Родным городом Сергия Страгородского был Арзамас. В 1860-х гг. это был небольшой заштатный городок на юго-востоке огромного многонаселенного и многоверного Нижегородского края. Его славное и теперь такое далекое прошлое города-крепости, по преданию заложенной царем Иваном Грозным, важного пункта на транзитном торговом пути, духовно-миссионерского центра по христианизации местного неправославного населения, центра чеканного и иконописного искусства, ярмарочных гуляний, постепенно забывалось. Немым свидетельством уходящего «золотого века» (1775–1850) Арзамаса оставались храмы и монастыри «поистине столичного масштаба», в изобилии строившиеся в XVIII – первой половине XIX в. Среди 10 тысяч населения, из которого более половины составляли женщины, насчитывалось дворян и чиновников – 212 человек, почетных граждан – 57, купцов – 796, мещан – 6618… Духовное их обслуживание и призрение осуществляли почти 300 лиц духовного сана, состоявших при 17 церквах и семи монастырях. Здесь повсюду чувствовалась старая кондовая Русь и жизнь текла по старозаветным дедовским традициям.

Арзамас. Нижне-Набережная улица и Воскресенский собор

Открытка

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Если же спуститься с небес на землю, то окажется, что, как и большинство русских уездных городов, Арзамас утопал в грязи, не имел ни одного каменного тротуара, все настилы были деревянные, и почти не имел фонарей. Насчитывалось немногим более 30 небольших, местного масштаба, заводов и фабрик. Оживленная торговля, особенно в базарные и праздничные дни, шла в 80 лавках. Столько же было и питейных заведений, включая четыре трактира, харчевню, винные погреба.

А вокруг уездного центра… бесконечная череда сел и деревень, речек и болот, пустошей и клочков малопригодной пахотной земли. И одна, более или менее, пригодная дорога длиною в 100 километров до губернской столицы – Нижнего Новгорода.

С момента учреждения Нижегородской епархии в 1672 г. Арзамас и прилегающие к нему территории вошли в ее состав. В конце XVIII столетия границы епархии были введены в границы Нижегородской губернии, а потому епархиальный архиерей стал именоваться «Нижегородский и Арзамасский». На рубеже XIX–XX вв. епархия насчитывала более полутора миллионов человек православного населения, 1342 церкви, часовни и молитвенных домов, 28 (7 мужских и 21 женский) монастырей, 707 различного рода церковных библиотек, духовную семинарию, духовные училища (мужское и женское), а кроме того, 65 протоиереев, 1023 священника, 412 дьяконов, 1002 псаломщика.

По поводу нового расписания приходов и причтов Нижегородской епархии

Пресловутый вопрос об улучшении быта приходского духовенства порядком всем надоел. Нам же, священникам, и говорить про него не хочется: наперед знаешь, что разглагольствования не приведут ни к чему практическому… Сначала, как только вопрос этот поднят был в администрации, литературе и обществе, мы чутко прислушивались и живо следили за всем, что писалось и трактовалось на эту тему. Думали, надеялись, что из всего этого что-нибудь для нас будет доброе. На самом же деле ничего не вышло дельного, и теперь мы во всем разочаровались. Никаким обещаниям, никаким проектам не верим, потому что все одни слова, слова, слова, а дела нет.

Церковно-общественный вестник. 1878. № 155. С. 3.

Вместе с тем епархия являлась одной из самых неблагополучных в части материального обеспечения духовенства. Поскольку пахотной земли было немного, то крестьяне в годы «великих реформ» 1860-х гг. быстрее, чем где-либо, покидали землю и бросали земледельческий труд. Отхожие промыслы, розничная и оптовая торговля, рост посадов при городах, распространение ремесел и возникновение фабрик вели к запустению многих деревень и сел, а вместе с ними и церковных приходов. Церковные здания вроде бы и стояли, и службы там велись, а народу в них было мало, одни старики. Чтобы прокормить семьи, которые, как правило, у духовенства были большие, священникам приходилось наравне со своими прихожанами трудиться от зари до зари, добывая хлеб насущный. Один из священников – земляков будущего патриарха так описывал непростую жизненную ситуацию сельского духовенства в 1880-х гг.:

«…в селе К. священник едва ли получает и 300 рублей, а между тем имеет груду детей. В светлицах его сидят пять дочерей в ожидании женихов, но женихи не появляются и, конечно, потому что в приданое за поповнами могут получить одну только бедность.

Не лучше положение и другого священника соседнего с ним прихода. Он получает в год не более 250 рублей. У него полдюжины дочерей, из коих двух только посчастливилось ему выдать замуж: одну за причетника, другую – за полового»[1].

Страгородский Иоанн Дмитриевич, протоиерей Воскресенского собора Арзамаса

[Из открытых источников]

Страгородский Николай Иоаннович, священник Алексеевского женского монастыря

[Из открытых источников]

В исследуемые нами 1860-е гг. в Арзамасе священствовали два представителя из семейства Страгородских: отец и сын. Старший Страгородский – Иоанн Дмитриевич[2], можно сказать, старшее духовное лицо в уезде, благочинный, протоиерей, настоятель Воскресенского собора, где служил в течение четверти века[3]; и младший – Николай Иоаннович, священник в арзамасском Алексеевском женском монастыре. Конечно, материальное положение Страгородских было несравненно лучше, чем у подавляющего большинства уездного духовенства, ибо они принадлежали, если так можно выразиться, к уездной «духовной аристократии». Хотя и отметим, что, например, труд благочинного был совсем нелегок, требовал не только здоровья, времени, сил, но и обладания многими неординарными человеческими качествами, знаниями и авторитетом, чтобы установить отношения со множеством духовных и светских лиц, прихожанами; следить и обеспечивать церковную дисциплину везде и во всем.

Информация по епархии

В 1868 г., при введении выборного начала в Нижегородской епархии, епархиальная власть, Бог весть по какому побуждению, распорядилась сделать новое распределение благочиннических округов, увеличило их в своем объеме, соединив два-три в один округ…

В настоящее время благочиннические округа, вмещая в себе 20–30 сел (Арзамасский – 14), находятся на 50–70-верстном пространстве. При такой растяженности благочиния как духовенство, так и сам благочинный встречают весьма много неудобств в своих служебных отношениях.

Церковно-общественный вестник. 1878. № 136. С. 3.

Арзамас. Алексеевский женский монастырь

Художник А. А. Бажанов

[Из открытых источников]

По свидетельству одного из первых историков Арзамаса Н. М. Щеголькова, фамилия «Страгородский» – старинная, арзамасская. Уже в актах XVII в. встречаются лица духовного звания с этой фамилией. Сведения о представителях этого рода можно встретить в документах, относящихся к истории не только Нижегородского края, но и Владимирской, Санкт-Петербургской губерний.

Исторические сведения о городе Арзамасе, собранные Николаем Щегольковым

Титульный лист книги

Арзамас. 1911

[Из архива автора]

Принято считать, что одним из отдаленных представителей рода Страгородских был архимандрит Переславского Никитского монастыря Симеон Игнатьевич Страгородский (1725–1802), который в 1748 г. постригся в монахи с именем Сергий[4]. Впоследствии монах Сергий взял себе другое имя – Сильвестр из особой признательности к архиепископу Санкт-Петербургскому Сильвестру (Кулябке), опекавшему его в годы учебы и службы в Невской семинарии. В 1761 г. он был хиротонисан во епископа Переславского и Дмитровского и затем занимал Крутицкую и Можайскую кафедру. Правда, установить убедительную «линию родства» Сильвестра с арзамасскими Страгородскими пока никому не удается. Сильвестр был сыном царскосельского придворного священника и своей крестной матерью имел великую княжну, впоследствии императрицу Елизавету Петровну. Этот факт, видимо, сильно способствовал его церковной карьере. Звезда Сильвестра Страгородского закатилась вместе с началом гонений против его «старшего друга» – опального митрополита Ростовского Арсения (Мацеевича), единственного (!) из иерархов, кто посмел открыто выступать против политики секуляризации Екатерины II, подавая в Святейший синод один протест за другим и выступая против вмешательства светских лиц в духовные дела[5].

Сильвестр Страгородский светскими властями вкупе с духовными был заподозрен в сочувствии словам и делам Арсения Мацеевича. В 1771 г. его уволили от епархии и перевели настоятелем сначала в Новоиерусалимский монастырь, а затем в московский Спасо-Андроников монастырь, где он и скончался от паралича 19 октября 1802 г. на 77 году жизни. В завещании главным своим имуществом Сильвестр назвал состоявшую из 500 книг библиотеку, которую передавал митрополиту Московскому, полагая, что книги могут быть полезными для духовных училищ и монастыря.

Похоронили епископа Сильвестра при входе в монастырскую Знаменскую церковь, которая являлась нижним храмом трехэтажной церкви архангела Михаила. На стене над могилою была размещена эпитафия, написанная им самим:

«На месте сем Сильвестр епископ погребен;Безвестной участи скончав последний день,Он стать на суд и дать отчет в делах обязан,По списку совести в них должен быть истязан,Где истец враг души, а иск тщета ея,Суд не приемный лиц, Всеведущий Судья,Где все дела, слова и помыслы сердечны,Приемлют мзду свою иль казнь, а казнь огнь вечный.О помощи души он просит всех своейВ столь страшном подвиге спастись от бедства ей,Он просит всех простить, кому в чем был виною,И, вспомни общий рок, вздохнуть об нем с мольбою.А ты, кой чтешь сие, прохожий мой любезный,Смотря на тлен и прах, что гробный кроет спуд,Прими умершего совет тебе полезный:Чтоб, помня смерть, всегда готову быть на суд».

