вопроса об управлении Церковью и установлении нормальных отношений между нею и советской властью[366].
В эти же дни выяснилось, что ни митрополит Вениамин, ни митрополит Агафангел выехать в Москву не могут. В Петрограде разворачивалась драма, аналогичная московскому процессу над духовенством, к суду привлекался и митрополит Вениамин. Выезду же митрополита Агафангела всячески противодействовали местные органы ГПУ. Таким образом, высшая церковная власть оказалась «бесхозной»: глава церкви под арестом; члены Священного синода и Высшего церковного управления – кто за рубежом, кто в ссылке, кто за пределами Москвы, кто в тюрьме; кандидаты на временное управление отсутствуют… Моментом вакуума церковной власти воспользовались лидеры нарождающегося обновленческого движения.
15 мая группа Введенского побывала на приеме у М.И. Калинина, информируя о ситуации в Православной церкви и подав просьбу патриарха Тихона[367]. Председатель ВЦИК в ответ заявил, что принимает информацию к сведению, но взять на себя передачу церковной власти от патриарха к его заместителю не может, ибо Конституция предусматривает отделение церкви от государства.
Тогда, опираясь на письмо патриарха, инициативная группа создала по собственному почину Высшее церковное управление (ВЦУ), которое приняло на себя ведение церковных дел в России, хотя публично об этом пока и не заявляя.
На следующий день, 16 мая, во вторник, Введенский со товарищи вновь пришли к патриарху. Поставили его в известность о реакции Калинина, просили написать письмо в Ярославль митрополиту Агафангелу с просьбой встать «во главе церковного управления до созыва Собора» и «прибыть в Москву без промедления». Патриарх исполнил эту просьбу, и с этим письмом Владимир Красницкий отправился в Ярославль. Но, думается, его усилия заранее были обречены на неудачу, поскольку здесь, в Ярославле, уже негласно шли переговоры о судьбе церкви между митрополитом Ярославским Агафангелом (Преображенским) и Е.А. Тучковым. Последний готов был поддержать Агафангела, вступающего в должность местоблюстителя, но при условии публичного с его стороны осуждения политической линии Тихона. Переговоры ни к чему не привели, каждый остался при своем. Тогда 18 июня Агафангел опубликовал и распространил послание к пастве, объявляя о вступлении, согласно воле патриарха, во временное управление церковью, осуждая «новых людей какой-то новой церкви» и призывая хранить «единство святой веры». Но время было упущено, и церковную власть взяли другие![368]
Остававшиеся в Москве лидеры обновленцев передали в адрес Калинина письмо, в котором сообщалось, что «ввиду устранения патриархом Тихоном себя от власти создается Высшее церковное управление, которое с 15 мая приняло на себя ведение церковных дел в России».
Но этого распоряжения было явно мало, чтобы и самому ВЦУ чувствовать себя уверенно и уж тем более, чтобы добиться послушания от епископата и церковных масс. Нужна была какая-то более существенная опора для последующих действий. Именно поэтому 18 мая 1922 г. в третий раз А. Введенский, Е. Белков и С. Калиновский явились в Троицкое подворье. Они пришли с подписанным ими обращением на имя патриарха Тихона, в котором говорилось:
До сих пор остаются не вполне проясненными мотивы, которыми руководствовался патриарх, когда налагал на этом обращении свою резолюцию следующего содержания:
Вот эту-то резолюцию патриарха обновленцы и выставили в качестве официального акта передачи им всей полноты власти в церкви. Опираясь на нее, они публично объявили об образовании Высшего церковного управления (ВЦУ) и призвали готовиться к Поместному собору для окончательного разрешения вопроса о власти в церкви.
19 мая, после отъезда патриарха Тихона в Троицкое подворье, сюда въехало Высшее церковное управление под председательством епископа Антонина (Грановского) и в составе епископа Леонида (Скобеева), священников А. Введенского, В. Красницкого, Е. Белкова, С. Калиновского. Гражданская власть сняла все печати в канцелярии патриарха и таким образом вручила механизм управления церковью в их руки. По епархиям ВЦУ рассылало своих уполномоченных с задачей захвата церковной власти, устранения «тихоновского» епископата и духовенства. Раскол в Православной церкви стал свершившимся фактом. Обновленцы заявили о своей политической лояльности власти и поддержке социального курса государства.
Существующие в литературе точки зрения на зарождение обновленческого движения: – одна, сводящая все исключительно к действиям советского государства и конкретно его репрессивных органов, а другая отрицающая какое-либо его участие – не могут, как нам кажется, по отдельности дать ответ на все вопросы, касающиеся истории обновленчества в русском православии. Это две стороны одного явления.
Идеи «обновления» церкви под которым понималось ее высвобождение из-под жесткой опеки государства, большая открытость миру и обществу, активность мирян и большая их вовлеченность в жизнь прихода и церкви в целом, отдельные реформы во внутрицерковной жизни – зримо проявили себя в начале XX в. Они имели сторонников среди иерархов, приходского духовенства и мирян; захватили значительные круги в российской интеллигенции; оживленно обсуждались в заседаниях Петербургских религиозно-философских собраний (1901–1903), Предсоборного присутствия (1906) и Предсоборного совещания (1912). В последующие десятилетия эти идеи никуда не уходили, они сохранялись в толще российского общества, периодически выходя из тени вместе с политическими коллизиями российской истории: Революция 1905–1907 гг., Первая мировая война, Февральская и Октябрьская революции, Поместный собор 1917–1918 гг. Священнослужители и наиболее активные миряне не могли не думать, что должна делать церковь, чтобы соответствовать чаяниям своих верующих, и как доносить до них вечные идеи спасения в сложных и постоянно меняющихся обстоятельствах первой четверти XX в.
Обновленцы 1920-х гг. продолжили эстафету борьбы за «обновление» церкви, но с большим обращением к внутрицерковным (административным, каноническим, обрядовым и т. д.) реформам. Иными словами, они духовные и идейные наследники и продолжатели движения за «обновление» церкви, зародившегося в начале века. Да, формально-организационно они не связаны между собой, поскольку суждено им было проявить себя в диаметрально противоположных социально-политических обстоятельствах: имперская Россия и Советская Россия; при разных типах государства: клерикальном и светском. И что еще немаловажно: для самодержавия и для государственной Российской православной церкви идеи «обновления» церкви были чужды и неприемлемы. В Советской России государство в условиях противостояния с бывшей государственной церковью искало «союзников» в церковной среде и именно поэтому поддерживало обновленческое движение, которое заявляло о своей политической лояльности, признании нового религиозного законодательства и призывало к тому же верующие массы.
Собственно, расслоение по принципу отношения к новой власти началось еще в годы Гражданской войны. Любопытное тому признание можно обнаружить в письмах Петроградского митрополита Вениамина (Казанского). В частности, еще летом 1919 г. он сообщал митрополиту Арсению (Стадницкому) о деятельности в Петроградской епархии «демократического духовенства»: «Стараются образовать какую-то инициативную группу. Рассуждают об изменении церковного управления, делают всякие обещания духовенству, если оно вступит в число сочувствующих. Есть опасение, что может возникнуть церковный раскол. Состоящие на службе гражданской ставят вопрос ребром: духовенство должно сказать определенно и ясно: оно в числе сочувствующих или нет; проще – за власть или против»[372].
Думается, что цепь политических потрясений в стране, начавшись в Феврале 1917 г. и продолжаясь вплоть до изъятия церковных ценностей в 1922 г., не оставляла никаких надежд православному духовенству остаться «вне политики», занять «нейтральную позицию». Не оставляла, поскольку подавляющая часть его паствы точно знала, что не хочет возвращения старых порядков и прежней жизни, но в своем большинстве не знала и не осознавала, а как же жить «по-новому». И, оказав в годы Гражданской войны политическую поддержку большевикам, пока еще оставалась рядом с ними и поддерживала их политику, в том числе и по изъятию ценностей. В большинстве регионов России, признавая действия властей законными, православные епископы, приходское духовенство и рядовые верующие шли на союз с властью, добровольно передавали ценности, призывали верующих и все население страны всемерно помогать в борьбе с голодом. Если в 1917–1918 гг. большинство православного духовенства, а тем более епископат, занимали однозначно отрицательную позицию в отношении новой власти, то к 1922 г. ситуация изменилась: сформировался значительный слой православных священников, которые осознавали необходимость найти какую-то взаимоприемлемую форму отношений с новой властью, тем более что к этому их подталкивала просоветская позиция подавляющей части их паствы, для которых Советская Россия стала их «земным отчеством».
Складывающаяся ситуация раскола в Православной церкви была под пристальным вниманием Л.Д. Троцкого. В записке членам Политбюро он предполагал, что дальнейшие события могут развиваться в трех направлениях: сохранение патриаршества при выборе «лояльного патриарха»; замена патриаршества на коллегиальное управление и формирование «лояльного Синода» или «полная децентрализация», распад русского православия на отдельные самостоятельные общины верующих. По мнению Троцкого, властям не следовало каким-либо образом явно показывать свою заинтересованность в любом из возможных направлений развития ситуации, а следовало занять выжидательную позицию при одновременном оттягивании вопроса о разрешении созыва обновленческого Собора[373].
Весна – лето 1922 г. – период бурного роста обновленческого движения внутри Российской Православной церкви. Обновленческий вал прокатился по России. Совещания благочинных в Москве и Петрограде поддержали обновленцев. Признали ВЦУ в качестве высшей церковной власти Вологодское, Казанское, Тульское, Тамбовское, Уфимское епархиальные управления…
Для лидеров обновленчества было очень важно привлечь на свою сторону как авторитетных иерархов, так и наиболее крупные епархии. В центре их внимания в этот период были такие епархии, как Петроградская, Новгородская, Владимирская, Нижегородская, Костромская. Все они, не мытьем так катаньем, были завоеваны обновленцами, что существенно сказалось на общем положении в раскалывающейся церкви. Не раз и не два ради своих, казалось бы, церковных целей они обращались за помощью и поддержкой в ГПУ.
Например, сомневаясь в возможности «свалить» Владимирского митрополита Сергия (Страгородского), обновленцы с помощью ГПУ выдворяют его из епархии и ссылают в административном порядке в Нижний Новгород. Одновременно в епархии образуются многочисленные группы сторонников «Живой церкви», которые требуют проведения епархиального съезда и перехода на сторону ВЦУ. Конференция духовенства групп «Живая церковь» Владимирской епархии постановила: «Священно-церковнослужителей, сознательно не подчиняющихся новой установленной церковной власти… удалить от службы немедленно, не останавливаясь даже перед высшей мерой церковного наказания, т. е. лишением сана». Таким образом, епархия «уплывала» из рук митрополита Сергия и при назначении сюда епископа-обновленца она могла стать бастионом этого движения, совращая в раскол духовенство и верующих.
9 июня, теперь уже в качестве давления со стороны судебно-репрессивных органов, во Владимире проводится суд над митрополитом Сергием и его викариями по обвинению в сопротивлении изъятию церковных ценностей. Они были признаны виновными и приговорены к одному году заключения. Однако уже на следующий день освобождены по амнистии. Вероятно, в данном случае речь шла скорее о показательном запугивании. И вместе с тем факт привлечения к судебной ответственности использовался для раскола духовенства во Владимирской епархии.
10 июня, по освобождении из Владимирской тюрьмы, Сергий направлен в ссылку – в Нижний Новгород. Местные органы ГПУ считали, что только в его отсутствие им удастся вызвать к жизни обновленческое движение.
Полной неожиданностью для церковного мира стало появление в июньском номере обновленческого журнала «Живая церковь» так называемого «меморандума трех» – официального заявления маститых иерархов: митрополита Владимирского Сергия (Страгородского), архиепископа Нижегородского Евдокима (Мещерского) и архиепископа Костромского Серафима (Мещерякова) с признанием обновленческого Высшего церковного управления в качестве единственной канонически законной верховной власти. Иерархи признавали все распоряжения новой церковной власти «вполне законными и обязательными» и призывали духовенство и верующих последовать их примеру.
Заявление Сергия все равно не позволило ему вернуться во Владимир, чему препятствовало ГПУ. Он оставался на положении ссыльного в Нижнем Новгороде, проживая в Крестовоздвиженском монастыре и общаясь с епархией посредством писем. Он старался никак себя не выказывать: в скандальные аферы обновленцев не впутывался, избегал выступать на страницах обновленческих журналов и не участвовал в хиротониях (рукоположениях) обновленческого епископата, уклонялся от участия в массовых форумах обновленцев, не вел переписки с зарубежными обновленческими иерархами, не участвовал в кампании травли патриарха Тихона.
Митрополиту Сергию не понадобилось много времени, чтобы убедиться, что декларации обновленцев резко расходятся с их делами. В составе церковных органов оказалось немало людей безнравственных, нарушителей церковных канонов, ищущих благ мирских, а не церковного блага. В жизнь церкви привносилось нечто не совместимое с православным сознанием: женатый епископат, упразднение монашества и монастырей, отказ от почитания святых мощей и т. д. Хотя с церковных амвонов, со страниц обновленческой прессы все еще раздавались здравицы в честь «дальновидности», «политической расчетливости» и «мудрости» митрополита Сергия, для него очевидным становилось, что он на этот раз жестоко ошибся.
Публично признав ВЦУ, митрополит Сергий, очевидно, исходил из желания оградить свою епархию от различных треволнений. Надеялся перехитрить обновленцев и стоящее за ними ГПУ, и, встав во главе ВЦУ, на что он имел основание рассчитывать как старейший по хиротонии иерарх, постепенно выправить церковный курс в православно-каноническую сторону. Сказалось и опасение утратить церковный центр и тем навредить делу церковного единства. Кроме того, в тот момент нельзя было проверить правдивость слов обновленцев о законности передачи им власти резолюцией патриарха Тихона, тем более, что сама идея проведения Собора для решения вопроса о власти в церкви была абсолютно приемлемой и не могла вызывать отторжения. По мнению Сергия, о чем он позднее, 5 сентября, говорил на собрании владимирского духовенства, патриарх не осудил действия обновленцев, а разрешил им принять дела Высшего церковного управления и вызвал митрополита Агафангела в Москву, чтобы возглавить церковное управление до Собора. Очевидно, рассуждал Сергий, патриарх, имея в виду, что группа А. Введенского заручилась поддержкой гражданских властей, считал, что только она одна в состоянии обеспечить в тех сложных обстоятельствах функционирование ВЦУ и созыв Собора.
Но каковы бы ни были рассуждения и побуждения Сергия и двух других иерархов, но последствия «меморандума трех» были печальными для Патриаршей церкви – массовый переход верующих в обновленчество. Среди иерархов обычными были рассуждения: уж если «мудрый» Сергий счел возможным подчиниться «Живой церкви», то и нам следует идти за ним. И десятки архиереев потянулись в обновленчество, не говоря уже о многочисленном рядовом духовенстве. Епархиальные управления, будто соревнуясь друг с другом, наперебой заявляли о своем признании Высшего церковного управления. К июлю из 73 епархиальных архиереев 37 (!
В августе 1922 г. в Москве, в 3-м Доме Советов – бывшей Московской духовной семинарии, прошел Всероссийский съезд представителей белого духовенства, сторонников «Живой церкви». Присутствовало около 200 делегатов из 24 епархий. На съезде был избран новый состав ВЦУ во главе с протоиереем В. Красницким и окончательно сформулирована и утверждена программа «Живой церкви». Выделим в ней два основных положения: лояльность к власти и упразднение патриаршества. Кроме того, съезд постановил вынести на рассмотрение собора Российской православной церкви, планируемого на 1923 г., вопросы о снятии церковного отлучения с Л.Н. Толстого; о предании суду и отлучению от церкви участников Поместного собора 1917/1918 г.; о лишении патриарха Тихона священного сана за контрреволюционную деятельность против советской власти и за организацию «церковной смуты»[374].
В воззвании съезда к духовенству и верующим говорилось:
Решения августовского съезда белого духовенства активно проводились в жизнь группами «Живая церковь», во множестве образующимися в областях и губерниях Советской России и постепенно подминавших под себя приходы, сохранявшие верность Патриаршей церкви. Вместе с тем конфронтационность лидеров «Живой церкви» по отношению к епископату и к оппонентам в их собственных рядах привели к тому, что внутри обновленческого движения начинаются расколы. Первоначально формируется группа «Церковное возрождение» во главе с епископом Антонином (Грановским). А вслед за этим – Союз общин древлеапостольской церкви во главе с А.И. Введенским и А.И. Боярским. Протоиерей Е.Х. Белков основал «Союз религиозных трудовых коммун». Множество иных обновленческих мелких групп, партий и синодов образовалось в провинции: «Пуританская партия революционного духовенства и мирян» в Саратове, «Свободная трудовая церковь» в Пензе. Между ними разгорелась острая борьба за церковную власть, в которой нередко идеи церковного обновления отходили на второстепенный план.
Августовские решения привели к тому, что некоторые из еще совсем недавно примкнувших к обновленчеству архиереев дистанцируются от них. В частности, митрополит Сергий (Страгородский) в сентябре – октябре 1922 г. сначала в печати, а затем на пленарном заседании ВЦУ заявил: «Я решительно протестую против тех постановлений съезда “Живой церкви”, которые приняты в отмену основных требований церковной дисциплины, а тем более вероучения. Некоторые из этих постановлений являются для меня недопустимыми безусловно, некоторые – превышающими компетенцию нашего Поместного собора, а некоторые – неприемлемы до этого Собора» [376].
Протест митрополита вызвали: отмена постановления Святейшего синода об отлучении от церкви Льва Толстого, решение о допустимости второбрачия для священников и брака для епископов. В связи с последним, Сергий распорядился, чтобы в его епархии второбрачные священники извергались из сана, а вступившие в брак архиереи таковыми не признавались. По существу, это был бунт против обновленчества и открытый отход от него. Скандал получился столь громким, что обновленцы поспешили за помощью к властям. Они не хотели, чтобы митрополит Сергий стал участником готовящегося ими Собора и, распространяя свои взгляды, подрывал авторитет обновленчества. Поступок митрополита рассматривался даже на заседании Антирелигиозной комиссии при ЦК РКП(б), которая постановила: «Епископа Сергия оставить в прежнем положении опального».
В отсутствии Сергия Владимирский губернский съезд духовенства и мирян, руководимый обновленцами, принял резолюцию, в которой говорилось: «Клеймим позором всех высших иерархов во главе с патриархом Тихоном. Да здравствует мировая революция, освободившая рабочих и крестьян от гнета капитала. Да здравствует возрождение страны рабочих и крестьян. Позор всем врагам пролетарской республики». Митрополита не только свергают с кафедры, но и исключают из состава ВЦУ.
Дабы усугубить положение Сергия, Антирелигиозная комиссия поставила перед ГПУ задачу приступить к допросам митрополита по поводу его активной деятельности во времена Поместного собора и в качестве члена Священного синода; после чего, собрав обличительный материал, привлечь в качестве обвиняемого по «делу» патриарха Тихона.
…Примерно по той же схеме происходили события и в Новгородской епархии, одной из крупнейших и по количеству храмов, монастырей, и по количеству духовенства и верующих. Правящий архиерей – митрополит Арсений (Стадницкий), человек очень близкий к патриарху Тихону, 2 июля 1922 г. покинул Новгород и направился в Москву, чтобы предстать перед судебными властями, которые предъявили ему обвинение в воспрепятствовании изъятию церковных ценностей в храмах Новгородской епархии. На вокзале его провожало большое число верующих, таким вопросам, как борьба с последствиями голода, празднование дня пятилетия Октябрьской революции, борьба с церковной (приходской и епархиальной) контрреволюцией, действия Карловацкого заграничного собора.
Отъезд Арсения создавал возможности для обновленческого духовенства, которого в Новгороде было немного, начать открыто свою деятельность. В начале июня они провели собрание и на нем признали обновленческое ВЦУ, избрали новый состав епархиального управления и провели на должность управляющего епархией протоиерея одного из новгородских храмов А.В. Лебедева, рукоположенного в сан епископа. Обновленческое епархиальное управление вступает в непримиримую борьбу с оставшимися верными Арсению и патриарху Тихону священниками и верующими. Относительно митрополита Арсения епархиальное управление приняло решение о его увольнении от управления епархией с назначением местожительства в Иверском монастыре.
…С конца 1922 г. обновленцы активно готовились к своему Поместному собору, который, как им казалось, должен был завершить период борьбы с «тихоновцами» и стать «канонической» точкой в становлении новой Православной церкви. Хотя в партийно-советской правящей элите отношение к обновленцам было различным, но все же власть разрешила проведение Собора. Очевидно, в условиях подготовки судебного процесса над патриархом Тихоном, власть посчитала для себя более выгодным судить не главу Российской Православной церкви, а «бывшего патриарха», рядового мирянина, от которого отказалась сама паства, и за которым отныне не было многомиллионной верующей массы.
29 апреля 1923 г. торжественной службой в храме Христа Спасителя – с участием 12 епископов, 80 священников и 18 дьяконов – открылся Второй Поместный собор Российской православной церкви. Давая церковному собранию наименование «Второй», обновленцы намеренно подчеркивали свое исключительное «право на преемственность» исторической Православной церкви, и тем самым «продолжали» историю церкви уже в новых, советских, условиях. Для «тихоновцев» же этот Собор вошел в историю как «разбойничий собор».
Рабочие заседания Собора начались вечером 2 мая в III Доме Советов (бывшая Православная семинария на Божедомке). Присутствовали 476 человек (в том числе более 60 архиереев), представлявшие 72 (из 74!
К главным вопросам: об отношении к революции, к советской власти и патриарху Тихону, соборяне приступили 3 мая, в три часа дня. Задолго до этого часа зал стал заполняться публикой, в ложах иностранные корреспонденты, на хорах расставлены юпитеры для киносъемки. В точно назначенный час к залу обращается председатель Собора митрополит Сибирский Петр (Блинов): «Слово для доклада по вопросу об отношении церкви к социальной революции, советской власти и патриарху Тихону предоставляется заместителю председателя Высшего церковного управления, протоиерею Александру Ивановичу Введенскому» [378].
Взгляды присутствующих устремлены к трибуне, на которой стоял высокий худощавый брюнет с восточным смуглым лицом. Два часа он держал в напряжении весь зал, представляя картину жизни церкви в последние годы, полные борьбы, ненависти, взаимных обвинений, надежд и несбывшихся мечтаний; призывая каждого ответить на вопросы: где, на чьей стороне правда – на тихоновской или обновленческой; благословить или анафематствовать освободительное движение в церкви? Введенский высказался за лишение патриарха Тихона сана и одновременно за упразднение самого института патриаршества[379]. Судя по занесенным в стенограмму выкрикам: «Правильно! Верно!», именно эти предложения вызвали среди слушателей наибольшие одобрение и поддержку.
«Я знаю, – завершал свое выступление Введенский, – иногда церковным людям (в особенности, находящимся за пределами этой залы) этот акт представляется нехристианским, актом сведения личных счетов, актом мести. Неправда… Я не сомневаюсь в том, что Собор, извергая Тихона из сана, сделает это со спокойной совестью, что это не акт мести, а Суд Божий, действующий через наше недостоинство… Церковь приветствует власть рабочих и крестьян. Она хочет полноты правды, она говорит: все отныне идем за Христом, и со Христом, осуществим его социальную правду, которая сейчас рождается в мире. Мы не губим церкви, мы любим ее, и мы снимаем анафему»[380].
Прений по докладу не открывали – и так всё всем было ясно! Все всё поддерживали! А пока предоставили слово секретарю Собора А.И. Новикову, который зачитал постановление собора обновленческих епископов по делу патриарха Тихона, состоявшее накануне: «По бывшем суждении о патриархе Тихоне, собор епископов пришел к единогласному решению, что патриарх Тихон перед совестью верующих подлежит самой строгой ответственности: каре, лишения сана и звания патриарха за то, что он направлял всю силу своего морального и церковного авторитета на ниспровержение существующего гражданского и общественного строя нашей жизни, чем подвел под угрозу самое бытие Церкви».
Осуждение патриарха Тихона и его деятельности «как контрреволюционной» закреплено было и в Соборной резолюции, гласившей: «Собор на основании канонов церкви сим объявляет патриарха Тихона лишенным сана и монашества и возвращенным в первобытное мирское положение. Отныне патриарх Тихон – мирянин Василий Бе л лавин».
Собор признал сам факт восстановления патриаршества на Поместном соборе 1917/1918 г. «определенно политическим, контрреволюционным» и потому отменил принятое на нем соборное постановление о восстановлении патриаршества [381].
Патриарх Тихон покинул Троицкое подворье 19 мая 1922 г., намереваясь поселиться в Донском монастыре[382]. Путь был долог… По дороге он заехал к Иверской часовне помолиться перед чудотворным образом. Сразу же собралась толпа богомольцев, которых патриарх благословил… Вот, наконец, и конечная точка маршрута – Донской монастырь. Патриарх устроился в небольшом двухэтажном домике возле колокольни Святых ворот, в так называемых казначейских покоях, о чем он известил ГПУ [383]. Монастырь, сохранивший свои стены и врата, оказался идеальным местом для изоляции патриарха.
Только в последние 20–25 лет стали известны более или менее подробные сведения о различных сторонах жизни патриарха в заточении. Опираясь на них, мы можем реконструировать этот один из самых тяжких эпизодов биографии Тихона.
Поначалу режим изоляции был достаточно условным: практически без досмотра патриарх получал многочисленные посылки, письма; принимал посетителей. При патриархе неотлучно был его келейник Яков Полозов. Дежурство караульных было фактически символичным, да и то только в течение дня, а потом они уходили из монастыря. О повседневных надобностях патриарха – приготовлении пищи, стирке, уборке – заботились женщины, жившие поблизости от монастыря.
Вот как, к примеру, описывается в одном из рапортов дежурившего красноармейца день 25 июня:
Как ни был патриарх отринут от церковной жизни за пределами монастыря, все же сведения о церковных событиях доходили до него: либо через нелегальные записки, либо через газеты, даваемые ему. Особо гнетущее воздействие оказала информация о расстреле 12 августа близ Петрограда осужденных за противодействие изъятию церковных ценностей митрополита Вениамина (Казанского), архимандрита Сергия (Шеина), Ю.П. Новицкого и И.М. Ковшарова. Патриарх слег и в течение недели не вставал. Власти вынуждены были допустить к нему врачей.
С разрешения Тучкова патриарх мог отвечать на отдельные письма и телеграммы. Так, вплоть до конца июля он получал информацию от сотрудников АРА и международных отделений Красного Креста о поступлении в его адрес продуктовых посылок из-за рубежа. Все их патриарх расписывал по епархиям, наиболее страдающим от голода. Так, 7 июня в заявлении, переданном позднее Тучкову, он писал:
Но к концу лета – началу осени 1922 г. ситуация меняется. Это было связано с фактическим началом следственных действий по делу патриарха в соответствии с вынесенным 5 мая 1922 г. Московским трибуналом постановлением. 25 августа ГПУ, ответственное за следствие над патриархом, выносит собственное постановление о домашнем, «под стражей», аресте патриарха. Охрану теперь следовало организовать силами сотрудников ГПУ.
Через неделю, 31 августа, состоялся и первый выезд за пределы монастыря, в ГПУ на допрос, который проводил начальник 6 отделения секретного отдела ГПУ Е.А. Тучков [386].
Патриарх неспешно прочитал еще раз прослушанный текст и поставил подпись.
Патриарх начал было отвечать, но Тучков мягко остановил его: «Чтобы и сейчас, и в дальнейшем у нас не возникло споров о том, кто и что сказал, свои ответы на мои вопросы Вы заносите в протокол лично… Не торопитесь, время есть… Вот вам перо».
Патриарх подвинул поближе к себе бланк. Он понимал, что в этой ситуации надо было обдумывать каждое слово, чтобы не столько себя, сколь других не подставить под удар… Он несколько минут сидел, закрыв глаза, губы его беззвучно читали молитву… Тучков деликатно встал из-за стола и отошел к дальней стене кабинета, под окно, в которое так заманчиво светило яркое августовское солнце. Словно преодолев внутреннюю преграду и собравшись с силами, патриарх взял в руки перо и на бумагу ложатся строки:
Прошел час, видно было, как трудно патриарху даются признательные показания, как всплывает в его сознании совсем недалекое прошлое, личное и церкви, как неожиданно затруднительно оказывалось выразить словами то, что перевернулось в его душе, что отжило и с чем расставался, а что еще так дорого и не отпускает. Преодолевая себя, он продолжал:
Патриарх прекратил писать, положил перо и, обращаясь к Тучкову, промолвил: «Наверно это все, что я могу сегодня вспомнить и описать на ваши вопросы… – передавая при этом заполненные листки Тучкову. – Я утомлен, нервен и мне хотелось бы вернуться в свои покои в Донском». Тот бегло просмотрел текст и не стал спорить, понимая и трудности первого дня допроса для патриарха, и то, что еще есть немало времени для новых встреч.
…В эти же часы, пока патриарх находился в ГПУ, в Замоскворецком районном отделе ГПУ спешно было созвано совещание оперативного отдела. Начальник отдела Соловьев говорил о новом задании от руководства:
Поднялись две: Мария Семенова (в последующем в замужестве – Вешнева) и Надежда Сиднева.
Когда все вышли, начался инструктаж: «К каждой из вас будут приставлены еще по два красноармейца, и Ваша задача постоянно быть при бывшем патриархе, меняясь через двое суток. В отдел не приходите… Пока будете в Донском, паек вам выдаваться не будет. Есть договоренность, что питать вас будет «старец». От этих харчей отказываться не следует… Вопросы?»
Чуть отъехали за Калужскую заставу, потянулись сараи, развалы, бараки, кривые улицы, пустыри… Прямо деревня. Место выглядело безлюдно, угрюмо и неприглядно. Наконец, впереди показались красно-коричневые стены монастыря, небольшие группки людей, направлявшиеся в ворота. Въехав во двор, подкатили к двухэтажному домику, что прилепился к стене у проездной башни.
Сразу за входной дверью была маленькая прихожая. От нее крутая и узкая каменная лестница в два марша вела на второй этаж. На первой площадке – комната для караула. Из нее был выход, через стеклянную дверь, на площадку, соединяющую домик с колокольней. Еще на марш выше обнаружились три смежные комнаты, которые занимал патриарх. В каждой комнате по два окна – по-старинному маленькие. Убранство комнат все из прошлого: узкие зеркала с мутными стеклами, узкие деревянные диваны, резные лари, маленькие столики, а на них резные и кованые шкатулки. В передних углах образа в дорогих окладах. Имелись две низкие печи, изукрашенные голубыми изразцами. Только в дальней комнате, где, собственно, и жил патриарх, старинный стиль нарушен. Там были кровать с никелированными шишками, солидный письменный стол, мраморный умывальник. На столе лампа с зеленым абажуром.
После ознакомительной пробежки по комнатам спустились в комнату на первом этаже. Против двери у стены канцелярский стол. Налево клеенчатый топчан, направо деревянная скамья со спинкой, один стул. Под потолком тусклая лампочка. Типичное караульное помещение… расселись, как могли.
Хлопнула входная дверь. Вошел патриарх Тихон, за его спиной прятался какой-то человечек и двое вооруженных красноармейцев. Соловьев, бравируя перед своими подчиненными, слегка хлопнул патриарха по плечу: «Как жизнь… синьор?»
Патриарх улыбнулся, поздоровался и вопросительно поглядел и на Соловьева, и на остальных присутствовавших. Надежда с любопытством из-за плеча начальника рассматривала узника. Вид у него был представительный. О таких говорят – дородный. Правда, лицо некрасивое, простоватое – мужицкое.
Зато очень интересные глаза: глубоко посаженные, умные, серые – говорящие.
Соловьев обвел команду рукой и проговорил: «Гражданин Беллавин, это новые члены караульной охраны и вас, и вашего дома. Попрошу, чтобы все – посылки, почта, посетители – проходило через них. Все должно быть зафиксировано». Достал из-за пазухи толстый блокнот и со словами: «Вот, товарищи, дежурный журнал, сюда все и записывайте… исправно», – положил на стол.
К появлению новых охранников у патриарха уже был выработан режим пребывания в затворе, который сохранился и в последующие месяцы. В шесть утра он просыпался. Выходил на площадку и, обнаженный по пояс, делал гимнастику. Затем тщательно умывался. После этого долго молился. Ближе к девяти приходило время завтрака. Всегда по утрам работал за письменным столом. За час до обеда, тепло одетый, выходил на стену, прогуливался до башни и обратно. К этому времени двор перед башней заполнялся верующим народом, желавшим увидеть его и получить благословения. Патриарх подходил к краю стены и молча благословлял их крестным знамением. Верующие опускались на колени, истово крестились, шептали молитвы, матери поднимали вверх детей. Все молча… разговаривать было не положено. В эти интимные минуты общения пастыря со своей паствой; часовые не выходили из дома, но из окна держали узника в поле своего зрения. В час – обед и до трех отдых. В четыре Тихон «кушал чай», как отмечали современники, чай с лимоном – человеческая слабость патриарха, а после вновь садился за стол: писал или читал.
Патриарху ни с кем нельзя было видеться и вступать в общение, а посетителей бывало много. Порядок их приема был установлен следующий: часовой звонил, дежурный впускал его в прихожую и выслушивал суть просьбы посетителя; после этого следовал доклад патриарху и потом ответ патриарха передавался посетителю. Чаще всего «узнику» несли разнообразные дары: дрова, мед, свечи, муку, овощи, фрукты, полотно… Нередко Святейший, видя из окна своей келии некоторых из этих бескорыстных благотворителей, в любую погоду дежуривших внизу под деревьями, открывал форточку и, высунув руку, благословлял их. Люди кланялись руке, осенявшей их крестным знамением, и слезы при этом лились из их глаз; для них это было большой радостью и лучшим вознаграждением за их немалые труды и тяготы в попечении о дорогом и глубоко любимом и почитаемом ими Святейшем… Бывали (и не раз!) случаи, когда этих женщин, дежуривших под окнами заключенного патриарха, разгоняли, ловили, переписывали, фотографировали и всячески «стращали» различными милицейскими приемами. Но это почти не оказывало воздействия, и они вновь и вновь, день за днем, приходили к домику патриарха.
В осенне-зимнее время, обычно в пять часов, топили печи. Патриарх любил тепло. Он прогуливался по комнатам с кочергой, а то присаживался на маленькой скамеечке перед огнем, долго смотрел на него, задумчиво помешивая дрова. Что вспоминалось при этом: Америка, Торопец, Ярославль..? Иногда к нему подсаживались его «сторожа». Вместе любовались огнем, а то и пекли картошку и тут же ели ее, душистую и хрустящую. Дружелюбно разговаривали о чем-то отвлеченном. Однажды в один из таких «тихих» моментов красноармеец вдруг спросил: «Скажи, отец, а Бог-то есть?»
Казалось, патриарх и не удивился, и не рассердился такому бестактному вопросу. «Как же тебе, неверующему, объяснить… Он есть… и в прошлом, и в настоящем, и в будущем… Только понять Его с кочергой у печки нельзя… Душа должна говорить, а глаза – видеть… Внутри человека сокрыто Богопознание… Есть Он, есть… И вам отрыться может сия тайна… Душу только надо раскрепостить от скверны, от уз забот мелких, от греховных мыслей и дел.