Благодаря усилиям московских, нижегородских и арзамасских историков и краеведов за последние 30–35 лет многое удалось выяснить и даже проследить родовые линии в общем древе Страгородских, составить, пусть и неполную, с лакунами и спорными положениями, родословную патриарха Сергия Страгородского. Думается, что трудности на этом пути имеют объективную основу. Она заключается в том, что фамилия Страгородский не есть «родная по крови» для предков патриарха Сергия и его арзамасских родных. Их родовая фамилия – Журавлевы, а Страгородскими они стали лишь в 1822 г. Поэтому перед исследователями по мере углубления в генеалогические изыскания встает вопрос: а кого, собственно, искать? Журавлевых или Страгородских? Добавим к этому и тот факт, что предки Журавлевых-Страгородских могли иметь кроме «официальной» фамилии две, а то и три неофициальные – прозвища, по которым арзамасцы знали друг друга в обычной жизни вплоть до 1860–1870-х гг.

Согласно выявленным и опубликованным материалам, первым из известных нам Журавлевых в родословной цепочке Сергия Страгородского был Герасим Журавлев. О нем мало что известно: жил во второй половине XVIII столетия в одном из сел Нижегородской губернии; имел двух сыновей – Димитрия и Василия[6]. Оба впоследствии стали священниками и служили, соответственно, в Троицкой церкви с. Автодеево Ардатовского уезда[7] и храме в честь Рождества Христова в с. Кожино Арзамасского уезда[8].

Портрет Арсения (Мацеевича) в заточении

Первая половина XIX в.

[Из открытых источников]

Здание впоследствии неоднократно перестраивалось. В 1790 г. в нижней части храма, практически под землей, была устроена церковь Знамения Божией Матери. Сейчас в церковном здании располагаются экспозиционные помещения Центрального музея древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублёва.

Могила, эпитафия и надгробие епископа Сильвестра утрачены, впрочем, как и могилы других архимандритов монастыря, находившиеся здесь же.

Андроников монастырь. Церковь Архангела Михаила

1689–1739

[Из открытых источников]

Троицкая церковь в селе Автодеево Ардатовского уезда Нижегородской губернии

[Из открытых источников]

В семье Димитрия Герасимовича Журавлева было два сына: Иоанн (1807) и Василий (1818). Вскоре после рождения второго ребенка родители, по неизвестным для нас причинам, скончались. Малолетних детей на попечение и воспитание взяла родственница, носившая фамилию Страгородская. К сожалению, и о ней также ничего неизвестно. Когда в 1822 г. Иоанн Журавлев поступил на учебу в Нижегородскую духовную семинарию, то его записали под фамилией «Страгородский». С этого момента Журавлевы становятся Страгородскими, их потомки стали носить фамилию Страгородские.

Пелагея Васильевна Страгородская

[Из открытых источников]

В 1828 г., окончив обучение в семинарии с аттестатом по 2-му разряду, Иоанн Страгородский некоторое время исправлял должность письмоводителя в семинарском правлении (канцелярии). В том же году он женился на девице Пелагее. После чего 4 ноября 1828 г. епископом Афанасием (Протопоповым) был рукоположен в сан иерея с назначением настоятелем в с. Собакино[9]1 Арзамасского уезда. Его трудами и заботами в селе была построена новая каменная церковь, освященная в 1833 г.[10] В этом приходе Иоанн Страгородский служил 23 года!

Троицкая церковь в селе Собакино Арзамасского уезда Нижегородской губернии

[Из открытых источников]

В 1851 г. семья Страгородских переехала в Арзамас, поскольку отца Иоанна назначили в Арзамасскую Алексеевскую женскую общину. Разместились они в доме, пожертвованном одной из послушниц и располагавшемся в непосредственной близости к монастырю[11].

Исполняя свое священническое служение в Алексеевской общине, отец Иоанн обратился к епископу Нижегородскому и Арзамасскому Антонию (Павлинскому) с просьбой перевести его дочерей Еннафу и Марию, к тому времени уже принявших рясофор, из Николаевского женского монастыря к нему в общину. Просьба была удовлетворена, и таким образом семья Страгородских собралась вместе в Арзамасе, вокруг Алексеевской общины.

Семья Страгородских. В первом ряду (слева направо): бабушка Пелагея Васильевна, сестра Александра Архангельская, дед протоиерей Иоанн, тетка игуменья Евгения; во втором ряду: диакон Евгений Архангельский, отец протоиерей Николай, архимандрит Сергий

Арзамас. Начало XX в.

[Из открытых источников]

В семье Иоанна и Пелагеи за годы жизни в с. Собакино и Арзамасе родились 13 детей, девять из которых умерли в младенчестве[12]. Добавим, что в 1845 г. они приняли в семью подкидыша, назвав его Федором. Священническую линию продолжил родившийся 13 октября 1843 г. сын, которого при крещении в Троицкой церкви с. Собакино нарекли Николаем. Восприемниками у новорожденного стали родственник – иерей с. Кожина Василий Герасимович Журавлев и унтер-офицерская жена Мария Ивановна Александрова.

Отец Иоанн никогда не отказывался от послушаний, возложенных на него епархиальным начальством, добросовестно их выполняя[13]. В 1888 г. по случаю 60-летнего служения в священном сане жители г. Арзамаса преподнесли своему любимому пастырю памятный адрес. Из книги Н. Щеголькова мы узнаем о последних годах жизни протоиерея Иоанна:

«Служа в Воскресенском соборе, протоиерей Иоанн редко говорил проповеди, но всегда был ярким примером веры и благочестия для своих прихожан. Божественную литургию отец Иоанн всегда служил позднюю, приходя всегда за два часа до начала, и, совершая проскомидию, подолгу поминал множество записок за живых и умерших и, несмотря на свой преклонный возраст, никогда не тяготился продолжительностью богослужения. За богослужением он всегда наблюдал порядок и благоприличие, являя собой первый пример. Не менее отрадно было видеть его едущим в уезд, по должности благочинного, скромно и смиренно, шажком на одной лошади. Разговор его был всегда тихий, мирный, согретый любовью к ближнему. Он никогда не возвышал свой голос и не говорил начальническим тоном; людям, от чего-либо пострадавшим, всегда находил слово утешения. Многих, едва знакомых с ним, часто удивлял тем, что при встрече первый их приветствовал, несмотря на их невысокое положение. Некоторые арзамасцы мечтали ходатайствовать о возложении на него митры, но далее мечты и благопожеланий не пошли»[14].

Но все же годы брали свое, отец Иоанн, в силу необходимости, постепенно ходатайствовал об освобождении его от тех или других обязанностей. Так, сначала уволившись от обязанности благочинного уездных приходов, он еще долгое время состоял благочинным городских арзамасских церквей. Затем, по прошению, его освободили и от этой должности, но при этом он остался настоятелем Воскресенского собора «не по титулу только, а нес все труды, связанные с этим послушанием». В 1898 г. он подал прошение епископу Нижегородскому и Арзамасскому Владимиру (Никольскому) о «почислении за штат». Владыка, учитывая возраст батюшки, которому тогда уже исполнилось 92 года, благословил уйти старцу за штат. Была удовлетворена и еще одна из последних просьб Иоанна Страгородского – быть погребенным в родном для него Алексеевском женском монастыре, в котором он прослужил 16 лет. Его дочь – настоятельница обители игуменья Евгения обратилась к преосвященному Владимиру за разрешением. 1 ноября 1900 г. благочинный арзамасских монастырей, настоятель Высокогорской пустыни архимандрит Софроний (Смирнов) получил нижеследующую резолюцию на прошение матушки-настоятельницы:

«Нижегородская духовная консистория предписывает Вам объявить настоятельнице Арзамасского Алексеевскаго монастыря игумении Евгении, что по поводу ее ходатайства о разрешении похоронить по смерти ее родителя, заштатнаго протоиерея г. Арзамаса Иоанна Страгородского во вверенном ей монастыре, против алтаря холодного храма, последовала 25 сего октября резолюция Его преосвященства такая: “Разрешаю исполнить желание старца о. протоиерея Страгородского похоронить его в свое время в Арзамасском Алексеевском монастыре, если не встретится препятствий со стороны местного гражданского начальства”»[15].

31 мая 1901 г. удары колокола Воскресенского собора известили жителей Арзамаса о кончине старейшего пастыря Нижегородской епархии протоиерея Иоанна. Узнав об этом, епископ Нижегородский и Арзамасский Назарий (Кириллов) прислал игуменье Евгении телеграмму следующего содержания: «Разрешается похоронить при храме. Да упокоит Господь душу раба своего протоиерея Иоанна»[16].

Отныне за старшего в семье Страгородских остался Николай Иоаннович Страгородский. Как и все дети духовенства, уже в раннем возрасте, в семье, он получил начатки православного образования и воспитания. Затем были Арзамасское духовное училище, Нижегородская духовная семинария (1864).

В ноябре 1864 г. в Арзамасском Воскресенском соборе священник Николай Иорданский совершил таинство венчания 22-летнего Николая Страгородского с 17-летней Любовью Дмитриевной Раевской. В декабре того же года прибывший в Арзамас епископ Нижегородский и Арзамасский Нектарий (Надеждин) за божественной литургией в Воскресенском соборе рукоположил Николая в сан диакона с последующим назначением на вакансию причетника в Николаевский женский монастырь[17]. Спустя два года, в 1867 г., диакон Николай был рукоположен в сан иерея и переведен из Николаевского женского монастыря в Алексеевскую общину.

Игуменья Алексеевского монастыря Евгения (Страгородская)

Арзамас

Начало XX в.

[Из открытых источников]

В 1866 г. в семействе Николая Страгородского родился первый ребенок – дочь Александра[18], а в следующем сын Иоанн – будущий патриарх Московский и всея Руси Сергий. Восприемниками при крещении у младенца стали его дед – протоиерей Иоанн Дмитриевич Страгородский и родная сестра его матери – Варвара Раевская. Таинство крещения в Воскресенском соборе над младенцем совершил иерей Николай Иорданский. В начале лета 1868 г. в семье родился третий ребенок – девочка, нареченная при крещении Марией, но рано умершая. В сентябре этого же года Любовь Дмитриевна скончалась от чахотки. Похоронили матушку на Всехсвятском кладбище города Арзамаса, которое, к сожалению, до нашего времени не сохранилось.

Николай Иоаннович остался один с двумя малолетними детьми. Овдовев, он вел строгую и скромную жизнь, поделив все свое время между церковью и семьей. В монастыре его любили за истовое служение Богу и всегдашнюю готовность к духовному руководству и помощи. В своем доме он установил распорядок жизни в строгом соответствии с общецерковными и монастырскими уставами.

Арзамас. Николаевский (Никольский) женский монастырь

[Из открытых источников]

Помощь в воспитании детей оказывали родственники. Основную заботу о них взяла на себя бабушка будущего патриарха Пелагея Васильевна. Помогали ей в этом няня Анна Трофимовна и сторож Воскресенского собора Елизарыч, у которого малолетний Ваня порой пропадал целыми днями.

На территории общины Иван и Александра бывали чуть ли не ежедневно, бегали и играли с девочками из монастырского приюта, ходили в гости к насельницам, которые были ласковы к сиротам. Можно сказать, что детство брата и сестры прошло в ограде Алексеевского монастыря, где священствовал их отец – иерей Николай Страгородский.

Александра и Иван Страгородские

1880-е

[Из открытых источников]

Монастырь, расположенный в конце Прогонной улицы, был примечателен тремя каменными храмами: Вознесения Господня, Успенским и больничным во имя преподобного Иоанна Лествичника и великомученицы Варвары. Главной святыней общины была местночтимая икона Божией Матери «Утоли моя печали» и образ святителя Николая Чудотворца. При обители существовали странноприимный дом, две больницы и разные мастерские. Воспитанницы обители обучались Закону Божиему, чтению молитв и псалтырей. Кроме того, юных насельниц в обязательном порядке по два часа в день обучали различным рукоделиям: сначала вышивке по канве, затем более сложному шитью золотом и жемчугом. Сестры Алексеевской общины славились изготовлением плащаниц, облачений и различных церковно-богослужебных вещей, вышитых золотом и серебром. Заказы на них поступали даже из Греции и Святой земли. Одна из изготовленных сестрами плащаниц, а также хоругвь были пожертвованы общиной в новоосвященный храм Христа Спасителя в Москве (1883), за что матушка Евгения была награждена золотой медалью для ношения на груди на Александровской ленте[19].

Диакон Николай Страгородский с матерью Пелагеей Васильевной

и сыном Иваном

[Из открытых источников]

В свободное от служб и иных забот по храму время отец Николай усердно занимался воспитанием и образованием своих детей: учил молитвам, обучал грамоте, церковной службе и труду. В его доме была хорошая библиотека, в свободное время он переплетал старые книги, в чем ему всегда оказывал посильную помощь маленький Ваня. На церковные службы мальчик ходил к своему деду – протоиерею Иоанну в Воскресенский собор и там прислуживал ему в алтаре.

Дальнейшее образование Иван Страгородский, как было принято в семьях духовенства, получил в приходском училище. Эти училища предназначались для первоначального образования и «подготовления детей к служению православной церкви», а также для дальнейшего прохождения семинарского обучения. Содержались они на средства епархиального духовенства и находились в ведении епархиального архиерея. В них бесплатно принимались дети православных духовных лиц, а из других сословий с оплатой. Училища имели четыре класса, учебная программа приближалась к программе четырех классов гимназий.

В восьмилетнем возрасте, после успешных «испытаний», Ивана определили в подготовительный класс Арзамасского духовного училища[20]. А на следующий год, отменно справившись с приемными экзаменами, он поступил в первый класс. Учащиеся проживали в училищном общежитии и два раза в год имели каникулы, на которые они направлялись по «отпускным билетам». Первый свой «отпускной билет» Иван получил 1 февраля 1877 г. В нем говорилось: «Предъявитель сего ученик первого класса Арзамасского духовного училища, Иван Страгородский, Училищным начальством уволен в дом родителя своего священника Николая Страгородского, сроком от означенного числа впредь до 13 февраля 1877 г. с тем, чтобы он, Страгородский, явился к означенному сроку в Училище и предъявил от отца своего духовного свидетельство о бытии в первую седмицу Великого поста на исповеди и причащении Св. Христовых Тайн»[21]. После окончания первого класса в итоговой именной ведомости об учениках напротив фамилии Ивана значилась запись: «поведение – очень хорошее», а в графе об успехах – «хорошие». В списке для отметок «экзаменических баллов» оценки Ивана по предметам выглядели так: священная история – 4, русский язык – 5, латинский язык – 5, арифметика – 4, пение – 3, чистописание – 3.

В училище особое внимание уделялось духовному воспитанию: ученики аккуратно посещали утренние и вечерние богослужения; перед обедом, ужином и после них читали молитвы; соблюдали посты, исполняли христианские исповеди и причастия. Штат учителей и наставников духовного училища насчитывал (в разные годы) от 9 до 12 человек. В распоряжении учителей и учащихся были училищная и ученическая библиотеки, насчитывавшие более трех тысяч книг, атласов, стенных карт, периодических изданий и других необходимых учебных пособий.

Среди основных преподаваемых в духовном училище дисциплин следует назвать церковный устав с кратким изъяснением богослужения Православной церкви, катехизис, священная история, русский язык с церковнославянским, греческий и латинский языки, арифметика, география, чистописание и церковное пение. По воскресеньям и праздничным дням ученики под наблюдением воспитателя шли в церковь, где каждый вставал на отведенное ему место. Присутствовала в училище и система мер воспитательного воздействия. Лучшие ученики награждались книгами Священного Писания, некоторым даже выдавалась стипендия. Ну а для искоренения проступков учеников и их исправления применялись взыскания: внушение, строгое внушение, предупреждение об оставлении без казенного жалования, карцерное заключение; крайняя мера – увольнение из училища применялась только в том случае, когда виновный мог своими поступками оказывать дурное влияние на других учеников.

В 1880 г., в возрасте 13 лет, Иван Страгородский завершил учебу в училище, впереди его ждали приемные испытания и поступление в Нижегородскую духовную семинарию, которая на то время считалась одной из лучших в Центральной России.

Переход из училища в семинарию привнес в жизнь Ивана Страгородского существенные изменения: новые обстановка, учебные предметы, преподаватели, товарищи. Нижний Новгород поражал, в сравнении с патриархальным Арзамасом, своими размерами и численностью населения, темпом жизни и количеством достопримечательностей.

Прекрасным было здание семинарии – довольно обширное и благоустроенное, украшенное по фасаду массивными колоннами. Располагалось оно на живописном месте, на широкой площади, прямо против ворот нижегородского Кремля, ведущих к кафедральному собору и губернаторскому дому. От семинарии открывался прекрасный вид на низменный берег Волги.

В семинарии преподавалась масса предметов, больше двадцати. Освоить их в одинаковой мере успешно было невозможно, а потому ученики негласно разделили их на главные и второстепенные, соответственно отдавая им больше или меньше усилий и времени. Учебные занятия в классах были два раза в день: с восьми до двенадцати часов утра и от двух до четырех часов дня; каждый урок длился два часа. Учителя спрашивали заданные накануне задания, и качество ответов отмечали в своих записных книжках. Туда же заносились и отметки за сочинения семинаристов, которые весьма существенно влияли на место в ежегодном итоговом разрядном списке[22]. Преподаватели хорошо знали успехи каждого ученика, вследствие чего ежегодные экзамены производились больше для формы. Проводились они два раза в год, перед Рождеством Христовым и перед летними каникулами (с 15 июля до 1 сентября), продолжались недолго, спрашивали не каждого ученика по каждому предмету, так что для каждого класса назначалось времени не более двух-трех дней. Во время экзаменов давались темы для экспромтов-сочинений на русском и латинском языках, которые писались в классах.

Нижний Новгород. Духовная семинария. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Вид на Волгу. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Мост через Оку. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Мининский сад. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Церковь Георгия Победоносца. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Сад у Главного дома.

Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Ивану Страгородскому повезло, именно в год поступления в семинарию его родственник – священник Василий Димитриевич Страгородский, брат деда Иоанна Димитриевича, был переведен в одну из нижегородских церквей. Иван имел возможность посещать родственника и жить у него в праздничные и воскресные дни. В старших классах Иван смог оценить незаурядность своего двоюродного деда. Тот оказался знатоком крестьянской жизни, знакомил своего двоюродного племянника с этнографическими записями, которые он собирал всю жизнь, рассказывал о повседневных и праздничных культурно-религиозных традициях, которых Иван и не мог знать, проживая в городе.