Поскольку патриарх, общительный по натуре человек, страдал от одиночества, то его «контакты» с охраной на то время были единственной возможностью человеческого общения. Спускаясь в караулку, он интересовался и тем, что читает его стража. С охотой брал книги и особенно журналы, просматривал. Однажды, возвратив прочитанный журнал, спросил Марию, к которой он заметно испытывал расположение:
В другой раз, возвращая сборник стихов Анны Ахматовой, заметил: «Не стоит увлекаться такой тематикой, она слишком будуарна». Мария чуть не фыркнула. В голове пронеслось: «Патриарх заботится о моей нравственности!» Но ответила в примирительном тоне: «Меня не интересует содержание, т. к. оно достаточно однообразно, но мне нравится форма – лаконичность и конкретность деталей».
В семь часов патриарху подавали ужин, и после этого он до утра не выходил из своих комнат, и охрана его не видела.
Самым хлопотливым днем недели была среда. После вечернего чая приходила женщина, «монашка», как про себя ее называли дежурные, – немолодая, интеллигентная, в строгом и темном. Она располагалась на нижней площадке, а на верхнюю выносили кресло для патриарха. Дежурный стоял в середине лестницы, между ними, прислонившись к стене. Женщина доставала тетрадь и карандаш. Патриарх сидел уютно, откинувшись на спинку, вытянув ноги и закрыв ладонью глаза. Они обсуждали и составляли меню на завтрак, обед, полдник и ужин на всю следующую неделю. Иногда это продолжалось три часа, до самого ужина. Поначалу это казалось забавным, но потом охрана поняла, что для Тихона это была своеобразная отдушина в его затворнической жизни.
В дни допроса, о которых извещали заранее, как правило, в районе 10–11 утра за патриархом приезжал шикарный шоколадный лимузин, внутри отделанный белой лайкой, «какого-то Рябушинского», как говорили сотрудники охраны, и увозил в ГПУ. На той же машине патриарх возвращался к часам 5–6 вечера. Было заметно, что эти поездки изрядно его выматывали. Некоторое время он «приходил» в себя, прогуливаясь по комнатам своего затвора.
…В ходе допросов сотрудники ГПУ занимались сбором фактического материала, стараясь максимально полно и объемно; выстроить и сформулировать представление о «контрреволюционной» деятельности Тихона и его «подельников».
В октябре 1922 г. при ЦК РКП(б) была создана Комиссия по проведению отделения церкви от государства (Антирелигиозная комиссия), которую в январе 1923 г. возглавил Е.М. Ярославский. Уже в первом же протоколе заседания комиссии от 30 января, подписанном Ярославским, значится рассмотренный вопрос «О Тихоне» и принятое по нему постановление:
На Комиссию была возложена задача выработки содержания обвинений против патриарха, решение вопросов о сроках процесса, его обвинителях и защитниках, о составе свидетелей и т. д. Связь Комиссии с ГПУ осуществлялась через ее бессменного секретаря Е.А. Тучкова – заведующего 6-м отделением (отделом) секретного отдела ГПУ.
Патриарх, находясь в изоляции, страдал от невозможности служить в храме, расположенном в каких-то ста метрах. Не раз он обращался в ГПУ, Верховный суд, особенно накануне больших праздников, с просьбой допустить в храм, но получал отказ за отказом. Не допускали к патриарху и священников для тайной исповеди. Оставалась, кроме личной молитвы, одна ниточка, связывавшая патриарха с храмом, священнодействием и обрядами. Он часто просил о причащении.
Тогда дежурные посылали красноармейца в церковь. И спустя некоторое время в окно было видно, как к домику патриарха приближался священник в полном облачении, неся на голове чашу со Святыми Дарами, покрытую воздухами, а за ним часовой с ружьем. В обязательном порядке каждый раз присутствовал и кто-то из «начальников» ГПУ.
…Накануне наступающего 1923 г. Мария спешила на свое последнее в истекающем году дежурство. Войдя в ворота, удивилась: как красиво в Донском монастыре! Выпал снег, и деревья, кусты, памятники и надгробья монастырского некрополя стояли в белых шапках причудливо-сказочные. От сверкающей и нетронутой белизны светлее стало в доме патриарха. Ближе к полуночи сотрудники ГПУ сидели в своей караулке, переживая, что в такой светлый праздник они далеко от своих родных и любимых. В доме было тихо… Но вот до их слуха стали доноситься удары колокола – верующие праздновали в соборе наступление Нового года, поздравляя друг друга и обращаясь к друг другу с добрыми пожеланиями… Без сомнения, в эти минуты многие молились о патриархе, о его здравии и скорейшем освобождении. Он это понимал, чувствовал и мысленно был с ними.
Вдруг на лестнице раздались тихие шаги. Удивленные дежурные обернулись в сторону стены и увидели патриарха. В шелковой рясе, с золотым крестом на груди, с тщательно расчесанными серебряными волосами. Он держал деревянный поднос, полный пряников, пастилы, орехов и яблок. Пройдя на середину караулки, он поставил его на стол, низко поклонился и произнес: «С Новым годом, молодые чада!..Будем надеяться, что он станет лучшим в вашей жизни».
В ответ и патриарх услышал от «чад» добрые пожелания… А потом, оставшись одни, они вскипятили чайник, вызвали третьего своего товарища с улицы… и чашка за чашкой, вприкуску с патриаршими подарками, отметили наступление Нового 1923 года.
В январе-феврале наступившего года патриарха вывозили на допросы в ГПУ фактически еженедельно. Вопросы были все те же: кто писал послания, в том числе и от 28 февраля… Как послания и письма патриарха попадали к Колчаку, Деникину, Врангелю, к зарубежным епископам… Каково отношение к советской власти, к кампании по вскрытию мощей и изъятию церковных ценностей, к Карловацкому собору и заграничной иерархии… Складывалось ощущение, что следователи что-то уточняют, дописывают, готовят.
Действительно, в последний день февраля старший помощник прокурора Республики Н.В. Крыленко представил проспект обвинительного заключения по делу патриарха Тихона. Ему инкриминировалась «политическая контрреволюция» в период Октябрьской революции и в годы Гражданской войны, а также на него возложили всю ответственность за инциденты и жертвы при изъятии церковных ценностей. Тихон признавался «опасным для Республики» и потому в отношении него предлагалось избрать меру наказания в соответствии со статьями 63, 77 и 119 УК РСФСР, предусматривавшими возможность вынесения высшей меры наказания – расстрел[389].
Особо оговаривалось, что следствие будет продолжать собирать дополнительный материал в целях, во-первых, доказательства связи Тихона с зарубежной и внутренней «церковной и политической контрреволюцией», а, во-вторых, для характеристики деятельности Поместного собора в его отношении к советской власти, к мероприятиям по отделению церкви государства в период Гражданской войны.
13 марта 1923 г. во время очередного допроса Тихону предъявляли обвинение в преступлениях по «расстрельным» статьям Уголовного кодекса. На конец марта было запланировано начало судебного процесса.
Однако резкое ухудшение состояния здоровья Ленина изменило планы Политбюро. Опасаясь, что «контрреволюционеры» смогут использовать ситуацию и будут «сеять панику и всякие провокационные слухи», прежде всего среди крестьян, возбуждая тем самым недовольство политикой советской власти в широких массах, Политбюро признало целесообразным не открывать в назначенное время процесс.
Параллельно ставилась задача расширения круга основных обвиняемых. По мнению следствия, это могли быть: митрополит Новгородский Арсений (Стадницкий), митрополит Владимирский Сергий (Страгородский) и епископ Ямбургский Алексий (Симанский). В конце концов, следствие остановилось на кандидатуре митрополита Арсения (Стадницкого). Сошлось на удивление все – предреволюционная церковная деятельность владыки Арсения, участие в деятельности Государственного совета, включение его в состав трех кандидатов по выборам патриарха, фактическое его положение руководителя пленарными заседаниями Поместного собора и близость к патриарху Тихону, у которого он проживал в Подворье.
22 марта 1923 г. заместитель председателя ГПУ И.С. Уншлихт подписал ордер на арест Арсения, и он был препровожден в Бутырскую тюрьму. В доме родственников, где он до этого жил, был проведен тщательный обыск, изъяты переписка, документы, деньги. 24 марта Арсению было предъявлено постановление о привлечении в качестве обвиняемого по делу о противодействии исполнению декрета об изъятии церковных ценностей.
Персональная ответственность за обеспечение «дела» возлагалась на Комиссию в составе А.И. Рыкова, Н.В. Крыленко и М.И. Калинина. На время ее заседаний, как правило, присоединялся и Ем. Ярославский. Документы показывают, что Крыленко и Ярославский тяготели к «быстрому и решительному» действию в отношении патриарха, тогда как Рыков и Калинин выступали за более осмотрительное и осторожное поведение, более мягкую линию в отношении Тихона. В таких случаях спорный вопрос выносился на заседание Политбюро. Чаще верх брали сторонники жесткой линии[390].
В начале апреля 1923 г. «дело» патриарха Тихона передается в Верховный суд РСФСР, который непосредственно начал подготовку судебного процесса над патриархом Тихоном. 17 апреля 1923 г. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда утвердила Обвинительное заключение, в котором перечислялись преступления патриарха и привлекаемых вместе с ним митрополитов Арсения и Никандра, а также П.В. Гурьева: контрреволюционная деятельность, неисполнение декретов советской власти и возбуждение населения к массовым волнениям с использованием религиозных предрассудков масс. 19 апреля утвержденное Обвинительное заключение предъявляется Тихону, и он переводится из Донского монастыря во Внутреннюю тюрьму ГПУ на Лубянке, где уже находились его «подельники»[391]. Начало судебного слушания было назначено на 24 апреля.
Но в очередной раз суд был вновь отложен, теперь уже по предложению Ф.Э. Дзержинского, писавшего в записке в Политбюро: «Полагаю, что необходимо отложить процесс Тихона в связи с разгаром агитации за границей (дело Буткевича) и необходимостью более тщательно подготовить процесс»[392]. А 23 апреля в Верховный Суд поступило заявление Московского губернского прокурора о привлечении к «делу» патриарха Тихона нового обвиняемого – епископа Коломенского Феодосия (Ганецкого) [393]. И потому все «дело» было отправлено на доследование: предположительно, процесс откладывался на месяц.
Ситуация, складывавшаяся вокруг процесса над патриархом Тихоном, в партийном и государственном аппарате воспринималась неоднозначно. Большинство склонялось к тому, что собранных «улик» и «доказательств» достаточно и для начала процесса, и для осуждения патриарха. Такую позицию отстаивала, в частности, Антирелигиозная комиссия. Ярославский и его единомышленники выдвинули идею проведения до начала судебного процесса Обновленческого собора. Он, по их мнению, должен был осудить «контрреволюционную деятельность» Тихона, отстранить его от руководства церковью и лишить сана. Добавим, что, вступив в «контакт» с обновленцами, эта часть партийно-советских работников оказалась под прессингом обновленческих лидеров, которые призывали не только к суровому наказанию Тихона как «контрреволюционера», но и стремились руками государства расчистить себе путь к церковной власти.
Но были среди партийно-советских лидеров и те, кто, не отрицая «виновности» Тихона, все же выступали против вынесения патриарху смертного приговора. Один из них – нарком иностранных дел Г.В. Чичерин. В письме И. В. Сталину (10 апреля 1923 г.) нарком прямо указывал на тот негативный эффект, который в странах Запада уже вызвала казнь католического прелата Буткевича по обвинению в сопротивлении изъятию церковных ценностей из костелов, и предупреждал о возможных негативных внешнеполитических последствиях при вынесении Тихону смертного приговора. «Одним словом, – писал нарком, – вынесение смертного приговора в деле Тихона еще гораздо больше ухудшит наше международное положение во всех отношениях. Выносить же смертный приговор и потом отменять его, как будто под давлением других государств, для нас крайне невыгодно и создает в высшей степени тяжелое впечатление»[394].
Политбюро, рассматривая на своем заседании 12 апреля 1923 г. письмо Г.В. Чичерина, не приняло доводы наркома. Более того, оно постановило максимально активно готовиться к суду над патриархом Тихоном и широко вести пропагандистскую деятельность.
Но все же нельзя было не учитывать складывавшееся неблагоприятное мнение зарубежных политических и общественных сил о процессе над Тихоном, как и многочисленные обращения, телеграммы и запросы иностранных общественных и религиозных организаций и деятелей в его защиту. Немаловажно было и то, что среди рядовых верующих и приходского духовенства, как отмечалось даже в оперативных сводках ГПУ, «большинство относится сочувственно к Тихону» [395].
…В середине дня 8 мая 1923 г. во Внутренней тюрьме ГПУ царило оживление. В коридоре перед дверями одной из камер собрались охранники, представители тюремного ведомства, VI отделения ГПУ и Верховного суда РСФСР.
Неожиданно для узника кто-то повернул ключ, и дверь распахнулась… На пороге стоял Е.А. Тучков.
Вперед выступил незнакомый Тихону человек. Аккуратный, в сером официальном костюме… «Надо же, – подумалось патриарху – и даже галстук при нем». Достав из такого же серого портфеля лист бумаги, тот зачитал: «Коллегия Верховного суда РСФСР, рассмотрев обращение Поместного собора Православной церкви с просьбой о встрече с бывшим патриархом Тихоном для вручения ему решений Собора, постановила: разрешить делегации Собора в составе восьми человек встретиться с бывшим патриархом Тихоном; место встречи – Донской монастырь».
Тотчас все направились к рядом расположенным выходным дверям, за ними, во дворе, уже ждала машина. Тучков сел впереди. На заднем сиденье расположился патриарх. По бокам от него – секретарь Суда и охранник. Вскоре были на месте, в Донском монастыре. Тучков лично проводил патриарха в его бывшие покои, где он находился до помещения во Внутреннюю тюрьму ГПУ.
Через два часа к домику подошла делегация обновленческого Собора во главе с митрополитом Сибирским Петром (Блиновым) и поднялась в покои патриарха. Для Тихона то были незнакомые люди, всплывшие, как пена, в бурных водах раскольнического половодья.
Встал член делегации А.И. Новиков и стоя зачитал тексты принятых постановлений, уточнив при этом, что епископы голосовали единогласно, а при голосовании на Соборе было шестеро воздержавшихся.
Положив перед собой Акты и бегло просмотрев их, патриарх заметил: «Да… добрая половина епископов-подписантов мне неизвестна. Кто они и откуда? Православны ли они?» Патриарх смотрел на митрополита Петра, адресуя ему вопросы.
Вопросы патриарха оставались без ответа. Лишь Новиков произнес: «по всем этим вопросам есть подробнейший доклад, а здесь представлены только конечные определения».
Петр подхватил: «Речь не о том, что Вы считаете правильным или неправильным… Решения приняты. От Вас требуется не согласие или несогласие, а только формальное подтверждение росписью, что Вам это прочли.
Казалось, можно было расходиться. Но выяснилось, что обновленческая делегация приготовила еще один «сюрприз» для Тихона.
Глава делегации митрополит Петр, обращаясь к патриарху, проговорил:
Петр требовал и второй, и третий раз. Возбужденно, чуть ли не кричал:
Но в ответ услышал вновь твердое: «нет!»
На помощь Петру бросился архиепископ Леонид (Скобеев):
И как члены делегации ни настаивали, ни укоряли, ни запугивали, кроме подписи патриарха под актом об отказе снять священнические одежды, они ничего от него не добились. Говорить более было не о чем. Делегация ретировалась. Тихон остался в Донском монастыре, в своих прежних покоях.
Молва разнесла среди верующих информацию о возвращении патриарха в Донской. К нему шли и шли, чтобы, по возможности, увидеть, услышать, получить благословение. Порой случались удивительные встречи…
Утром 15 мая через Северные ворота монастыря вошел епископ Андрей (Ухтомский). Впереди он заметил нескольких богомолок, привычно стоявших возле домика патриарха и через форточку берущих у него благословение. Епископ, сразу же оценив ситуацию, поклонился патриарху до земли. Из форточки донеслось:
Вдруг форточка закрылась. Через 3–4 минуты епископ подошел ближе и форточка вновь открылась. Патриарх показался в ней, поманил пальцем и быстро сказал: «Только посвящайте людей надежных, чтобы не были изменниками Святой Церкви». После этого патриарх махнул рукой и скрылся[396].
…В середине мая 1923 г. доработанное «дело» патриарха, теперь уже бывшего, как считала власть, вновь передается в Верховный Суд РСФСР. Казалось, настает решительный момент, и процесс вот-вот будет открыт. Но этого не произошло. Можно предположить, что в условиях, когда цели, ради которых затевался процесс, частично были достигнуты: (патриарх низложен, церковь раздроблена, ширится обновленческое движение), добавилась еще одна: – добиться от низложенного патриарха публичного «политического раскаяния». Это было особенно необходимо с точки зрения внешнеполитического реноме власти. В частности, в связи с так называемой нотой Керзона, в которой содержался протест в отношении суда над патриархом Тихоном и общего «преследования» религий и церквей в Советской России[397].
По некоторым сведениям, патриарх Тихон 8 июня был перевезен из Донского монастыря в больницу, поскольку его состояние здоровья внушало опасение. Предположительно, он пробыл там до двух недель. А затем вновь был помещен во Внутреннюю тюрьму ГПУ. Все это время Комиссия Ярославского неоднократно обращалась к судьбе патриарха Тихона, формулируя перед Политбюро свою позицию о возможности его освобождения из-под ареста. Получив согласие от Политбюро, Комиссия в составе: Ярославский, Менжинский, Попов и Тучков – собралась 12 июня для окончательной выработки условий освобождения. По итогам обсуждения постановили, во-первых, что следствие по делу патриарха надо продолжать без ограничения срока и, таким образом, быть готовыми в любой момент предъявить ему обвинение. А, во-вторых, сообщить Тихону, что по отношению к нему может быть изменена мера пресечения, если… И далее следовал перечень из девяти пунктов, среди которых главное – заявление с раскаянием в «преступлениях против советской власти, рабочих, крестьянских масс»; признание «справедливости» привлечения его к суду; выражение лояльности к советской власти; «открытое отмежевывание» от всех зарубежных контрреволюционных организаций, в том числе и от Карловацкого собора[398].
Собственно, ничего нового в этих требованиях не было. Все эти вопросы, в той или другой форме, начиная с мая 1922 г. и в последующем, неоднократно задавались патриарху в ходе допросов. Он на них отвечал, объясняя мотивы своей враждебности к советской власти, признавая свою вину, в том числе и во всех упоминаемых в Обвинительном заключении его посланий, и раскаиваясь в содеянном, заявляя о лояльности к власти и осуждая заграничное ВЦУ и иерархов… Думается, в его внутреннем настрое уже свершились серьезные изменения, и в отношении власти, и в отношении места и роли церкви в новом обществе. Достаточно ознакомиться, к примеру, с протоколами допросов патриарха от 31 августа, 26 декабря и 29 декабря 1922 г., 2 января, 16 февраля 1923 г. [399] Но на тот момент сформировавшаяся во многом новая позиция, излагаемая патриархом в этих признательных документах, была известна лишь ему, да следователям. В публичную сферу, в российское общество она не транслировалась. Теперь же, если перспектива суда сходила на нет, для власти было принципиально важно, чтобы патриарх публично признал то, что признавал в ходе следствия. Поэтому перед ним и поставили такое условие.
После тяжких раздумий Тихон принял ультиматум власти. Спустя четыре дня, 16 июня, он направляет в Верховный суд РСФСР собственноручно написанное заявление. В нем он фактически обобщил свои высказывания, ранее сделанные на допросах (даже в тех же словах и выражениях, что и в протоколах), и признал свою былую «враждебность к советской власти», выразившуюся в воззвании по поводу заключения Брестского мира, в анафематствовании советской власти, в воззвании против декрета об изъятии церковных ценностей, и справедливость выдвинутого в отношении него обвинительного заключения. Завершил патриарх заявление словами: «Я отныне советской власти – не враг. Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции»[400].
Нам представляется, что это не способ или некая уловка уйти от ответственности, а слова, свидетельствующие об искреннем переосмыслении патриархом столь сложных и тяжких обстоятельств жизни России, Православной церкви и своей личной судьбы в прошедшие годы. Он не мог не понимать, что если в церковной среде было немало тех, кто ему сочувствовал и поддерживал, то за пределами церкви такой поддержки у него не было, все же общество стало иным, чем в те дни, когда он был избран на патриарший престол. Думается, что имеющие хождения в литературе рассуждения о «принудительном или условном авторстве» посланий патриарха, в том числе и этого заявления, мягко говоря – недопустимая вольность авторских суждений, не опирающихся на документальную основу и целиком выстроенных на личных субъективных, конъюнктурно-политических воззрениях.
Заявление патриарха в Верховный суд в спешном порядке рассматривалось по инстанциям, в том числе 26 июня в заседании АРК, которая постановила:
• патриарха Тихона из-под стражи освободить 27 июня;
• поручить ГПУ проводить постепенную ликвидацию дел, связанных с изъятием ценностей, воззваниями Тихона, освобождая от наказания тех тихоновцев, которые публично заявят о своем раскаянии;
• в отношении тех церковников, кои не пожелают раскаяться в своих преступлениях, а будут продолжать свою деятельность и впредь, независимо от заявлений Тихона, продолжать политику репрессий;
• поручить ГПУ в течение ближайших 3 месяцев пересмотреть все дела высланных церковников на предмет амнистирования наименее из них вредных[401].
Можно предполагать, когда было уже окончательно ясно, что патриарха освободят, а его здоровью ничто не угрожает, 25 июня он был скрытно перевезен в Донской монастырь.
…26 июня 1923 г. Мария, как обычно, к 9 часам была уже в домике патриарха. Ожидавшая ее Надежда быстро ввела в курс дела, показала тетрадь с записями приходивших накануне, предупредила о звонке из районного отдела: «быть начеку», поскольку ожидается начальство. Правда целей не объявляли, а просто заставили волноваться и ждать. О напарнике-красноармейце сообщила, что он вновь на стене, следит за порядком и минут через 10–15 спустится.
Мария немного прибралась в караулке, разложила на столе свой нехитрый скарб: тетради, ручки, часы, чашки… Присела за стол, чтобы сделать первую запись в журнал дежурства. Послышались шаги… по лестнице спускался патриарх. Мария взглянула – патриарх выглядел бодрым, помолодевшим… В ладонях перед собой на папиросной бумаге он держал салфетку. Беленькая, с тонкой вышивкой, она казалась живой – вспорхнет и улетит.
Патриарх обратился:
Патриарх, как бы прочтя ее мысли: «подарок от заключенного? Нельзя!», покачивая салфетку, сказал: «Это же не предмет. Материальной ценности он не имеет. Это символ, память о днях в Донском».
…Заявление патриарха Тихона в Верховный суд и его освобождение из-под стражи вызвало и в России, и за ее пределами буквально шок, посеяв недоумение, смутив и озадачив одних и даже раздосадовав других. Циркулировало множество толкований причин свершившегося: от положительного влияния общественного мнения Запада и ноты Керзона, до результата внутрипартийной борьбы за власть.
Если суммировать впечатления и мнения того времени внутри Православной церкви о «раскаянии» Тихона, то все же представляется, что для подавляющего числа рядовых членов церкви – мирян оно не вызвало какого-либо острого протеста и возражения, удивления и недовольства. Скорее воспринималось как давно назревший и правильный шаг главы церкви в вопросе признания реально существовавшего в стране политико-правового статус-кво. Еще и еще раз подчеркнем, что рядовая верующая масса, политически поддержавшая большевиков и жизнью своей защищавшая новую власть на фронтах Гражданской войны, и в обыденной, гражданской жизни, была не просто лояльна власти, а рассматривала ее как «свою», как «выбор народа». В их сознании давно произошло «отделение» церковного и политического. Если в царской России быть православным означало быть монархистом и наоборот, и это единение было нерасторжимым, скрепляясь клятвой (присягой) именем Божиим, то в Советской России православно верующие, оставаясь в вере своей верными Православной церкви, в гражданском отношении вели себя сообразно своему новому политико-правовому выбору.
Да и среди духовенства немало было тех, кто воспринял поступок патриарха как решительное «отделение» церкви и политики, как осознание и признание патриархом ошибочности своей противоправительственной деятельности.
В обновленческой иерархии и духовенстве «раскаяние» бывшего, как они продолжали считать, патриарха Тихона поначалу было воспринято как шаг положительный. Они указывали, что тем самым подтверждалась правота их осуждения «политиканства» патриарха. Кроме того, они надеялись, что он оттолкнет верующих Патриаршей церкви от Тихона и церкви в целом и «направит» их в Обновленческую церковь.
Перемены в позиции патриарха оказались и в центре внимания церковной эмиграции. Зарубежная церковь посчитала политически неприемлемым содержание письма патриарха в Верховный суд и фактически пошла на разрыв с Православной церковью в России и ее главой, патриархом Тихоном.
Антирелигиозная комиссия, рассматривая 5 августа 1923 г. сложившуюся ситуацию вокруг освобождения Тихона, зафиксировала в своем протоколе партийно-советский взгляд на события, связанные с «раскаянием» патриарха Тихона и освобождением его из-под ареста:
а нем 27 июня 1923 г. в Донской монастырь прибыл Тучков, в форме, при параде, что уже наталкивало на мысль о должных произойти – то важных событиях. И действительно, поднявшись в покои Тихона, он прямо с порога объявил:
Подозвав к себе своего верного келейника Якова Полозова, патриарх наказал ему: «Сообщай всем, кто будет интересоваться, что отныне я буду ежедневно, за исключением праздников, от 9 до 12 часов принимать пастырей и мирян. А сейчас… пойдем искать помещение для патриарха и его иерархов».
Новое помещение для патриарха нашли довольно быстро. Им стал рядом расположенный двухэтажный настоятельский корпус. Прошли по этажам, приглядываясь к комнатам и залам. Наконец выбрали на первом этаже: довольно просторная со сводчатым потолком, тем самым напоминавшая старинные боярские хоромы. В левом углу стоял огромный кипарисовый киот с образом Богоматери, перед которым горела разными огоньками большая серебряная лампада, цепочками прикрепленная к потолку. Около киота на зеленой ковровой дорожке стоял аналой, с раскрытой книгой. Справа от входа – широкий книжный шкаф, этажерка с книгами. У ломберного стола, стоявшего у стены, против входной двери, и покрытого вязаной черной скатертью, из-под которой виднелись ярко-зеленые разводы, – два кресла с высокими спинками.
«Ну что же, мне нравится, – заканчивая осмотр помещений, промолвил патриарх. – Достаточно свободно, но и где работать есть место. Только вот что, Яша, надо местечко присмотреть, чтобы мантию мою повесить, жезл поставить и куколь расположить».
Новость об освобождении патриарха уже разлетелась по Москве. Верующие начали прибывать в монастырь. Когда патриарх вышел из осмотренного здания, его встретила толпа верующих, которые бросились к нему под благословение. Все вместе они направились в Большой собор, где уже начался молебен Николаю чудотворцу.
На завтра, 28 июня, патриарх направился на Лазаревское кладбище, что в Марьиной роще. Ему сообщили, что здесь совершалось погребение популярнейшего московского пастыря – протоиерея о. Алексия Мечева, которого патриарх уважал, ценил и даже награждал крестом с украшением. Патриарх отказался войти в кладбищенский храм, перешедший к обновленцам, и облачался прямо на паперти. Трудно описать взрыв восторга и ликования, что охватил собравшихся на кладбище людей, увидевших патриарха, облаченного в патриаршие одеяния, в белом патриаршем клобуке… Плача от радости, православные христиане подходили под благословение к Святейшему… Патриарх благословил опускаемый в могилу гроб, первый бросил на него горсть земли. Прощаясь с патриархом, толпа выпрягла лошадь из экипажа и сама некоторое время везла экипаж с сидящим в нем патриархом, со всех сторон засыпая его цветами. Тихон «вживую» ощутил отношение простого верующего народа, который бесхитростно выказывал преданность своему патриарху.
В тот же день патриарх служил в Большом соборе Донского монастыря. Не только храм, паперть, но и площадь перед ним были запружены народом. С амвона патриарх заявил, что вновь, после временного перерыва, приступает к исполнению своих пастырских обязанностей.
В течение следующих двух дней патриарх находился в монастыре, проводя совещание с архиереями, обсуждая ближние и дальние планы. 1 июля патриарх вновь служил в Соборе и обратился к пастве с новым посланием. Как его первое после освобождения послание, так и второе – были посвящены двум темам: противостоянию обновленчеству и урегулированию отношений с советским государством.
Патриарх осудил раскольников, которые «отделили себя от единства тела Вселенской Церкви и лишились благодати Божией, пребывающей только в Церкви Христовой». Все их распоряжения объявил недействительными и ничтожными, а совершенные ими таинства церковные – безблагодатными. Осудил он и отверг, как канонически неверные, решения обновленческого Собора, прошедшего в мае 1923 г.
Обращаясь к теме отношений с государством, патриарх повторял и развивал идеи, высказанные им в заявлении в Верховный суд. Главная мысль обращений к пастве: церковь лояльна к государству. «Российская православная церковь, – писал и говорил патриарх, – аполитична и не желает отныне быть ни белой, ни “красной” церковью, она должна быть и будет единою, соборною, апостольской церковью, и всякие попытки, с чьей бы стороны они ни исходили, ввергнуть церковь в политическую борьбу должны быть отвергнуты и осуждены».
Вечером 1 июля Тихон собрал в своем новом кабинете приблизительно до двадцати женщин самого различного положения и возраста, заботившихся о нем в период нахождения его под стражей и делавших для него все, что могли, чтобы удовлетворить по возможности его бытовые нужды. Патриарх усадил всех за стол и сказал им: «Сидите и не вставайте! Вы мне много послужили за последнее время, когда все покинули меня; вы ни на один день не оставили своих забот обо мне – всеми забытом и оставленном. А теперь я сам хочу послужить вам в малости, чтобы хоть немного отблагодарить вас за все. Он сложил руки на груди и, поклоняясь своим гостям, произнес: “Спаси вас Господи!.. Спаси вас Господи!..” и, оборачиваясь в стороны, делал поясные поклоны, приговаривая: «я не забуду до конца своей жизни вашей доброты».
Все были взволнованы, сидели и чуть ли ни плакали. Чаепитие продолжалось два часа, в течение которых Святейший без устали угощал своих дорогих гостей: сам наливал из самовара и разносил каждому чашки с чаем, потчевал вареньем и пирогами с рисом, с яблоками и пр. Среди хозяйственных забот он успевал со всеми поговорить, каждому сказать ласковое или шутливое слово и ко всем вообще проявить свое теплое внимание и хозяйское радушие. Не только для Тихона, но и для всех присутствовавших женщин и девушек вечер был незабываемым, о нем они хранили память всю жизнь.
В первую неделю после освобождения Тихон собрал совещание оставшихся ему верными епископов, проживавших в Москве. Решено было образовать Временное высшее церковное управление. Известно, что в него вошли епископы Иларион (Троицкий) и Гурий (Степанов). Вполне возможно, что были и другие, чьи имена пока остаются неизвестными.
Среди посетителей Донского были и весьма неожиданные персоны. Так, приходил бывший обер-прокурор Святейшего синода А.Д. Самарин. Его интересовал лишь один вопрос: подлинность заявления патриарха в Верховный суд. Когда патриарх подтвердил этот факт, Самарин откланялся со словами: «Тогда этот визит наш – последний, и, простите, мы больше не будем впредь тревожить Ваше Святейшество». Тихон ничего не произнес в ответ, лишь слегка пожал плечами, разведя руки: «вам, мол, виднее!» Как потом не раз говорил Тихон: «А.Д. Самарин состоит обер-прокурором при Даниловском монастыре», имея в виду группу архиереев, объединившихся вокруг епископа Феодора (Поздеевского) – настоятеля Даниловского монастыря и не принявших новую позицию патриарха.
Утвердившись в поддержке достаточного числа православных архиереев, Тихон последовательно наступает на позиции обновленцев. В послании к пастве от 15 июля он охарактеризовал действия А.И. Введенского и других как самовольный «захват» церковной власти и все их распоряжения объявил «недействительными и ничтожными»[405].
Июль – август 1923 г. – время наивысшего взлета популярности патриарха Тихона. Как мрачно признавался А.И. Введенский: «его теперь в Москве на каждом углу засыпают цветами, никогда до ареста он не пользовался такой популярностью». Действительно, тысячи людей собирались в храмы, где служил патриарх, осаждали Донской монастырь, где он продолжал жить, чтобы увидеть, услышать и, если повезет, поговорить с патриархом.
Новая позиция патриарха к советскому государству способствовала тому, что постепенно снимались ограничения на его церковную деятельность, разрешался выезд на службы за пределы монастыря в различные храмы Москвы и даже ближайшего Подмосковья. Как свидетельствуют участники служб с его участием, Тихон служил просто, без аффектации и внешней экзальтации, но с глубоким религиозным чувством. В момент причащения лицо его освещалось внутренним светом, он намного дольше, чем было положено, застывал, склонившись, перед престолом с Телом Христовым на дрожащих старческих руках. В обычном же общении патриарх оставался таким же, как и раньше. Он как бы не замечал свою громкую славу, по-прежнему принимал многочисленных посетителей, относился ко всем вежливо и внимательно, добрая шутка всегда была у него на устах. Как выразился один из посетивших его архиереев: «все хи-хи и ха-ха, и гладит кота».
С середины июля в Москве демонстрировался кинофильм «Тихон после раскаяния», где запечатлены его служения в Сретенском монастыре и на Ваганьковском кладбище у могилы патриаршего архидиакона К. Розова. Лучшие кинотеатры столицы: «Арс», «Форум», «Уран», где шел этот фильм, с раннего утра осаждались толпами желающих попасть на киносеансы. Перекупщики продавали билеты по невероятно высоким ценам: билет «на Тихона» стоил примерно столько же, сколько билет «на Шаляпина».
Организуемые в известных залах Москвы (Консерватория, Политехнический музей) диспуты на церковные темы с участием обновленцев и тихоновцев перерастали в бурные манифестации в поддержку патриарха. «За великого Господина нашего Святейшего Тихона, отца нашего, умрем!» – скандировали его сторонники, угрожающе при этом напирая на подмостки, где представители обновленчества отстаивали свои права и проклинали «контрреволюционера». Они кричали: «Постоим, отцы и братия, за веру православную!» Нередко лишь вмешательство милиции предупреждало столкновения и кровопролития. Такие и подобные картины содержатся в многочисленных донесениях агентов ГПУ, посещавших диспуты и собрания.
Врачи, обследовавшие состояние здоровья Тихона, признавали условия жизни в домике в Донском монастыре нездоровыми: низкий потолок, спертость воздуха, повышенная влажность, и настоятельно предлагали найти иное жилье за пределами монастыря. Учитывая это, власть пошла навстречу просьбе патриарха и разрешила ему жить за пределами Донского монастыря. Для этого в Сокольниках, тогда в подмосковной дачной местности, было приобретено небольшое двухэтажное деревянное здание на улице Короленко, 3/5. Предполагалось, что здесь разместятся органы церковного управления, а также будут останавливаться возвращающиеся из ссылок иерархи. Казалось, ситуация хотя и медленно, но меняется в лучшую сторону.
В августе патриарх формирует высшие органы управления. В состав Синода, полномочия которого определялись лично патриархом, вошли архиепископы Тверской Серафим (Александров) и Уральский Тихон (Оболенский), епископ Верейский Иларион (Троицкий), ставшие ближайшими помощниками патриарха. Все вместе они обращаются к пастве с воззванием, разъяснявшим:
Безусловно, такая позиция патриарха и его сторонников выбивала основной козырь у обновленцев – заявление о лояльности к советской власти. И как результат, по Москве прокатилась волна возвращения обновленческих священников в Патриаршую церковь. Обновленцев выгоняют из храмов взашей, избивают, говорят о них с большей ненавистью, чем даже о безбожниках.
Вслед за столицей кризис обновленчества наступает и в провинции. Подтверждение тому можно найти даже в документах Антирелигиозной комиссии при ЦК РКП(б), например, в докладе Е. Тучкова «О церковниках и сектах за время с 1 июля по 15 сентября 1923 г.».
Местные органы ГПУ посылали в центр отчаянные телеграммы с призывами помочь все более и более распадающемуся обновленчеству. К примеру, Ярославский губернский отдел ГПУ сообщал: «Обновленческая группировка в настоящее время почти совершенно прекратила свою деятельность под натиском тихоновской группировки. Большинство духовенства и верующих идет по пути тихоновщины, ослабляя морально и материально обновленческую группировку».
Бороться с «тихоновщиной» и оказывать поддержку обновленцам чекисты предлагали уже испытанным ими методом – «изъятие» из пределов Ярославской губернии популярных и авторитетных лидеров Патриаршей церкви, в данном случае – митрополита Иосифа (Петровых)[407].
Верующие, духовенство и представители епископата все чаще ставят перед властью вопрос о снятии ранее установленного Наркомюстом запрета на поминовение имени патриарха за богослужением. Православные общины, как правило, игнорировали этот запрет, что приводило к арестам членов церковных советов и активистов. В сложном положении оказывались и органы юстиции на местах, поскольку требовать его безусловного соблюдения становилось все труднее и труднее – пересадить-то всех верующих было невозможно, а в то же время центральная власть тянула с отменой этого постановления и никак не реагировала на просьбы с мест «дать руководящие указания». Лишь 8 декабря 1923 г. Наркомюст издал циркуляр о публичном чествовании в церквах лиц, находящихся под судом или осужденных[408]. Но циркуляр продолжил линию на запрет поминовения имени Тихона в ходе богослужения, считая такое действие уголовно наказуемым деянием. В этой ситуации патриарх нашел выход из создавшегося положения, приняв 20 февраля 1924 г. резолюцию, согласно которой во время богослужений поминать патриарха можно по «общепатриаршей»[409] формуле, т. е. в общем ряду с другими главами автокефальных Православных церквей. Хотя и в последующем патриарх не раз обращался к властям с просьбой снять ограничения на возношение за богослужениями его имени, как свидетельства канонической связи патриарха и его паствы. В одном из таких обращений указывалось:
Освобождение патриарха вызвало и внутри обновленчества кризисные явления. С одной стороны, часть его сторонников с еще большим озлоблением стала относиться к «тихоновщине», проклиная ее и взывая к властям с требованиями «уничтожить церковную контрреволюцию». А с другой – разнообразные группировки обновленцев, ранее спорившие между собой за власть и паству, оказавшись перед общей опасностью, должны были предпринимать шаги к объединению.
Фигурой, которая, как надеялись обновленцы, сможет осуществить этот объединительный процесс, стал митрополит Одесский Евдоким (Мещерский). Тот самый, что год назад вместе с Сергием Страгородским подписал воззвание о признании каноничности власти обновленческого Высшего церковного управления. Его умоляют прибыть в Москву и возглавить движение. В ответной телеграмме Евдоким сообщил о своем согласии и одновременно в следующих словах выразил отношение к получившему свободу патриарху Тихону:
Сразу по прибытии в Москву, 20 июля 1923 г., Евдоким проводит совещание представителей различных обновленческих группировок. Принимаются решения об упразднении ранее действовавшего обновленческого Высшего церковного совета и учреждении вместо него Синода во главе с Евдокимом. В состав Синода вводятся, для придания видимости «церковной законности», епископы старого (дореволюционного) поставления. Действительно, Евдокиму удалось за короткий срок свершить, казалось бы, немыслимое – приостановить центробежные процессы и консолидировать обновленчество. Признаем за Евдокимом и тот факт, что он всячески перед властью поддерживал просьбы и обращения с мест верующих, неправомерно ограничиваемых властями, о чем свидетельствуют хранящиеся в архивах документы [411].
С ним обновленцы почувствовали себя спокойнее и увереннее. Величественный и надменный князь церкви Евдоким в то время импонировал решительно всем. Обновленческие батюшки подобострастно склонялись перед высоким духовным сановником, почуяв наконец привычную для них властную руку староцерковного архиерея. В иностранных посольствах Евдоким принимал вид образованного европейца, чему немало способствовали его великолепная английская речь и навыки, приобретенные им в бытность архиепископом Североамериканским и Алеутским (1914–1917). Представителям Восточных патриархов в Москве и ученым теоретикам обновленчества из бывших академических профессоров импонировали диплом магистра богословия и ученая карьера Евдокима – инспектор, ректор Московской духовной академии (1898–1908). Наконец, народ, бесцеремонно выталкивавший из церквей обновленческих батюшек, умолкал при появлении старого архиерея в белом клобуке, с генеральской осанкой, с барской пренебрежительностью в обращении.
При Евдокиме начались первые робкие попытки обновленцев и «тихоновцев» перейти от противостояния и публичных обличений во всевозможных грехах к прощупыванию почвы для возможных переговоров о судьбах православия в России. Обновленцы выдвигали идею проведения объединительного Собора, который должен был принять окончательное решение о судьбе патриарха Тихона. Сторонники патриарха считали, что путь к возможному объединению лежит через обязательное покаяние обновленцев в «грехах» учиненного ими раскола, а затем уже их судьба будет определена церковной властью. Следует подчеркнуть, что, хотя «тихоновцы» и вступили в контакт с обновленцами, но общей позиции в отношении «объединения» у них не было. Наряду с теми, кто готов был на уступки обновленцам, сильно было влияние и тех, кто не допускал и мысли о каких-либо уступках, и требовал прекращения всяких переговоров. В частности, такую позицию занимала группа иерархов и духовенства, объединившихся вокруг епископа Феодора (Поздеевского), пребывавшего на покое в московском Даниловом монастыре.
…С утра 25 августа патриарх распорядился, чтобы в Донской пригласили митрополита Сергия (Страгородского), который уже некоторое время жил в Москве и неоднократно просил о встрече с патриархом. Утром в квартире митрополита неожиданно раздался телефонный звонок. Незнакомый голос произнес: «Приезжайте, патриарх ждет вас».
У ворот Донского монастыря Сергия встретил архимандрит Неофит, секретарь патриарха. По дороге к Святым воротам, к домику патриарха, он быстро-быстро проговорил: «Святейший страшно утомлен, слаб. Ему надо хорошенько сегодня отдохнуть, поскольку завтра очень хлопотный день – тезоименитство патриарха, предстоят службы, встречи с приехавшими со всех концов России иерархами, но все же с вами он хотел встретиться. Однако я вас прошу, – архимандрит как-то по-детски строго посмотрел на Сергия и завершил фразу: постарайтесь занять у Святейшего не более десяти минут!»
Получив такой своеобразный инструктаж, Сергий вошел в дом и поднялся в патриаршую келью. Тихон, обложенный подушками, полулежал на диване, прикрыв глаза. На придвинутом вплотную столике – пузырьки, графин с водой, какие-то медицинские приборы, фотокарточка отца – Иоанна Беллавина, протоиерея собора в Торопце. Сейчас, после более чем годовой разлуки, патриарх казался сильно постаревшим, изнемогшим. Митрополит кашлянул, желая привлечь внимание. Тихон открыл глаза и, подавшись вперед, негромко произнес:
Патриарх приподнялся, сел. Из-под одной из подушек достал какой-то смятый листок. Положил на колени, разгладил. «Вот, – обратился он к митрополиту, – извольте, привет от страждущих. Прочтите!»
То было письмо от узников Соловецкого лагеря, ставшего местом заключения для ссыльного духовенства. «Нас, ссыльных, – начал про себя читать митрополит, – здесь становится все больше и больше. Прибывают с каждым пароходом миряне, иереи, иерархи. Живем в гостинице монастыря, исполняем посильные для нас работы. В пять утра ежедневная литургия – пока дозволяют. Пару раз разрешали служить в храме. Живем на казенном пайке. Спасибо не забывшим нас: кто продукты присылает, кто вещи. Махорку, приходящую с воли, отдаем “шпане – уголовникам, здесь же сидящим, которые за это делают за нас отдельные непосильные и не соответствующие сану работы. Слава Богу, еще здоровы и живы, бодры духом. Говорят у нас, что ссыльные в Киргизских степях устроены гораздо хуже нашего. Как бы им помочь…»
Сергий оторвался от чтения письма: «Ваше Святейшество, не отвергайте меня. Примите в свое стадо, пусть малое, но верное. Поверьте раскаянию моему, оно искренне. Разве можно мне быть вне Церкви?!»
26 августа, в воскресенье, Тихон отмечал день ангела. В 10 часов утра он совершал литургию в сослужении восьми епископов в Большом соборе Донского монастыря.
Днем представители патриарха – архиепископы Иларион (Троицкий), Серафим (Александров) и Тихон (Оболенский) отправились к митрополиту Евдокиму Мещерскому в его квартиру на Троицком подворье. Разговор касался конкретных условий возможного объединения. «Тихоновцы» выставили в качестве обязательных следующие условия – отказ от женатого епископата, недопущение второбрачных и третьебрачных клириков, признание в качестве главы Российской Православной церкви Тихона. Со стороны Евдокима и секретаря обновленческого Синода А.И. Новикова именно третий пункт вызвал резкое несогласие. Они требовали немедленного удаления Тихона от управления церковью. Дальнейшую же его судьбу, по их мнению, должен был решить Поместный собор, собираемый «на равных» от представителей Патриаршей и Обновленческой церквей.
Пока на Троицком подворье шел диалог обновленцев и тихоновцев, в Донском готовились к вечерней службе под возглавленном патриарха.
В вечер 26 августа, Сергий (Страгородский) отправился в Донской, чтобы участвовать в патриаршем богослужении в Большом (летнем) храме монастыря. К его приходу в храме уже собрались иерархи и священники, приглашенные к патриаршему служению. Все были радостно возбуждены, негромко переговаривались: кто сообщал об уже состоявшейся встрече с патриархом, кто только собирался с вопросами к нему. Собравшиеся предвкушали праздничную встречу с патриархом, долгие и неспешные беседы с иерархами, наконец-то прибывшими из ссылок или заключения, а кто и из далекой провинции, ранее фронтами отрезанной, прибыл в столицу за новостями.
Завидев Сергия, который начал было облачаться, они заволновались. Собираясь в группы по два-три человека о чем-то шептались, посматривая в сторону Сергия. Тот почувствовал, как вокруг него образовался вакуум: стоявшие рядом вдруг отодвинулись, общий разговор смолк, воцарилась гнетущая тишина. Но вот из рядов духовенства вышел архиепископ и, обращаясь к Сергию, произнес:
Сергий удрученно направился к выходу. Уже спустившись с высокой лестницы собора и ступив на дорожку, ведущую к Святым воротам, он встретил патриарха. Сообщив о происшедшем, смиренно ждал ответа. По лицу патриарха заметно было, что и он огорчен случившимся. – «Я по долгу христианскому, – сказал Тихон, – тебя прощаю. Но велика твоя вина не только передо мной, но и перед собратьями-архиереями, и всем народом православным. Раз не приняли они тебя, должен ты принародно покаяться. Видать, такова воля Божия, и надо ее исполнять».
В тягостном состоянии духа Сергий вернулся в свою квартиру на Валаамском подворье. Навстречу ему вышел чем-то озабоченный келейник, подойдя к Сергию, тихо произнес: «У вас гость, – и, отвечая на недоуменный взгляд митрополита, добавил – митрополит Евдоким».
Встреча была более чем неожиданной, да, пожалуй, и нежеланной. Евдоким остался в чуждом обновленческом лагере и готовился дать бой Тихону и «тихоновской» церкви. Сергий помедлил у закрытой двери, оттягивая встречу с незваным гостем. Но из комнаты уже выходил Евдоким. Все такой же – величественный, гордый, уверенный в себе. Улыбаясь и разведя широко руки, шел он навстречу Сергию.
Захлопнув дверь и не предлагая сесть, спросил: «Что Вам угодно?»
Евдоким, привыкший и не к таким неожиданностям, сделав вид, что ничего неприятного не произошло, заговорил:
Евдоким, не прощаясь, ушел. Он был взбешен, ибо рассчитывал на «возвращение в раскол» митрополита Сергия – фигуру заметную, известную и привлекающую к себе паству. А тут… такой конфуз!
…Вечером, после службы, Тихон принял вернувшихся от митрополита Евдокима патриарших переговорщиков. Докладывал о предлагаемых условиях обновленцев архиепископ Серафим. Они сводились к следующему: патриарх Тихон торжественно открывает совместный Поместный собор и сразу же заявляет о добровольном сложении с себя патриарших полномочий, желании уйти на покой в один из скитов. Собор принимает просьбу патриарха и избирает нового. Тем самым ставится точка в тягостном для всех разделении церкви.
Тихон слушал молча. Казалось, он погружен был в какие-то свои размышления. Может, он вспоминал, как всего лишь чуть более трех месяцев назад он был свергнут обновленцами с патриаршего престола… А теперь угроза отрешения от церковной власти вновь нависла над ним, но уже «в соучастии», казалось, ранее верных ему епископов. Но вот он встрепенулся, как бы придя к какому-то окончательному решению, и ответ его был прост: «Уж если я надоел вам, братцы, так возьмите метлу и гоните меня… А теперь идите, вас ждут в Михайловском соборе. Как решите, так и будет».
В Михайловском соборе Донского монастыря собралось около тридцати тихоновских епископов. Архиепископ Серафим (Александров) донес до них и предложения обновленцев, и свой разговор с Тихоном. Оживленное обсуждение и в этот раз не помогло выработать общей позиции. Дабы не обострять отношений внутри Патриаршей церкви, решено было оставить дверь открытой для переговоров с обновленцами при условии, что «тихоновцы» едины в том, что не может идти и речи о немедленном отрешении Тихона от власти.
Вечером следующего дня, 27 августа, в канун праздника Успения Богородицы, Сергий (Страгородский) вновь пришел в Донской. Перед ним высилась громада Успенского собора. Окна освещались теплым светом свечей. Слышалось негромкое пение. Вокруг храма, где должна была состояться патриаршая служба, уже теснились богомольцы. В этот день их было особенно много, ибо Москва уже была переполнена слухами о необычном событии – публичном покаянии известнейшего русского иерарха, бывшего обновленческого митрополита. С его именем было столь много хорошего и славного связано в прошлом России и Российской церкви. Медленно шел Сергий по дорожке к собору, некоторые из стоявших по обеим сторонам узнавали его, и он отвечал на их приветствия. То был путь блудного сына… путь согрешившего… в Каноссу… с покаянием… и за прощением.
В соборе также находилось множество молящихся: монахи монастыря, прихожане соседних храмов, московское духовенство, иерархи. В начале службы был оглашен новый указ патриарха о возведении епископа Илариона (Троицкого) в сан архиепископа. Служба шла своим чередом. Но вот ход ее, отлаженный веками, приостановился. На амвон вышел величественный старец в простом монашеском клобуке. Следом за ним на блюде вынесли панагию, крест и белый клобук. Отдельно несли святительский посох. На амвоне стоял лишенный всех архиерейских отличий человек – слава и гордость Российской церкви. Глубоким раскаянием дышало его скорбное, орошаемое скупыми слезами, лицо. Повернувшись к центру зала, где на кафедре восседал патриарх Тихон, Сергий низко поклонился. С усилием, словно преодолевая невидимую преграду, произнес он первые слова раскаяния… К склоненному иерарху подошли патриарший иподиаконы, медленно повели его в центр зала. Вновь остановка: земной поклон и слова покаяния, произносимые дрожащим от волнения голосом. Собравшиеся богомольцы молча взирали на сцену покаяния. И в третий раз останавливается сопровождаемый иподиаконами митрополит Сергий, теперь перед патриархом. Вновь поклон до земли, и вновь дрожащий голос произносит слова раскаяния и покаяния, обращенные к патриарху, клиру и народу. Внимавшие этому голосу верующие не могли уже более выдерживать и вместо обычного в таких случаях «Бог простит!» раздались возгласы: «Святейший, прости его! Прости!»
Патриарх наклоняется к Сергию, ласково треплет его за окладистую густую бороду. «Ну, пускай другие отходят, тебе-то как не стыдно отходить от Церкви и от меня», – тихо говорит он Сергию. И тут же троекратно облобызался с ним и возвратил ему знаки архиерейского достоинства. Надел на Сергия архиерейский крест и панагию. Иподиаконы накинули на плечи прощеного владыки архиерейскую мантию. Архиепископ Иларион подал Сергию на блюде клобук. Муки страдания и стыда, тяжелые переживания остаются позади. Митрополит Сергий вместе с другими участвует в продолжающейся службе, в службе, всех примиряющей и объединяющей.
И долго в церковном народе ходили рассказы о свершившемся покаяния: «Видали мы приносимое покаяние от духовенства, изредка от архиереев, но о таковом покаянии не слыхали, и не знали, и не видели. Сколько же надо было иметь мужества, духовных сил, чтобы столь великому мужу церковному, как владыка Сергий, да еще в переполненном молящимися храме, публично признать свою вину и испрашивать прощение».
Для обновленцев и лично для Евдокима покаяние митрополита Сергия и его возвращение в Патриаршую церковь было одним из самых тяжелых ударов последнего времени. Они почувствовали, что поколебалось все здание строящейся ими обновленной церкви. Распался и триумвират, когда-то опубликовавший обращение, столь пагубно сказавшееся на положении Патриаршей церкви[412].
Но все же обновленцы и в конце 1923 г., и в начале 1924 г. продолжали ожесточенную полемику с Патриаршей церковью. Теряя почву под ногами и не в силах противопоставить сторонникам патриарха аргументы канонического и церковного характера, обновленцы все более скатывались к приемам политической борьбы, не брезгуя методами доносов и публичных обличений. В их устах «тихоновщина» была не только, да и не столько, «злом церковным», сколько «злом государственным». Они призывали и заклинали власти применить репрессии против «церковной контрреволюции», с корнем вырвать «политическую заразу».
Думается, что в период после заявления патриарха в Верховный суд и его освобождения из-под стражи, стремление патриарха к нормализации отношений церкви с советским государством было искренним и осознанным. Говорить о какой-то «вынужденности» его действий не приходится, т. к. он прекрасно понимал свою ответственность за церковь и миллионы советских гражданчленов церкви и одновременно граждан-патриотов своей советской родины. Именно их ожидания и интересы становились для Тихона определяющими. Как бы лично ему ни были дороги воспоминания о жизни в том, теперь далеком, «монархическом прошлом», жить только им уже было нельзя. Оно заместилось советской реальностью, в которой жили и патриарх, и православные верующие.
Основным представителем советского государства, с которым Тихон мог вести переговоры о государственно-церковных отношениях, был Е.А. Тучков – начальник шестого отдела (отделения) секретного отдела ГПУ. В свою очередь, высказываемые Тучковым при встречах предложения, просьбы, указания не были лично его или лично ГПУ, они отражали те задачи, что ставили перед ним и его ведомством высшие органы власти – партийные или советские.
С осени 1923 г. одним из основных требований власти было введение в Патриаршей церкви нового стиля. Эту же установку ГПУ давало и Антирелигиозная комиссия при ЦК РКП(б).
24 сентября 1923 г. календарный вопрос был вынесен на обсуждение Синода и приглашенных епископов. Хотя суждения были разными, но все же пришли к мнению вводить стиль с 14 октября. В этот день патриарх служил в Покровском монастыре, где по его распоряжению и было оглашено послание о введении нового стиля, составленное архиепископом Иларионом. Переход на новый стиль мотивировался ссылкой на постановление Всеправославного Конгресса, возглавленного Константинопольским патриархом, и необходимостью сохранять единство богослужебной жизни со всей Православной церковью, уже принявшей новый стиль.
В Москве и сам патриарх, и духовенство, и верующие соблюдали новые правила. Наотрез отказались служить по новому стилю «даниловцы». За пределами Москвы была своеобразная «чересполосица»: где служили, где нет. С 30 октября патриарх вернулся к службе по старому стилю, а 8 ноября своим указом официально отменил прежнее распоряжение о переходе на новый стиль. Но поскольку в церковном сообществе споры вокруг календарной реформы не утихали, патриарх 10 декабря 1923 г. выпустил еще одно воззвание. В нем предлагался явно компромиссный путь для верующих и местных властей: в зависимости от ситуации в епархии использовать оба стиля[413]. На обращения духовенства и верующих, по какому стилю служить, отвечал: по старому, но, если верующие просят, можно и по новому. Кстати, патриарх Тихон на обращения формирующихся в новых постимперских условиях Православных церквей (Польша, Прибалтика, Финляндия) о переходе на новый стиль давал им такое разрешение, и это никак не делает их схизматическими церквами.
После этого вопрос о введении нового стиля в Патриаршей церкви не поднимался со стороны советской власти до осени 1924 г., когда П.Г. Смидович пригласил к себе на совещание по вопросу о новом стиле представителей от Патриаршей церкви и обновленческого управления. Со стороны Патриаршей церкви явились: епископ Николай (Добронравов), архиепископ Серафим (Александров) и протоиерей Виноградов. Со стороны обновленцев – протоиерей Красотин. Совещание состоялось в присутствии Тучкова в Четвертом доме Советов.
Открывая совещание, Смидович говорил: «У государства налицо серьезные хозяйственные трудности, возникающие из наличия в церкви старого стиля при узаконенном в гражданском быту новом стиле, и именно из факта, что рабочие фабрик и заводов празднуют и не работают каждый праздник дважды: и по новому стилю – в законном порядке, и по старому – в своевольном порядке, или, лучше сказать, беспорядке… Наверно, нам всем необходимо найти единство в этом вопросе»[414].
Протоиерей Красотин определил позицию обновленцев кратко: «Мы за государственные интересы и давно ввели новый стиль. На наш взгляд, “тихоновцы” отказываются от принятия нового стиля исключительно из контрреволюционных побуждений и тем затрудняют положение и государству, и Православной церкви».
Епископ Николай (Добронравов), игнорируя клеветнические выпады Красотина, спокойно и деловито стал разъяснять: «При всем сочувствии к хозяйственным нуждам советского государства, Патриаршая церковь по целому ряду канонических и церковно-бытовых причин, никак не может принять новый стиль». Докладчик говорил долго и обстоятельно, привлекая каноны, тексты, цитаты, церковные решения… Архиепископу Серафиму (Александрову) после столь обстоятельного доклада только и оставалось заявить о своем полном единомыслии с епископом Николаем.
Решительное и безусловное отклонение нового стиля со стороны патриархистов явно не удовлетворило Смидовича. Он вновь в ярких красках обрисовал крайне затруднительное положение, создаваемое массовым прогулом рабочих в церковные праздники по старому стилю.
Тогда выступил и третий представитель Патриаршей церкви протоиерей В. Виноградов. Он не поддержал идеи перехода на новый стиль, выдвинув еще один аргумент в пользу отказа от нового стиля. «Государственная власть, – говорил он, – требуя от нас введения нового стиля, требует тем от Патриаршей церкви, во имя хозяйственных интересов государства, чрезвычайной жертвы, затрагивающей коренные основы ее организации и долженствующей неминуемо вызвать в ней крайне опасное внутреннее потрясение. Но мы хотели бы знать, может ли государственная власть гарантировать нам, что эта крайне рискованная для нас жертва не окажется вскоре же совершенно ненужной и бесполезной для советского государства, стоящего на почве самой резкой антирелигиозной идеологической позиции коммунизма? Мы хотели бы именно получить от вас, как от авторитетного представителя власти, авторитетный ответ на следующий вопрос: может ли советская государственная власть дать нам твердую гарантию в том, что она через тот или другой период времени, через несколько месяцев или год-два, из чисто антирелигиозных побуждений, не отменит вовсе празднование церковных праздников и по новому стилю, перейдя на какие-либо другие праздники чисто гражданского характера?»
Этот закрученный аргумент, видимо, для Смидовича оказался совершенно неожиданным. В явном смущении он вполголоса как-то невнятно почти пробормотал в том смысле, что он на этот вопрос дать решительного и определенного ответа не может. И тотчас, ссылаясь на необходимость для него сейчас же отправиться на какое-то другое правительственное заседание, объявил настоящее совещание оконченным, причем распрощался со всеми делегатами самым любезным образом. С тех пор вопрос о новом стиле уже более не возбуждался ни по инициативе Тучкова, ни какой-либо советской инстанции.
Вряд ли в календарной реформе надо искать какие-то конспирологические причины и основания, «борьбу и гонения», как это, к сожалению, имеет место в современной православной историографии. Более обоснованно видеть объективные и реальные причины сложившейся ситуации по календарной реформе. Проблема синхронизации календаря в христианстве и конкретно в Православных церквах – проблема не XX в. и имеет многовековую давность. Время от времени вопрос о переходе на новый стиль набирает особую остроту и вызывает бурное обсуждение и даже противостояние внутри той или иной Православной церкви, а церкви в целом – с государством. В период патриаршества Тихона казалось, что ряд Православных церквей смогут согласовать календарную проблему и перейдут на новый стиль. Когда же выяснилось, что они «повременят», естественно, и Российская православная церковь отказалась от своего прежнего решения и сделала шаг назад. Но все же укажем, что сегодня не только Католическая и Протестантские церкви, но и большинство Православных церквей (10 из 15) живут по новому календарю, а споры вокруг календарной реформы продолжаются.
К осени 1923 г. относится еще один важный патриарший документ, а именно, указ от 25 сентября о молитвенном поминовении государственной власти за богослужением по формуле: «О стране Российской и властех ея». Собственно, для властей в условиях действующего принципа «отделения церкви от государства» это не имело никакого значения. Но в условиях незавершенного процесса легализации Русской церкви в новых условиях и по новым правовым основаниям это могло бы свидетельствовать о признании со стороны церкви политико-правового статус-кво и давало ей время для завершения легализации. На стадии обсуждения формулы со стороны Тучкова предлагалось внести и «Союз советских социалистических республик», и «советские власти»… Но в итоге пришли к более нейтральной формуле поминовения властей, которая была принята особым постановлением Синода и разослана указами к исполнению по всем епархиям и приходам, а также была обнародована в газетах. Нет сведений, чтобы где-либо органы ГПУ привлекли кого-либо из духовенства за непроизнесение поминовения властей за богослужением. Но постепенно сложилась практика поминовения властей при патриарших и отчасти архиерейских служениях.
При всех шагах навстречу власти положение патриарха оставалось двусмысленным. Хотя он был освобожден из заключения и его церковной деятельности не чинились препятствия, но и Антирелигиозная комиссия, и ГПУ продолжали разрабатывать его «дело». Они пытались извлечь все возможные, на их взгляд, политико-идеологические плюсы из сложившейся ситуации в Православной церкви и вокруг Тихона. Патриарху напоминали, когда считали нужным, что он проявляет «чрезмерную активность» и уж слишком вступается за «контрреволюционное духовенство», что он все еще под следствием и что суд, при необходимости, может состояться в любой момент.
Можно говорить об обострении отношений церкви с государственными органами в ноябре 1923 г. Аресты членов Высшего церковного совета, многих иерархов и духовенства, а затем и наложение ареста на канцелярию Тихона, привели фактически к ликвидации патриаршего управления. Вновь оказавшись в неблагоприятных условиях, патриарх 23 ноября 1923 г. написал завещательное распоряжение, указывая кандидатуры местоблюстителей, чтобы каноническая преемственность в Российской церкви не прервалась. Таковыми он, как и ранее, указал митрополита Ярославского Агафангела (Преображенского), митрополита Казанского Кирилла (Смирнова), митрополита Крутицкого Петра (Полянского). Учитывая характер отношений с государством, патриарх стал принимать решения по вопросам церковной жизни единолично.
В январе 1924 г. ситуация несколько выправилась: патриарху возвращается печать, изъятая в ноябре 1923 г.; приступил к своей деятельности Синод в составе архиепископов Крутицкого Петра (Полянского), Уральского Тихона (Оболенского) и Тверского Серафима (Александрова); издается постановление о непризнании каноничности обновленческой иерархии. Отныне все клирики, находившиеся вне Православной церкви, признавались раскольниками, от них требовалось покаяние и осуждение Обновленческого собора 1923 г. Патриарх в общении с иерархией и духовенством уточнял, что обновленчество есть не только неподчинение патриарху; можно поминать, но быть обновленцем, если пренебрегать церковными традициями и установлениями. Одному из благочинных Самарской епархии патриарх писал:
…19 января 1924 г. в Большом театре открылся XI Всероссийский съезд советов. В зале присутствовало более полутора тысячи делегатов. В повестке дня съезда значились важнейшие вопросы хозяйственной жизни страны: переход к новым формам землепользования и развитию рыночных отношений в сельском хозяйстве; дальнейшее улучшение условий и охраны труда в промышленности и на транспорте; борьба с безработицей и ликвидация неграмотности; рассмотрение и утверждение бюджета РСФСР; наконец – доклад о союзной Конституции и разработка новой Конституции РСФСР.
22 января напряженная работа съезда была неожиданно прервана. Всероссийский староста М.И. Калинин сообщил трагическую весть – умер председатель Совнаркома В.И. Ленин. Как свидетельствуют очевидцы, в зале послышались испуганные возгласы; в президиуме съезда Г.Е. Зиновьев и Л.Б. Каменев, уронив головы на стол, плакали, как дети. Заседания были прерваны на неделю. Руководители партии и государства спешно направились в подмосковные Горки, куда уже стихийно началось массовое паломничество крестьян из ближайших сел и деревень. В тот же день, насколько позволяют определить документы, первыми из религиозных организаций, откликнувшихся на смерть Ленина, стали Центральное духовное управление мусульман России и соборная мечеть Москвы, а за ними направили свои соболезнования и другие религиозные организации[416].
В дни прощания с Ильичом страна погрузилась в атмосферу народной скорби, острого ощущения невосполнимости утраты. Повсеместно проходили траурные митинги, демонстрации и иные церемонии, собрания рабочих, крестьян, солдат, учащихся. Это был первый опыт общенационального оплакивания общих для всех горестных послереволюционных лет, с присущими им общими тяготами и утратами.
Закрытые сводки ГПУ тех дней содержат различную информацию о настроениях населения. В них можно прочитать не только о тысячах и тысячах вступающих в партию, о клятвах коммунистов и комсомольцев «продолжить дело Ленина», о заявлениях беспартийных крепить союз с партией, но и сведения на религиозную тематику. В частности, сообщалось о богослужениях и молебнах с «поминовением новопреставленного раба Божьего Владимира» при большом стечении народа; о многочисленных случаях, когда крестьяне, проезжая мимо зданий, с вывешенными портретами Ленина, крестились и желали ему «царствия небесного».
24 января 1924 г. патриарх Тихон и члены Синода через газету «Известия» выразили «соболезнование Правительству Союза советских республик по поводу тяжкой утраты, понесенной им в лице неожиданно скончавшегося председателя Совета народных комиссаров В.И. Ульянова (Ленина)»[417].
Известно, что к патриарху Тихону обратилось множество приходов и мирян с вопросом: могут ли они служить панихиду по В.И. Ленину? Из опубликованной в газете «Вечерняя Москва» беседы корреспондента с патриархом Тихоном, следовало, что ответ патриарха был таков: «По канонам Православной церкви возбраняется служить панихиду и поминать в церковном служении умершего, который был при жизни отлучен от церкви… Но Владимир Ильич Ленин не отлучен от Православной церкви высшей церковной властью, и потому всякий верующий имеет право и возможность поминать его»[418].
Лишь 21 марта 1924 г. Президиум ВЦИК, посчитав патриарха Тихона и его «подельников» более «социально неопасными», постановил «дело» против них «производством прекратить»[419].
Кстати, укажем, что таким решением были чрезвычайно недовольны Ярославский и члены его Антирелигиозной комиссии. К примеру, Тучков писал:
Это, в свою очередь, свидетельствует о серьезных расхождениях, существовавших между партийной и государственной точками зрения на курс церковной политики.
Официальное прекращение «дела» патриарха Тихона породило в православной среде надежды не только на «скорые» победы над обновленчеством, но и на определенные реформы в самой Патриаршей церкви, дабы «приспособиться» к новой общественной реальности. И сам Тихон, и близкие ему тогда митрополиты – Тихон (Оболенский), Серафим (Александров), Петр (Полянский), Сергий (Страгородский)[421] – очень надеялись на то, что новая власть, ее «первые лица» изъявят желание встретиться с руководством Патриаршей церкви, проявят к ней заинтересованность и терпимость. В этих целях Тихон по официальным и неофициальным (через сочувствующих церкви в госаппарате) каналам не раз обращался с просьбой принять его.
Как всегда, долгожданное событие произошло внезапно. 9 апреля 1924 г. патриарх Тихон был приглашен к Всесоюзному старосте – председателю ЦИК СССР и ВЦИК М.И. Калинину. Беседа, проходившая в Четвертом Доме Советов, была благоприятной, и патриарх оставил принесенные им заявления и обращения, касавшиеся самых разных вопросов церковной жизни: легализация Синода, освобождение иерархов[422]. Калинин обещал все рассмотреть и результаты сообщить патриарху. При встрече разговор зашел и о несправедливом, по мнению патриарха, налоговом обложении духовенства и действующих храмов. Калинин просил прислать подтверждающие материалы и поэтому Тихон прислал дополнительное заявление по этому вопросу.
Остаются неизвестными все предшествующие тому обстоятельства, но спустя месяц после встречи с Калининым патриарха Тихона пригласили на встречу с председателем Совнаркома СССР и РСФСР А.И. Рыковым.
В кабинете председателя Совнаркома, за квадратным массивным столом, покрытым традиционным зеленым сукном, на жестких стульях с высокими массивными спинками сидели друг против друга глава Советского государства – А.И. Рыков, и глава Российской православной церкви – патриарх Тихон.
Они много слышали друг о друге, но вот так – глаза в глаза – встретились впервые. Патриарх с интересом всматривался в обрамленное густой борой усталое серое лицо. Рыков, с его обходительными и несколько старомодными манерами, напоминал священника или средней руки конторщика дореволюционной эпохи. Только глаза выдавали характер решительный и твердый.
С любопытством хозяин кабинета смотрел на своего гостя. Тот совсем не соответствовал представлениям о сановитости и надменности «князей церкви». Если бы не панагия на груди, его можно было бы принять за доброго сельского батюшку.