Оказавшись в губернской столице, Василий Димитриевич стал активно собирать сведения и воспоминания, свидетельства и занимательные случаи из жизни нижегородских архиереев. Особенно много набралось информации об епископе Иеремии (Соловьеве), возглавлявшем Нижегородскую кафедру в 1850–1857 гг. Как правило, за вечерним чаем отец Василий читал двоюродному внуку-семинаристу свои записи[23]. В частности, было много рассказов о властном характере и строгом отношении Иеремии к местному духовенству. Например, однажды Иеремия удивил весь город, запечатав на Страстной неделе и на всю Пасху Благовещенский собор. Как оказалось, он, проезжая в Страстную пятницу мимо этой церкви, вдруг увидел то, что его и удивило, и расстроило, – находившиеся под этой церковью бакалейные лавки были открыты и вовсю торговали! Этого было достаточно, чтобы осерчавший архиерей закрыл лавки! Несмотря на ропот и просьбы снять печати хотя бы на первый день Пасхи епископ остался непреклонен. Сложными были у него и отношения с властью. Рассказывали, например, такой случай. Приезжает Иеремия служить литургию в Нижегородский ярмарочный собор. Ему подают облачение, но оно оказывается не тем, что он заранее назначил. На вопрос, почему так. Ему отвечают, что таково распоряжение нижегородского губернатора князя М. Урусова. Епископ, посчитав такое вторжение в его права незакономерным, написал «сердитое» письмо губернатору, и скандальное дело чуть ли не дошло до Петербурга.

Иеремия (Соловьев), архиепископ Нижегородский и Арзамасский

[Из открытых источников]

…В 1886 г. семинарский курс был завершен, и намечена следующая цель – Императорская Санкт-Петербургская духовная академия! Выбор в пользу столичной академии не являлся случайным, пожалуй, она была лучшей среди других академий: Московской, Киевской, Казанской. В то время Академия блистала именами крупных ученых. Священное Писание Ветхого Завета читал один из лучших знатоков ветхозаветного текста Ф. Г. Елеонский, автор «Истории израильского народа в Египте»; философию преподавал М. И. Каринский, подвергший критике кантовскую гносеологию в своей работе «Об истинах самоочевидных»; логику – А. Е. Светилин. Особенно хорошо было представлено славными именами историческое отделение. Там читали курсы такие корифеи, как И. Ф. Нильский, известный византолог; М. О. Коялович, И. С. Пальмов, крупнейший специалист по истории славянства; профессор-протоиерей П. Ф. Николаевский; церковную археологию и литургику читал Н. В. Покровский, известный знаток христианской иконописи, курс догматического богословия – нижегородец А. Л. Катанский.

Правда, в 1886 г. из Нижегородской семинарии вызова в Академию не было, т. е. не было квоты на казенное содержание для выпускников Нижегородской семинарии. Поступать можно было, но только на общих основаниях, в состязании с другими абитуриентами. Иван Николаевич Страгородский вместе со своим товарищем Иваном Павлиновичем Слободским отправились покорять столицу на свой страх и риск, как тогда говорили, волонтерами.

Это было первое для Ивана дальнее путешествие. Сначала несколько часов трясся он на тарантасе от Арзамаса до Нижнего Новгорода. Потом, воссоединившись с другом, долгие часы поездом они добирались до Москвы, откуда уже ходили пассажирские поезда до Петербурга. Переночевав у знакомого, на следующий день с баулами волонтеры прибыли на Николаевский вокзал и заняли свои места в общем вагоне. Предстояли долгие 13–14 часов, с продолжительными стоянками поезда на каждой из многочисленных станций. Юных путешественников спасало любопытство, с которым они разглядывали своих попутчиков и открывавшиеся за окном неизвестные доселе пейзажи, дороги, поселки, храмы, людей…

Москва. Николаевский вокзал. Открытка

[Из открытых источников]

Паровоз. Открытка

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Санкт-Петербург. Николаевский вокзал (в настоящее время – Московский). Открытка

[Из открытых источников]

Только поздним вечером друзья приехали в Санкт-Петербург. Здесь их встретили серое, свинцовое небо и моросящий дождь, хотя была только вторая половина августа. Повеяло холодком, пахнуло каким-то нерусским духом, и народ показался им каким-то особенным, не таким благодушным, как москвичи, сумрачным, чем-то озабоченным, быстро куда-то бегущим. Словом, невольно сжалось сердце, захотелось поскорее бежать из этого неприветливого города. Но нужно было смириться и жить, чтобы войти в храм науки. С трудом удалось найти извозчика, знавшего, где находится Академия. Тогда это был тихий, далекий от центра столицы уголок: храмы, кладбища, монастырские корпуса, маленькие деревянные домишки в прилегающих улицах, показавшиеся так похожими на то, что было в Арзамасе и Нижнем Новгороде. Остановились в слободке, помещающейся за Обводным каналом, как раз против Академии, – обычное местопребывание волонтеров.

На следующее утро отправились в Академию. Здесь уже собрались около 100 человек, половина из которых – волонтеры. Подавляющее большинство приехало из захолустных углов, это были дети сельских священников и дьячков. Проверочные испытания велись по основным семинарским предметам, за исключением сельского хозяйства, естественных наук и медицины. Экзамены в течение четырех дней проходили в зале публичных собраний, одновременно по трем-четырем предметам в день. В разных местах зала стояли столы, за которыми сидели профессора и бакалавры Академии, преподаватели. За главным столом, посередине зала, сидел ректор Академии епископ Арсений (Брянцев), одновременно бывший и профессором Академии.

Сохранившиеся материалы свидетельствуют о весьма различном уровне знаний, продемонстрированных абитуриентами. К примеру, комиссия, подводившая итоги проверочных испытаний по литургике, отмечала, что «в ответах на вопросы о хронологии и истории встречались грубые ошибки»; «об источниках из истории богослужения воспитанники имеют крайне скудные сведения и сбивчивые понятия», а также что обнаружено было «равнодушие воспитанников к богослужению и отсутствие должного знания о нем». В итоговой записке о результатах экзаменов по Священному Писанию Нового Завета говорилось: «Ответы экзаменовавшихся воспитанников были вообще удовлетворительными, большинство высказало более или менее точные и обстоятельные сведения как по истории, так и в толковании наиболее важных мест Священного текста».

По результатам вступительных испытаний треть абитуриентов, получивших неудовлетворительные оценки на письменных и устных экзаменах, не были приняты в Академию.

Но Иван Страгородский успешно преодолел экзаменационный барьер и оказался в числе тридцати пяти лучших, зачисленных на казенное содержание. В составленном же разрядном списке студентов он был и вовсе шестым. Из плохонькой гостиницы вместе с другом он переселился в академическое здание. Студенты распределялись в комнатах общежития по землячествам. Нижегородское, Рязанское, Олонецкое и Смоленское землячества размещались в одном большом зале второго этажа с окнами на Обводный канал и ректорский корпус. В качестве «надзирателя» к ним прикрепили студента старшего курса.

По внешнему виду Иван Страгородский был не особо примечателен среди студентов: высокий, худощавый, немного неуклюжий, в очках и с непослушными волосами. Но при близком знакомстве это впечатление менялось коренным образом: Иван Николаевич оказался человеком на редкость мягкого характера, был приветливым и ровным со всеми. К тому же он обладал прекрасным басом, и новые товарищи были буквально очарованы, когда он в первый же вечер со своим подголоском И. П. Слободским запел народные песни и особенно духовные стихи калик перехожих. Умение петь сопровождалось умением играть на фисгармонии. Иван любил этот инструмент и очень удачно импровизировал церковную музыку. Популярность Страгородского среди товарищей быстро росла, с некоторыми из них его связала искренняя и глубокая дружба, сохранившаяся на всю жизнь.

К. П. Победоносцев, обер-прокурор Святейшего синода в 1880–1905

1880-е

[Из открытых источников]

Началась академическая жизнь: лекции, занятия в библиотеке, курсовые и семестровые сочинения, службы в академической церкви, подготовительные домашние занятия, экзамены.

Внутренняя жизнь Академии выстраивалась по Уставу, принятому в 1884 г. и, конечно, несшему на себе последствия первомартовского покушения (1881) на Александра II, поскольку охранительным изменениям подверглись все аспекты внутренней и внешней политики России. Главным двигателем и заправителем преобразований прежнего (1869) Академического устава был тогдашний относительно недавно назначенный (1880) обер-прокурор Святейшего синода К. П. Победоносцев. Он стремился вернуть академическую жизнь к эпохе начала XIX столетия. В результате «свобод» в академической жизни становилось все меньше: например, Совет академии был низведен на степень как бы совещательного при ректоре органа; тогда как расширившиеся права и возможности ректора делали его власть «всеведущей», распространявшейся на все и вся в пределах Академии.

Лекции начинались с 9 часов утра и продолжались до 1 ³/₄ часа дня и затем от 3 до 4 часов. Читалась каждая лекция один час с четвертью. На младшем курсе преподавались логика, психология, история философии, словесность, гражданская история общая, гражданская история русская, математика, физика, а из богословских предметов – Св. Писание и патристика. Из языков – греческий, латинский, немецкий, французский – обязательные для всех студентов и английский – необязательный. Вскоре «академики» уразумели плюсы и минусы учебной жизни, где главным были успехи в деле сочинения множества письменных работ, включая и подготовку самостоятельных проповедей. Они «поднимали» или «опускали» студента по шкале успеваемости. А потому студенты посещали лишь лекции любимых и интересных для них преподавателей. У других или сидели в классе, занимаясь в это время чем попало, или скрывались в так называемых катакомбах – хлебопекарне и иных подобных местах, куда инспектор, проверяя наполняемость классов, почти не заглядывал. Отчет в усвоении лекционного курса студенты давали на экзаменах два раза в год – рождественских и перед летними каникулами. Экзамены велись так же, как в семинариях, т. е. спрашивали не каждого студента по каждому предмету, а одного – по одному, следующего – по другому. Но эти ответы не особенно ценились, главными были сочинения, не менее четырех за год!