В преддверие встречи помощники Рыкова подобрали ему информацию о Тихоне, «делах» его в прошлом и настоящем. Принесли бумаги и люди из ГПУ. Посмотрел и собственные записи предсовнаркома, ведь ему непосредственно приходилось заниматься и борьбой с голодом, и судебным делом патриарха. По-человечески Рыкову было интересно потолковать с таким, как ему сразу показалось, «милым стариком». Но, будучи опытным и расчетливым политиком, он не должен был поддаваться эмоциям, тем более что и обстановка в партийно-государственном аппарате не располагала к этому. Слишком много было тех, кто не одобрял, как они выражались, «либеральной затеи» переговоров; тех, кто по-прежнему видел в «церковниках» и «поповщине» контрреволюционеров. Не было для Рыкова тайной и то, что каждое произнесенное им слово, каждая фраза будут донесены, превратно истолкованы и цинично использованы тем, кто уже разворачивал борьбу за наследство вождя в коридорах Кремля.
Основные жалобы патриарха сводились к тому, что Патриаршей церкви, ее высшим и епархиальным органам власти на местах отказывают в регистрации; чинят препятствия деятельности общин, не разрешают верующим переходить вместе с храмами в Патриаршую церковь, облагают непомерными налогами духовенство, не дают собрать съезд, кое-где грозят архиереям и духовенству арестами за борьбу с обновленчеством, в административном порядке высылают в места отдаленные и пустынные. В подтверждение сказанному, патриарх оставил заявление.
По завершении встречи председатель Совнаркома проводил необычного посетителя до двери своего кабинета и обменялся с ним на прощание теплым, почти дружеским рукопожатием. Возвратившись к своему рабочему столу, он придвинул к себе оставленные Тихоном документы, полистал, вчитался в некоторые фразы. Его не надо было убеждать, что все в них написанное – правда. Да и все, что было рассказано патриархом, вряд ли можно было поставить под сомнение. Из поступающих по советской линии материалов видно было, что власти в центре и на местах все еще во многом живут по высказанной два года назад Троцким формуле: содействовать расколу в Русской церкви и поддерживать возможно дольше противостояние образовавшихся церковных направлений по принципу «все против всех».
А из получаемых Рыковым как членом Политбюро документов партийных органов было заметно, что партийцев пугала наметившаяся вслед за отказом от политики «военного коммунизма» тенденция к «религиозному оживлению», росту числа религиозных объединений. Ощущалось вызревание в партийноруководящих кадрах желания объявить религии новую войну, устроить новый «антицерковный поход». Рыков был против такой политики, и вплоть до своей отставки будет бороться с ней. Сейчас же для него было ясно, что время увлечения обновленцами должно пройти, завершиться как можно быстрее, и отношение государства к обеим ветвям русского православия должно быть одинаково ровным и опираться на право, а не на конъюнктурно-идеологические ожидания и идеи.
Чтобы придать официальный ход обращению патриарха, Рыков поручил заняться им наркому юстиции Д.И. Курскому[423]. Тот, спустя некоторое время, в письме Рыкову высказался в том плане, что после официального прекращения «дела» патриарха Тихона, каких-либо препятствий к легализации Патриаршей церкви нет.
Казалось, что время противостояния церкви и власти заканчивается и что еще чуть-чуть – и ему на смену придет «мирное время». Обнадеживал сам факт, что впервые с времен Гражданской войны за «тихоновской» церковью было признано право на законное существование. Практически это означало, что верующие патриаршей ориентации, согласно декрету об обществах и союзах, могли подать заявление о разрешении проведения съезда, на котором могли быть избраны органы церковного управления, которые в дальнейшем регистрировались органами НКВД, т. е. получали официальный правовой статус. Общим требованием для всех обществ и союзов при их регистрации была обязательность подачи заявления (декларации) об отношении к государственному и общественному устройству СССР, с признанием своей лояльности к существующей власти.
Вся эта информация была доведена до патриарха. В конце мая 1924 г. на первом же заседании патриаршего Синода, пока еще не зарегистрированного властями, единогласно решено было приступить к составлению требуемых для регистрации документов и прежде всего к разработке Декларации, т. е. послания патриарха Тихона ко всей церкви.
Расширение контактов патриарха с властью за пределами отдела ГПУ вселяло уверенность, что к письмам и обращениям верующих с большим вниманием будут относиться и другие советские органы в центре и на местах. Патриарх, принимая делегации верующих, настойчиво советует им «идти во власть», особенно по спорным вопросам с обновленцами о пользовании храмами. А таких делегаций становилось заметно больше.
Вот и в середине июня 1924 г. в Донской пришла делегация из Астрахани, приехавшая в столицу, чтобы подать жалобу во ВЦИК на действия обновленцев. От правящего архиерея – архиепископа Астраханского Фаддея (Успенского) им был дан наказ: обязательно предварительно получить благословение патриарха. Делегаты пришли в Донской к самому началу поздней литургии, был вторник на неделе перед Троицей. Служба совершалась в Большом соборе. Приложившись к кресту, делегаты отправились в патриаршие покои в настоятельский корпус. Дверь была открыта, они вошли внутрь и по короткой лестнице поднялись в небольшую комнату-приемную. Здесь стояла тишина, на скамейках сидело несколько человек, почти все из духовных; за маленьким столиком у окна сидел монах. Он подошел к делегации и каким-то таинственным шепотом спросил, кто они и что им нужно. Один из делегатов достал из папки запечатанный сургучной печатью конверт и, не говоря ни слова, вручил монаху. Тот молча прочитал надпись на конверте, и, повернувшись, ушел в другую комнату. Долго он не возвращался, а вернувшись, спросил кто из пришедших Кузнецов[424], а затем подошел к нему вплотную и прошептал, что Его Святейшество примет через час всю делегацию в таком порядке: сначала пройдете вы один, а после будут приглашены и остальные.
Ровно в назначенное время верующие вернулись в Патриаршую приемную. Тотчас же Кузнецов был подхвачен дежурным монахом, который буквально втолкнул его в патриарший кабинет. Дверь захлопнулась, и он оказался перед сидящим в кресле патриархом Тихоном. Тот, заметив смущение посетителя, проговорил немного хрипловатым баритоном: «Ничего, ничего, идите вот сюда».
Кузнецов подошел к креслу патриарха. Тот встал, преподал благословение и, указав рукою на кресло, спросил: «Это вы от Астраханского архиепископа Фаддея? Владыка пишет мне о вас, просит оказать содействие. Какой же вы молодой! Вы не боитесь принимать на себя такие поручения?»
Патриарх улыбнулся, а вслух сказал: «Ну что же, храни вас Господь!» Затем спросил, кому и на что именно мы жалуемся. Выслушав, проговорил:
Патриарх говорил все это медленно, низким голосом, с расстановкой, как это бывает всегда, когда человек хочет сказать то, в чем уверен, и что для него очень важно. В его голосе слышались живые, взволнованные ноты, и светлые глаза, освещенные падавшим на его лицо солнечным лучом, с видимым любопытством взирали на собеседника.
Пригласили спутников Кузнецова. Они вошли. Святейший поднялся из кресла и, преподав вошедшим благословение, сказал: «Я одобряю вашу жалобу во ВЦИК. Конечно, обольщаться не следует, надежд мало, можно сказать, почти нет, но это не должно нас останавливать и разочаровывать. Мы должны все время держать в курсе церковных событий правительство. Обновленцы наглеют, и все, что происходит у вас, происходит по всем городам, и в Москве. Конечно, жалоба сама собой, но мы должны непрестанно просить Господа, чтобы Он послал нам Свою милость и избавил бы нас от этого церковного несчастья». -После некоторой паузы патриарх продолжал: «Хорошо бы вам попасть с жалобой к Смидовичу[425]. Многие говорят, что он более внимателен и, кажется, не такой уж ожесточенный против Церкви человек… но к нему попасть тоже искусство».
Затем патриарх расспрашивал членов делегации о приходских делах, посещаемости храмов, и, уже благословляя всех, пригласил ко всенощному богослужению в соборе Донского монастыря в субботу под Троицу.
Утром на другой день Кузнецов опять был в патриаршей резиденции. Он пришел туда раньше обычного, чтобы, управившись, и получив от патриарха документы, успеть во ВЦИК, где его ожидали остальные члены делегации. Но оказалось, что келейнику ничего не известно о бумагах, – и надо было ожидать патриарха. Он появился только через пару часов. Кузнецов был приглашен в кабинет. Патриарх стоял на конце ковровой дорожки в бледно-розовом подряснике с широким вышитым поясом на талии. В кресле сидел представительный человек, судя по панагии – архиерей. Густая рыжая борода обрамляла его белое лицо. Он был погружен в разбор каких-то бумаг и на вошедшего не обратил внимания. Патриарх вручил Кузнецову большой пакет с надписью, на имя Орлеанского, а внутри находилась жалоба астраханцев. Что-то еще хотел сказать патриарх, но к нему подошел митрополит Петр Крутицкий (это он сидел в кресле) с какой-то бумагой. Взяв у митрополита бумагу, патриарх представил ему Кузнецова: «Это молодой юрист от владыки Фаддея из Астрахани… Вот астраханцы жалуются на обновленцев, которые отбирают у них храмы. Там командует Анатолий Соколов. Какой был тихий, скромный человек, а теперь, поди, как воюет с Церковью… Боюсь за владыку Фаддея, как бы они не сделали ему зла. Ну, благослови вас Господь, – сказал он и широким крестом осенил молодого человека, подставляя правую щеку».
Делегации посчастливилось попасть к Смидовичу. Он ее принял в угловой комнате, выходящей окнами и на Воздвиженку, и на Моховую. Смидович был огромный мужчина, едва умещавшийся в кресле. Аудиенция у Смидовича, оказавшегося внимательным и даже деликатным человеком, окончилась его резолюцией на имя Красикова: «Красикову – принять меры к устранению неправильных действий Астраханского адмотдела».
Следующим адресом стал Кузнецкий мост, где располагался V отдел Наркомюста. Едва члены делегации переступили порог кабинета Красикова и вручили ему жалобу с резолюцией Смидовича, как он обрушился на них, обозвав их «тихоновскими приспешниками и контрреволюционерами», а потом выпроводил за дверь со словами: «Больше ко мне не приходите и вообще не приезжайте в Москву по мракобесным делам. Жалобу разберем без вас, и ответ получите».
…Именинный день Святейшего, 26 августа 1924 г., ознаменовался приездом в Донской американской депутации. Она участвовала в патриаршем богослужении в день патриаршего покровителя святителя Тихона Воронежского. По окончании богослужения американцы тут же, в переполненном молящимися Донском соборе, обратились к нему с прочувствованной речью, указывая на ту любовь, которую в течение почти девятилетнего святительства в Америке он стяжал не только среди своей русской паствы, но и у самих американцев. Опустившись перед патриархом на колени, они вручили ему от имени всех его почитателей-американцев золотую митру, усыпанную бриллиантами, и облачение.
…В сентябре 1924 г., когда был подготовлен первый вариант послания патриарха Тихона к пастве (Декларация), в доме на ул. Короленко, 3/5 под возглавлением патриарха состоялось особое совещание. Присутствовали митрополиты Сергий Страгородский, Тихон Оболенский и Петр Полянский.
Патриарх был краток:
Разговор начал митрополит Уральский Тихон: «Хотел бы выделить несколько моментов, вокруг которых, собственно, и строился проект декларации. Во-первых, надо было указать на наше отношение к государственному порядку в Союзе ССР и к гражданским обязанностям верующих. Во-вторых, осудить всех тех, кто за пределами Союза ССР своими действиями усложняет наше положение и порождает средостение между нами и государством. В-третьих, заявить, что и патриарх, и Церковь в своей внутренней жизни свободны. В-четвертых, высказать наши пожелания в отношении попущений государственных к нам, церковникам».
Повернувшись в сторону Сергия (Страгородского), патриарх спросил: «Владыка, а как Ваши успехи в деле подготовки записки о Соборе, которую от нас ждут власти? Она и должна, как Вы говорите, и объяснять, и убеждать».
Подводя итог состоявшемуся обсуждению, патриарх Тихон заключил: «Основная мысль наша должна быть простой: Церковь приемлет земное Отечество и живет в нем, служа своей пастве; осуждает всякую неблагонамеренность церковных общин внутри страны и политиканство внешних, тех пастырей и архипастырей, которые в силу различных причин оказались за пределами Родины… Да, мы осуждаем Карловацкий собор и хотели бы, чтобы власть относилась к нам с доверием и предоставила свободу в рамках действующей конституции».
По окончании совещания патриарх поручил митрополитам Петру и Тихону, как постоянно жившим в Москве, вести все дальнейшие необходимые переговоры и обсуждать принятый проект текста Послания с подлежащими властными структурами.
Параллельно, в сентябре же, патриарх обращается в Моссовет с просьбой о регистрации «церковно-канонической православной иерархической организации». В числе основных направлений деятельности новой церковной организации перечислялось: руководство пастырями и верующими, добровольно признающими эту религиозную организацию; рукоположение в священно- и церковнослужители избираемых группами и общинами верующих кандидатов; разрешение дел о духовных наградах, о снятии священного сана и о церковных браках; снабжение храмов предметами культа и богослужебными книгами; устроение религиозно-нравственных, церковно-исторических и религиозно-философских собеседований, чтений, духовных и богословских курсов, читален и библиотек; проведение совещаний и съездов для обсуждения религиозных дел и вопросов[426].
Патриарх специально оговаривал, что деятельность этой «организации» основывается на соблюдении декрета об отделении церкви от государства и других нормативных актов, регулирующих положение религиозных организаций. И хотя спустя время ответ был отрицательный, но и он помогал набраться опыта и разобраться в советских юридическо-бюрократических хитросплетениях и нащупать возможности правового разрешения церковных проблем.
Стремление и первые шаги патриарха к легализации совпали с реорганизацией органов, ранее осуществлявших государственную церковную политику. Летом 1924 г. был упразднен «ликвидационный» отдел в Наркомате юстиции. Определенно можно говорить, что сделано это было в угоду ОГПУ, который не безосновательно воспринимал отдел в качестве «строптивого соперника», ибо нередко его позиция в религиозном вопросе шла вразрез с позицией спецорганов. Теперь обязанность разработки и проведения «религиозной политики» государства возложена была на Секретариат по делам культов при председателе ВЦИК [427]. Этот орган не имел достаточных властных полномочий, но его деятельность, поддерживаемая А.И. Рыковым, М.И. Калининым, П.Г. Смидовичем и П.А. Красиковым, вселяла некоторые надежды, что можно противостоять административному натиску на религию.
Однако, вопреки внешним переменам, практическая церковная политика государства по-прежнему целиком и полностью определялась в кабинетах Лубянки. А там «по старинке» плели хитроумные комбинации и в отношении патриарха, и в отношении его ближайших помощников, которых регулярно, с мрачной периодичностью, отправляли в ссылки, тюрьмы, административные высылки, оставляя порой между отсидками на свободе несколько дней. Патриарх прекрасно был осведомлен о всесильности этого ведомства в церковных вопросах. Примеров тому было множество, но один был особенно показателен. Уже на следующий день после встречи Тихона с Рыковым сопровождавшие патриарха митрополиты Петр (Полянский) и Серафим (Александров) были подвергнуты административной высылке из Москвы. Патриарх вступился за них, обращался к Рыкову[428]. Но даже тому с трудом и далеко не сразу удалось отменить несправедливые решения.
В 1924–1925 гг. патриарх Тихон ведет интенсивную переписку по вопросам бытия Православной церкви с такими силовыми ведомствами, как НКВД, ОГПУ и Наркомюст [429]. К слову, в противовес встречаемому в церковно-исторической литературе утверждению о якобы не признаваемой Тихоном de jure советской власти, зададимся вопросом: как можно обращаться в государственные ведомства (в том числе и лично встречаясь с руководителями государства) для разрешения правовых и организационных вопросов, которые только и может разрешить государство, не признавая его de jure? Безусловно, все это никак не отвечает истинной позиции патриарха и не может всерьез восприниматься. Патриарх давным-давно признавал советскую власть и de fakto, и de jure.
Патриарх в известных нам обращениях касался двух ключевых проблем:
• освобождение арестованных и сосланных епископов;
• организация и деятельность Высшего церковного управления и епархиальных управлений на местах.
При этом патриарх убеждал власти, что епископы «будут работать в контакте с государственной властью и в согласии с действующими законами СССР», что по регистрации Священного синода «будет издана декларация[430] об отношении Церкви и ее служителей к Советской власти, которая станет своеобразной «инструкцией» для епископов на местах[431].
В середине марта 1924 г. от Тучкова поступило предложение включить в состав формируемого патриаршего управления лиц, которым «советская власть полностью доверяет». По его словам, это обеспечит возможность легализации и Синода, и Высшего церковного совета. Понятно, что это не его личная инициатива. В течение февраля – марта 1924 г. этот план выдвигает и осуществляет АРК, считая его политически выгодным. Более того, комиссия давала карт-бланш Тучкову на использование против патриарха и «несловесных воздействий»[432].
Хотя Тучкову полностью доверять было нельзя, но и отказываться от попытки добиться легализации тоже было непростительно. На вопрос, кто же это лицо, пользующееся полным доверием власти, не обновленец ли какой? Он ответил: «Да, обновленец, но он… готов покаяться». И совершенно неожиданно назвал имя – протоиерей Владимир Красницкий.
Этот протоиерей, один из трех главных вождей обновленчества, в то время разошелся с руководителями иных обновленческих групп – Введенским, епископом Антонином (Грановским) и митрополитом Евдокимом (Мещерским). Как только Красницкий получил сведения о согласии патриарха рассмотреть его обращение, в конце апреля он объявился в Донском монастыре, все такой же бесцеремонный, нахрапистый, самоуверенный.
Утром следующего дня, 23 апреля, Красницкий очутился лицом к лицу с патриархом Тихоном. За последние полтора года это была их третья встреча. Первая – ночью, в Троицком подворье, вторая – в этой же комнате, когда патриарху вручали решения обновленческого собора о его низложении…Что чувствовали эти два человека в тот момент? Ответа нет… Красницкий, как ни в чем не бывало, подошел к патриарху под благословение. Тот молча его благословил. Уселись. Митрополит Серафим (Александров) прервал неловкое молчание словами: «Отец Владимир прибыл вчера из Петрограда и желает изложить Вашему Святейшеству свой план искоренения раскола».
В этот раз Красницкий был как-то необычно тих. Откуда-то из кармана он достал лист бумаги, положил на стол перед патриархом «заявление». Тот прочитал: «Прошу Ваше Святейшество принять в молитвенно-каноническое общение». И подпись: «Российской православной церкви протопресвитер Владимир Красницкий. 23 апреля 1924 г.». Не проронив ни звука, патриарх нанес резолюцию: «Согласен принять о. протопресвитера Красницкого, по должном покаянии [выделено мной.
На этом все и завершилось. Договорились еще встретиться для продолжения обсуждения. А пока почти месяц по поручению патриарха его ближайшие помощники вели переговоры с Красницким. Наконец, 19 мая Красницкий вновь предстал перед патриархом и подал на его имя новое заявление со словами: «…прошу Ваше Святейшество принять меня и моих собратьев, которые пожелают последовать моему примеру, в молитвенноканоническое общение и благословить потрудиться над восстановлением обшецерковного мира и подготовке очередного Поместного собора в организующемся при Вашем Святейшестве церковном управлении, покрыв своей архипастырской любовью все, в чем я прегрешил в период церковно-обновленческого движения»[433].
Патриарх нанес резолюцию: «Ради мира и блага церковного, в порядке патриаршей милости, согласен принять в общение протопресвитера Влад. Красницкого. Св. Синоду предлагаю обсудить вопрос о включении его в состав образуемого Высшего церков[ного] совета» [434].
21 мая патриарх Тихон и Синод вынесли постановление об образовании нового, расширенного Синода и ВЦС, в который, наряду со священнослужителями и мирянами, остававшимися верными патриарху, вводились и готовые принести покаяние деятели «Живой церкви» во главе с Красницким. Учитывая, что власть увязывала легализацию Высших церковных органов и епархиальных советов, возвращение ранее осужденных или административно высланных иерархов, духовенства и верующих, а также и проведение Поместного собора с включением Красницкого в патриарший органы управления, патриарх в письме к нему предлагал начать практическое разрешение всех этих вопросов. Красницкий подает несколько заявлений в НКВД о регистрации Синода и Высшего церковного совета.
Одновременно в эти майские дни сам патриарх ходатайствует перед Тучковым о прекращении арестов архиереев и возвращении ранее высланных и заключенных, об оказании местными властями содействия архиереям в организации епархиальных учреждений; о свободном выезде из Москвы архиереям на свои кафедры и о возношении имени патриарха за богослужениями.
Следует сразу отметить, что участие Красницкого, как и других обновленцев, в жизни Патриаршей церкви возможно было только после их покаяния с представлением письменного текста. Поэтому общение с ними носило предварительный характер и никак не означало их автоматического прощения. И об этом они знали.
Однако позиция и действия Красницкого по отношению к Тихону и его соратникам была двойственной, если не сказать предательской. Он всячески в заявлениях в ОГПУ дискредитировал и патриарха, и членов Синода, которых патриарх включал в списки на регистрацию. По сути, он хотел добиться достижения, пусть и в новых обстоятельствах, как бы «рядом с патриархом», но своей прежней задачи: низвести власть иерархов и поставить над ними белое духовенство и мирян. В своих устных и печатных выступлениях он подавал дело так, что не он раскаивается и возвращается в Патриаршую церковь, а патриарх Тихон и его сторонники перешли на позицию обновленцев и признали цели и задачи «Живой церкви». Планируемый же Поместный собор трактовался как Собор окончательной победы над «контрреволюционным духовенством». Ставилась задача в период подготовки к Собору, через утверждение новых составов органов церковного управления разбить «тихоновщину» и уже на Соборе «ее разгром должен быть только зафиксирован»[435].
Для прояснения ситуации и окончательного решения дела «о сотрудничестве с Красницким» в июне было созвано под председательством патриарха специальное заседание Синода. На него были приглашены Красницкий и Тучков, а кроме того, по особому приглашению патриарха протоиерей В. Виноградов как представитель планируемой профессорской группы в составе Высшего церковного совета.
Виноградов мужественно нес ношу сопротивления натиску Красницкого: «Назначать на пост заместителя председателя Высшего церковного совета, т. е. фактически руководителем этого органа, “вождя обновленцев”, игнорируя включенных в этот орган членов, бывших верными патриарху в годину смут и лишений – недопустимо».
Хорошо понимая, что устами Красницкого говорит сам Тучков, и не желая слишком обострять его явное недовольство отрицательной позицией о. Виноградова, патриарх и остальные члены Синода сохраняли безмолвие. Но и это безмолвие не понравилось Тучкову, и он, прервав рассуждения о. Виноградова, обратился к членам Синода с репликой: «Я все слышу рассуждения Виноградова, но я хотел бы знать мнение прочих присутствующих».
«Присутствующие» ответили немногословно и в том смысле, что неожиданные требования Красницкого и прозвучавшие серьезные возражения против них требуют нового обсуждения в закрытом заседании Синода. Тучков попытался было настаивать на немедленном решении. Но у «профессоров», как оказалось, в запасе был еще один «ход». Виноградов заявил об отказе иметь что-либо общее с Красницким, и с разрешения патриарха оставил тотчас же заседание. Разрушилась предполагавшаяся конструкция Высшего церковного совета. Теперь и самому Тучкову понятно было, что дело следует отложить.
После заседания ни у кого в патриаршем окружении не осталось ни малейшего сомнения, что Красницкий ни о каком «покаянии» и не думает, а плетет какую-то интригу против Патриаршей церкви при попустительстве Тучкова. Решено было переговоры прекратить. 28 июня патриарх в письме Тучкову сообщил: «почитаю благовременным прекратить всякие переговоры о примирении с о. Красницким и подписи на журнале от 21 мая 1924 г. об организации при мне Высшего церковного управления считаю недействительными – аннулированными»[436].
В конце ноября 1924 г. Тучков через митрополита Петра (Полянского) предложил вернуться к вопросу об Архиерейском совещании со следующей повесткой: об организации церковного управления, о порядке архиерейской службы в Москве, имея в виду, что скопившиеся в Москве архиереи не могут выехать на место служения, о Путяте. По предварительной договоренности с Тучковым в Синод должны были войти митрополиты Сергий (Страгородский), Петр (Полянский), Тихон (Оболенский), Серафим (Александров); архиепископ Борис (Рукин), епископ Прокопий (Титов). В состав ВЦС должны были войти клирики Москвы. По мнению Тучкова, Совещание должно было рассмотреть и другие вопросы: декларация о лояльности; переход на новый стиль; декларация о соборе, т. е. программа будущего Поместного собора; суд над заграничными иерархами; формула поминовения патриарха за богослужениями. Патриарх выразил согласие, но с одним непременным условием: участвовать должны все наличные архиереи, проживающие в Москве и Московской губернии; по подсчету патриарха – около 40 человек. К началу декабря стало ясно, что желания сторон не совпадают, и Совещание не состоялось.
Активное стремление патриарха, поддерживаемое и епископами, нормализовать отношения с государством и тем обеспечить благоприятные условия деятельности церкви, наталкивались на определенные препятствия. К ним можно, прежде всего, отнести сохранявшееся и во властных структурах, и в правоохранительных органах предубеждение относительно «тихоновщины». В ней все еще виделась «контрреволюция» и «антисоветская деятельность», потому наиболее действенным способом воздействия на нее продолжали считать административное давление и репрессии.
Да и обновленцы продолжали свою линию натравливания власти на тихоновцев. Они стремились отстоять за собой право быть единственной признанной Православной церковью в СССР.
В одном из писем обновленческого Синода от октября 1924 г. в адрес М.И. Калинина констатировалось, что «с политической пропагандой тихоновцев нам бороться трудно, ибо наши религиозные мотивы для контрреволюционеров ничего не стоят. Здесь одна лишь государственная власть может с корнем вырвать политическую заразу. Мы уверены, что при ликвидации тихоновской головки постепенно места успокоятся. И легче Синоду будет выровнять работу во всероссийском масштабе. При существовании же тихоновского центра работа Синода не может быть так плодотворна, как это ему бы хотелось во имя церковных и чисто государственных интересов».
Обновленцы продолжали настаивать на том, что Тихон не патриарх, а «лишенный священства и монашества мирянин Василий Беллавин», которого необходимо сослать в один из отдаленных монастырей. «С точки зрения церковной, он является тяжким преступником, нарушающим мир церковный, но, – указывали они, – и с точки зрения государственной Тихон является специально-вредным, ибо тихоновщина есть зло церковное, поскольку она несет разделение церкви, она и зло государственное, т. к. около Тихона объединяются все контрреволюционные силы страны от монархистов до меньшевиков»[437].
Обновленцы рассчитывали найти себе поддержку и за пределами СССР. Укрепить свое положение в православном мире они надеялись посредством направления в Иерусалим обновленческой делегации для участия во Вселенском соборе, намечавшемся на 1925 г. [438] Готовясь нему, в июне 1924 г. обновленцы собрали в Москве «великое предсоборное совещание». Здесь они вырабатывали позиции и по отношению к Патриаршей церкви, и непосредственно к патриарху Тихону. В резолюциях подчеркивалась обоснованность отстранения Тихона от власти и в связи с возникшими после революции «церковными настроениями», и в связи с его нелояльной, «контрреволюционной» позицией в отношении властей.
Обновленцы в СССР и Константинопольская церковь в вопросе о патриархе Тихоне действовали тандемом. 6 июня 1924 г. патриарх Тихон получил письмо от представителя Вселенского (Константинопольского) патриарха в Москве архимандрита Василия (Димопуло) с выписками из протоколов заседаний Священного синода Константинопольской церкви. Из них следовало, что патриарх Григорий VII (Зервудакис) решил послать в Москву особую миссию для обследования ситуации в Российской православной церкви и до окончания ее работы предлагал патриарху Тихону удалиться от управления церковью и к тому же упразднить патриаршество, препятствующее, как он считал, восстановлению мира и единения в церкви. Естественно, патриарх Тихон отвел все предложения Константинопольского патриарха как неканоничные и не соответствующие традициям Православных церквей, а также указал, что обновленцы суть «схизматики», запрещенные в священнослужении и объявленные находящимися вне общения с Православной церковью, и не имеющие какой-либо серьезной поддержки в церковном мире.
После обмена посланиями патриарх Григорий VII прервал общение с патриархом Тихоном и впредь сносился с евдокимовским синодом как с якобы законным органом управления Российской церковью. Его примеру последовали, не без колебаний и давления со стороны, и другие Восточные патриархи.
В декабре 1924 г. на патриарха обрушилось еще одно тяжелое личное несчастье: был убит самый близкий ему человек – келейник Яков Анисимович Полозов[439].
10 декабря 1924 г. жене Якова Полозова, Наталии Васильевне, должно было исполниться 25 лет. Дату хотели отметить в «семейном кругу». Накануне, вечером 9 декабря, в комнате на первом этаже Наталья и кухарка обсуждали меню праздничного обеда. Вдруг наверху раздались какие-то щелчки. Наталья, словно предчувствуя что-то нехорошее, побежала туда, но ей преградил дорогу патриарх со словами: «Наташа, твоего мужа убили»[440].
Как впоследствии рассказывал патриарх, он услышал громкие звуки в соседней комнате, вышел и увидел каких-то людей внизу с вещами в руках. Яков в этот момент находился на лестнице и спускался к неизвестным. Раздались выстрелы… Яков рухнул на пол. Бандиты выскочили из дома.
Моментально приехали работники ГПУ во главе с Тучковым, прокуратура, милиция. В доме была выставлена охрана. Начато расследование, но действенных результатов оно не принесло. Удалось лишь найти у купца на Шаболовке воротник, споротый с одной из украденных шуб патриарха. Выйти на личности, уяснить причины и возможных «заказчиков» нападения так и не удалось. Яков был похоронен около одной из наружных стен Малого собора в Донском монастыре, напротив места, заранее отведенного внутри храма для захоронения патриарха.
С конца 1924 г. здоровье патриарха стало ухудшаться. Не однажды ему приходилось отказываться от выезда на запланированное богослужение из-за плохого состояния. Порой обморок и «удар» настигали его во время служб. 30 декабря Тихон служил литургию в храме на Пятницком кладбище и во время службы в очередной раз упал в обморок. Больного перевезли в Донской монастырь, где он находился первую половину января под усиленным наблюдением врачей. Служить патриарх не мог. Именно тогда, 7 января 1925 г., Тихон подписал свое последнее распоряжение о преемстве церковной власти, назвав имена местоблюстителей: митрополит Кирилл (Смирнов), митрополит Агафангел (Преображенский), митрополит Петр (Полянский).
Консилиум врачей 9 января отметил, что нахождение в помещении, которое патриарх Тихон занимал в Донском монастыре, ему противопоказано: сырость, низкие потолки, недостаток воздуха. С властями начались переговоры о новом месте проживания. Патриарх высказал просьбу о предоставлении Архиерейского дома в бывшем Богоявленском монастыре, что недалеко от Никольской улицы. Поначалу власть посчитала, что это «слишком близко» от центра и надо «подальше». Но потом все же решено было не препятствовать переезду Тихона в другое помещение, пусть и в центре Москвы. Но перевести в практическую плоскость этот вопрос все никак не удавалось, и потому власти не препятствовали проведению заседаний Синода при патриархе в Донском монастыре.
12 января патриарх решил переехать в частную клинику Бакуниных на Остоженке, д. 19. Клиника работала с 1917 г. как семейное дело, во главе которого стояли А.И. Бакунин[441] и его жена Э.Н. Бакунина. На то время она была по оснащению и квалифицированному персоналу одной из лучших в Москве. Здесь оказывали помощь всем, кто в ней нуждался: часто лечили заключенных Бутырской тюрьмы (в основном – эсеров), здесь был прооперирован секретарь Президиума ВЦИК Авель Енукидзе, находилась на лечении артистка Художественного театра Е.П. Муратова.
13 января патриарха привезли в клинику. Как записала Бакунина: «Высокого роста, прямой, седой, очень худой, на вид – гораздо старше своих лет». О состоянии здоровья патриарха на тот момент можно судить и по свидетельству А.И. Бакунина:
Патриарху отвели светлую комнату на втором этаже. Кроме кровати, в ней были удобное кожаное кресло и маленький письменный стол. На стене висела картина: два мальчика смотрят с моста вдаль. Окно с белой тюлевой занавеской выходило на Зачатьевский монастырь. Позже, когда наступила весна, патриарх, любуясь видом из окна, говорил: «Как хорошо! И зелени много, и птички!» Тихон привез с собой иконы, поставил их на столик, затеплил пред ними лампаду. С разрешения врачей при нем постоянно находился келейник. В клинике Тихону стало спокойнее, чем в монастыре, у него даже находилось время на чтение не только духовных книг, но и Тургенева, Гончарова, писем Победоносцева. Однако посетители, разного пола и звания, по проблемам личным и церковным, осаждали патриарха и здесь.
Уже на следующий день, 14 января, в больницу явился Е.А. Тучков и пожелал видеть «гражданина Беллавина». Бакунина вышла к необычному посетителю и вежливо и спокойно разъяснила:
В этот раз Тучкова не пустили, но вскоре через два-три дня он добился своего и встречался с патриархом неоднократно. В этот момент патриарх отсылал всех и говорил с ним с глазу на глаз. Как-то после такого посещения он сказал врачу, что Тучков предлагает ему уйти на покой и уехать куда-нибудь на юг. Иногда появлялся и сотрудник Тучкова, о чем-то потихоньку беседовавший с патриархом. Часто патриарха посещала вдова Якова Полозова.
За две недели лечения патриарху стало намного лучше. Он стал принимать посетителей и выезжать за пределы клиники. Первый такой выезд состоялся 31 января в Новодевичий монастырь, где он совершил панихиду на могиле митрополита Евсевия (Никольского), а на следующий день совершил литургию в Донском монастыре. При его служениях церкви были всегда переполнены. С церковных служб патриарх возвращался в крайнем утомлении: вероятно, утомляла его не столько служба, сколько толпа, встречавшая и провожавшая его и подходившая под благословение, и ему приходилось при выходе долго пробираться к своему экипажу. Доктора настаивали на необходимости соблюдения полного покоя. Но Тихон на все уговоры отвечал: «Я патриарх для всей России, и пока я жив, каждый, кому я нужен, должен иметь ко мне свободный доступ».
28 февраля 1925 г. патриарх передал Тучкову обращение в СНК и НКВД о регистрации при нем Синода. Сопроводил документы запиской к Тучкову с просьбой оказать содействие разрешению этой проблемы. Обратим внимание, что патриарх специально написал: «По организации и регистрации Священного синода – последним, во главе со мной, будет издана декларация об отношении Церкви и ее служителей к советской власти, как инструкция на местах для епископов»[444].
Слова патриарха вновь и вновь разбивают и опровергают наветы сегодняшних некоторых исследователей, по существу дискредитирующих патриарха Тихона своими утверждениями о его непризнании и враждебности к советской власти, вынужденной (условной) его лояльной позиции и т. д. Тучков ответил патриарху разрешением начать деятельность Синода до его официальной регистрации.
Очевидно, именно в этот день патриарх покинул клинику и вернулся в Донской монастырь. Здесь Тихон находился до 6 марта, занимался вопросами церковного управления и часто служил. Надо полагать, что он уделил внимание и работе над текстом своего послания к пастве (Декларации). Но на первой неделе Великого поста он повторно оказался в больнице. Начиная с 21–22 марта патриарх вновь выезжал из клиники на богослужения и встречи с иерархами.
С 1 апреля состояние патриарха улучшилось, и он даже поговаривал, что пора выписываться. В течение всего времени повторного пребывания в клинике патриарх участвовал в разрешении текущих дел по церковному управлению, подписывая различного рода документы, которые ему почти ежедневно приносил митрополит Петр (Полянский)[445].
2 апреля у патриарха разболелись зубы. Его беспокоили два корешка в нижней челюсти, и он хотел их удалить. Был приглашен зубной врач, который и удалил их под новокаином.
3 апреля патриарх служил утреню в Донском монастыре и читал акафист. По возвращении жаловался на боли: у него распухла десна и опухоль распространилась к глотке. Опасаясь каких-либо осложнений, на консультацию были приглашены врачи-специалисты. Но они не нашли ничего серьезного и предписали покой и лечение ингаляциями и полосканиями.
5 апреля патриарх выезжал на богослужение в храм Большого Вознесения у Никитских ворот. Здесь состоялась хиротония во епископа Ефремовского, викария Тульской епархии Сергия (Никольского). Как оказалось, это были и последнее богослужение, и последняя совершенная им хиротония.
6 апреля патриарх продолжал жаловаться на боль в горле и решено было назначить на следующий день повторную консультацию.
7 апреля, на Благовещение, патриарх весь день себя чувствовал хорошо. В этот день к нему приходил митрополит Крутицкий Петр. т. к. митрополит долго не уходил и о чем-то горячо говорил с патриархом, то келейник вызвал Э. Бакунину и сказал, что патриарх взволнован, страшно утомлен беседой и чувствует себя очень плохо. Когда Бакунина пришла к палате патриарха, то уже за дверями встретила Петра Крутицкого, спешно выходившего с какими-то бумагами. Можно предполагать, что среди них был и подписанный Тихоном окончательно доработанный и согласованный с властью текст Послания к пастве (Декларация).
В тот же день, в десять часов вечера, состоялась вторичная консультация специалистов отоларингологов. Они подтвердили, что у больного ничего опасного и серьезного нет. Как записала потом Э. Бакунина: «Строго говоря, это местное заболевание было настолько пустяшным, что к консультации мы прибегли только потому, что это был патриарх Тихон. Врачи не нашли ничего серьезного и предписали покой и лечение ингаляциями и полосканиями. Крайняя слабость патриарха объяснялась общим тяжелым состоянием и нервным утомлением. Правда, за все время пребывания в клинике у него не было припадков грудной жабы, но организм был совершенно расстроен, и надеяться было можно лишь на некоторое продление жизни, а не на излечение»[446].
Поздним вечером, уже после консультации, патриарх вышел в столовую, которая была рядом с его комнатой, потом сказал, что хочет лечь, а т. к. боится, что не будет спать, то попросил впрыснуть ему морфий. С разрешения врача сестра впрыснула больному морфий. Келейник предложил патриарху поскорее лечь, он ответил: «Успею, Костя, належаться. Ночка будет темная». Позже заглянула в палату и Бакунина. Патриарх был спокоен и сказал, что чувствует себя хорошо и надеется заснуть.
Однако около полуночи патриарху опять сделалось очень плохо. Срочно вызвали Бакунину [447]. Прибежав, она застала патриарха в припадке грудной жабы. Он был очень бледен, не мог говорить и только показывал рукой на сердце. В глазах был смертельный ужас. Пульс еще был, но тотчас же стал исчезать. Впрыскивание камфары и кофеина не произвели никакого действия. Через несколько минут патриарх скончался.
О кончине патриарха дали знать митрополиту Петру и в Донской монастырь. Едва явился митрополит Петр, как за ним появился Тучков и с ним два человека. Приехавшие поднялись в палату патриарха. Один из них подошел вплотную к телу покойного и стал внимательно осматривать шею, как делают, когда хотят определить, нет ли признаков насильственного удушения.
Когда тело патриарха увезли в Донской монастырь, прибежище его последних лет, комнату опечатали[448].
А в это время весть о смерти патриарха уже распространялась по Москве. Утром 8 апреля в монастырь стали прибывать первые богомольцы. К обеду необходимые приготовления в Большом соборе для прощания с патриархом были завершены, и туда переместили из Малого собора гроб с телом покойного. Он был установлен на середине храма. Патриаршая мантия покрывала его. Лик патриарха был закрыт воздухом, в руках – крест и Евангелие. Тропические растения (фикусы) высились вокруг, оставляя свободными только два прохода с обеих сторон, возле которых стояли два диакона и по которым и шли беспрерывным потоком, двумя бесконечными лентами, верующие. Около гроба, у возглавия, стояли два иподиакона с рипидами (небольшими церковными опахалами). У ног Святейшего, на аналое сиротливо высился патриарший куколь, и стояли еще два иподиакона. Один из них держал патриарший крест, другой – патриарший посох. А вокруг – венки, венки… Народ истово крестился, прикладывался к кресту и Евангелию, целовал одежду патриарха.
В течение почти недели в Большом соборе Донского монастыря Церковь прощалась с патриархом. Сюда шли и шли несметные толпы верующих, его осиротевшая паства, дабы проститься с тем, кто в трагические для страны и церкви годы являлся главой православных верующих. Казалось, вся Москва и вся Россия двинулись в Донской. Вокруг монастыря все ведущие к нему улицы были запружены народом. Уличное движение по ним прекратилось, трамваи доходили лишь до Калужской площади. А дальше начиналась длиннейшая, в полторы-две версты, очередь. Она тянулась к монастырским воротам, шла через обширный двор и упиралась в собор. Здесь очередь разделялась и уже двумя ручейками проникала внутрь, для прощания… Порядок поддерживался рабочими-распорядителями, у которых на рукаве была черная повязка с белым крестом. За сутки к гробу приходило до ста тысяч человек. В длиннющей очереди можно было услышать многочисленные варианты слухов о причине смерти патриарха. Кто говорил об операции по удалению зуба и впрыскивании какого-то яда вместо новокаина, кто об аресте врачей, которые, якобы, его и убили, кто – о раке желудка… Некоторые утверждали, что патриарх умер от переживаний на почве раскола церкви, другие – от удушения…
В день погребения патриарха, 12 апреля, в Вербное воскресенье, погода стояла чудесная – теплая, ясная, весенняя. Служба по установленному особому чину началась в 7 утра. Двери собора были открыты настежь. Не поместившимся внутри него и стоявшим впереди было слышно богослужение, а пение доносилось и дальше. От вторивших ему передних рядов оно перекатывалось в задние, и пела вся многотысячная толпа. Это было всенародное заупокойное служение.
Литургию служили двенадцать архиереев и двадцать четыре священника. Духовенство встало вокруг гроба в три ряда, заняв всю середину собора. С обеих сторон гроба были оставлены свободные проходы, но прикладываться уже не пускали, и народ только проходил мимо, издали глядя на почившего в гробе патриарха. Этот поток не прекращался вплоть до отпевания и отчасти во время отпевания. Пел соединенный хор певчих.
На литургии и погребении митрополит Петр (Полянский) был предстоящим архиереем. Он благословил народ после «Отче наш», первым вышел произнести слово памяти патриарха: «Я не могу говорить… слезы душат меня… Кого мы хороним? Кто предлежит нам? Кому мы собрались отдать последний долг?.. Мы хороним своего отца – Святейшего патриарха Тихона!»
Слезы текли по лицу его… Он не мог овладеть собой и продолжать… Священники бережно свели его под руки с солеи…
Вслед за ним со словами прощания стали выступать и другие иерархи, клирики, ученые-монахи. Митрополит Сергий (Страгородский) особенно подчеркивал: «Патриарх на себе одном нес всю тяжесть Церкви в последние годы… Он имел особенную широту взгляда, способен был понимать каждого и всех простить. А мы очень часто его не понимали, часто огорчали своим непониманием, непослушанием, отступничеством. Один он безбоязненно шел прямым путем служения Христу и Его Церкви…»
Без торопливости, благолепно совершался чин отпевания. Настроение было тихое, скорее унылое. Чувствовались общая потерянность, усталость и тяжелый душевный гнет. Но вот со словами «Придите, последнее целование…» началось прощание архиереев, а затем священников. У них слезы выступают на глазах, текут по векам, щекам. И никто их не стыдится, так естественны и понятны они при гробе патриарха. Наступило молчание, точно не решался никто первым подойти, чтобы поднять гроб и нести на место последнего упокоения. Вдруг среди тишины раздались простые, но искренние и непосредственные слова: «Прощай, прощай, святитель наш… Закатилось солнышко Церкви Русской!» И дали они выход общему чувству. И вновь полились слезы, но это уже не были одинокие слезы отчаяния и безысходного горя, не только не облегчавшие душу, но еще более ее угнетавшие. Нет… то были общенародные слезы, слезы умиления и утешения. Точно камень свалился с сердца, точно солнце проглянуло сквозь грозовые тучи, и в самой печали указан был путь к радости и надежде. Плакал народ…
Архиереи в белых одеждах и золотых митрах подняли гроб и вынесли его за двери собора. Поставили на носилки, стоявшие на примыкавшей к зданию площадке, с которой вела вниз высокая и широкая лестница. Хор сестричества шел за гробом и пел. Поражали белые их лица, утомленные многочасовой службой. Пение сливалось с перезвоном колоколов. Погребальная процессия, во главе которой, сразу за гробом почившего патриарха, шел митрополит Петр, проследовала вокруг собора, к келье патриарха, где провел он последние два с лишним года, и – к Малому собору, месту упокоения. В темные раскрытые двери вошли архиереи, и они затворились. В молчании стояли люди перед закрытыми дверями храма. Там проходила лития. Вот изнутри послышалось: «Вечная память…» Это гроб опускали в могилу-склеп. Печальный перезвон колоколов точно плакал над раскрытой могилой.
Был восьмой час вечера, и народ стал постепенно расходиться. Но на смену уходящим подходили все новые и новые, те, кто в часы прощания стоял за монастырскими стенами. И долго-долго в ночной тишине раздавалось пение: «Вечная память…»
…Завершился земной путь
одиннадцатого патриарха
Московского и всея России Тихона (Беллавина).
Вечером 12 апреля 1925 г. участвовавшие в похоронах патриарха Тихона архиереи собрались в здании, где было решено проводить поминальный обед. Вскрыто и оглашено было завещание покойного, составленное в Рождество 1925 г. В нем в качестве возможных кандидатов на временное, до Поместного собора, исполнение патриарших прав и обязанностей были названы митрополиты Кирилл (Смирнов), Агафангел (Преображенский) и Петр (Полянский). Поскольку первые два находились в ссылке, то Совещание (фактически Архиерейский собор) постановило: «Митрополит Петр не имеет права уклониться от возлагаемого на него послушания». Закрепление его прав в качестве патриаршего местоблюстителя было оформлено актом «О восприятии власти митрополитом Петром», под которым стояли подписи пятидесяти восьми архиереев, из них первая – митрополита Сергия (Страгородского)[449].
В день прощания с патриархом Тихоном митрополит Петр (Полянский) в послании к верующим сообщил о кончине и погребении патриарха Тихона, о своем избрании, в соответствии с волей патриарха Тихона, в качестве местоблюстителя патриаршего престола.
Несколько ранее, 9 апреля, митрополит Петр информировал и власти, председателя ЦИК СССР М.И. Калинина, о своем вступлении в управление Православной Русской церковью в качестве патриаршего местоблюстителя[450]. При этом он подчеркивал, что сохраняет преемственность курсу патриарха Тихона на лояльность церкви, подтверждает ранее поданные обращения патриарха о регистрации высших и епархиальных органов церковного управления и готов к переговорам с властями по всем вопросам, касающимся положения церкви в Советском Союзе. Митрополит Петр определил местом своей резиденции и постоянного пребывания дом на улице Короленко, 3/5. Здесь же разместились Московские епархиальный совет и епархиальное управление.
По вступлении в должность местоблюстителя митрополит Петр должен был определиться и с судьбой последнего прижизненного послания Тихона к пастве. На тот момент о его существовании и содержании знал ограниченный круг людей. Но Петр понимал, что это послание приобрело особую значимость для верующих и церкви в целом, поскольку стало фактически завещанием усопшего патриарха. Следовало сделать его известным для всей многомиллионной паствы. Петр пошел кратчайшим путем: передал послание в редакцию газеты «Известия», и 15 апреля 1925 г. оно было опубликовано. Его заключительные строки гласили:
Смерть патриарха Тихона, воспринятая в церковном сообществе как неожиданная, а затем и публикация в советских газетах послания («Завещания») патриарха Тихона, в условиях отсутствия открытой информации о церковной жизни в стране, неизбежно породили множество слухов.
Митрополит Петр на обращаемые к нему вопросы сомневавшихся в подлинности послания не только никогда не отрицал его подлинности, но и неустанно говорил, что послание он «сам лично получил из рук патриарха» и сам лично, с согласия остальных двух членов Синода (митрополитов Тихона Уральского и Серафима Тверского) направил в редакцию «Известий» для напечатания. Естественно, что в соответствии с правилами той эпохи, предварительно они уведомили об этом начальника церковного отдела ГПУ Е.А. Тучкова.
В интервью газете «Известия», которое дал митрополит Петр, отвечая на вопрос корреспондента о слухах в церковном мире о неподлинности завещания патриарха Тихона, он сказал: «Слухи эти никакого основания не имеют. Если об этом и говорят, то две-три кликуши с Сухаревки. Что касается верующих, то они в подлинности завещания не сомневаются»[452].
Смерть патриарха Тихона окончательно развязала руки властям, и в короткий срок духовная жизнь Донского монастыря была прекращена. Монахи и люди, так или иначе ранее связанные с обслуживанием патриарха, церковных учреждений и культовых зданий, вынуждены были покинуть монастырь. Отдельные его здания и территория были переданы в ведение всякого рода советских организаций: от детской трудовой колонии до подотдела по борьбе с огородными вредителями. Недолгое время монастырь числился в списках Московского отдела народного образования как открытый для посещения историко-культурный и бытовой музей. С 1929 г. здесь расположился Антирелигиозный музей искусств. В 1934 г. на территории монастыря разместился Государственный научно-исследовательский музей архитектуры им. А.В. Щусева. Монастырь на многие десятилетия стал местом «затвора» для многочисленных предметов из закрываемых, а подчас и разрушаемых храмов и монастырей: храма Христа Спасителя, Сухаревой башни церкви, Успения Божьей Матери на Покровке, Богоявленского монастыря, домовой церкви св. мученицы Татьяны Московского университета…
После Великой Отечественной войны Малый собор Донского монастыря был возвращен церкви. После ремонта в нем были возобновлены богослужения и устроена мироварня. Правда, в 1960 г., в период хрущевской оттепели, над храмом вновь нависла угроза закрытия. Но все же его удалость отстоять, объединив с приходом близлежащего храма Ризоположения, что на Донской улице. Отныне богослужения совершались по двунадесятым праздникам, на престольный праздник, в дни Великого поста, а также в памятные дни служились заупокойные службы по патриарху Тихону. Но под антирелигиозным натиском из года в год количество разрешаемых служб сокращалось, и в какой-то момент проводились только две службы в год.
Понятно, что убраны были все следы пребывания патриарха Тихона в Донском монастыре. В Большом соборе была устроена экспозиция по истории русской архитектуры. «Домик-келья» патриарха был отдан под технические службы. Да и имя патриарха фактически было предано забвению на многие десятилетия.
В октябре 1989 г. Русская православная церковь торжественно отмечала 400-летие установления Патриаршества. В ходе церковных торжеств состоялся Архиерейский собор Русской православной церкви, на котором были прославлены новые русские святые – патриархи Иов и Тихон[453]. Но даже в год канонизации патриарха Тихона фактически он для церкви и общества оставался «неизвестным» патриархом, вокруг имени которого только слухи и мифы, домыслы и предположения. Практически отсутствовали какие-либо документальные публикации, посвященные его жизни и деятельности. Радует, что к настоящему времени библиография о патриархе Тихоне – это сотни и сотни опубликованных церковных и научных работ, постепенно открывающие полноту, трагичность, жертвенность и поучительность жизни патриарха.
В 1990 г. решением Мосгорисполкома семь храмов Донского монастыря были переданы Русской православной церкви, а в мае 1991 г. в монастыре возродилась монашеская жизнь.
В ноябре 1991 г. в Малый собор Донского монастыря неизвестными была брошена бутылка с зажигательной смесью. Собор серьезно обгорел, была вскрыта большая часть пола. На дне трехметрового склепа археологами был обнаружен дубовый гроб с мраморной доской: «Святейший Тихон. Патриарх Московский и всея России».
В монастырском домике-келье, где жил святитель, относительно недавно был создан музей. В нем хранятся оставшееся нетленным облачение, в котором был погребен патриарх Тихон, а также фотографии, документы, личные вещи патриарха.
В 1995 г. мощи патриарха Тихона были торжественно перенесены в Большой собор Донского монастыря, где они находятся и в настоящее время.
Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ).
Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ).
Государственный архив Псковской области (ГАПО).
Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ).
Государственный архив Ярославской области (ГАЯО).
Научно-исторический архив Государственного музея истории религии (НИА ГМИР).
Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ).
Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ).
Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).
Российский государственный исторический архив (РГИА).
Центральный архив федеральной службы безопасности РФ (ЦА ФСБ РФ).
Центральный государственный архив Московской области (ЦГАМО).
Центральный государственный исторический архив г. Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб.).
Акты Святейшего патриарха Тихона и позднейшие документы о преемстве высшей церковной власти: 1917–1943 гг. Сб. В 2 ч./ сост. М.Е. Губонин. М., 1994.
Архивы Кремля: Политбюро и церковь. 1922–1925. Кн. 1, 2/ сост. Н.Н. Покровский, С.Г. Петров. Новосибирск. М., 1997–1998.
Архимандрит Тихон (Затекин). Святитель Тихон. Патриарх Московский и всея России. Нижний Новгород, 2001.
Бонч-Бруевич В.Д. Воспоминания. М., 1968.
Вениамин (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. М., 1994.
Виноградов Василий, протопресвитер. О некоторых важнейших моментах последнего периода жизни и деятельности святейшего патриарха Тихона (1923–1925 гг.) // Церковно-исторический вестник. 1998. № 1.
Декреты советской власти. Т. 1—14. М., 1957–1997.
Деяния Священного собора Российской православной церкви 1917–1918 гг. Т. 1–10. М., 1994–2000.
Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей жизни: Воспоминания митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Манухиной. М., 1994. (Репринт).
Изъятие церковных ценностей в Москве в 1922 году. Сборник документов из фонда Реввоенсовета Республики. М., 2006.
Итоги борьбы с голодом в 1921–1922 гг. Сб. ст. и отчетов. М., 1922.
Муравлев Н.А. Эпистолярное наследие святейшего патриарха Тихона. Письма митрополиту Киевскому и Галицкому Флавиану. Дипломная работа. СПб., 1995.
Неколебимый камень Церкви. Патриарший местоблюститель митрополит Крутицкий Петр (Полянский), священномученик, на фоне русской церковной истории XX века/ сост. О.Б. Сокурова. СПб., 1998.
Обвинительное заключение по делу граждан: Белавина Василия Ивановича, Феноменова Никандра Григорьевича, Стадницкого Арсения Георгиевича и Гурьева Петра Викторовича по 62 и 119 ст. ст. Уголовного кодекса. М., 1923.
«Обновленческий раскол» (Материалы для церковно-исторической и канонической характеристики)/ сост. И.В. Соловьёв. Материалы по истории Церкви. Кн. 27. М., 2002.
Патриарх Тихон и история Русской церковной смуты/ сост. М.Е. Губонин. Кн. 1. СПб., 1994.
Письма святителя Тихона. Американский период жизни и деятельности святителя Тихона Московского/ сост. А.В. Павлов. СПб., 2010.
«Политических разговоров не замечено». Дело «Донской монастырь»: рапорты агентов наружного наблюдения/ публ. М. Марковчик // Источник. 1996. № 5.
Попов Ю.Г. Торопецкое наследие патриарха Тихона. Тверь, 2013.
Рожденный на Земле Нижегородской: Патриарх Сергий/ сост. Тихон (Затёкин), О.В. Дегтёва. Нижний Новгород, 2007.
Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. Сб. В 6 томах. М.; Л., 1927.
Святейший Тихон, патриарх Московский и всея России, к 100-летию со дня рождения. Джорданвиль, 1965.
Святитель Тихон – патриарх Московский и всея Руси. Сб./ сост. О.В. Орлова. М., 1995.
Священник Димитрий Сафонов. Святитель Тихон, патриарх Московский и всея России и его время. М., 2019.
Священный собор Православной Российской церкви. Деяния. Т. 1–10. М.; Пг., 1918.
Следственное дело патриарха Тихона. Сборник документов по материалам Центрального архива ФСБ РФ. М., 2000.
Собрание определений и постановлений Священного собора православной Российской церкви. 1917–1918 гг. Вып. 1–3. М., 1918.
Современники о патриархе Тихоне/ сост. М.Е. Губонин. Т. 1, 2. М., 2007.
Ученые записки Российского православного университета им. Иоанна Богослова. Вып. 6. Церковная история XX века и обновленческая смута. М., 2000.
Чельцов М., протоиерей. В чем причина церковной разрухи в 1920–1930 гг./ публ. В.В. Антонова
Алексеев В.А. Иллюзии и догмы. М., 1991.
Алексеев В.А. «Штурм небес» отменяется?: Критические очерки по истории борьбы с религией в СССР. М., 1992.
Аркадий Маковецкий, протоиерей. Белая Церковь: вдали от атеистического террора. СПб., 2009.
Баделин В.И. Золото церкви: Исторические очерки. Иваново, 1995.
Бойцов Н. Святейшая контрреволюция. М.; Л., 1931.
Бонч-Бруевич В.Д. «Живая церковь» и пролетариат. М., 1927.
Бонч-Бруевич В.Д. Избранные атеистические произведения. М., 1973.
Боярский А.И. Церковь и государство. Пг., 1918.
Брихничев И. Патриарх Тихон и его церковь. М., 1923.
Бычков С.С. Русская Церковь и императорская власть (Очерки по истории Православной Российской церкви. 1900–1917 гг.). Т. 1. М., 1998.
Бычков С.С. Большевики против Русской церкви: очерки по истории Русской церкви (1917–1941 гг.). Т. 2. М., 2006.
Васильева О.Ю., Кнышевский П.Н. Красные конкистадоры. М., 1994.
Введенский А.И. Революция и церковь. Пг., 1922.
Введенский А.И. За что лишили сана бывшего патриарха Тихона. М., 1923.
Введенский А.И. Церковь и государство. (Очерк взаимоотношений Церкви и государства в России 1918–1922 гг.). М., 1923.
Верховский П.В. Патриарх Тихон. М., 1919.
Головушкин Д.А. Феномен обновленчества в русском православии первой половины XX века. СПб., 2009.
Голубцов С.А. Московское духовенство в преддверии и начале гонений. 1917–1922 гг. М., 1999.
Горев М. Карловицкий собор. М., 1922.
Горев М. Церковные богатства и голод в России. М., 1922.
Каиль М.В. Изъятие церковных ценностей. Раскол. Процесс смоленских церковников на Смоленщине. Смоленск, 2008.
Кандидов Б.П. Религиозная контрреволюция и интервенция 1918–1920 гг. (Очерки и материалы). М., 1930.
Кандидов Б.П. Церковно-белогвардейский собор в Ставрополе в мае 1919 г. М., 1930.
Кандидов Б.П. Голод 1921 г. и церковь. М.; Л., 1932.
Кашеваров А.Н. Православная Российская церковь и советское государство (1917–1922). М., 2005.
Коновалов Б.Н. Развитие массового атеизма в СССР. М., 1973.
Крапивин М.Ю. Противостояние: большевики и церковь (1917–1941 гг.). Волгоград, 1993.
Крапивин М.Ю. Непридуманная церковная история: власть и церковь в Советской России (октябрь 1917 – конец 1930 г.). Волгоград, 1997.
Красиков П.А. На церковном фронте (1918–1923). М., 1923.
Красиков П.А. Избранные атеистические произведения. М., 1970.
Кривова Н.А. Власть и церковь в 1922–1925 гг. Политбюро и ГПУ в борьбе за церковные ценности и политическое подчинение духовенства. М., 1997.
Крывелев П.А. Русская православная церковь в первой четверти XX века. М., 1982.
Левитин-Краснов А., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты. М., 1996.
Лобанов В.В. Патриарх Тихон и советская власть. М., 2008.
Лунин А. О делах тихоновских. М., 1922.
Макаров Ю. Н. Органы ВЧК – ГПУ – ОГПУ и Российская православная церковь (1919–1927 гг.). Сочи, 2007.
Мальков П.Д. Записки коменданта Кремля. М., 1962.
Мельгунов С.П. Церковь в новой России. М., 1917.
Митрофанов Георгий, священник. История Русской православной церкви: 1917–1927. СПб., 2002.
Нежный А.И. Допрос патриарха. М., 1997.
Новиков Н.С. Колыбель опального патриарха. Псков, 1999.
Орловский П. Послание патриарха Тихона к архипастырям и пастырям церкви Российской. М., 1919.
Персиц М.М. Отделение церкви от государства и школы от церкви в СССР (1917–1919 гг.). М., 1958.
Плаксин Р.Ю. Крах церковной контрреволюции в 1917–1922 гг. М., 1968.
Плаксин Р.Ю. Тихоновщина и ее крах: Позиция православной церкви в период Великой Октябрьской революции и Гражданской войны. Л., 1987.
Поспеловский Д.В. Русская православная церковь в XX веке. М., 1995.
Регельсон Л. Трагедия Русской церкви. 1917–1945. М., 1996.
Рожицин П. Тихоновцы, обновленцы и контрреволюция. М.; Л., 1926.
Розенбаум Ю.А. Советское государство и церковь. М., 1985.
Русак В. (Степанов). Пир сатаны. Русская православная церковь в «ленинский» период (1917–1924). М., 1991.
Скворцов-Степанов И. О «живой церкви». М., 1922.
Титлинов Б.В. Новая церковь. Пгр.; М., 1923.
Титлинов Б.В. Церковь во время революции. М. – Пгр., 1924.
Троицкий С.В. О неправде карловацкого раскола. Париж, 1960.
Хенкин Е.М. Очерки истории борьбы Советского государства с голодом (1921–1922). Красноярск, 1988.
Цыпин В., протоиерей. Русская православная церковь (1917–1925). М., 1996.
Цыпин В., протоиерей. История Русской православной церкви. Синодальный период 1917 и новейший период. 1700–2005. М., 2007.
Шипов Я. Тихоновская церковь и Врангель. Исторический очерк на основании архивных документов, найденных в Крыму. М., 1923.
Шишкин А.А. Сущность и критическая оценка «обновленческого» раскола Русской православной церкви. Казань, 1970.
Ярославский Е.М. На антирелигиозном фронте. Сборник статей, докладов, лекций, циркуляров за 5 лет. 1919–1924. М., 1924.
Патриарх Победы. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Алексия (Симанского). М., 2015.
Иоанн Кронштадтский. (Жизнь замечательных людей, вып. 1495). М., 2014.
Русская православная церковь накануне и в эпоху сталинского социализма. 1917–1953 гг. М., 2014.
Думский вызов: религиозные свободы и вероисповедные реформы в Российской империи (1900 г. – февраль 1917 г.). СПб., 2013.
Патриарх Сергий. (Жизнь замечательных людей, вып. 1383). М., 2013.
Русская православная церковь в XX веке: история, взаимоотношения с государством и обществом. М., 2002.
Русские патриархи XX века. (Судьбы Отечества и Церкви на страницах архивных документов). М., 1999.
Государство и церковь в России. XX век. М., 1994.
Государство и церковь (История взаимоотношений. 1917–1938 гг.). М., 1991.
Светское государство в советскую эпоху. 1920—1950-е гг.: основные концептуальные и правовые принципы, практика государственной вероисповедной политики // Конфессиональная политика советского государства в 1920-1950-е гг. Материалы XI Международной научной конференции. Великий Новгород, 11–13 октября 2018 г. М., 2019.
Светское государство в России: сто лет истории // Религиозная жизнь российских регионов и предотвращение религиозного экстремизма. Сб. ст. по материалам Международной научно-практической конференции. Санкт-Петербург, 2–3 октября 2018 г. М., 2019.
«Светское государство» в России, в идеологии и практике большевиков // От «Авроры» до «философских пароходов». Борьба с инакомыслием в первые годы Советской власти (1917—1920-е гг.). Региональный аспект. Материалы Всероссийской научно-практической конференции (Пермь, 23–24 ноября 2018 г.). Пермь, 2019.
Совет народных комиссаров РСФСР и религиозные объединения: формирование правовой базы советской вероисповедной политики. Октябрь 1917 г. – январь 1918 г. // Свобода совести в России: исторические и современные аспекты. Сб. ст. Вып. XIII. СПб., 2017 (в соавторстве с А.С. Кочетовой).
Вероисповедные реформы Временного правительства // Свобода совести в России: исторические и современные аспекты. Сб. ст. Вып. XII. СПб., 2016 (в соавторстве с О.Ю. Редькиной).
Декрет о свободе совести, церковных и религиозных обществах: история создания, основное содержание, намерение властей и отношение российского общества // Свобода совести в России: исторические и современные аспекты. Сб. ст. Вып. XII. СПб., 2016.
Россия в годы Первой мировой войны: свобода совести, религии и церкви (1914–1918) // Свобода совести в России: исторический и современный аспекты. Сб. ст. Вып. XI. Владивосток, 2015 (в соавторстве с М.М. Одинцовой).
Советское законодательство о религиозных культах в 20—30-х годах XX в.: содержание и практика реализации, споры и дискуссии о реформировании его правовой базы // Свобода совести в России: исторический и современный аспекты. Сб. ст. Вып. IV. М., 2007.
Вероисповедные реформы в Государственной думе (1906–1917 гг.): надежды, дискуссии и исторические уроки // Свобода совести в России: исторический и современный аспекты. Сб. ст. Вып. III. М., 2006.
Религиозные свободы в законодательстве Российской империи и российской действительности. 1900 – февраль 1917 г. // Протестантизм и протестанты в России: прошлое, настоящее, будущее. Материалы научно-богословской практической конференции. Май 2004 г. Вып. II. Заокский, 2004.
Всероссийский Поместный собор Русской православной церкви (15.08.1917 – 20.09.1918) // Свобода совести в России: исторический и современный аспекты. Сборник докладов и материалов межрегиональных научно-практических семинаров и конференций. 2002–2004 гг. Вып. I. М., 2004.
Высокопреосвященнейший Арсений (Стадницкий), митрополит Ташкентский и Туркестанский (1862–1936). Биографический очерк // Церковно-исторический вестник. 2002. № 9.
Всероссийский Поместный собор 1917–1918 гг.: споры о церковных реформах, основные решения, взаимоотношения с властью // Церковно-исторический вестник. 2001. № 8.
XX век в российской истории (Государство. Церковь. Народ). На пути к Поместному собору (февраль – август 1917 г. // Религиоведение. 2001. № 2.
XX век в российской истории (Государство. Церковь. Народ). Начало вероисповедных реформ. Думские баталии (1900 – февраль 1917 г. // Религиоведение. 2001. № 1.
Русская православная церковь в XX веке // История религий в России. Учебное пособие. М., 2000. Ч. 1.
Вероисповедные реформы. 1905–1917 гг.; Вероисповедная политика Временного правительства (февраль – октябрь 1917 г.); Советская модель государственно-церковных отношений (1917–1991 гг.) // Религия, свобода совести и пограничная служба. Справочное пособие. М., 2000.
Золото Льва Троцкого // Диалог, 1998. № 10.
Русская православная церковь: история и современность, взаимоотношения с обществом и властью // Государственно-церковные отношения в России: курс лекций. М., 1995. Ч. 2.
Изъять из церковных имуществ // Гласность. 1991. 1 августа.
Путь длиною в семь десятилетий: от конфронтации к сотрудничеству (государственно-церковные отношения в истории советского общества) // На пути к свободе совести. М., 1989.
Жребий пастыря. Сцены и документы из жизни патриарха Тихона // Наука и религия. 1989. № 1, 4–6.
Россия в Гражданской войне 1918–1922. Энциклопедия. В 3 т./ член редкол., автор статей по истории Православной церкви. М., 2020.
Конфессиональная политика советского государства. 1917–1991 гг. Документы и материалы. В 4 кн. 1917–1924 гг. // отв. сост. М., 2018.
Россия в 1917 году. Энциклопедия/ член редкол., автор статей по истории Православной церкви. М., 2017.
Феодосий (Алмазов), архимандрит. Мои воспоминания: (Записки соловецкого узника)/ публ. М., 1997.
Российская церковь в годы революции (1917–1918 гг.). Сборник // сост., публ. М., 1995.
Митрополит Нестор (Анисимов). Мои воспоминания. Материалы к биографии, письма. Сборник/ сост., публ. М., 1995.
Митрополит Камчатский Нестор: миссионер, эмигрант, духовный пастырь. Письма и документы. 1919–1961 гг. // Исторический архив. 2018. № 4.
«Идите с крестом на груди и с оружием в руках на предателей и мучителей народа». Листовки. Послания. Обращения религиозных организаций. 1919 г. // Исторический архив. 2018. № 3 (в соавторстве с Ж.В. Артамоновой).
«Обращаюсь к Совету народных комиссаров с просьбой…». Письма патриарха Московского и всея России Тихона в Совнарком, В.И. Ленину. 1918–1919 гг. // Исторический архив. 2018. № 1.
«Пусть могила эта родит еще миллионы новых Ленинов…» Обращения, заявления, телеграммы религиозных организаций в связи со смертью В.И. Ленина // Родина. 2018. № 1 (в соавторстве с А.С. Кочетовой).
«Народ и сам тяжко страдает, ибо лишен последней нравственной поддержки и некому ни крестить, ни венчать, ни отпевать умерших, ни исповедовать». (Из переписки католического архиепископа Иоанна Цепляка. 1919–1922 гг.) // Свобода совести в России: исторические и современные аспекты. Сб. ст. Вып. XIII. СПб., 2017 (в соавторстве с М.М. Одинцовой).
Религии и церкви в Советской России. 1919–1924 гг. Протоколы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) // Свобода совести в России: исторические и современные аспекты. Сб. ст. Вып. XIII. СПб., 2017 (в соавторстве с Н.М. Волхонской).
Сражение за Московский Кремль в конце октября – начале ноября 1917 г. Из дневников С.П. Бартенева // Исторический архив. 2017. № 6.
«Радостного ничего не было, но не было ничего и буйного». Впечатления и размышления профессора Московской духовной академии А.Д. Беляева. Апрель 1917 г. // Исторический архив. 2017. № 2
«Просим отрыть Кремль на Пасху…» Как В.И. Ленин в 1919 г. разрешил отпраздновать Светлое Христово Воскресение в цитадели советской власти // Родина. 2017. № 4 (в соавторстве с А.С. Кочетовой).