Каждый день, кроме канунов и утра праздников, полагались вечерние и утренние молитвы, которые совершались в академическом храме, с обязательным на них присутствием всех студентов и инспектора или его помощника. Посещение богослужений в воскресные и праздничные дни так же было обязательно для всех студентов, причем они должны были стоять рядами, студенты старшего курса – на правой стороне, младшего – на левой. Даже в столовую они должны были идти попарно, не ранее звонка и прибытия помощника инспектора, который ходил по столовой в течение всего обеда и ужина, наблюдая за порядком. Утром, после молитвы, в 8 часов, и вечером в 4 часа полагался чай с сахаром и булкой.

Покидать Академию и уходить в город можно было только два раза в неделю – в воскресенье и четверг. Причем каждый уходящий обязан был записываться в особую книгу с указанием зачем и куда намерен отправиться. По возвращении из города студенты со своими отпускными билетами должны были являться к инспектору, к 9 часам вечера. В 11 часов запирались все комнаты, кроме спален. Правда, такие строгости царили преимущественно на младших курсах. По мере «роста» порядкового номера курса исчезали и сложности академической жизни. На старшем курсе преподавались догматическое богословие, нравственное богословие, обличительное богословие, история и обличение русского раскола, церковная история древняя, церковная история новая, русская церковная история, литургика, церковное законоведение, гомилетика, греческий язык, еврейский и новые языки.

Ивану Страгородскому, как и всем тогдашним студентам, повезло с инспектором и ректором Академии, которым в 1885–1892 гг. был архимандрит, а с 1887 г. епископ Антоний (Вадковский). В его времена студенты активно «пошли в народ», положив начало устройству внебогослужебных собеседований от «Общества распространения религиозно-нравственного просвещения в духе православной церкви» на рабочих окраинах столицы. Ректор, стремясь быть ближе к своим ученикам, завел богословские собеседования в своей квартире, приглашая не только студентов, но и преподавателей.

В то время учебный план Академии включал предметы двух отделений – исторического и литературного. Студент Страгородский взял для изучения предметы исторического отделения, дополнительно записавшись на курсы иностранных языков: английского, немецкого и древнееврейского. Обладая хорошим голосом, почти ежедневно участвовал в богослужении в академическом храме. Для самообразования студент Страгородский занялся изучением текста и толкования Священного Писания и святоотеческой литературы. Очень скоро Иван стал выделяться среди студентов своими незаурядными познаниями, его курсовые сочинения отличались глубиной мысли и эрудицией. Светские удовольствия, которым отдавали дань многие его товарищи, Страгородского не интересовали, зато он неизменно присутствовал на ежедневных академических богослужениях.

Один из сокурсников Ивана Страгородского, в последующем архиепископ Варфоломей (Городцев) вспоминал:

«Действительно яркой звездой… курса был Страгородский Иван Николаевич… Он с первых же дней заявил себя внимательным отношением к так называемым семестровым сочинениям, вдумчиво прочитывал нужные книги, для чего посещал Публичную библиотеку, слушал лекции и на экзаменах давал блестящие ответы… Еще на третьем курсе он начал усердно изучать творения святых отцов Церкви и знакомиться с мистической литературой… Под влиянием отеческой и аскетической литературы в сердце Ивана Николаевича стало зреть и крепнуть желание принять монашество, и он еще студентом решил поехать в Валаамский монастырь, чтобы опытно изведать подвижническую жизнь иноков этого строгого по уставу монастыря… Он… очень любил творения Тихона Задонского, Феофана Затворника… В беседах он и меня звал в монашество: “Оставь, – говорил он, – мертвым погребать своих мертвецов”»[24].

При переходе на второй курс студент Иван Страгородский в разрядном списке академического курса занимал 14-е место, на третий – второе; на четвертый – третье.

Остров Валаам

1890-е

[Из открытых источников]

Летом 1889 г., перед последним четвертым курсом, Иван Страгородский со своим однокашником Яковом Ивановым отправились на богомолье на Валаам. Пробыли они там все летние каникулы. Иван работал в монастырской канцелярии, а Яков занимался всякого рода физической работой в монастырском хозяйстве. Там к ним обоим и пришло решение принять монашество. Свою роль в этом сыграли и настойчивые призывы академического инспектора архимандрита Антония (Храповицкого) к студентам воспринять монашеский сан, чтобы послужить всей жизнью своею Церкви. К слову сказать, учеником архимандрита Антония был и Василий Беллавин – будущий патриарх Московский, учившийся несколькими курсами старше Ивана Страгородского. Мы не знаем, насколько они были знакомы, но можно предполагать, что пути их в Академии пересекались, как будут пересекаться они и в будущем. Студент Страгородский привлекал архимандрита Антония своими блестящими способностями, благостностью и чисто православным пониманием богословия. О характере складывавшихся между ними отношений можно судить по подарку, который Сергий сделал после окончания Академии своему учителю и другу. Он подарил ему панагию с изображением Владимирской Божьей Матери, на которой была сделана надпись: «Дорогому учителю и другу. Дадите от елея вашего, яко светильницы наши угасают» (Мф. 25, 8).

Санкт-Петербургская духовная академия

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Решение Ивана и Якова потрясло товарищей по Академии. Терять двух самых любимых членов молодого кружка, сложившегося за три года совместной жизни, было нелегко. Тем более что оба они должны были оставить привычную академическую жизнь, покинуть свои комнаты и своих друзей и перейти в новое окружение академических иноков. Товарищи взволновались, были попытки убедить, отговорить, были и горячие дискуссии, но желаемых результатов они не дали. Тогда решили написать отцу Ивана Страгородского, чтобы с его помощью отговорить сына от монашеского выбора. Протоиерей Николай Страгородский специально приезжал в столицу, говорил с сыном о его решении и в конце концов дал свое благословение на этот шаг.

30 января 1890 г., в День памяти Трех Святителей, в академической церкви совершался обряд пострижения двух студентов четвертого курса Академии Ивана Николаевича Страгородского и Якова Федоровича Иванова. Медленно шествовали юноши, босые, в длинных белых рубахах под черными мантиями, в сопровождении монахов. При пении стихиры «Объятия Отча тверзти ми потщися», с частыми остановками и коленопреклонениями процессия прошествовала в академический храм. На солее их встретил ректор Академии епископ Выборгский Антоний (Вадковский) вопросом:

– Что пришли есте братия?

И доносятся едва слышные ответы:

– Желая жития постнического.

Затем последовали обычные при пострижении вопросы о монашеских обетах и смиренные ответы постригаемых: «Ей Богу содействующу», закончившиеся троекратным предложением епископа Антония подать ему ножницы для пострижения.

И… кульминация – пострижение. Нет более Ивана Страгородского. Есть инок Сергий, взявший себе это имя в честь одного из чудотворцев Валаамской обители. Его товарищ взял имя другого валаамского чудотворца – Германа.

Антоний (Вадковский), епископ Выборгский, ректор Духовной академии

[Из открытых источников]

Напутственное слово сказал епископ Выборгский Антоний (Вадковский), указав новопостриженникам на смирение как на венец нравственного совершенства. Здесь же присутствовали епископ Смоленский и Дорогобужский Гурий (Охотин) и управляющий Синодальной канцелярией В. К. Саблер.

В сборнике статей и материалов, посвященном Сергию Страгородскому, выпущенном Московской патриархией еще в 1947 г., опубликованы некоторые воспоминания однокурсников Сергия об этом периоде его жизни. Один из них, в будущем архиепископ Новосибирский Варфоломей (Городцев) писал: «Скоро молодой инок Сергий был рукоположен во иеродиакона и стал служить в академической церкви: служба молодого иеродиакона своим глубоким воодушевлением производила на всех присутствующих в церкви большое впечатление. И я вот сейчас помню, как молодой иеродиакон после принятия Святых Таин, полный умиления, держа в руках святой потир, возглашал: “Со страхом Божиим и верою приступите”. Помню его прекрасное, всегда осмысленное чтение Святого Евангелия, а особенно помню то особое впечатление, которое производило на меня чтение им Святого Евангелия в Великий вторник»[25].

Архимандрит Антоний (Храповицкий) (в центре) с иеромонахом Сергием (Страгородским) и студентами Академии

[Из открытых источников]

После пострижения Сергий поселился в отдельной комнате, подальше от студенческого шума. В тихой монашеской обстановке, под руководством инспектора Академии архимандрита Антония (Храповицкого) прошли последние полгода учебы. Они были посвящены работе над кандидатской диссертацией на тему «Православное учение о вере и добрых делах». Сама тема уже достаточно наглядно свидетельствовала о богословской зрелости автора и его умонастроении. Для исследования был взят один из самых трудных вопросов христианской догматики и учения о нравственности. С одной стороны, он стремился критически осмыслить позицию Римско-католической церкви, согласно которой для оправдания человека перед Богом требовалось наличие добрых дел, а недостаток их мог быть восполнен из запаса сверхдолжных заслуг святых; с другой – анализировал протестантскую этику, которая ставила спасение человека в зависимость только от его веры во Христа, полагая, что добрые дела, как бы ни были они значительны, не спасут человека, и только праведность Христа покроет грешника как ризою. Православное нравственное богословие, возражая и католицизму, и протестантизму, стремилось утвердить собственное видение этой проблемы, сформулировать точно и ясно взаимоотношение между верой и добрыми делами. Этой же цели придерживался и иеромонах Сергий.

Академический домовый храм

Конец XIX в.

[Из открытых источников]

Сергий Страгородский, иеромонах

1890

[Из открытых источников]

На последнем курсе Сергий близко сошелся со своим научным руководителем профессором А. Л. Катанским[26]. Конечно, кроме единства взглядов на тему богословского исследования их связывало и «нижегородское» родство. Обсуждая постепенно обретавшую форму и содержание кандидатскую работу или в классной комнате Академии, или в домашнем кабинете профессора, они находили время пообщаться о родной Нижегородчине, учебе в общей для них Нижегородской семинарии. Как-то в один из таких дней Сергий поинтересовался:

– Кто же Вам запомнился из земляков-семинаристов?

– Могу припомнить печально известного Н. А. Добролюбова, выходца из священнической семьи.

– Что ж и в семинарии он был бунтарем?

– Нет-нет, в то время он поражал нас своим видом очень благовоспитанного юноши, скромного, изящного, всегда хорошо одетого, с нежным, симпатичным лицом. В семинарии ходили слухи о большой его даровитости и необыкновенном трудолюбии. Рассказывали, что он писал огромные сочинения на задаваемые темы, просиживал за ними целые ночи. Его родители отбирали у него даже свечи для прекращения его ночных занятий. Учился он в богословском классе семинарии и был первым по списку.

– А после семинарии Вы его видели?

– Не могли мы с ним встречаться. Я – в Академии, он – в литературных салонах…

– Говорят, он рано умер и его могила где-то в Петербурге?

– Это так… и я там даже был. Правда, только один раз.

Недоумение читалось на лице Сергия. Профессор уловил немой вопрос и продолжил:

– Был ноябрь 1861 г. …Похороны почившего Добролюбова намечались на Волковом кладбище. Мы, трое студентов, знавшие его по семинарии, посчитали необходимым как его земляки присутствовать на похоронах. Не скрою, было и простое любопытство: увидеть тогдашних литературных кумиров. В тайне от всех (был обычный учебный день) рано утром отправились на кладбище. Видим печальную процессию, человек тридцать-сорок. Почему-то большинство из них в очках, очень небогато и неряшливо одеты. Гроб внесли в церковь… и вся эта литературная братия приняла самые непринужденные позы, многие встали спинами к иконам и алтарю, о чем-то разговаривали. Приготовившийся начать литургию священник даже вышел из алтаря и в энергических выражениях попросил присутствующих вести себя приличнее в храме.

– Так что, они злокозненные безбожники?

– Так говорили и думали многие… Но я твердо не знаю. Хотя, как я заметил, ни один из литераторов ни разу не перекрестился в течение литургии и отпевания… Когда гроб вынесли и опустили в могилу, известный тогда поэт Н. А. Некрасов продекламировал хриплым и каким-то глухим и сиплым голосом известное предсмертное стихотворение покойного: «Милый друг, я умираю». Затем выступил приобретший тогда популярность публицист Н. Г. Чернышевский. С очень желчным лицом, с визгливым голосом, неприятно действующим на нервы. Он прочитал отрывки из дневника покойного, присоединяя к прочитанным местам свои комментарии, пропитанные такою же желчью, как и его лицо. Все завершилось коротенькой речью какого-то студента-медика…

Помолчав, Катанский завершил свой рассказ: «Как жаль, что столь неординарный по способностям и уму человек, растратил жизнь на пустяки, не свершив ничего достойного для церкви и Отечества»[27].

Надгробие на могиле Н. А. Добролюбова Санкт-Петербург, Волково кладбище

[Из открытых источников]

9 мая 1890 г. иеромонах Сергий блестяще завершил свое богословское образование. И рецензенты, и оппоненты, и его руководитель сошлись во мнении, что диссертационная работа стала плодом долгих самостоятельных размышлений и искренним выражением сложившегося у автора взгляда на разбираемый им вопрос, что в ней проявилась редкая для студентов начитанность в святоотеческой литературе.

Всего академический курс в 1890 г. окончили 70 человек. Свыше двух третей из них в будущем примут священнический сан, а восемь станут епископами, и все они с честью и усердием послужат церкви. В субботу, 9 июня, Совет академии утвердил список из 47 кандидатов-магистрантов, среди которых первое место занял иеромонах Сергий.

По традиции завершающим моментом торжества по поводу окончания учебы был совместный товарищеский обед выпускников. На этих обедах могли присутствовать все окончившие Академию в предыдущих выпусках, правда, за исключением выпускников, достигших архиерейского сана. В этот раз среди гостей старейшим был редактор «Церковно-общественного вестника» А. И. Поповицкий, а самым знатным – духовник царской семьи протопресвитер придворного духовенства И. Л. Янышев.

По действовавшему академическому уставу Сергий Страгородский мог остаться при Академии в качестве стипендиата для защиты магистерской диссертации и подготовки к профессорскому званию. Перед молодым монахом открывалась блестящая перспектива ученой карьеры. Но он избрал иное – миссионерское служение. 11 июня им было подано прошение на имя ректора Академии епископа Антония с просьбой отправить на службу в состав Японской православной миссии. Без промедления, 13 июня, последовал указ Святейшего синода о его назначении. 15 июня указ поступил в Академию «для зависящих распоряжений». Оставалось немногое: получить золотой наперсный крест, полагавшийся по характеру новой церковной службы, заграничный паспорт, подъемные и прогонные деньги.

Предполагая долгую разлуку с близкими, Сергий съездил на родину, в Арзамас. В родном городе он посетил в монастырской больнице свою няню Анну Трофимовну, которая в тот раз болела и с которой он простился по-родственному. Больше Сергий ее никогда не увидит. Не забыл он и своей родной Академии, где только что было организовано Общество вспомоществования бедным студентам, в адрес которого он отправил свой первый взнос – 200 рублей.

Теперь молодой иеромонах Сергий Страгородский был готов к началу своего миссионерского служения.

Зададимся вопросом: почему именно Японию выбрал иеромонах Сергий Страгородский? Думается, что ответ находится в плоскости масштабных изменений, которые с конца 1860-х гг. переживала Япония в т. н. период просвещенного правления императора Муцухито, объявившего о масштабных реформах во всех сферах государственной и общественной жизни. О преобразованиях в стране, закрытой для европейцев на протяжении многих веков, писала вся мировая пресса, в том числе и российская, возбуждая любопытство и интерес. Европейскую и мировую общественность удивляла способность японцев усвоить иностранный опыт и знания для развития своей страны, превращения ее в современную индустриальную великую державу.

В начале 1860-х гг. японцы смотрели на иностранцев как на «зверей», а на христианство как на «зловредную секту», к которой могут принадлежать только отъявленные «злодеи и чародеи». С «открытием страны» в нее хлынул поток католических и протестантских миссионеров, ставивших перед собой амбициозную цель – быструю христианизацию страны.

Имела возможность действовать в Японии и Православная миссия. К 1889 г. она насчитывала 17 614 христиан-японцев, 24 священнослужителя, из них только четверо русских, 125 проповедников. Издавался православный журнал «Церковный вестник».

Наверное, Сергию хотелось стать соучастником миссионерского делания Российской православной церкви, быть причастным к делу христианизации целого народа, когда казалось, что на Земле больше нет уголков, где бы не было известно о миссии Христа.

Для миссионера Сергия Страгородского путь в Японию начинался в Арзамасе. К концу дня в экипаже он добрался до Нижнего Новгорода и… на вокзал. Паровоз уже стоял под парами и казалось только и ждал Сергия с его бесчисленными чемоданами, баулами, коробками и коробочками. Объявлена «пятиминутная готовность» и вот гудок, и в путь!

Прибыв в Москву, Сергий свершил пару давно намечавшихся паломнических выездов – в Звенигород, с его Саввино-Сторожевским монастырем и Успенским собором на Городке; затем – в Новый Иерусалим, в Воскресенский монастырь!

И вновь вагон, и вновь дорога, и новая остановка – Киев – мать городов русских! Последняя служба на Успенье в России в лаврском храме! 17 августа, в 9 утра поезд прибыл на конечную станцию – Одесса. Три дня бесконечной суеты: получить багаж, запастись св. миро и св. дарами, собрать воедино церковные облачения, антиминсы и прочие необходимые вещи как для церковного служения на корабле, так и на новом месте служения. А еще надо было посетить множество присутственных и неприсутственных мест, где получить справки, разрешения, документы!

Звенигород. Успенский собор на Городке

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Новоиерусалимский Воскресенский монастырь

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Киево-Печерская лавра

Начало XX в.

[Из открытых источников]

20 августа пролетка привезла иеромонаха Сергия в одесский порт. На берегу уже суетилась плотная разноликая толпа, осаждая пароход. Разглядев название «Кострома», не размышляя и не оглядываясь по сторонам, по трапу взобрался на корабль и быстро проник в каюту: четыре кровати по две с каждой стороны друг над другом. Умывальник. Тумбочка на петлях. Тесное замкнутое пространство. Сложив свои вещи, вышел на палубу, чтобы подышать и оглядеться. Корабль представился огромным черным чудовищем о трех мачтах. С высоты верхней палубы, где и размещалось его временное жилище, глянул вниз: там по-прежнему шевелилась неуменьшающаяся в размере толпа желающих, как и он, оказаться на корабле. Над ней стоял стон: каждый считал своим долгом что-то кричать, кого-то призывать, кому-то и что-то разъяснить… Около пяти часов вечера был дан первый свисток. Спустя час еще один. Наконец третий свисток! Убраны сходни, отданы канаты и… прощай Россия! Пароход вздрогнул, запыхтел и медленно-медленно начал поворачиваться от берега. Толпа на берегу и толпа на палубе вместе с матросами начали кричать «ура!», махать шляпами, платками и просто руками. Тихим ходом спустя полчаса корабль вышел в море и встал на рейд. Пассажиры разбрелись по своим каютам, на палубе остались лишь молодые офицеры, только что выпущенные из школ и следовавшие в Восточную Сибирь к местам своей первой службы. Было небольшое число гражданских – только что испеченный доктор, едущий практиковать на Сахалин; туда же направлялся архитектор, а еще торговцы, журналисты и немногие путешествующие.