Религия и церковь в Советской России. Документы и материалы из архива Е.А. Тучкова. 1923–1924 гг. // Свобода совести в России: исторические и современные аспекты. Сб. ст. Вып. XII. СПб., 2016 (в соавторстве с А.С. Кочетовой).
Москва. Кремль. Ленину – еженедельные сводки ВЧК о религии, церкви, верующих // Свобода совести в России: исторические и современные аспекты. Сб. ст. Вып. XII. СПб., 2016.
Вероисповедная политика советского государства. 1918–1924 гг. (Протоколы заседаний Коллегии Наркомата юстиции) // Свобода совести в России: исторические и современные аспекты. Сб. ст. Вып. XII. СПб., 2016.
Патриарх Московский и всея Руси Алексий (Симанский). Документы, письма, материалы. 1900–1919 гг. // Исторический архив. 2013. № 6.
«Без отделения церкви от государства и от школы нет освобождения от пут духовного рабства». (Из материалов Томского губернского Народного Собрания. Май 1917 г.) // Свобода совести в России: исторический и современный аспекты. Сб. ст. Вып. VI. М.; СПб., 2008.
Гудбай, Америка! (Письма православного миссионера) // Церковноисторический вестник. М., 2008. № 15.
Мендельсон Н. М. Дневник: Избранное. 1917–1928 // Свобода совести в России: исторический и современные аспекты: Сб. ст. Вып. VI. М.; СПб., 2008.
«Печально что-то и страшно»: Впечатления и размышления профессора Московской духовной академии А.Д. Беляева. Январь – март 1917 г. // Исторический архив. 2007. № 5.
«Вся его работа проникнута сплошной ненавистью, злобой и крайней враждой по отношению к России». Документы, письма, свидетельства современников об униатском митрополите Галицком Андрее Шептицком. 1914–1917 гг. // Исторический архив. 2002. № 2.
«Я все время стоял довольно в близких отношениях к московскому духовенству…» Из воспоминаний Н.П. Розанова. 1905–1907 гг., 1917 г. // Исторический архив. 2000. № 3.
«Видно, не испили мы до дна всю чашу положенных нам испытаний. Письма епископа Ямбургского Алексия (Симанского) митрополиту Новгородскому Арсению (Стадницкову). 1921–1922 гг. // Исторический архив. 2000. № 1.
Н.П. Розанов. «Второе сословие. Мои воспоминания о жизни московского духовенства в последнее пятидесятилетие перед революцией» // Ученые записки Российского православного университета ап. Иоанна Богослова. Вып. 6. Церковная история XX века и обновленческая смута. М., 2000.
«рю Дарю, 12, Париж». Письма митрополиту Евлогию. 1921–1927 гг. // Исторический архив. 1996. № 1.
«Подвергнуть аресту и привлечь к судебной ответственности». ВЧК – ГПУ и патриарх Тихон. 1917–1925 гг. // Исторический архив. 1997. № 5–6.
Московский Кремль, осажденный революцией. Октябрь – ноябрь 1917 г. Свидетельства очевидцев // Исторический архив. 1997. № 3.
Московское духовенство на рубеже веков. Из воспоминаний Н.П. Розанова «Второе сословие» // Отечественные архивы. 1996. № 5.
Встреча в Ставке. Николай II и А.Д. Самарин. Июнь 1915 г. // Исторический архив. 1996. № 2.
Поездка на Всероссийский церковный собор. Дневник настоятеля Сухумского кафедрального собора протоиерея Г.С. Голубцова. Январь – апрель 1918 г. // Исторический архив. 1994. № 5; 1995. № 5–6.
«Доверительно сообщаю Вам». Письма российского посланника в Ватикане А.И. Лысаковского. 1919–1921 гг. // Исторический архив. 1994. № 2.
Церковь отделяется от государства. Доклады эксперта Наркомюста М.В. Галкина. 1918 г. // Исторический архив. 1993. № 6. 1994. № 1.
«Дело» патриарха Тихона // Отечественные архивы. 1993. № 6.
«Мы должны быть искренними по отношению к Советской власти». (Материалы к биографии патриарха Тихона) // Вопросы научного атеизма. Вып. 39. М., 1989.
Свежий ветер семнадцатого года. (Публикация документов по истории Русской православной церкви в 1917 г.) // Наука и религия. 1989. № 11.
Люди и время: документ без комментариев. Переписка заместителя председателя ВЧК И.К. Ксенофонтова и управляющего делами Совнаркома В.Д. Бонч-Бруевича (1919–1920 гг.) // Родина. 1989. № 11.
Родословные Беллавиных, проживавших в Псковской губернии, активно изучаются современными исследователями, но пока единого генеалогического древа рода Беллавиных выстроить полностью и во взаимосвязи не удается. Объективная трудность заключается и в том, что зачастую у многих торопчан, да и жителей соседних уездов, была не одна, а две-три фамилии, которые были «кличками» и «прозвищами», данными им по различным обстоятельствам. Наверно, фамилия «Беллавины» утвердилась за этим священническим родом где-то только в начале XIX в. К примеру, дед патриарха Тихона – Тимофей Терентьевич, когда поступал в восьмилетием возрасте учиться, был записан «прозванием Беллавин».
Деревня (б. погост) Борок (Борки) в настоящее время относится к Куньинскому району Псковской области. В ней проживает порядка 500 человек. Троицкая церковь была полностью разрушена в 1939–1940 гг. Ныне посреди кладбища еще пока возвышается хаотично за росший березняком холм, из которого в нескольких местах торчат кованые металлические стяжки. Где-то за бывшим алтарем должен был располагаться фамильный склеп Беллавиных – но от него давно уже не осталось и следа.
Село Сопки в настоящее время относится к Куньинскому району Псковской области. В нем проживает немногим более 200 человек. Успенская церковь ныне не действует, и здание находится в руинированном состоянии.
После смерти отца его старший сын Григорий, проходивший служение в архиерейском хоре в Пскове, был рукоположен в сан священника в 1831 г. к Успенской церкви в с. Сопки. После 1870 г. все Беллавины покинули с. Сопки.
Деревня (б. село) Харитоново в настоящее время относится к Куньинскому району Псковской области. В ней проживает менее 50 человек. Спасская церковь была построена в 1765 г. на средства помещика В.А. Лутковского, который получил имение в Харитоново во времена Петра Великого. Церковь была закрыта в 1930-х гг. и ныне находится в руинированном состоянии.
Деревня (б. погост) Клин в настоящее время относится к Куньинскому району Псковской области. В ней проживает менее 50 человек. Воскресенская церковь в 1920-е гг. была закрыта, убранство разграблено и уничтожено. Многие годы здание использовалось как складское помещение. В начале 1990-х гг. началось восстановление церкви. Первое богослужение в восстановленном храме состоялось в 1998 г.
В 1877 г., после окончания Псковской духовной семинарии, поступил в Санкт-Петербургский историко-филологический институт. Окончил его в 1881 г. по разряду русской словесности со званием учителя гимназии. С 1881 г. служил учителем латинского языка в Сызранском духовном училище. В 1883 г. скоропостижно скончался.
Был учителем Закона Божия в Торопецком мужском училище. Скоропостижно скончался в 1891 г.
Новиков Н.С. Колыбель опального патриарха. Псков, 1999. С. 12.
Новиков Н.С. Колыбель опального патриарха. С. 41.
Дом сохранился до настоящего времени. Сейчас в нем размещается церковно-общественный музей патриарха Тихона.
Кенель (Кенэль) Паскье (1634–1719) – один из лидеров янсенизма – религиозного движения в католической церкви XVII–XVIII вв., со временем осужденного как ересь. Богословы этого движения подчеркивали испорченную природу человека вследствие первородного греха, а следовательно – и абсолютную необходимость для спасения божественной благодати. Одновременно свободе выбора человеком убеждений и поступков янсенисты не придавали решающего значения.
Цит. по: Сосуд избранный. История Российских духовных школ в ранее не публиковавшихся трудах, письмах деятелей Русской православной церкви, а также в секретных документах руководителей советского государства. 1888–1932/ сост. М. Склярова. СПб., 1994. С. 16.
Никольская (Николаевская) церковь была воздвигнута рядом с усохой – высохшим болотом или высохшей речкой. На рубеже XIX–XX вв. Никольская церковь процветала. Помимо жителей Пскова ее прихожанами были воспитанники и преподаватели Духовной семинарии и рядом располагавшегося частного учебного заведения для женщин. При храме действовал постоянный церковный хор, состоявший из воспитанниц приюта для девочек. В 1929 г. церковь была закрыта. В годы Великой Отечественной войны (1941–1945) церковь сильно пострадала, и в течение многих лет в ней проводились реставрационные работы. В 2005 г. храм вернули верующим, и он вошел в состав Псковской епархии. В 2008 г. в древних стенах прошло первое богослужение. В 2019 г. решением 43-й сессии Комитета всемирного наследия ЮНЕСКО церковное здание внесено в список всемирного наследия ЮНЕСКО (в списке храмов псковской архитектурной школы).
Псковский городской листок. 1891. 18 декабря.
Холм (Хелм) – в настоящее время город в составе Польши.
Путь моей жизни. Воспоминания митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Манухиной. М., 1994. С. 92–94.
Наименование, принятое в официальных документах и законодательных актах. Наряду с ним использовались и другие, имевшие идентичные значения – Российская православная церковь, Русская православная церковь, Православная Российская церковь, Православная церковь, Русская церковь.
По этому поводу в 1903 г. представитель российской социал-демократии В.Д. Бонч-Бруевич писал: «заботливо культивируемая законодательством, охраняемая от малейшего посягательства суровыми уголовными карами, – имея во главе “священную особу государя императора”, – Православная церковь является одной из многоветвистых бюрократических организаций, стоящих на бдительной страже существующего политического порядка, т. е. всегда является могучим сеятелем плевел всякой реакции и мракобесия в глубинах душ и ума народной массы». См.: Бонч-Бруевич В.Д. Силы русского клерикализма // Избранные сочинения. В 3 т. Т. 1. М., 1959. С. 127.
Свод законов Российской империи. М., 1910. Кн. 1. Т. 1. Стб. 6.
Глава 1 Соборного уложения «О Богохульниках и о церковных мятежниках» содержала 9 статей, в которых предусматривались следующие наказания: штраф, удары батогами, тюремное заключение, «смерть без всякой пощады».
Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 7. М., 1967. С. 173.
Ектения (ектенья) – особая молитва.
Холмско-Варшавский епархиальный вестник. 1897. № 22. С. 412–414.
Игумения Екатерина (Ефимовская Е.Б.) (1850–1925) – графиня, основательница и первая настоятельница Свято-Богородицкого монастыря. Неформальное почитание игумении Екатерины как святой существует в РПЦЗ. В 2010 г., во время празднования 125-летия основания обители, была причислена к лику святых в юрисдикции Русской истинно-православной церкви.
Цит. по: Архимандрит Затекин. Святитель Тихон. Патриарх Московский и всея России. Н. Новгород, 2010. С. 87.
Псковские епархиальные ведомости подробно описали пребывание Тихона в Торопце. См.: Псковские епархиальные ведомости. 1899. № 1. С. 10–11.
Николай (Зиоров) – епископ Алеутский и Аляскинский в 1891–1898 гг.
Речь идет о митрополите Санкт-Петербургском и Ладожском Палладии (Раеве).
Иоанн (Кратиров) – епископ Нарвский, временно управлявший Петербургской епархией.
Письма святителя Тихона. Американский период жизни и деятельности святителя Тихона Московского/ сост. А.В. Павлов. СПб., 2010. С. 11.
«Ис полла эти, деспота» (греч.) – «Многая лета, владыка!», «На многие лета, господин!»
Письма святителя Тихона. Американский период жизни и деятельности святителя Тихона Московского/ сост. А.В. Павлов. СПб., 2010. С. 17.
Как с горечью писал Тихон в отчете за 1899–1900 гг.: «Особого внимания и забот требуют Уналашка и Кадьяк (Алеутский округ), т. к. в первом есть методистский приют для мальчиков и девочек. В приюты эти забирают православных детей-сирот, особенно от смешанных браков, а иногда и незаконнорожденных от американцев. Когда берут детей, то говорят родителям или родным, что не будут препятствовать детям содержать православную веру; но само собой разумеется, что это простой обман…Они не позволяют посторонним, например, нашим священникам, учить приютских воспитанников православной вере, считая это вмешательством во внутреннюю жизнь приюта».
Письма святителя Тихона. Американский период жизни и деятельности святителя Тихона Московского/ сост. А.В. Павлов. С. 35.
Там же. С. 51.
Там же. С. 40.
Там же. С. 90.
Владимир (Богоявленский) – митрополит Московский, председатель Православного миссионерского общества.
Письма святителя Тихона. Американский период жизни и деятельности святителя Тихона Московского/ сост. А.В. Павлов. С. 67–68.
Майнеры – золотоискатели.
Церковные ведомости. Прибавления. 1903. № 9. С. 890.
См.: Там же. № 30. С. 303–304; № 33. С. 327.
Нарекаемый в своей речи, кроме всего прочего, возлагал надежду на дальнейшую помощь себе в предстоящих архипастырских нуждах со стороны «умудренного опытом и богатого любовью начальника», т. е. епископа Тихона. Но спустя двадцать лет ставленник епископа Тихона забыл об обетах, покинул корабль Православной церкви и уже в сане обновленческого митрополита Киевского воевал и с Патриаршей церковью, и с патриархом Тихоном.
Церковные ведомости. Прибавление. 1904. № 11. С. 407.
См.: Там же. № 9. С. 332.
До сего времени документального подтверждения даты кончины о. Иоанна не выявлено. Последний документ с его подписью относится к 1890 г. Даже на могильной плите, установленной в часовне на Воскресенском кладбище г. Торопца, дата смерти отсутствует. Отдельные исследователи считают, что это произошло в 1894 г. Священническое место в Спасо-Преображенской церкви после смерти о. Иоанна занял Федор Беллавин, приходившийся двоюродным братом патриарху Тихону. Во всяком случае, когда в ноябре 1897 г. Тихон был в Торопце, отца в живых уже не было.
В этом имуществе, кроме прочего, находился значительный семейный архив Беллавиных: в том числе переписка с сыновьями, включая и будущего патриарха Тихона; фотографии и иные предметы. К сожалению, судьба его неизвестна.
В последующие свои приезды в Торопец Тихон никогда не приходил в этот дом. Но обязательно посещал могилу родителей и братьев на Воскресенском кладбище.
Кстати, об этом писал и сам Тихон в одном из писем от 3 мая 1905 г. настоятелю Печерского монастыря в г. Великие Луки архимандриту Аркадию (Чанку): «Была мысль в Св. Синоде о назначении меня в Финляндию. Но обер-прокурор упросил подержать меня в Америке ввиду перенесения архиер[ейской] кафедры из Сан-Франциско в Нью-Йорк». См.: Псков, 1995. № 3. С. 68.
Очевидно, имеется в виду Трифон (Туркестанов), епископ Дмитровский, викарий Московской епархии.
Епископалы – члены Англиканской церкви.
Письма святителя Тихона. Американский период жизни и деятельности святителя Тихона Московского/ сост. А.В. Павлов. С. 215.
Витте С.Ю. Воспоминания, мемуары. Т. 1. М., 2002. С. 517.
Мельгунов С. Церковь и государство в России. (К вопросу о свободе совести). Сб. ст. Вып 1. М., 1907. С. 133.
См., например, закрытое письмо к епархиальным архиереям митрополита Антония (Вадковского). ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 28. Л. 1–1 об.
По данным Министерства внутренних дел за 1905 г., в католическую церковь «отпало» 170 тысяч человек, в ислам – 30 тысяч, в лютеранство – 11 тысяч.
Рейснер М.А. Государство и верующая личность. СПб., 1905. С. 419.
Приведем мнение А.В. Карташева, которому суждено будет в эпоху Временного правительства пытаться реализовать принцип свободы совести в государственной и общественной жизни России: «Свободы религии мы не имеем. Вместо нее нас хотят осчастливить “веротерпимостью”. Вдумайтесь в значение этого слова. С точки зрения норм права и государственности нетерпимо все преступное. Лишь одно преступление, одну слабость… государство с давних времен нашло нужным отнести к категории “терпимости”… В новом тексте Основных законов брошено общее, но неопределенное выражение “свобода веры”. В Указе же 17 апреля речь идет об “укреплении начал веротерпимости”. И этим совершенно точно квалифицируется дух новых “освободительных законов”. В них нет признания религии, ее свободы, а есть одна “терпимость”» // Церковный вестник. М., 1906. № 19. С. 401.
На пути к свободе совести // Свободная совесть: религиозно-философский сборник. СПб., 1906. С. 315.
Булгаков С.Н. Вопросы жизни: религиозно-общественная хроника. СПб., 1905. № 5. С. 504. Что ж, отметим, печальное предвидение Булгакова сбылось – указ остался «несовершенным благим порывом».
Государственная дума в России. Сборник документов и материалов. М., 1957. С. 90.
Свод законов Российской империи. Т. 1. Кн. 1. М., 1910. Стб. 7.
См.: Иванович В. Российские союзы, партии и лиги: Сборник программ, уставов и справочных сведений. СПб., 1906.
Партии разделены на три группы. К первой относятся те, что выступали за сохранение в России абсолютистской монархии; ко второй – за конституционную монархию, и третьи – за демократическую республику. Знак плюс (+) в таблице означает наличие в программных документах или уставах того или иного положения, касающегося решения «религиозного вопроса».
Программные положения: 1) Равенство граждан независимо от их религиозной принадлежности. 2) Свобода совести. 3) Свобода вероисповеданий (веротерпимость). 4) Отделение церкви от государства. 5) Отделение школы от церкви. 6) Сохранение за РПЦ «первенствующего положения». 7) Конфискация (или выкуп) монастырских (церковных) земель.
Точности ради, необходимо указать, что кроме кадетов законопроект подписали беспартийные члены (8 чел.), трудовики (3 чел.), члены партии демократических реформ (3 чел.), католический епископ Эдуард Ропп и православный священник Афанасьев.
Законодательные проекты и предложения партии народной свободы. 1905–1907. СПб., 1907. С. 8–11.
См.: Конституционное государство. СПб., 1905. С. 66. Хочется обратить внимание, насколько самостоятельны и не заимствованы у кого-либо идеи и представления российских либералов, ратовавших за утверждение в жизни российского государства и общества принципа свободы совести, и как они совпадают с основополагающими нормами международного законодательства о свободе совести, сформировавшегося значительно позже, после Второй мировой войны, в 1948 г.: «Каждый человек имеет право на свободу мысли, совести и религии; это право включает свободу менять свою религию или убеждения и свободно исповедовать свою религию или убеждения как единолично, так и сообща с другими, публичным или частным порядком в учении, богослужении и выполнении религиозных и ритуальных порядков» (Всеобщая Декларация прав человека. Статья 18).
Государственная дума: Стенографические отчеты. Сессия 1. Т. 1. СПб., 1906. С. 378–379.
Там же. С. 1007–1008.
Государственная дума. Стенографические отчеты. Т. 1. СПб., 1907. Стб. 109–110.
Государственная дума 2-го созыва. Обзор деятельности комиссий и отделов. СПб., 1907. Приложение. С. 603.
Цит. по: Архимандрит Тихон (Затекин). Святитель Тихон. Патриарх Московский и всея России. Нижний Новгород, 2010. С. 203.
Как свидетельствуют современники, Тихон привносил некий патриархальный характер и в обстановку своего епархиального управления, и в общение с посетителями. Приведем фрагмент воспоминания протоиерея Н. Князева о своем посещении Ярославского епархиального управления в 1912 г.: «Но вот из внутренних архиерейских покоев выходит… большой серый кот, ложится на ковер и, мурлыча, принимает самые беззаботные позы. Отлегло у нас от сердца, ибо невольно думалось, что если даже домашние животные чувствуют себя в покоях владыки спокойно, то тем более окружающие его и встречающиеся ему люди должны были чувствовать себя так же. Значит, со всеми ласков и владыка, и нам нечего попусту страшиться его. И, действительно, владыка, вышедший к нам вслед за упомянутым животным, обошелся с всеми нами кротко, приветливо, просто и добродушно, внимательно и участливо выслушивая просьбы…» Цит. по: Русская церковь. Век двадцатый. История Русской церкви XX века в свидетельствах современников. Т. 1.1900–1917. Конец синодального периода. Кн. 2. М., 2014. С. 177. В дальнейшем домашние животные (кошки, собаки) будут сопровождать проживание Тихона в Москве.
Сергий (Ланин) – в 1903–1904 гг. архиепископ Ярославский и Ростовский.
Письма святителя Тихона. Американский период жизни и деятельности святителя Тихона Московского/ сост. А.В. Павлов. С. 237.
Из писем и воспоминаний узнаем мы и о такой черте Тихона, как любовь к купанию в Волге. Купался он в Ярославле, но больше его привлекали места под Рыбинском. Здесь он не раз переплывал Волгу, заставляя волноваться своего келейника, упрашивавшего владыку «поплавать у берега».
Отметим и такое качество архиепископа Тихона, как покровительство в пределах своей епархии всякого рода просветительской и церковно-исторической деятельности, будь то литературно-музыкальные вечера и утренники; богословские доклады, лекции и собеседования; археологические и историко-архивные розыскания. Архиепископ и сам посещал эти мероприятия, и своих викарных к этому призывал. Любил Тихон посещать и всевозможные духовные концерты и церковно-просветительские мероприятия и за пределами епархии. В качестве примера укажем на его присутствие на грандиозном концерте, организованном в Москве в феврале 1912 г. в память 300-летия мученической кончины патриарха Гермогена. Концерт проходил в Большом зале Московского епархиального дома и собрал не только представителей «высшего света», иерархии, столичного духовенства, но и корифеев российской культуры.
Ярославские епархиальные ведомости. 1913. № 34. Ч. Официальная. С. 249–250.
Муравлев Н.А. Эпистолярное наследие Святейшего патриарха Тихона. (Письма к митрополиту Киевскому и Галицкому Флавиану). Рукопись. Дипломная работа. СПб., 1995. С. 103.
Вениамин (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. М., 1994. С. 131.
См.: Проводы архиепископа Тихона // Ярославские епархиальные ведомости. 1914. № 6, часть неоф. С. 117.
ГАЯО. Ф. 230. Оп. 3. Д. 3269. Л. 25.
По официальным сведениям обер-прокурора Святейшего синода, на начало 1914 г. Российская Православная церковь имела 67 епархий, в которых действовало около 80 800 храмов (половина из них приходских) и часовен, 35 тысяч начальных школ, 185 епархиальных училищ, 57 семинарий, 4 духовные академии и 34 497 библиотек. Общее число представителей белого духовенства и церковнослужителей (протоиереев, священников, дьяконов и псаломщиков) составило 112 629 человек, из них 130 человек составляли епископат (епископы, архиепископы, митрополиты). Действовали 1025 монастырей: 550 мужских (с 11 845 монахами и 9485 послушниками) и 475 женских (с 17 283 монахинями и 56 016 послушницами).
Арефьева И., Шлевис Г. Примите меня в свою любовь. Свято-Духов монастырь. Вильнюс, 2009. С. 123–124.
Вестник Виленского Свято-Духовского братства. 1914. № 18. С. 399–401.
Памятник Екатерине II, скульптор М. Антокольский. Установлен и торжественно открыт в 1904 г. В 1915 г. вывезен из Вильны. Дальнейшая судьба памятника неизвестна.
Мощи вернутся в Вильну, теперь уже Вильнюс, спустя 30 лет, в 1946 г.
Вывезенные из Вильны ценности были укрыты в различных церковных зданиях г. Великие Луки. В 1918–1922 гг. в ходе национализации церковного имущества и изъятия церковных ценностей, согласно декрета ВЦИК «О порядке изъятия церковных ценностей, находящихся в пользовании групп верующих», они были обнаружены. Последующая их судьба в полном объеме документально не прослеживается. По некоторым данным, часть из них была попросту разворована в смутные времена. К примеру, в одном из проверочных актов было указано: «исчезли 20 стихарей, 23 покрывала, 5 поясов, 1 митра… В церкви, где хранятся вещи, полнейший хаос и беспорядок, на полу много мусора, бумаги, пустых ящиков… митры с оборванными изображениями и камнями… лампады, паникадила без цепочек». Цит. по: Новиков Н.С. Колыбель опального патриарха. Псков. 1999. С. 120. Остается неизвестной и судьба личного архива патриарха Тихона: (переписка, альбомы, фотографии, картины), находившегося среди имущества, вывезенного из Вильны. Хотя в материалах следственного дела по факту привлечения патриарха Тихона к судебной ответственности, производившегося в 1922–1923 гг. секретным отделом ГПУ, и мелькают сведения о «ящике, опечатанном сургучной печатью» с архивом патриарха, привезенном в Москву из г. Великие Луки, но и его последующая судьба неизвестна.
Горев М. Последний святой. М., 1928. С. 164–168.
Были предусмотрены и варианты текста присяги для последователей мусульманского, иудейского вероисповеданий, для язычников и лиц, не приемлющих присяги по их вероучению. Позже, 9 июня, были утверждены формы присяг для лиц разных вероисповеданий, вступающих в число граждан Российского государства, а 15 июня были утверждены формы присяги для старообрядцев и караимов.
Вестник Временного правительства. 1917. 22 марта.
См.: Там же. 3 июня. «Царские дни» имели статус государственных праздников и объединяли собой дни рождения и тезоименитств государя императора, его августейшей супруги и наследника престола, дни восшествия на престол и коронования их императорских величеств. Эти «дни» носили ярко выраженный религиозный характер: накануне их обязательно служилось всенощное бдение, в сами дни совершались торжественные молебны «о здравии, благоденственном и мирном житии» высочайших особ, а также крестные ходы. В дни восшествия на престол и коронации, как и на пасхальной седмице, полагался целодневный звон. В 1917 г. официально царскими днями являлись: 23 апреля, 6, 14 и 25 мая, 22 и 30 июля, 5 и 21 октября, а также 14 ноября. См.: Всеобщий русский календарь на 1917 г. М., 1916.
Цит. по: Одинцов М.И. Вероисповедные реформы в Государственной думе (1906–1917 гг.): надежды, дискуссии и исторические уроки/ Свобода совести в России: исторический и современный аспекты: Сб. ст. Вып. III. М., 2006. С. 537.
Сост. по: Программы политических партий России. Конец XIX – начало XX в. М., 1995.
Знак плюс (+) в таблице означает наличие в программных документах или уставах того или иного положения, касающегося решения «религиозного вопроса».
Программные положения: 1) Равенство граждан независимо от их религиозной принадлежности. 2) Свобода совести. 3) Равенство вероисповеданий. 4) Отделение церкви от государства. 5) Отделение школы от церкви. 6) Сохранение за РПЦ «первенствующего положения». 7) Конфискация (или выкуп) монастырских (церковных) земель. 8) Автокефалия национальных церквей. 9) Материальная помощь конфессиям.
Одинцов М.И. Вероисповедные реформы в Государственной думе (1906–1917 гг.): надежды, дискуссии и исторические уроки // Свобода совести в России: исторический и современный аспекты: Сб. ст. Вып. III. М., 2006. С. 538.
Денисов А.И. Первые дни Февральской и Октябрьской революций в 1917 г. в Московском Кремле // Исторический архив. 1997. № 3. С. 72.
Красный архив. Т. XV. М.; Л., 1926. С. 35.
На момент Февраля 1917 года в состав Святейшего синода входили митрополит Киевский Владимир (Богоявленский) – первоприсутствующий, митрополит Петроградский Питирим (Окнов), митрополит Московский Макарий (Невский), архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский), архиепископ Новгородский Арсений (Стадницкий), архиепископ Литовский Тихон (Бе л лавин), архиепископ Гродненский Михаил (Ермаков), архиепископ Нижегородский Иоаким (Левицкий), архиепископ Черниговский Василий (Богоявленский) и протопресвитеры А.А. Дернов и Г.И. Шавельский.
27 марта правительство приняло Воззвание «Заем свободы» следующего содержания: «К вам, граждане великой свободной России, к тем из вас, кому дорого будущее нашей страны, обращаем мы наш горячий призыв. Сильный враг глубоко вторгся в наши пределы, грозит сломить нас и вернуть страну к старому, ныне мертвому, строю. Только напряжение всех наших сил может дать нам желанную победу. Нужна затрата многих миллиардов, чтобы спасти страну и завершить строение свободной России на началах равенства и правды. Не жертвы требует от нас Родина, исполнение долга. Одолжим деньги государству, поместив их в новый заем, и спасем этим от гибели нашу свободу и достояние». См.: Вестник Временного правительства. 1917. 5 апреля.
«Займ свободы» поддерживался и другими религиозными организациями: иудейскими, старообрядческими.
Все же заметим, что Синод сделал это не совсем по собственной воле. Накануне, 27 марта, министр финансов М.И. Терещенко попросил Синод оказать содействие успешному распространению «Займа Свободы». Отметим и тот факт, что внутри Церкви мало было тех, кто критиковал Церковь за недостаточное участие в этом деле. Например, на Всероссийском съезде духовенства и мирян в июне 1917 г. в речах ораторов из среды мирян было немало упреков духовенству и монастырям, что они не поддерживают «займ свободы» и далеки от жизни мирян.
Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера армии и флота. Т. 1. М., 1996. С. 465–468.
Епископ Исидор своей церковной карьерой был обязан Распутину, который защищал его перед Синодом, и именно он отпевал Григория Распутина в Чесменской часовне в Санкт-Петербурге.
Особое недовольство обер-прокурора вызывала фигура видного «распутинца» – митрополита Московского Макария (Невского), о котором отзывались как о человеке «праведной жизни», но «крайнем консерваторе». Этот «сибирский миссионер» своим продвижением по иерархической лестнице во многом был обязан Распутину, но тем самым он заслужил нелюбовь паствы. Специальная депутация от приходов, духовных учебных заведений и церковных учреждений посетила комиссара Москвы Н.М. Кишкина, упрашивая его оказать содействие в «немедленном удалении из Москвы на покой правящего архиерея». Этого же от Синода добивалась группа посланных в Петроград от духовенства и паствы Московской епархии авторитетных церковных деятелей. 19 марта Львов в заседании Временного правительства изложил ситуацию с увольнением Макария и отношение к нему в Москве. Заручившись поддержкой правительства, он вынес этот вопрос на рассмотрение Синода 20 марта. На этот раз Синод имел и прошение Макария об увольнении на покой. Синод согласился с просьбой митрополита, вместе с тем оставил его в звании члена Синода и назначил ему местопребывание в Николо-Угрешском монастыре Московской епархии. См.: Церковные ведомости. 1917. № 9-15.
Журналы заседаний Временного правительства. Т. 1. М., 2001. С. 43.
Новое время. 1917. 16 марта.
Петроградские ведомости. 1917. 15 марта.
Новое время. 1917. 10 марта.
Журналы заседаний Временного правительства. Т. 1. М., 2001. С. 71.
Там же. С. 291.
Священный собор Православной Российской церкви. Деяния. Предисловие. Документы и материалы к созыву и деятельности Предсоборного совета и Собора. М., 1918. Кн. 1. Вып. 1. С. 4.
ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 107. Л. 1а об.
См.: Николай Любимов, протопресвитер. Дневник о заседаниях вновь сформированного Синода (12 апреля – 12 июня 1917 г.) // Российская церковь в годы революции (1917–1918). Сб. М., 1995.
Всероссийский церковно-общественный вестник (далее – ВЦОВ). 1917. № 3.
См. о «Группе 32-х священников»: Ореханов Георгий, иерей. На пути к Собору: церковные реформы и первая русская революция. М., 2002. С. 90–118.
ВЦОВ. 1917. № 9.
Там же. № 11.
По итогам вторичной баллотировки голоса выборщиков распределились следующим образом: епископ Вениамин получил 976 утвердительных голосов и 585 отрицательных; архиепископ Сергий – 625 утвердительных голосов и 911 отрицательных; епископ Андрей – 344 утвердительных голоса и 1173 отрицательных.
К примеру, митрополит Анастасий (Грибановский) в своих воспоминаниях отмечал: «Патриарх Тихон до его избрания на свой высокий престол не принадлежал к тем ярким церковным светилам, имена которых невольно обращали на себя общее внимание и были известны всей России». Цит. по: Современники о патриархе Тихоне/ сост. М.Е. Губонин. М., 2007. Т. II. С. 17.
Как показано в разделе, посвященном служению Тихона на Ярославской кафедре, это никак не соотносилось с действительностью и просто свидетельствовало о неосведомленности оратора.
См.: Беляев А.Д. Материалы об избрании митрополита Московского. НИОР РГБ. Ф. 26. К. 15. Д. 12.
См.: Встреча в Ставке. Николай II и А.Д. Самарин. Июнь 1915 г. // Исторический архив. 1996. № 2.
Современники о патриархе Тихоне/ сост. М.Е. Губонин. Т. 1. М., 2007. С. 189–192.
См.: «Без отделения церкви от государства и школы от церкви нет освобождения от пут духовного рабства». (Из материалов Томского губернского Народного Собрания. Май 1917 г.) // Свобода совести в России: исторический и современный аспекты: Сб. ст. Вып. VI. М.; СПб., 2008. С. 337–347.
ГА РФ. Ф. 1244. Оп. 2. Д. 5. Л. 258.
См.: Емелях Л.И. Крестьяне и церковь накануне Октября. Л., 1976. С. 142.
Русские ведомости. 1917. 8 июня.
Вестник Временного правительства. 1917. 19 мая.
Вестник Временного правительства. 1917. 6 мая.
ВЦОВ. 1917. № 9.
ВЦОВ. 1917. № 42.
Беляев А.Д. Дневник. Запись 23 марта 1917 г. НИОР РГБ. Ф. 26. К. 4. Д. 6.
ВЦОВ. 1917. № 45.
Там же. 13 июня.
Там же. № 47. Полезно привести отрывок из письма К.П. Победоносцева (6 августа 1906 г.) графу С.Д. Шереметеву, свидетельствующий о созвучии в отношении тезиса об отделении церкви от государства в годы между Первой русской революцией и Февральской революцией: «Все поповство обезумело от пущенной в него свободы. Есть священники прекрасные, верующие, любящие народ. Но они все по углам скрываются, неведомые, а если узнает начальство, то и гонимые. Что за безумие. Похоть отделения Церкви от Государства, Государя. Это была фантазия мечтателей, и вот теперь ухватились за нее развращенные попы и архиереи. Церковь погибнет у нас без Государства». Цит. по: Русская церковь. Век Двадцатый. Т. 1. 1900–1917. Конец Синодального периода. Кн. 1. М., 2014. С. 79–80.
ВЦОВ. 1917. № 49.
ВЦОВ. 1917. № 90.
Название «Совет» предложил А.В. Карташев, поскольку, как он считал, это слово наиболее соответствовало духу переживаемого страной и церковью исторического момента.
За период своей работы Предсоборный совет подготовил 12 законченных и 9 незаконченных законопроектов по всем областям церковной жизни.
Журналы и протоколы заседаний высочайше утвержденного Предсоборного присутствия. Т. 1. I отдел. Журнал № 16. М., 2014. С. 293.