В 1888 г. судно было закуплено в Великобритании, в Ньюкасле, на верфи фирмы «Hawthorn R & W. Leslie & Со». Получило название «Кострома» и прибыло в Одессу, где было введено в эксплуатацию на линии Одесса – Владивосток: перевозились войска, грузы, пассажиры. В 1904 г. с началом Русско-японской войны переоборудовано под госпиталь на 200 коек. В мае 1905 г. корабль был захвачен японским крейсером «Садо-Мару», но спустя два месяца освобожден, вернулся во Владивосток, а затем в Одессу, снова вошел в состав Добровольного флота. Осенью 1913 г. во время очередного рейса на Дальний Восток был выброшен штормом на Карагинскую косу п-ва Камчатка, названную в дальнейшем «Костромская». Снять судно с отмели не успели, так как оно было разграблено японскими рыболовными бригадами. Остатки остова судна были переданы на строительство школы в с. Карага. Еще в 1998 г. при сильном отливе недалеко от берега можно было увидеть остатки механизмов судна.

Корабль Добровольческого флота «Кострома»

[Из открытых источников]

На борту предстояло пробыть долгих два месяца. Уже вечером Сергий заполняет свой дневник первыми впечатлениями от расставания с Россией: сведениями о некоторых своих попутчиках, с кем удалось познакомиться; о маршруте плавания и планах, среди которых изучение японского языка, чтение книг. С ним его «хорошие друзья» – японский перевод Октоиха, «Лексикон» Рошкевича, «Грамматика японского языка» Смирнова, американское издание Нового Завета на японском языке. Разглядывая таинственные иероглифы, за которыми пока только угадывалось их значение, Сергий понимал, что все это, чтобы быть принятым в далекой и чужой стране, придется изучить и уже после этого других учить Христовой жизни.

На следующий день в десять с половиной утра был молебен. На верхней палубе устроили что-то вроде палатки из больших флагов. Поставили покрытый золотым облачением стол. На нем – икону, крест, Евангелие, два подсвечника. Составился импровизированный хор из случайно нашедшихся певцов. Другая служба устроена была в семь часов вечера для команды и пассажиров третьего класса. Так отныне и завелось во время всего плавания, за исключением дней ненастных и штормовых. Сергий был единственным священником на корабле, а потому и выбора у него не было – служил ежедневно, а потом к нему по всяким вопросам стали постоянно обращаться офицеры и матросы из команды и из числа пассажиров.

Первая большая остановка – Константинополь. По мере приближения к берегу становились видными холмы, кипарисы, минареты, дворцы, дома, а на заднем плане – Святая София. Чудесный, дивный город! В компании таких же любопытных россиян Сергий сошел на берег, устремившись к Софии. Вблизи все оказалось не так торжественно и дивно: какое-то скопление сооружений и пристроек, некрасивые, облезлые они загромождали Храм. Вошли во внутренний двор, обнесенный высоким забором. Посредине огромный фонтан, вокруг палатки и просто столы, заваленные всякой всячиной. Наконец вошли в самый собор – велика, грандиозна Святая София! Но как-то тяжело созерцать ее поруганное величие. Этот мусульманский помост на месте алтаря, эти неуклюжие почти до полу спускающиеся тощие люстры, эти нелепые зеленые щиты, которыми закрыты христианские изображения над и между арками! Как это все грустно, как это диссонирует, как это неуместно здесь! Громадная площадь храма устлана циновками. У стен какие-то загородки. Посредине огромные доски с возвышениями и без них, должно быть, места каких-нибудь мулл. На левой стороне (от входа) у алтаря (бывшего) на колонках крытое место султана. Кое-где, больше у дверей, были видны коленопреклоненные фигуры молящихся мусульман. Иногда доносились их всхлипывания и бормотание. А когда-то целые сотни священников, диаконов и певцов в богатейших одеждах наполняли теперь опустевший и уничтоженный алтарь. Когда-то было здесь великолепие, перед которым бледнел храм Соломона. Все прошло. Все поругано, заброшено, осквернено. Тяжело и грустно…[28]

Константинополь. Храм Святой Софии. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Константинополь. Храм Святой Софии. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

На улицах Константинополя. Танцующие дервиши. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Вышли в Средиземное море… И здесь столкнулись с тем, о чем все знали, читали и даже готовились. Стояла мертвая зыбь. Ни ветра, ни волн, а пароход качается. Пассажиры приготовились страдать морской болезнью. Ни в Аден, ни в Перим зайти не удалось – там свирепствовала холера. Была лишь небольшая остановка в Порт-Саиде для заправки водой и топливом, и вновь в путь. Пассажиры были готовы созерцать рукотворное восьмое чудо света – Суэцкий канал. Но вскоре все поняли, что жестоко просчитались. Грандиозность канала умом понятна, но незаметна, особенно с борта большого парохода, каким была «Кострома». Канал казался канавой, а его берега были томительно однообразны, пустынны, желты. С трудом дождались, когда наконец прошли, проползли канал и вышли в Красное море.

За бортом день за днем вода… вода… кругом вода. Изредка попадались встречные пароходы, рыбацкие шхуны, а еще зеленые и желтые, гористые и низменные острова. На горизонте, в дымке или в прозрачном и чистом воздухе, берега стран, названия которых юный миссионер знал только по картам и атласам… А вот теперь он рядом с ними, видит наяву. Ветер как назло стих. Температура поднялась до 26 градусов. В каюте нельзя было пробыть и нескольких минут. Все высыпали на палубу и проводили там весь день. Над палубой натянули двойной тент, но и под ним было не легче. Удушающая смертельная жара. Особенно тяжело было на нижней палубе. Несколько человек умерло, не справившись с жарой.

Наконец достигли о. Цейлон и встали на рейд в Коломбо. Пока корабль в течение нескольких дней стоял, заправлялся и брал на борт попутный груз, наиболее смелые, среди них и Сергий, сошли на берег и отправились на экскурсию – осматривать окрестности и достопримечательности и даже совершили путешествие вглубь острова, в г. Канди – священное для буддистов место.

И опять в море… Пинанг… Сингапур… Вскоре встали на рейд Владивостока. С палубы Сергий разглядывал еще недавно бывший таким далеким, а теперь такой близкий российский город. Можно ли будет сойти на берег, что будет далее – все было покрыто мраком неизвестности, так как пришло сообщение, что в Нагасаки холера и корабль туда зайти не может. Сойти где-то ранее Сергий тоже не мог, так как он имел поручение сопроводить до Владивостока группу переселенцев, которые проживали на нижней палубе. Как быть, что предпринять???

9 октября Сергий сидел за утренним чаем в компании попутчиков, готовившихся рискнуть сойти на берег. Среди публики, поднявшейся на борт «Костромы», оказался агент Добровольного флота. Его обступили, и тут же зашла речь о возможных вариантах добраться до Нагасаки.

– Пойдет ли «Кострома» в Нагасаки, – поинтересовался Сергий.

– По всей вероятности, нет, – был ответ. – Ее за это в Одессе засадят в карантин дней на 38. Сегодня-завтра весь груз с вашего корабля передадут на корабль «Владивосток». Можете потом перебраться туда и вы. Да, если угодно, я могу и сегодня отправить вас в Нагасаки, – вдруг заявил агент и продолжил: «Сегодня идет туда датский пароход-грузовик. Конечно, вы не найдете на нем таких удобств, как у нас, но до Нагасаки доберетесь. Только вы ведь не согласитесь сидеть на их габерсупах[29]?»

– Как не согласимся?! Конечно, согласимся. Чем скорее окажемся в Японии, тем лучше! – послышался хор голосов.

– Этот пароход уходит в 10 часов вечера. Нужно торопиться. Если кто готов, я дам знать на пароход, и вас примут.

Сергий оставил свой чай, взял шляпу и через пять минут уже трясся в шарабане по улицам Владивостока: нужно купить билеты, собрать багаж, переехать с «Костромы» на датский пароход. В общем, времени в обрез. Удалось уладить все достаточно быстро. Вернувшись на «Кострому», собрал вещи, определил часть груза к передаче на другой корабль, направлявшийся в Японию. Наскоро попрощавшись с попутчиками, Сергий в десять часов вечера вступил на палубу судна «Frithjof Nansen». Через четверть часа пароход дал последний свисток и вдоль борта «Костромы» пошел в открытое море. «Костромичи» высыпали на ют, оттуда раздалось их прощальное «ура», флаг трижды опустился (морской поклон), и «Кострома», бывшая столь длительное время гостеприимным домом, постепенно скрылась за горизонтом.

Новый корабль действительно и по размерам был мал, и удобств никаких, но он шел в сторону Японии… 13-го вечером стал виден Нагасакский маяк. Сергий и его сотоварищи по путешествию около 12 часов ночи спустились в каюты, чтобы провести последнюю ночь в море. Спалось, однако же, плохо. Мысль о том, что за бортом Япония и что завтра они вступят на твердую почву, не давала заснуть.

Утренний кофе в кают-компании на «Nansen’e» состоялся в семь утра. За прозрачными дверями было видно, как коридор и палуба наполняются японцами в кимоно, которые обращались к «господам туристам» со всевозможными предложениями. Спустя пару часов вещи были свезены на берег, но оказалось, что необходимо соблюсти еще некоторые формальности, без чего отправиться в Токио было невозможно…

Лишь 20 октября из российского консульства был получен толстый лист глянцевой бумаги, на котором стояли китайские и японские буквы, краснели два огромных штемпеля с иероглифами, а среди этой «красоты» виднелись слова «иеромонах Сергий Страгородский», написанные по-французски. Теперь надо было из Нагасаки пароходом «Jokohama-maru» добраться до Кобе. А оттуда на вечернем поезде отправиться в Токио.