Филарет, митрополит. Собрание сочинений и отзывов. М., 1886. Т. 4. С. 145.
Евлогий, митрополит. Путь моей жизни. М., 1994. С. 268.
См., например: Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера армии и флота. М., 1996. Т. 1, 2; Розанов Н.П. «Второе сословие. Мои воспоминания о жизни московского духовенства в последнее пятидесятилетие перед революцией» // Ученые записки Российского православного университета ап. Иоанна Богослова. Вып. 6. Церковная история XX века и обновленческая смута. М., 2000; Голубцов С. Московское духовенство в преддверии и начале гонений. 1917–1922 гг. М., 1999; и др.
ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 95. Л. 1.
ВЦОВ. 1917. 27 июня.
Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей жизни: Воспоминания. М., 1994. С. 269.
С учреждением Временным правительством Министерства исповеданий (5 августа 1917), был назначен министром исповеданий.
О том, как происходили на местах выборы делегатов на Собор, впоследствии вспоминал бывший министр вероисповеданий А.В. Карташев: «Приходское духовенство, увлекшееся в первые месяцы революционной новизной, в июле уже испытало достаточно испугов от страшного духа революции. На выборных собраниях произносились преимущественно речи консервативного характера, и в выборщики, и в члены Собора попали люди умеренные и право настроенные». Цит. по: Карташев А.В. Революция и Собор 1917–1918 гг. (наброски для истории Русской православной церкви наших дней) // Богословская мысль: Труды православного богословского института в Париже. Париж, 1942. С. 87.
На Соборе присутствовали представители от Румынской и Сербской православных церквей.
Митрополит Вениамин (Федченков), бывший в ту пору ректором Тверской семинарии и участвовавший в работе Собора, вспоминал: «За царским троном, возле левого клироса стояла группа властей. Керенский, выбритый, в военном френче, с измученным лицом, на котором я ничего не мог прочесть, кроме беспокойных и непрекращающихся дум, мыслей и мирских чувств. Незаметно сердечного молитвенного настроения, хотя он, как мне лично известно от него самого, верующий христианин». Цит. по: Вениамин (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. М., 1994. С. 282.
Сам Карташев, уточняя смысл сказанного, заметил впоследствии: «через эту декларацию Временное правительство вновь подчеркивало, что оно идет на суд Учредительного собрания не только с идеей Кавура – libera chiese in studio libero, но и с дополнением ее идеей культурного сотрудничества государства и церкви». См.: Карташев А.В. Временное правительство и Русская церковь // Из истории христианской церкви на родине и за рубежом в XX столетии. М., 1995. С. 25.
Имеются в виду Постановления Временного правительства: «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений» (20.03.1917); «Об объединении в целях введения всеобщего обучения, заведений разных ведомств в ведомстве Министерства народного просвещения» (20.06.1917); «О свободе совести» (14.07.1917).
Священный собор Православной Российской церкви. Деяния. М., 1918. Кн. 1. Вып. 2. С. 36. Показательно, что употребленное Рудневым слово «терпимость» было критически воспринято его оппонентами по Городской думе – социал-демократами. На ближайшем заседании Думы И.И. Скворцов-Степанов заявил: «Я готов признать, что городской голова “обмолвился”, когда сказал, что предполагает терпимое отношение к другим религиям. Конечно, эта мысль не была подчеркнута, но я должен сказать, что веротерпимостью нас довольно угощали. Веротерпимость ведь предполагает, что может существовать господствующая религия. Мы же должны настаивать на свободе вероисповедания и на свободе от всяких вероисповеданий». Цит. по: Персиц М.М. Отделение церкви от государства и школы от церкви в СССР (1917–1919 гг.). М., 1958. С. 197–198.
См.: Священный собор Православной Российской церкви. Деяния. М., 1918. Кн. 1. Вып. 2. С. 33–34.
Цыпин В. История Русской Православной церкви. 1917–1990. М., 1994. С. 12.
Цит. по: ВЦОВ. 1917. № 95. Наличие широкого и глубокого раскола церковного общества признавали и некоторые из православных архиереев. Так, епископ Уфимский Андрей (Ухтомский) писал о противоборстве в церкви монархического, оппортунистического и обновленческого направлений. См.: Современные церковные нестроения // Заволжский летописец. 1917. № 21.
Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 19 августа.
Имеется в виду Государственное совещание – особое собрание представителей политических, общественных и религиозных организаций, проходившее в Москве 12–15 августа; призванное, по мысли Временного правительства, сплотить «патриотические силы» и выработать программу «спасения Отечества».
Социал-демократ. 1917. 19 августа.
Отметим, что среди противников восстановления патриаршества были и такие известные лица, как профессора А.И. Бриллиантов и Б.В. Титлинов, П.П. Кудрявцев и И.М. Громогласов, протоиерей Н.В. Цветков. Впоследствии 32 члена отдела «О высшем церковном управлении» подписали особое мнение с выражением нецелесообразности восстановления патриаршества.
Священный собор Православной Российской церкви. Деяния. Кн. II. Вып. 1. М., 1918. С. 229.
Денисов А.И. Первые дни Февральской и Октябрьской революций в 1917 г. в Московском Кремле // Исторический архив. 1997. № 3. С. 72–73.
Необходимо добавить, что Временное правительство недвусмысленно проинформировало церковь о недопустимости какой-либо политической агитации в храмах во время избирательной кампании. Так, пункт 102 Положения о выборах в Учредительное собрание гласил: «духовное лицо, которое во время богослужения или непосредственно после такового в храме или ином предназначенном для богослужения месте станет пытаться посредством произнесения речи, распространения сочинений или иным образом оказывать влияние на выборы в Учредительное собрание, наказывается – заключением в тюрьме на срок не свыше шести месяцев». См.: Российское законодательство X–XX вв. В 9 т. Т. 9: Законодательство эпохи буржуазно-демократической революции. М., 1994. С. 154.
Известия Московского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 16 декабря; Новая жизнь. 1917. 13 октября.
Именно об этом говорилось в послании к верующим по случаю выборов в Учредительное собрание, принятом Собором 4 октября 1917 г.
ВЦОВ. 1917. № 29.
См.: Священный собор Православной Российской церкви. Деяния. Кн. II. Вып. 1. Игр., 1918. С. 402–403. Можно привести и характерное высказывание духовенства о «религиозности» своего народа. Так, священник А. Каледа в статье «Церковь и народ» восклицал: «Где же тот народ, который в смутные дни свои шел за благословением, за молитвами к подвижникам, к угодникам Божиим, который становился на защиту своего достояния вокруг церковных знамен, который с верой в помощь Божию преодолевал все невероятные препятствия, лежавшие на его историческом пути? Где же тот народ! Или такого народа никогда и не было?». См.: ВЦОВ. 1917. № 105.
См.: Священный собор Православной Российской церкви. Деяния. Кн. II. Вып. 1. Пг., 1918. С. 402–403.
Из Дневника профессора А.Д. Беляева // Богословский сборник. К 75-летию со дня кончины святого патриарха Тихона. М., 2000. С. 114.
См.: Священный собор Православной Российской церкви. Деяния. Кн. II. Вып. 1. С. 418–419.
II Всероссийский съезд рабочих и солдатских депутатов проходил в Петрограде с 25 по 27 октября 1917 г. К открытию съезда насчитывалось 649 делегатов. Из них: 390 большевиков, 160 эсеров, 72 меньшевика, 14 объединенных интернационалистов, 6 меньшевиков-интернационалистов, 7 украинских социалистов. К концу съезда, после ухода правых социалистов и с прибытием новых делегатов, насчитывалось 625 человек, из которых 390 большевики. После сообщения о взятии Зимнего дворца и аресте Временного правительства съезд принял обращение «К рабочим, солдатам и крестьянам», в котором объявлялось о переходе власти в центре и на местах к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Приняты были декреты о мире и о земле. Съезд распустил старый состав ВЦИК, выбрав вместо него новый состав ВЦИК, и образовал Временное рабоче-крестьянское правительство – Совет народных депутатов – во главе с В.И. Лениным.
Ветошный переулок – московский переулок в Китай-городе между Никольской улицей и Ильинкой. В 1957–1992 гг. – проезд Сапунова, названный так в память о Е.Н. Сапунове (1887–1917), командире роты двинцев, погибшем в бою с юнкерами. Похоронен в братской могиле у стен Кремля вместе с другими погибшими участниками октябрьских событий в Москве.
См.: Юдин (Июдин) А.И. Воспоминания о революционных событиях с 1 ноября 1917 года и роли духовенства // Исторический архив. 1997. № 3. С. 65–69.
Священный собор Православной Российской Церкви. Собрание определений и постановлений. Вып. 1. М., 1918. С. 3.
Алексий (Соловьев), схииеромонах (1846–1928). Каквидим, в 1917 г. ему был 71 год, а совсем не 90 лет, как пишут во всевозможных изданиях. Канонизирован в 2000 г. в лике преподобных.
Джон Сайлас Рид (1887–1920) – американский журналист, писатель и репортер, один из организаторов коммунистической партии США. Умер в Москве от сыпного тифа. Похоронен на Красной площади у Кремлевской стены.
Церковный вестник. 1917. 2 декабря. № 46–47.
Братское кладбище находилось в селе Всехсвятское (ныне Новопесчаная улица, 12 – близ станции метро «Сокол»).
См.: Священный собор Православной Российской церкви. Деяния. Кн. IV. Вып. I. Пг., 1918. С. 55.
ГА РФ. Ф. Р-3431. Оп. 1. Д. 277. Л. 138. Как видим, идея анафематствования (проклятия) в отношении «врагов Родины и Церкви» не была случайной, спонтанной и она будет реализована патриархом Тихоном (Беллавиным) в послании от 19 января 1918 г., тем более, что в его составлении принял самое активное участие все тот же С.Н. Булгаков.
По этому поводу даже современный церковный историк вынужден признать: «Отдельные статьи Определения носили анахроничный характер, не соответствуя конституционным основам нового государства, новым государственно-правовым условиям, и не могли претворяться в жизнь». См.: Цыпин В. История Русской Православной церкви. 1917–1990. М., 1994. С. 20. Правда, отметим неточность автора, о «конституционных основах» говорить было преждевременно, поскольку Конституция РСФСР еще не была принята.
См.: Известия. 1917. 18 ноября. С этого момента и по настоящее время гражданско-правовая идентификация остается ведущей при самоидентификации человека, ибо из нее проистекают все права и обязанности гражданина Российской Федерации. Понятно, что никому не возбраняется знать и искать свои родовые, сословные, национальные, религиозно-конфессиональные корни, но принадлежность к ним не имеет юридического значения и из них не вытекают какие-либо обязательные гражданско-правовые последствия.
По поручению Поместного собора 18–20 декабря Синод принял определение № 6320 «По поводу декрета Народных комиссаров о передаче церковных и монастырских земель с имуществом в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов впредь до Учредительного собрания». Синод поручил епархиальным властям, монастырям и церковным принтам делать описи всего передаваемого или захваченного имущества, а при передаче подписывать специальные акты «с указанием лиц и учреждений, производящих захват имуществ с подробным описанием имуществ». На основании этих актов предлагалось подавать гражданские иски в суд «о возвращении стоимости имущества и об убытках». Судя по всему, церковное руководство исходило из того, что советская власть носит временный характер, и ее распоряжения будут пересмотрены Учредительным собранием. См.: Церковные ведомости. 1918. № 1. С. 5.
В Декларации указывалось, что в основу национальной политики положены следующие начала: «1) Равенство и суверенность народов России. 2) Право народов России на свободное самоопределение, вплоть до отделения и образования самостоятельного государства. 3) Отмена всех и всяких национальных и национально-религиозных привилегий и ограничений. 4) Свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп, населяющих территорию России». См.: Правда. 1917. 3 ноября.
В Обращении, в частности, говорилось: «Мусульмане России, татары Поволжья и Крыма, киргизы и сарты Туркестана, турки и татары Закавказья, чеченцы и горцы Кавказа, все те, мечети и молельни которых разрушались, верования и обычаи которых попирались царями и угнетателями России! Отныне ваши верования и обычаи, ваши национальные и культурные учреждения объявляются свободными и неприкосновенными». См.: Правда. 1917. 22 ноября.
В состав Синода вошли: митрополиты – Киевский Владимир (Богоявленский), Новгородский Арсений (Стадницкий), Харьковский Антоний (Храповицкий), Владимирский Сергий (Страгородский), Тифлисский Платон (Рождественский); архиепископы – Кишиневский Анастасий (Грибановский), Волынский Евлогий (Георгиевский). Заместителями членов Синода были избраны: митрополит Петроградский Вениамин (Казанский), архиепископы – Таврический Димитрий (Абашидзе), Могилевский Константин (Булычев), Тамбовский Кирилл (Смирнов); епископ Пермский Андроник (Никольский).
См.: Священный собор Православной Российской церкви. Собрание определений и постановлений. Вып. 1, 2. М., 1918.
См.: Правда. 1918. 1 января.
См.: Известия. 1917. 20 декабря.
Думается, что все те, кто сегодня активно воссоздает историю своей семьи, ведет генеалогические розыскания, неизбежно встречались в архивах с метрическими книгами дооктябрьской эпохи.
Известия. 1917. 15 декабря.
В конце ноября 1917 г. петроградский священник М.В. Галкин обратился в Совнарком с предложением своих услуг в области отделения церкви от государства. К своему обращению он приложил статью, которая была опубликована 3 декабря 1917 г. в «Правде» под заглавием «Первые шаги на пути к отделению церкви от государства». Редакция газеты дала примечание: «Автор данной статьи – священник». Ознакомление как с этой, так и с другими статьями Галкина, опубликованными в центральной прессе по вопросу отделения церкви от государства, показывает, что в них отсутствуют какие-либо принципиальные дополнения к тем положениям, что были уже общим местом и для европейской социал-демократии, и для РСДРП(б) в части отношения к религии и церкви В связи с этим просто нелепо звучат утверждения некоторых современных авторов о Галкине как о «творце» советского декрета об отделении церкви от государства! В последующем он снял сан, вступил в ряды РКП(б), работал в VIII отделе Наркомюста.
Цит. по: Емелях Л.И. Крестьяне и церковь накануне Октября. Л., 1976. С. 154.
РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 40. Л. 1–1 об.
Там же. Л. 13.
Малый Совнарком – постоянная комиссия при СНК РСФСР, созданная в ноябре 1917 г. для предварительного рассмотрения вопросов в компетенции СНК и для решения мелких финансовых и экономических вопросов.
РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 2. Д. 2. Л. 1. Параллельно Совнаркому вопросы вероисповедной политики государства рассматривали и отдельные наркоматы. К примеру, Народный комиссариат по военным делам 16 января 1918 г. постановил: «Уволить всех священнослужителей всех вероисповеданий, находящихся на службе военного ведомства».
Прибавление к Церковным ведомостям. 1918. № 1.
Протоколы заседаний Совета народных комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 – март 1918 г. М., 2006. С. 421.
Речь идет о крестном ходе, намеченном к проведению на 21 января по распоряжению митрополита Петроградского Вениамина (Казанского).
РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 51. Л. 2–2 об.
Деяния Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. Кн. VI. М., 1918. С. 3.
В последующем Собор постановил проводить заседания при любом количестве членов и считать принимаемые решения обязательными для исполнения.
Послание патриарха Тихона см.: Деяния Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. Кн. VI. М. 1918. С. 4–5.
Последующие события показали, что лишь немногие издания решились на публикацию полного текста патриаршего послания: «Утро России», «Церковные ведомости» и «Деяния Священного собора», а также некоторые епархиальные церковные издания. В то же время даже «Московские епархиальные ведомости» лишь мимоходом упомянули о нем. В других изданиях давались комментарии относительно содержания и направленности послания. Так, газета «Правда Божия» (редактор Б.В. Титлинов) заявила: «кто хочет вести борьбу за права духовенства, тот должен не отвергать революции, не отталкивать, не анафемствовать, а просветлять, одухотворять, претворять ее». Цит. по: Церковные ведомости. 1918. № 7–8. Прибавления. С. 155–156.
Газета «Голос труда» образно заключала: «Сидела себе птица, – черного, между прочим, цвета, – в теплом, укромном и обеспеченном гнезде и время от времени давала о себе знать. Но вот потревожили ее немного. Революционный народ принялся за чистку святых авгиевых конюшен, и птица закаркала на всю Россию». Цит. по: Голос труда. 1918. 24 января.
Приведем мнение А.В. Карташева, который в думский период (1906–1917) активно призывал к вероисповедным реформам, к отказу от «конфессионального» государства и к формированию государства «светского»; в период Временного правительства, будучи товарищем обер-прокурора, а затем обер-прокурором и министром исповедания, реализовывавший этот курс на практике. Уже будучи в эмиграции, в своих воспоминаниях он писал об анафеме патриарха: «Эта иерархическая, духовническая, канонически-законная анафема большевикам и, разумеется, самому большевизму, была первым торжественным и до конца искренним, откровенным судом Русской церкви и русского православного сердца, произнесенным навсегда над коммунистической революцией. Ее сделали “изверги рода человеческого”. Она есть “дело сатанинское”. Коммунисты – анафемы, отлучены от церкви, и с ними христианину под заклятием патриарха, запрещено общение… Патриарх Тихон и умер, не снимая ни с кого этой клятвы. Она навсегда повисла над большевиками и их сообщниками». Цит. по: Богословская мысль. Труды православного богословского института в Париже. Париж, 1942. С. 101. Откровенность Карташева вскрывает именно политический смысл деяния патриарха и дезавуирует всякие попытки иначе представить его послание. Конечно, Карташев о многом умолчал, в частности о том, что сам патриарх в 1923 г. признал свой поступок ошибочным и раскаялся в нем. Ничего Карташев не говорит и о том, что начиная с лета – осени 1919 г. Тихон неоднократно публично заявлял о признании советской власти, нимало не сомневаясь в ее легитимности, и призывал к сотрудничеству с ней и верующих, и духовенство. Если же иметь в виду дату публикации статьи Карташева, когда в трагические и тяжелые 1941–1942 гг. Русская православная церковь достойно исполняла свой патриотический долг и призывала к самопожертвованию верующих ради Отчизны, то и вовсе публикация покажется неуместной, неправдивой и провокационной.
См.: Мендельсон Н.М. Pro me: Дневник. НИОР РГБ. Ф. 165. Картон 1. Д. 1. Л. 50 об.
На следующий день, 21 января, в Петрограде состоялся грандиозный крестный сход. На площади перед Александро-Невской лаврой читали послание патриарха с «анафемой», протестовали против «покушения» на лавру и святыни.
23 января 1918 г. в официальном правительственном органе – «Газете Временного Рабочего и Крестьянского правительства», а 26 января – в «Собрании узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского правительства» декрет был опубликован под названием «Об отделении церкви от государства и школы от церкви». Это название и дата 23 января, как дата его принятия, утвердились в официальных документах и литературе.
Проект соборного постановления о декрете Совнаркома рассматривался и в заседаниях соборных отделов. В частности, С.Н. Булгаков предлагал учитывать следующее: «Перед нами два положения: объявить народных комиссаров врагами церкви и народа, и нужно самые действия объявить противохристианскими, сознательные исполнители коих подлежат отлучению. Пункт же о неповиновении декрету требует змеиной мудрости: некоторые пункты декрета (свобода совести, светская регистрация) приемлемы, и с ними можно согласиться». Цит. по: Шпицберг И.А. Церковь в годы Гражданской войны. Машинопись. М., 1933. С. 85.
Среди соборян были и те, правда, очень в небольшом числе, кто по-иному оценивал принятый декрет Совнаркома. Так, Б.В. Титлинов писал в одной из своих работ: «Собор предписывал декрету и его авторам то, чего в декрете не было, и обвинять в чем законодателей не было достаточных оснований. Церковники говорили, что революционная власть покушается на самое существование церкви, что она делает невозможным существование храмов и церковных учреждений, предает храмы в руки неверных, посягает на богослужебные предметы, обрекает священников на военную службу, пресекает возможность всякого богословского образования. В действительности, декрет 23 января не содержал в себе никаких таких “сатанинских умыслов”». Цит. по: Титлинов Б.В. Церковь во время революции // Дело великого строительства церковного. Воспоминания членов Священного собора Православной Российской церкви 1917–1918 годов. М., 2009. С. 364.
См.: Священный собор Православной Российской церкви. Деяния. Кн. VI. М., 1918. С. 72. В этот же день, вечером, на закрытом заседании Собор вынес специальное постановление о том, чтобы «на всякий случай болезни, смерти и других печальных для патриарха возможностей предложить ему избрать несколько местоблюстителей патриаршего престола, которые в порядке старшинства и будут блюсти власть патриарха и преемствовать ему». Патриарх Тихон выполнил это постановление, что в дальнейшем стало спасительным для сохранения каноничной высшей церковной власти в Русской церкви.
ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 1. Д. 10. Л. 205–205 об.
См., например: Правда. 1918. 6, 13 и 14 февраля.
Спустя пять лет, 16 февраля 1923 г., в ходе допроса патриарха в ГПУ на вопрос о его отношении к своему посланию от 19 января 1918 г. патриарх ответил: «Я признаю, что мое послание от 19/1 1918 г. заключало в себе анафематствование советской власти и призывало верующих сплотиться и сорганизоваться в духовные союзы для отпора всяким покушениям на церковь и политике советской власти в отношении церкви». Как и положено, протокол завершается текстом, сделанным лично патриархом: «Вышеизложенное написано с моих слов, верно и мною прочитано. 16/П 1923 г. Патриарх Тихон (В.И. Беллавин)». См.: Следственное дело патриарха Тихона. Сборник документов по материалам ЦА ФСБ РФ. М., 2000. С. 202. Заметим, что это признание патриарха сделано задолго до написания им заявления в Верховный Суд РСФСР с просьбой об изменении ему меры наказания.
Вперед! 1918. 30 января.
Цит. по: Церковные ведомости. 1918. № 2. Прибавления. С. 95; Там же. № 3–4. Прибавления. С. 158.
Петроградский голос. 1918. 24 января.
Цит. по: Церковные ведомости. 1918. № 2. Прибавления. С. 95.
Насущная необходимость «отделения» церкви от государства и его глубинная объективная потребность для российского общества подтверждается тем, что на протяжении XX в. положения декрета будут повторяться во всех нормативных правовых актах советской эпохи. Более того, в современной, постсоветской, России все 13 положений декрета в полном объеме или с изменениями и дополнениями присутствуют в тексте, как Конституции РФ (1993), так и в основном правовом акте по вопросам свободы совести – в федеральном законе РФ «О свободе совести и о религиозных объединениях» (1997).
В связи с вышеизложенным, высказываемые отдельными лицами, как внутри Православной церкви, так и за ее пределами, претензии на реституцию общецерковной собственности не имеют под собой никакой правовой основы, ибо таковой собственности просто-напросто не было. Вопрос о возвращении бывшей собственности конкретных церковных установлений их преемникам – ныне действующим конкретным религиозным организациям должен решаться в суде применительно к каждому отдельному случаю.
Цит. по: Плаксин Р.Ю. Тихоновщина и ее крах. Л., 1987. С. 96.
Цит. по: Наука и религия. 1987. № 11. С. 7.
Цит. по: Емелях Л.И. Крестьяне и церковь накануне Октября. Л., 1976. С. 154.
Деяния Священного собора Православной Российской церкви. Кн. VI. М., 1918. С. 259–260. Проводившееся властью расследование этого преступления не дало положительных результатов. Да и трудно было в то смутное время рассчитывать на иной исход. Сколько подобного рода случаев – разбоев, краж, насилий, убийств – оставалось нераскрытыми! Но ясно было одно – никакого отношения это событие к официальным властям не имело, никто и никого от их имени не посылал в Лавру. Дело усугублялось и тем, что сами монашествующие вовремя не заметили (или не захотели заметить) исчезновение митрополита Владимира и слишком поздно обратились к властям, упустив то самое время, когда «по горячим следам» можно было еще что-то сделать! Собором была образована специальная комиссия для расследования преступления. Но, поскольку к тому времени Киев уже был отрезан от России линией фронта, ей не удалось выехать туда.
Судьба этого человека удивительна. Он больше никогда не увидит патриарха Тихона. Хотя заочно их имена будут «сталкиваться» в дискуссиях церкви и государства. В течение десятилетий он будет пребывать далеко от России – Китай, Япония, Индия. Войдет в юрисдикцию Русской зарубежной церкви. Но в годы Великой Отечественной войны (1941–1945) примет сторону своей далекой сражающейся Родины, чем мог помогал ей; за что получит благодарственные телеграммы И.В. Сталина. По окончании войны вернется в состав Патриаршей церкви и по приглашению патриарха Алексия (Симанского) готовился к поездке в СССР. Но неожиданно был арестован китайскими властями и передан советским властям, обвинившим его в шпионаже в пользу Японии. Уже в СССР состоялся суд скорый и неправый, отправивший владыку в лагеря. И одним из оснований его ареста и наказания станет давняя брошюра «Расстрел Московского Кремля»!
Вскоре среди прочих наркоматов здесь разместится Наркомат юстиции и его VIII отдел по проведению в жизнь декрета об отделении церкви от государства.
Лишь спустя месяцы, в ходе третьей сессии, отделу удалось отстоять большинство своих предложений, и Соборное определение все же было принято.
См.: НИОР РГБ. Ф. 369. К. 67. Д. 2. Л. 32.
Деяния Священного собора Православной Российской церкви 1917–1918 гг. Т. 8. М., 1999. С. 58–59.
См.: Священный собор Православной Российской церкви. Собрание определений и постановлений. Вып. 1. М., 1918. С. 17–33.
Там же. Вып. 3. М., 1918. С. 13.
Священный собор Православной Российской церкви. Вып. 3. С. 55–57.
Там же. С. 58–60.
Как известно, крайности сходятся. Напомним, что вопрос о сепаратном мире с Германией вызвал острую борьбу в РСДРП(б). Оформившаяся группа «левых коммунистов» во главе с Н.И. Бухариным (к нему примкнули Н.Н. Крестинский, М.С. Урицкий, А.А. Иоффе, А.С. Бубнов, Г.И. Ломов, Д.Б. Рязанов, В.В. Оболенский, Т.В. Сапронов и др.), а также и Л.Д. Троцкий с лозунгом «ни войны, ни мира», выступали категорически против заключения мирного договора. По их мнению, это была капитуляция «вовне и внутри», они требовали продолжения «революционной войны международному империализму», заявляя о готовности идти до конца, даже не останавливаясь перед утратой советской власти. Вопрос о Брестском мире рассматривался 6–8 марта 1918 г. на экстренном VII съезде РСДРП(б), проходившем в Петрограде в условиях чрезвычайной конспирации, чтобы не допустить утечки информации о внутрипартийном расколе. Даже протоколы съезда были впервые опубликованы только в 1923 г. С огромным трудом Ленину удалось получить большинство в ЦК и среди делегатов съезда по вопросу заключения Брестского мира. Чуть позже, 14–16 марта 1918 г., IV Чрезвычайный Всероссийский съезд Советов окончательно ратифицировал мирный договор. Это решение привело к расколу в правительстве и выходу партии левых эсеров из Совнаркома. В ноябре 1918 г., после революции в Германии, советское правительство аннулировало Брестский мир.
Имеется в виду I Всероссийский съезд работниц и крестьянок, состоявшийся 16–21 ноября 1918 г. в Москве.
ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 2. Д. 696. Л. 216.
Конфессиональная политика советского государства. 1917–1991 гг. Документы и материалы. Т. 1. В 4 кн. 1917–1924 гг. М., 2018. Кн. 2. С. 542.
Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 147.
См.: Одинцов М.И. Путь длиною в семь десятилетий: от конфронтации к сотрудничеству (государственно-церковные отношения в истории советского общества) // На пути к свободе совести. М., 1989. С. 29–71.
См. подробнее о работе VIII отдела Наркомюста: Персиц М.М. Отделение церкви от государства и школы от церкви в СССР (1917–1919 гг.). М., 1958; Одинцов М.И. Государство и церковь в России: История взаимоотношений. 1917–1939 гг. М., 1991.
См.: Вероисповедная политика советского государства. 1918–1924 гг. (Протоколы заседаний Коллегии Наркомата юстиции) // Свобода совести в России: исторические и современные аспекты. Сб. ст. Вып. XII. СПб., 2016. С. 208–242.
Позднее для участия в работе третьей сессии Собора собралось в общей сложности 178 человек, в том числе 33 архиерея.
См.: Священный собор Православной Российской церкви. Собрание определений и постановлений. Вып. 4. М., 1918.
См.: Там же. С. 3–8, 11–12.
V Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов проходил с 4 по 10 июля 1918 г. в Москве. На съезде присутствовали 1164 депутата с решающим голосом: 773 большевика, 353 левых эсера, 17 максималистов, 4 анархиста, 4 меньшевика-интернационалиста, 2 представителя национальных групп («Дашнакцутюн», «Поалей Цион»), 1 правый эсер, 10 беспартийных. Рассматривались вопросы: 1) Отчеты ЦИК и Совета народных комиссаров; 2) Продовольственный; 3) Организация социалистической Красной Армии; 4) Конституция Российской Республики; 5) Выборы ВЦИК. В связи с левоэсеровским мятежом 6–8 июля был объявлен перерыв в работе съезда. По возобновлении работы съезда 10 июля была принята Конституция РСФСР, действовавшая до 1925 г.
Известия. 1918. 3 июля.
Там же. 19 июля.
Право «религиозной пропаганды», включенное в статью Конституции о свободе совести, на десятилетие вперед обеспечило возможность для всех религиозных объединений нести информацию о себе и своей вере за пределы храмов и молитвенных собраний. Именно поэтому нередко в статьях и воспоминаниях представителей Протестантских церквей, лишенных этого права в Российской империи, можно встретить характеристику первого десятилетия советского государства как «золотого десятилетия». Что же касается «свободы антирелигиозной пропаганды», то это положение и вовсе было впервые включено в основополагающий правовой документ, в определенной мере уравнивая в правах отстаивания своих мировоззренческих убеждений как верующих, так и неверующих.
Известия. 1918. 30 августа.
Священный собор Православной Российской церкви. 1917–1918. Собрание определений и постановлений. Вып. 4. М., 1918. С. 28–30.
См.: например: Известия. 1918. 3 июля, 19 июля, 27 августа; Правда. 1918. 13 июня, 11 июля.
Заседания трех сессий Собора заняли 279 рабочих дней. За это время состоялось 170 пленарных заседаний; 125 – заседаний Соборного совета и 150 – совещаний епископов.
Имеется в виду митрополит Петроградский Вениамин (Казанский).
ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 3. Д. 737. Л. 177–179.
См. напр.: ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 2. Д. 162. Л. 60–61, 69, 71, 77.
К примеру, журнал «Революция и церковь» сообщал, что делегатки 2-й Владимирской беспартийной конференции, после вскрытия мощей в местном кафедральном соборе, вынесли резолюцию: «Мощи, называемые нетленными, есть обман… Делегатки съезда, убедившись в этом на деле, обещают бороться с религиозными предрассудками». См.: Революция и церковь. 1920. № 9-12. С. 82.
Речь идет о распространенном обычае придавать сохранившимся «святым мощам» форму человеческого тела, что создавало впечатлении о полной нетленности (сохранности) тела почившего святого.
НИОР РГБ. Ф. 257. К. 8. Д. 14. Л. 2–2 об.
Цит. по: Петров М.Н. Крест под молотом. Новгород, 2000. С. 56.
Звезда (Новгород). 1919. 10 апреля.
Точку в «деле» о несанкционированном вскрытии мощей новгородская власть поставила 1 ноября 1920 г., открыв заседания Новгородского ревтрибунала и привлекая к судебной ответственности епископа Тихвинского Алексия (Симанского). Сам епископ на заседаниях трибунала не признал себя виновным и заявил, что освидетельствование мощей является «делом исключительно церковным». 2 ноября был объявлен приговор. Епископ Алексий и подведомственное ему духовенство за «возбуждение несознательных элементов к критике и недовольству распоряжением Советской власти» были приговорены к различным срокам заключения в концлагере – от двух до пяти лет. Однако, учитывая «праздничную» амнистию ВЦИК от 6 ноября 1920 г., наказание было условным.
ГА МО. Ф. 2609. Оп. 1. Д. 6. Л. 3–3 об.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 10. Л. 162–162 об.
Удивительный факт: в 1914 г. П.К. Гусева совершила аналогичный акт в отношении Г. Распутина. Журнал «Искры» поместил тогда следующее сообщение: «29.06.1914 г., в воскресенье, на Петров день, в селе Покровском Тобольской губернии, происходит покушение на жизнь известного “старца” Григория Распутина. Он шел по улице с детьми. К нему подошла какая-то женщина и вступила с ним в разговор. Вдруг она выхватила из-под платка кинжал и ударила им “старца” в живот. Кинжал застрял в глубине около 3 V2 вершков. Неизвестную обезоружили и арестовали местные крестьяне. На допросе она назвалась Гусевой, крестьянкой Симбирской губернии… Как говорят, Гусева давно хотела отомстить Распутину за оскорбление двух ее дочерей и некоей монахини Ксении… Содержится Гусева в одиночной камере Тюменской тюрьмы». Цит. по: Искры. 1914. № 25. Данные обстоятельства в советском суде не принимались во внимание.
Одинцов М.И. Государство и церковь. XX век. М., 1999. С. 153.
Акты Святейшего Тихона, патриарха Московского и всея России и позднейшие документы о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943. М., 1994. С. 164.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 2. Л. 43–43 об.
ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 3. Д. 766. Л. 4–5.
См.: Андроник (Трубачев). Закрытие Сергиевой лавры и судьба мощей преподобного Сергия в 1918–1946 гг. М., 2008. С. 235–245.
См.: Декреты Советской власти. Т. VIII. М., 1976. С. 57–58.
Осенью 1941 г. мощи Сергия Радонежского вместе с музейными фондами были эвакуированы в глубокий тыл, в г. Соликамск Пермского края. После окончания войны мощи были возвращены в Сергиево-Посадский музей.
РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 378. Л. 24.
Часто кампания по вскрытию мощей заканчивалась закрытием монастырей. Так были закрыты Саввино-Сторожевский, Юрьев-Новгородский, Макариево-Калязинский монастыри и другие обители. В 1919–1920 гг. была начата практика так называемых церковных дел, по которым проходили священники и миряне, пытавшиеся защитить святыни от поругания. Наиболее известные «дела»: «Дело о. Романа Медведя», «Дело отрока Гавриила», «Дело Новгородских церковников», «Дело Объединенного совета православных приходов г. Москвы» и другие. Но наиболее болезненным для святителя Тихона было «Дело о мощах Виленских угодников». В 1915 г. святитель Тихон вывез из Вильно в Москву святые мощи Виленских мучеников. Эти мощи были помещены в Донском монастыре. В 1919 г., по ходатайств игумении Серафимы В л адимирско-Екатерининского монастыря Смоленской епархии, патриарх Тихон передал частицу мощей Виленских мучеников в эту обитель. К иконе с частицей мощей стало собираться множество богомольцев, было засвидетельствовано несколько случаев исцеления. Все это вызвало раздражение представителей местной власти, подавшей жалобу в ЧК. Дело «о мощах» рассматривалось 21–22 июля 1920 г. в народном суде г. Москвы. Иеромонах Донского монастыря Досифей и игумении Серафима обвинялись в контрреволюционных действиях и религиозном шантаже с куклами трупов, выдаваемых за «нетленные мощи». Суд постановил изъять мощи из монастыря, игумению Серафиму передать в одно из учреждений отдела социального обеспечения с содержанием за счет государства, иеромонаха Досифея приговорил к принудительным работам без лишения свободы сроком на пять лет. Патриарх Тихон был привлечен к процессу в качестве свидетеля. Тогда же суд, ссылаясь на выступление свидетеля И.А. Шпицберга, вынес решение о расследовании Наркомюстом вопроса «о спекуляции» свечами патриархом Тихоном в Иверской часовне. В настоящее время мощи виленских угодников находятся в Свято-Духовом монастыре в г. Вильнюсе, куда они по просьбам верующих и патриарха Московского и всея Руси Алексия (Симанского) были возвращены в 1946 г.
Лишь в апреле 1946 г. после обращения патриарха Московского и всея Руси Алексия (Симанского) Лавра была открыта, а мощи Сергия Радонежского перенесены из Троицкого собора, который оставался за музеем, в Успенский собор. В настоящее время мощи покоятся в Троицком соборе Лавры… Все вернулось на круги своя!
В конце 1919 г., с вступлением в Омск частей Красной армии, ВВЦУ переместилось в Иркутск и действовало здесь до конца января 1920 г.
Правительственный вестник. Омск. 1919. 25 июля.
В начале октября 1919 г. решением ВВЦУ по рекомендации Верховного правителя была учреждена должность епископа армии и флота.
РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 4. Д. 177. Л. 8.
ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 2. Д. 1321. Л. 2–2 об.
ГА РФ. Ф. Р-3696. Оп. 2. Д. 4. Л. 3 об. – 4. Подлинник. Машинописный текст.
Стоит отметить, что публичные антибольшевистские заявления требовались и от представителей иных конфессий; и они их делали. См., наир.: Воззвание воинов-мусульман Добровольческой армии «К мусульманам Кавказа» (1919). ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 1. Д. 196. Л. 1–1 об.; Постановление старообрядцев Донской епархии (1919). ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 2. Д. 1336. Л. 1.
ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 2. Д. 1322. Л. 10–12 об.
См.: «Москва. Кремль. Ленину» – еженедельные сводки ВЧК о религии, церкви, верующих // Свобода совести в России: исторические и современные аспекты: Сб. ст. Вып. XII. СПб., 2016. С. 199–205.
См.: Одинцов М.И. Государство и церковь (История взаимоотношений. 1917–1938 гг.). М., 1991. С. 22–23.
ГА РФ. Ф. 579. Оп. 5. Д. 15. Л. 39.
Акты Святейшего Тихона, патриарха Московского и всея России. Позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943. М., 1994. С. 169.
См.: ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 56. Д. 26. Ч. 2. Л. 44–47 об.
См.: Конфессиональная политика советского государства. 1917–1991 гг. Документы и материалы. Т. 1. В 4 кн. 1917–1924 гг. М., 2018. Кн. 3. Документы № 233–241.
Укажем, что ХСРП согласовывала свои действия с патриархом Тихоном и заручилась его поддержкой.
РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 9133. Л. 1–2.
Там же.
ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 3. Д. 765. Л. 84.
Настроение представителей обеих сторон было достаточно оптимистичным, казалось, что удастся выстроить понятный и надежный порядок пользования верующими кремлевскими соборами и церквами. Но… в следующий раз возжечь свечу в Пасхальный праздник в Успенском соборе станет возможным только в 1990 г.
РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 16341. Л. 1.
РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 16345. Л. 2 об.
В ноябре 1923 г., вследствие образования СССР и формирования новых «союзных» наркоматов и ведомств, Государственное политическое управление (ГПУ) реорганизовано в ОГПУ – Объединенное государственное политическое управление при НКВД РСФСР. «Контрреволюционная деятельность церковников и сектантов» отнесена была к ведению 6-го отделения секретного отдела ОГПУ.
См.: Одинцов М.И. Государство и церковь в России. XX век. М., 1994. С. 154–155. Заметим, что подобный характер деятельности спец-органов в отношении религиозных организаций не есть «изобретение» ВЧК, так действовали и спецорганы Российской империи, когда все средства хороши ради заявленной политическим патроном цели.
Цит. по: Наука и религия. 1997. № 11. С. 33. Следует указать, что в начале сентября 1919 г., теперь уже патриарх Тихон вступится за арестованных католиков в России. В Совнарком он направит обращение с просьбой об освобождении взятых в заложники всех ксендзов в Могилеве-на-Днепре, так что «некому напутствовать умирающих и погребать покойников». См.: ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 6. Л. 110.
Цит. по: Наука и религия. 1997. № 11. С. 33.
Епископ Алексий (Симанский) в феврале 1921 г. по просьбе митрополита Новгородского Арсения (Стадницкого) и по согласованию с митрополитом Петроградским Вениамином (Казанским) был перемещен патриархом Тихоном в Петроград в качестве епископа Ямбургского, первого викария Петроградской епархии.
Письма Патриарха Алексия своему духовнику. М. 2000. С. 226–227.
ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 7. Д. 26а. Л. 53.
X съезд РКП(б) состоялся 8—16 марта 1921 г. в Москве. В нем приняли участие 717 делегатов с решающим голосом и 418 – с совещательным. Повестка дня включала в себя следующие вопросы: 1) Политический отчет ЦК; 2) Организационный отчет ЦК; 3) Отчет Контрольной комиссии; 4) О Главполитпросвете и агитационно-пропагандистской работе партии; 5) Очередные задачи партии в национальном вопросе; 6) Вопросы партийного строительства; 7) Профессиональные союзы и их роль в хозяйственной жизни страны; 8) О замене разверстки натуральным налогом; 9) Об [капиталистическом] окружении [Советской Республики]; 10) Отчет представителя РКП (б) в Коминтерне; 11) О единстве партии и анархо-синдикалистском уклоне; 12) Выборы руководящих органов.
На 8-м Всероссийском съезде евангельских христиан, проходившем в Петрограде с 1 по 10 декабря 1921 г., И.С. Проханов в обращении к советским властям писал: «Милые друзья, мы желаем успеха вам во всех отраслях вашего строительства, но мы должны указать, что все ваши реформы разрушились на наших глазах и будут разрушаться дальше… Здесь нужно Евангелие – учение Христа, Без Него вы ничего не сможете сделать». Цит. по: Потапова Н.В. Братские союзы и Великая русская революция. М., 2018. С. 83.
Правда. 1921. 12 марта.
Поляков Ю.А. Гражданская война в России: возникновение и эскалация // Отечественная история. 1992. № 6. С. 38–39.
Можно указать, что эти территории «рискованного земледелия» периодически сталкивались с природными катаклизмами и следующим за ними голодом. Так было, к примеру, в 1891–1892 гг. ив 1911–1912 гг.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 13. Л. 50.
В конце июня 1921 г. писатель Максим Горький выступил с предложением привлечь к делу борьбы с голодом российскую и международную общественность. Ленин считал возможным соединить усилия государства и общественных организаций. На заседании Политбюро 29 июня идея общественного комитета была принята, и через несколько недель, 21 июля, Президиум ВЦИК утвердил Положение о Всероссийском комитете помощи голодающим, куда вошли представители различных небольшевистских организаций. Председателем был назначен Л.Б. Каменев, а заместителем – А.И. Рыков.
РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 89. Л. 1.
Накануне Октября 1917 г. золотой запас России оценивался в 1 млрд 181,3 млн золотых рублей. В последующем: 235,5 млн рублей было захвачено Колчаком, около 152 млн рублей было выплачено Германии, Эстонии, Латвии, Литве и Польше в соответствии с условиями заключенных с ними Россией мирных договоров. Еще более 460 млн рублей были выделены под различные программы, проекты, договоры Совнаркома и отдельных наркоматов как с иностранными государствами, так и внутри страны.
РВСР – Реввоенсовет Республики.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 229. Л. 1–2.
Патриарх Тихон направил в ЦК Помгол в качестве своего представителя священника Н. Цветкова.
См.: Хенкин М.Е. Очерки истории борьбы Советского государства с голодом. Красноярск, 1988; Итоги Последгол. Сб. статей. М., 1923.
РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2628. Л. 6-12.
ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 39. Д. 11. Л. 274.
Известия. 1922. 26 февраля.
ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 97. Д. 54а. Л. 38–39.
См.: Там же. Л. 40–41.
Известия. 1922. 15 марта.
По документальным материалам можно установить, что как отдельные священники и миряне, так и группы их отмечаются в Москве, Петрограде и в ряде других крупных городах европейской части России. Пока между ними не было никакой связи, зачастую они даже и не знали о существовании друг друга.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 282. Л. 2.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 280. Л. 19.
См. записку командующего войсками Московского военного округа Н.И. Муралова Л.Д. Троцкому о событиях в г. Шуе. ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 1. Д. 60. Л. 643–643 об.
РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 48. Л. 25.
Русская зарубежная церковь поспешила выразить свою резко негативную позицию в отношении переговоров в Генуе. На своем Соборе, состоявшемся 21 ноября – 2 декабря 1921 г. в г. Сремски-Карловци, было принято постановление о восстановлении в России монархии и царствующего Дома Романовых и обращение к мировым державам с призывом не признавать власти большевиков в России и помочь Белому движению продолжать с ними вооруженную борьбу. Безусловно, такая позиция Церкви, заявлявшей о своей подотчетности патриарху Тихону и объявлявшей себя неотъемлемой частью Российской православной церкви, создавала дополнительное напряжение и внутри страны, во взаимоотношениях советской власти и Православной церкви, и на международной арене, во взаимоотношениях Советской России с европейскими странами.
XI съезд РКП (б) был намечен на 27 марта – 2 апреля 1922 г. в Москве.
ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 1. Д. 59. Л. 89–90.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 284. Л. 4, 9.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 4. Л. 259. Понятно, что как это, так и подобные донесения, приводили к различного рода репрессалиям, т. е. к применению законных мер уголовного и административного преследования. Но вряд ли стоит вставать в позу осуждающего такого рода деятельность спецслужб. Наверно, это надо воспринимать как данность и не стремиться к педалированию тематики, тем более, напомним, что еще за пять лет до описываемых событий точно такую же работу в церковной среде проводили различного род репрессивные и специальные учреждения имперской России. Если они и вызывали какое-либо осуждение, то только не со стороны официальных церковных лиц, священно- и церковнослужителей, церковных историков и журналистов.
К примеру, П.А. Преображенский отмечал, что из-за бедственного положения в Поволжье там по продналогу не добрали 100 млн рублей золотом и одновременно «дали туда» 200 млн рублей золотом. И таким образом он расценивал потери бюджета из-за голода в Поволжье в 300 млн рублей золотом. См.: Одиннадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М., 1961. С. 319.
См.: Там же. С. 4.
См.: Одиннадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. С. 643, 657.
Председательствующий на утреннем заседании съезда 30 марта Л.Б. Каменев, знакомя делегатов с повесткой дня, говорил: «сегодня вечером, в 6 часов, в Митрофаньевском зале, под председательством т. Калинина, должно состояться важное совещание, на котором, по постановлению президиума, обязательно должны присутствовать делегаты – председатели губисполкомов и секретари губкомов. Неявка кого-либо из этих товарищей будет считаться тяжелым нарушением партийной дисциплины. Если председателя нет, то может пойти его заместитель или тот член, который обычно выполняет обязанности председателя губисполкома». См.: Одиннадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М., 1961. С. 295.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 6. Л. 20–20 об.
См.: Исторический архив. 2000. № 1. С. 72.
Имеется в виду обращение от 8 октября по н. ст.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 2. Л. 58.
См.: Изъятие церковных ценностей в Москве в 1922 г.: Сборник документов из фонда Реввоенсовета Республики. М., 2006. С. 160.
Цит. по: Нижегородская коммуна. 1922. 24 марта.
В Записке Троцкого от 30 марта они сформулированы так: «1. Провести агиткампанию в самом широком масштабе. Устранить как слезливое благочестие, так и глумление. 2. Расколоть духовенство. 3. Изъять ценности как следует быть. Если было допущено попустительство, исправить. 4. Расправиться с черносотенными попами. 5. Побудить определиться и открыто выступить сменовеховских попов. Взять их на учет. Неофициально поддерживать. 6. Теоретически и политически подготовиться ко второй кампании. Выделить для этого одного партийного “спеца” по делам церкви». См.: РГАНИ. Ф. 89. Оп. 49. Д. 17. Л. 4–5.
В 1922 г. Пасха приходилась на 16 апреля.
3 апреля комиссия по изъятию церковных ценностей явилась в Троицкое подворье. Из двух действовавших там церквей было изъято более 3 пудов золотых и серебряных предметов, а также: 16 бриллиантов, 35 жемчужин, 3 коралла, жемчужная риза.
ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 1. Д. 59. Л. 18.
Там же. Д. 54. Л. 52.
См.: Изъятие церковных ценностей в Москве в 1922 году. Сборник документов из фонда Реввоенсовета Республики. М., 2006. С. 121–128.
Известия. 1922. 30 марта. Несколько позже Антонин был включен в состав ЦК Помгол.
ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 1. Д. 59. Л. 57.
См.: Отечественные архивы. 1993. № 2. С. 64–65.
В нем речь шла о запрещении Варнавы в священнослужении.
РГИА. Ф. 831. Оп. 1. Д. 149. Л. 11–11 об.
Там же. Д. 11. Л. 130–130 об.; Д. 149. Л. 12 (на документе стоит подпись Варнавы, ознакомленного с постановлением).
Можно добавить, что среди части церковного общества архиепископ Варнава пользовался почитанием и слыл за прозорливого старца-подвижника. Ходил слух, что перед кончиной он предсказывал, что Москва в скором времени сильно пострадает от огня. Об этом предсказании вспомнят и будут говорить вслух в связи с началом Великой Отечественной войны.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 291. Л. 2.
Акты Святейшего Тихона, патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943. Сб. В 2 ч./ сост. М.Е. Губонин. М., 1994. С. 193.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 29. Л. 86–87.
Текст подписки был следующим: «9 мая 1922 г. Я, нижеподписавшийся гр. Бе л лавин, даю настоящую подписку Секретному] от [делу] ГПУ в том, что без разрешения последнего обязуюсь из Москвы никуда не выезжать, при перемене адреса обязуюсь поставить в том в известность Сек[ретный] отд [ел] ГПУ и по первому требованию последнего обязуюсь явиться в здание ГПУ для дачи показаний в связи с привлечением меня к ответственности согласно постановления Московского Ревтрибунала от 5/5.22 г. Патриарх Тихон (Беллавин)». Цит. по: ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона. Т. 29. Л. 42.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 29. Л. 56.
18 мая Политбюро утвердило приговор Трибунала о расстреле пятерых осужденных. Приговор привели в исполнение 19 мая.
Известия. 1922. 14 мая.
Полностью текст письма патриарха Тихона М.И. Калинину гласил: «12 мая 1922 г. Председателю ВЦИК тов. М.И. Калинину Ввиду крайней затруднительности в Церковном Управлении, возникшей от привлечения меня к Гражданскому суду, почитаю полезным для блага Церкви поставить временно, до созыва Собора, во главе Церковного Управления или Ярославского Митрополита Агафангела, или Петроградского Митрополита Вениамина. Патриарх Тихон». Подлинность подписи патриарха завизировали А. Введенский, В. Красницкий, Е. Белков и С. Калиновский. См.: ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 29. Л. 54.
Отметим, что, обращаясь к верующим, митрополит Агафангел призывал их в сложных условиях церковных нестроений сохранять позицию лояльности в отношении гражданской власти. «Повинуйтесь, – писал он, – с доброй совестью, просвещенною Христовым светом, государственной власти; несите в духе любви и мира свои гражданские обязанности, памятуя завет Христа: “Воздадите кесарево кесареви, а Божие Богови”». См.: Левитин-Краснов А., Шавров В. Очерки по истории Русской православной церкви. М., 1996. С. 95.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 13. Л. 153.
Имеются в виду подписавшие записку А. Введенский, Е. Белков и С. Калиновский.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 13. Л. 153.
ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 251. Л. 12 об.
См.: РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 407. Л. 54.
16 августа по специальному разрешению властей живоцерковники провели молебен в Успенском соборе Кремля, а 17 августа, по окончании съезда, делегацию во главе с В.Д. Красницким принял М.И. Калинин.
Цит. по: Одинцов М.И. Русская православная церковь накануне и в эпоху сталинского социализма. 1917–1953 гг. М., 2014. С. 114–115.
Последний раз след митрополита Сергия в обновленческой прессе можно обнаружить в журнале «Соборный разум» (№ 2–3) от 26 ноября 1922 г. В заметке сообщалось, что с 29 октября по 3 ноября в Троицком подворье под председательством митрополита Антонина состоялись заседания пленума ВЦУ. Обсуждались и приняты были решения по среди которых, как отмечалось в донесении секретного агента, «выявилось сочувственное отношение последних к Арсению». Судьба распорядилась так, что в Новгород митрополит Арсений не вернется никогда.
Деяния II Всероссийского Поместного собора Православной церкви. М., 1923. С. 2.
Позднее доклад А.И. Введенского был опубликован отдельной брошюрой «За что лишили сана патриарха Тихона?» (М., 1923).
Напомним, что и на Поместном соборе 1917/1918 г. были противники восстановления патриаршества.
Левитин-Краснов В., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты. М., 1996. С. 263.
Перечислим и некоторые другие важные решения Собора: о введении женатого епископата, разрешении второбрачия духовенства, переходе на григорианский календарь в церковном богослужении; об отказе от святых мощей.
Вопреки встречающимся в различных изданиях утверждениях о «насильственном удалении» патриарха Тихона из Подворья, сошлемся на мнение зампреда ГПУ Н.С. Уншлихта, отмечавшего в одном из писем: «Секретный отдел ГПУ сообщает, что быв[ший] патр[иарх] Тихон в Донской монастырь нами не вселялся, а поселился туда по своему личному желанию…» Цит. по: Следственное дело патриарха Тихона. Сборник документов по материалам ЦА ФСБ РФ. М., 2000. С. 172.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 5. Л. 150.
Там же. Л. 38.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 5. Л. 151.
Протокол допроса опубликован. См.: Следственное дело патриарха Тихона. Сборник документов по материалам ЦА ФСБ РФ. М., 2000. С. 178–180.
Обещание Е.А. Тучкова о новых встречах в его кабинете не осуществилось, поскольку к последующим допросам патриарха и его «подельников» был подключен особоуполномоченный по важнейшим делам ГПУ, а затем – следователь по особо важным делам Верховного суда РСФСР Я.С. Агранов.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 443а. Л. 24.
ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 55. Д. 409. Л. 89–90.
К сожалению, известен лишь очень небольшой корпус документов, относящихся к деятельности этой Комиссии. Они опубликованы. См.: Конфессиональная политика советского государства. Документы и материалы. 1917–1991. В 6 т. Т. 1. 1917–1924 гг. Кн. 1. М., 2018. С. 603–607.
В инструкции по управлению внутренней тюрьмы говорилось: «Внутренняя (секретная) тюрьма имеет назначение содержание под стражей наиболее важных контрреволюционеров и шпионов на то время, пока ведется по их делам следствие или тогда, когда в силу известных причин необходимо арестованного совершенно отрезать от внешнего мира, скрыть его местопребывание, абсолютно лишить его возможности каким-либо образом сноситься с волей, бежать и т. и.». Цит. по: Витковский А. Вверх по лестнице, ведущей в ад // Служба безопасности: Журнал министерства безопасности России. 1992. № 1. С. 77–78.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 348. Л. 2.
Находился под следствием в Бутырской тюрьме, где содержался до 1924 г., когда «дело» было прекращено.
ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 55. Д. 409. Л. 99.
Там же. Л. 104.
Через год, в апреле 1924 г., находясь в Туркестанской тюрьме, епископ Андрей (Ухтомский) в письме к патриарху Тихону резко критиковал его деятельность, а вернее, как считал Андрей, бездеятельность. В частности там были и такие слова: «Год тому назад Вы были освобождены; Вы сознались в своих ошибках против соввласти, и верующие напряженно стали ждать от Вас, главы церкви, активной деятельности по определенной программе и без повторения ошибок…Что же сделали Вы, Ваше Святейшество, для оздоровления церковной жизни? Общий голос и епископов, и мирян: за год не сделано ничего! Вы окружили себя архиереями, не известными даже для их собственной паствы; Вы по-прежнему не знаете никакой программы устроения церковно-общественной жизни и по-прежнему вся Ваша деятельность выливается в торжественные богослужения… Но Вы, Ваше Святейшество, молчите, а массы народные жаждут Вашего руководства, а у соввласти создается совершенно ложное впечатление итальянской забастовки, хитроумного с Вашей стороны (и со стороны всех несчастных “тихоновцев”) выжидания политической погоды…» См.: ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 5. Л. 200–209.
Пункт № 21 из меморандума правительства Великобритании правительству РСФСР от 8 мая 1923 г. гласил: «В течение прошлого года в России имел место ряд событий, приведших к судебному процессу, к осуждению и в некоторых случаях к казни выдающихся русских священнослужителей, занимающих высокие посты в иерархии православной и католической церквей в России. В июле 1922 г. Петербургский митрополит Вениамин и десять других священников были преданы суду и приговорены к смертной казни и, как полагают, были казнены за то, что они воспротивились конфискации церковного имущества. В конце марта 1923 г. архиепископ Цепляк и монсеньор Буткевич, руководящие римско-католические прелаты в России, были осуждены за якобы враждебные действия по отношению к советскому правительству и были приговорены: первый – к 10 годам одиночного заключения, а второй – к смертной казни, каковые приговоры были приведены в исполнение. Католикос Грузии и кутаисский епископ на Кавказе находятся под арестом в Тифлисе в ожидании суда. Патриарх Русской православной церкви Тихон был в мае 1922 г. взят под строгий арест и в скором времени будет судим (суд, очевидно, лишь временно отложен) по обвинению в контрреволюционной деятельности». См.: Документы внешней политики СССР. Т. 6. М., 1962. С. 301–303.
В ответной ноте Правительства РСФСР правительству Великобритании от 11 мая 1923 г. говорилось: «п. 13. Хотя вопрос о положении церквей в советских республиках и не входит ни в малейшей мере в область взаимоотношений этих Республик с Великобританией, тем не менее, в интересах правильной информации общественного мнения Российское правительство считает необходимым самым категорическим образом опровергнуть неосновательное утверждение о преследовании им каких бы то ни было религий. Советское правосудие обрушивается только на тех духовных лиц, которые используют свое положение служителей одной из церквей для политической деятельности, направленной против внутренней или внешней безопасности советских республик». См.: Известия. 1923. 15 мая.
См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 565а. Л. 10–11.
См.: ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона. Сборник документов по материалам. М., 2000. С. 179–180, 184, 187–188, 202.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 3. Л. 63–63 об. Заявление было напечатано в газете «Известия» 27 июня 1923 г., а 1 июля там же была напечатана ксерокопия заявления с подписью патриарха Тихона.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 565а. Л. 14.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 565а. Л. 24.
Имеется в виду первое после освобождения послание патриарха Тихона от 28 июня 1923 г.
Следственное дело патриарха Тихона. Сборник документов по материалам ЦА ФСБ РФ. М., 2000. С. 789.
Известия. 1923. 16 июля.
Известия. 1923. 21 августа.
ГА РФ. Ф. Р-5263. Оп. 1. Д. 55. Л. 102–102 об.
См.: Еженедельник советской милиции. 1923. № 48. С. 112.
РГИА. Ф. 831. Оп. 1. Д. 195. Л. 4–6.
Цит. по: Одинцов М.И. Русская православная церковь накануне и в эпоху сталинского социализма. 1917–1925 гг. М., 2014. С. 128.
См., наир., обращения, отложившиеся в ГА РФ: Ф. А-353. Оп. 6. Д. 21. Л. 223, 224; Оп. 7. Д. 6. Л. 44; Д. 13. Л. 61.
Спустя год, в сентябре 1924 г., публичное покаяние принес и митрополит Серафим (Мещеряков) – член триумвирата 1922 г. Однако, тогда же был арестован и в июне 1925 г. приговорен к двум годам заключения в Соловецком лагере. С 1927 г. – архиепископ Тамбовский.
Известия. 1923. 19 декабря.
На тот период, в соответствии с законодательством, православные верующие могли брать дополнительно к общегражданским праздникам 8 «особенных дней отдыха», без оплаты, связанных с празднованием религиозных праздников. Согласно декрету ВЦИК «О днях отдыха» (20.07.23), религиозные праздники были перенесены на соответствующие дни григорианского календаря.
Акты Святейшего патриарха Тихона и позднейшие документы о преемстве высшей церковной власти. 1917–1943: Сб. В 2 ч./ сост. М.Е. Губонин. М., 1994. С. 308–309.
Частично документы религиозных организаций были опубликованы в газетах «Правда» и «Известия». Большая часть из них была опубликована лишь спустя многие десятилетия. См.: «Пусть могила эта родит еще миллионы новых Ленинов…» Обращения, заявления, телеграммы религиозных организаций в связи со смертью В.И. Ленина. 22–26 января 1924 г. // Родина. 2018. Январь. № 1.
Ни патриарх Тихон, ни другие иерархи, ни преемники Тихона на патриаршем престоле никогда не заявляли о ложности этой информации. Попытки некоторых сегодняшних авторов дезавуировать это сообщение со ссылкой на то, что оно было направлено не лично патриархом, а опубликовано по сообщению корреспондента после его беседы с Тихоном, неправомерны. Такая форма изложения содержания и итогов интервью является обычной практикой всех СМИ. Утверждения же о том, что этот текст был опубликован без ведома патриарха и с целью его дискредитации – и вовсе какая-то вывороченная наизнанку логика! Все это, на наш взгляд, делается ради дешевой и ложной сенсационности и в стремлении доказать недоказуемое – враждебность патриарха Тихона, а значит, и церкви в целом, вместе с многомиллионным верующим населением, к советской власти!
Вечерняя Москва. 1924. 25 января.
Известия. 1924. 22 марта. Если для патриарха Тихона «судебные страдания» были завершены, то для остальных фигурантов дела это был всего лишь небольшой перерыв. Уже 28 марта комиссия НКВД по административным высылкам приняла решение о высылке на три года в Бухару митрополитов Никандра и Арсения, а также П.В. Гурьева. В Москву им было уже не суждено возвратиться, даже несмотря на то, что Тихон неоднократно просил об этом власти.
Поскольку юридически «дело» против патриарха Тихона было прекращено, наверно, целесообразно привести некоторые сведения об изъятых церковных ценностях. Полная стоимость предметов, изъятых весной – летом 1922 г. из действующих культовых зданий, остается неизвестной до сих пор. По оценке же ЦК Помгола, на местах на начало сентября 1922 г. было учтено следующее количество изъятых ценностей: золота – около 530 кг, серебра – около 384 тонн, жемчуга – 225 кг, более 100 тысяч алмазов, бриллиантов и других камней и более 30 тысяч золотых и серебряных монет. В Москву свезена была к тому времени примерно половина указанного, на сумму, по оценке Наркомфина, в 760–800 млн рублей (7–8 млн золотом). Эта сумма не составила и 5 % от общих поступлений по стране в Фонд помощи голодающим от государственных и общественных организаций, отдельных лиц и, естественно, не могла существенным образом повлиять на ход кампании по борьбе с голодом. Но все же, в счет этих сумм субсидировалась закупка хлеба и продовольствия, оказывалась финансовая помощь голодающим районам, и тем самым были спасены многие человеческие жизни.
Значительная часть церковных ценностей была направлена в переплавку, с икон и иных предметов культа снимались драгоценные оклады и камни. Немалую (если не большую) часть ценностей оставили в Гохране, перевели в запасники центральных или местных музеев. Небольшая часть из них «всплыла» в середине 1980-х гг., в годы «перестройки», а затем и в период празднования Тысячелетия Крещения Руси, и еще более массово в Российской Федерации – с середины 1990-х гг., в годы возвращения в храмы культовых и иных ценностей, ранее находившихся там и изъятых государством в 1920-х гг.
Архивы Кремля: Политбюро и церковь. 1922–1925. Кн. 2/ сост. Н.Н. Покровский, С.Г. Петров. Новосибирск; М., 1998. С. 420.
31 марта 1924 г. митрополит Сергий (Страгородский) был назначен на Нижегородскую кафедру вместо «уклонившегося в т. н. обновленческий раскол» Нижегородского архиепископа Евдокима (Мещерского). Это означало окончательное «примирение» с Патриаршей церковью и создавало возможность включения его, как правящего архиерея, в состав Синода.
См.: Архивы Кремля: Политбюро и церковь. 1922–1925. Кн. 2/ сост. Н.Н. Покровский, С.Г. Петров. С. 420–429, 509–510.
Есть сведения, что нарком Д.И. Курский принимал у себя патриарха Тихона 5 февраля 1924 г. На встрече в основном обсуждались вопросы о введении нового стиля в церковное богослужение и поминовении патриарха Тихона за богослужением. Активность Курского вызвала со стороны АРК недовольство, и она «предложила» наркому не вступать в какие-либо переговоры с патриархом без ее ведома.
А.И. Кузнецов (1899–1980) – юрист, один из ближайших помощников архиепископа Астраханского Фаддея (Успенского) в борьбе с обновленчеством.
В документах Антирелигиозной комиссии сохранились сведения о приеме в августе 1923 г. патриарха Тихона П.Г. Смидовичем, но, к сожалению, без каких-либо содержательных данных. По некоторым косвенным сведениям, обсуждение касалось вопроса о регистрации Синода при патриархе.
ЦГА МО. Ф. 66. Оп. 18. Д. 365. Л. 2–2 об.
См.: Одинцов М.И. Государство и церковь. XX век. М., 1994.
ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 55. Д. 647. Л. 11.
См.: «Подвергнуть аресту и привлечь к судебной ответственности». ВЧК – ГПУ и патриарх Тихон: 1917–1925 гг. // Исторический архив. 1997. № 5–6.
Можно встретить в аргументации лиц, утверждающих о подложности посланий патриарха Тихона 1920-х гг., ссылки на то, что в них употребляется слово «декларация», которое якобы патриарх Тихон не мог и не использовал в своих документах. Цитируемое обращение Тихона говорит об обратном: слово «декларация» не однажды встречается в обращениях патриарха Тихона, лично им подписанных.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона. (Д.Н.-1780). Т. 5. Л. 157–158, 170 и др.
РГАСПИ. Ф 17. Оп. 112. Д. 565а. Л. 58, 59 об.
Следственное дело патриарха Тихона. Сборник документов по материалам ЦА ФСБ РФ. М., 2000. С. 737.
Известия. 1924. 1 июля.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 5. Л. 189–189 об.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 5. Л. 181.
ГА РФ. Ф. Р-5263. Оп. 1. Д. 52. Л. 24–25 об.
Во время допроса касательно 8 Вселенского собора, состоявшегося 21 марта 1925 г., патриарх на анкетный вопрос об отношение к советской власти указал: «признаю советскую власть и подчиняюсь ей». См. протокол: ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 23. Л. 11–14.
Никто толком не знал, где и когда Яков Полозов начал служить у Тихона. По всей видимости, он «прибился» к патриарху в Америке. В год смерти ему было всего 45 лет. Тихон его очень и очень любил, он ему был самым близким человеком. В кругах ГПУ даже считали, что Яков сын патриарха. Но это ошибочное мнение, хотя бы потому, что разница в возрасте между ними была всего в 14 лет. Убийство Якова катастрофическим образом сказалось на здоровье патриарха.
После убийства мужа, а вскоре и кончины патриарха, Н.В. Полозову выселили из Донского монастыря. Заботясь о сыне, она окончила фельдшерские курсы и работала медсестрой в больницах, часто не на одну ставку. В 1940 г. была призвана на военную службу, прошла всю войну и окончила ее в Берлине, была награждена боевыми наградами. В 1946 г., будучи инвалидом второй группы, демобилизовалась и вернулась в Москву. Как только здоровье позволило, она снова стала работать. Перед уходом на пенсию работала медсестрой в институте педиатрии, воспитывала внучку, работала на общественных началах в ветеранских организациях. Скончалась 3 февраля 1988 г., была захоронена в могиле мужа возле Малого собора Донского монастыря.
А.И. Бакунин (1874–1945) – врач, депутат Государственной думы II созыва от Тверской губернии, племянник известного революционера и теоретика анархизма М.А. Бакунина (1814–1876).
Грудная жаба – устаревшее название болезни сердца – стенокардии.
Вечерняя Москва. 1925. № 91.
ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д.Н.-1780). Т. 5. Л. 170.
Э.Н. Бакунина писала в своих воспоминаниях о последних днях патриарха Тихона: «Петра Крутицкого патриарх, по-видимому, не очень долюбливал, хотя в приеме ему никогда не отказывал. Это был высокий, тучный, пышноволосый, грубоватый и довольно неприятный в обращении человек. Говорят, что патриарх недолюбливал его за то, что он слишком настойчиво добивался перед ним поста московского митрополита и почти вынудил у патриарха это назначение. Петра Крутицкого монашек [дежурный у палаты патриарха.
Бакунина Э.Н. Последние дни патриарха Тихона. (Воспоминания врача) // Последние новости. Париж. 1930. 14 сентября. Думается всем, кто придерживается неких конспирологических теорий относительно причины смерти патриарха Тихона, следует особо обратить внимание на эти слова врача, лечившего патриарха.
Семья Бакуниных проживала в этом же доме.
Через пару дней Тучков явился вновь в палату патриарха Тихона и в присутствии администрации больницы и митрополита Петра (Полянского) произвел опись вещей.
Впоследствии к данному акту присоединились и другие архиереи, прибывшие в Москву, поставив под ним свои подписи.
Данный факт свидетельствует, что среди иерархии не было никакой тайны, кто станет местоблюстителем. Последующие вскрытие завещания патриарха Тихона и составление Акта об избрании местоблюстителем митрополита Петра (Полянского) были, по существу, необходимыми формальностями.
Известия. 1925. 15 апреля. В тот же день Послание патриарха Тихона было напечатано и в газете «Правда».
Хочется еще и еще раз подчеркнуть, что у автора данной книги нет никаких оснований сомневаться в искренности заявлений митрополита Петра, который всей своей деятельностью, особенно в последующие тяжкие для него годы несвободы, подтвердил верность патриарху Тихону и Православной церкви.
Печалит, что в появившихся в последние годы церковных трудах нет-нет, да и проскальзывают утверждения о якобы подлинности слухов, распространявшихся когда-то «кликушами с Сухаревки». Эти утверждения не имеют под собой никаких реальных документальных оснований, а есть плод либо политизированного церковного сознания, либо недостаточно объективного исследования и избирательного подхода к изучению корпуса документов, связанных с последними годами жизни патриарха Тихона.
Русская Православная Зарубежная церковь причислила к лику святых патриарха Тихона в 1981 г.
Включены работы, непосредственно касающиеся биографии патриарха Тихона и истории Русской православной церкви этого периода.