Япония, гора Фудзияма

[Из открытых источников]

На следующее утро из окна вагона открылась новая страна – бесконечно зеленая Япония! На горах виднелись сосновые леса, в долинах – возделанные поля, деревеньки под соломенными крышами. Потом пошли горы, долины, туннели, мосты. Вдруг из-за поворота открылся вид на священную Фудзияму! Казалось, что она своей уходящей в небеса конической, блестящей от снега вершиной господствовала над всем вокруг и… даже над миром.

Еще час-полтора, и поезд медленно подошел к платформе токийского вокзала. На вокзале целая армия рикшей расхватывала пассажиров. «Суругадай Николай… Суругадай Николай», – повторял Сергий, заранее заученную фразу, поворачиваясь в разные стороны, но молодые парни лишь смущенно улыбались и отворачивались. Наконец нашелся тот, кто понял, что хочет молодой иностранец. Японец-возница усадил Сергия на двухколесную ручную тележку и быстро повез ее по шумным столичным улицам, через парки, по мостам через рвы и сквозь диковинные ворота дворцов. А вокруг люди, так же непохожие на россиян, как непохожи и их жилища, и сам мир, в котором они живут. Возница, молодой парень, бежит быстро, только изредка поглядывает на белого человека в черном одеянии. Наверное, и у него в голове пронеслась мысль о непохожести мира под названием «Россия», из которого прибыл этот иностранец, на родную и такую любимую им страну.

Вдали показался холм – это и был тот самый «Суругадай», паривший над всей окружающей местностью. А на ребре холма белел православный храм, сияя своим крестом на чистом небе. Подумалось: «Вот оно, это знамя Христово, поднятое из самой середины язычества, смело проповедавшее Христа пред лицом всего Мира». Сергий перекрестился и облегченно вздохнул.

Возница, ни о чем не спрашивая Сергия (видно, действительно ему приходилось здесь бывать), остановился возле ничем непримечательного двухэтажного здания. Всем своим видом и вежливыми жестами он старался объяснить, что путешествие закончено, надо идти в дом. На крыльцо вышла какая-то японка и неожиданно по-русски пригласила Сергия войти, сказав, что владыка давно ждет гостя.

Приехавшего проводили в приемную. Сергий осмотрелся: это была маленькая комнатка, стены которой были сплошь увешаны гравюрами. В ней стояли стол, диван, несколько стульев. Подумалось: «Тесновато и темновато». Но вот звук быстрых шагов. С лестницы спустился очень высокий человек в подряснике, перехваченном вышитым поясом. Это был «апостол Японии» епископ Николай (Касаткин), подвизавшийся здесь уже более 30 лет.

– Милости просим, – быстро заговорил он, благословляя Сергия широким крестом, – пожалуйте, располагайтесь в нашей гостиной.

Архиепископ Николай (Касаткин), начальник Японской духовной миссии

[Из архива автора]

30 марта 1880 г., согласно определению Святейшего синода, хиротонисан в Троицком соборе Александро-Невской лавры во епископа Ревельского, викария Рижской епархии, с откомандированием в Японию. 24 марта 1906 г. возведен в сан архиепископа. 10 апреля 1970 г. решением Священного синода Московского патриархата причислен к лику святых.

После длинной дороги был предложен традиционный чай, а затем отправились в храм, чтобы отслужить благодарственный молебен по случаю приезда. Проследовали через различные помещения Миссии, где текла обычная церковная жизнь. Вот младший класс семинарии… Ученики сидели по-японски на полу, поджав под себя ноги. Вместо парт перед ними стояли низенькие и длинные скамейки. Шел урок китайского языка, и маленькие японцы старательно выводили большими кистями самые невозможные китайские иероглифы. Учитель с кафедры «закрякал, зашипел» и совсем рассыпался в реверансах. Это был старичок, маленький, худой, бритый, давно принявший христианство. Преосвященный Николай оставил гостя в классе, а сам пошел собирать свою паству в церковь по случаю приезда нового члена Миссии.

Чуть позже за Сергием пришел гонец и повел его в храм Миссии, благо и располагался он рядом с классом. Храм, небольшой, но уютный, постепенно наполнялся людьми. Сергий с любопытством смотрел на свою новую паству. Вот попарно тихо прошли ученицы женской школы с несколькими учителями. Побойчее, но тоже сравнительно скромно, вошли и разместились семинаристы с преподавателями. Началась служба, ее возглавил епископ Николай, прислуживали ему японский священник и дьякон. Служили на японском языке, только преосвященный Николай для вновь прибывшего говорил возгласы и читал Евангелие по-славянски. Пел, и довольно хорошо, хор. Пели и все присутствующие в храме, человек сто. Напевы были знакомы Сергию, но только слова другие.

Епископ Николай после службы оставил все свои дела и провел иеромонаха Сергия по своим владениям. Прежде всего он показал строящийся Никольский собор, напоминавший византийскую базилику и потому казавшийся чем-то диковинным в окружении типичных невысоких японских строений. Затем осмотрели церковную школу, художественную мастерскую, семинарию, общежитие для семинаристов и дома для преподавателей.

И на следующий день владыка Николай был рядом с Сергием. Он повез его в другой православный храм, располагавшийся в квартале Коози-мац. При небольшом храме были еще катехизаторская школа и детский сад для маленьких японцев. Всего в то время в Токио насчитывалось около трех тысяч православных христиан. Каждая община имела во главе катехизатора, который жил в церковном доме, где и происходили различные церковные собрания. На богослужение все собирались или в Миссии, или в квартале Коози-мац.

Даже краткое знакомство с Миссией производило впечатление. Сергий в дневнике записал: «Да, жизнь здесь кипит повсюду: и в школах, и в канцелярии, и на постройках, и все это стоит на одном Преосвященном Николае, везде он, все им начато и поддерживается».

В честь гостя из России часов в восемь вечера в общежитии семинарии, в самой большой комнате собрались семинаристы. Они сидели за низенькими столами-скамейками, перед каждым из них лежали гостинцы, маленькие чашечки для японского чая, чайники с горячей водой. В переднем углу стоял европейский стол, покрытый роскошным байковым одеялом. На столе блестел огромный самовар, стоял какой-то цветок в банке, и возвышались горой всякие угощения. Все это для почетных посетителей, т. е. для учителей и миссионеров. В середине, у передней стены, которая была вся завешана длинными бумажными лентами с какими-то китайскими надписями, стоял другой стол, маленький, уже без всяких угощений, на нем стояли только чайник с холодной водой и стакан. Это была кафедра для ораторов, а непонятные иероглифы на лентах на передней стене – не что иное, как темы, на которые предполагалось говорить в этот вечер.

Пришел епископ, все хором пропели «Царю Небесный» (по-японски), и вечер начался. К импровизированной кафедре выходил кто-либо из ораторов и важно-преважно развивал перед публикой выбранную им замысловатую тему. Несколько человек говорило по-японски, двое по-русски. Содержанием речей служил приезд, нужды японской церкви, горячо говорилось о призвании проповедников и пастырей. Ораторы были весьма солидны. Держали себя вполне по-ораторски, непременно каждый несколько раз пил воду из стакана.

Молодой иеромонах сразу же включился в дела Миссии. Служить ему пришлось в Токио, Осаке и Киото. Запись в дневнике свидетельствует: «Я странствовал по Японии, посещая разбросанные всюду наши многочисленные христианские общины или разыскивая затерявшихся при частых перемещениях и одиноких христиан».

Стремясь быть ближе к пастве, Сергий приступил к изучению японского языка[30]. Его учителем был тот самый старичок, которого он встретил в семинарском классе сразу после своего прибытия в Миссию. Учитель прекрасный, только он из вежливости иногда не поправлял ошибок, отчего порой случались казусы. Но, как бы то ни было, каждое утро Сергий, напившись чаю и отогревшись от ночного холода, встречал своего учителя. Тот, прежде всего с поклоном, низко опустив голову, подходил к иеромонаху Сергию под благословение. У японцев установился обычай принимать благословение не руками, а головой. И только после этого начинался очередной урок. Усердие и старание в скором времени дадут хорошие результаты.

…С конца ноября 1890 по январь 1891 г. иеромонах Сергий находился в Осаке. Он жил в церковном доме, и здесь же в большой комнате размещался храм. B первое же воскресенье служили обедницу. Пело, и совсем неплохо, несколько христиан мужчин и женщин. Христиан собралось весьма мало, да и как-то сиротливо, по-видимому, чувствовали они себя в полупустом зале. Сергий говорил ектеньи и возгласы по бумажкам: японские слова были написаны русскими буквами.

После богослужения молодой миссионер дал в своем сердце зарок: изо дня в день по вечерам ходить по христианским домам для знакомства и назидания. Просить, умолять, призывать своих слушателей и собеседников, использовать все свое красноречие, но добиваться роста православной общины. Видно, Господь не оставил этих трудов без благословения: христиане, проживавшие в Осаке, постепенно собрались в тесную церковную общину, исправно посещали богослужения. Мало того: они то и дело отыскивали затерявшихся издавна или только переселившихся откуда-либо христиан и приводили их в церковь.

На страницах дневника продолжали появляться подробные записи впечатлений от увиденного и познанного. В виде писем «русского миссионера» некоторые из дневниковых записей были вскоре публикованы в российских журналах, вызвав неподдельный интерес в обществе. О многих сторонах жизни японцев, об особенностях их характера читатели смогли впервые узнать из этих писем. В одном из них есть и такие строки: «Все в Японии мило, красиво; прекрасны их цветы, но они не благоухают. Прелестны их птички, но они не поют. Изысканно любезны и ласковы японцы, но у них нет поцелуев, даже между родителями и детьми. Вы проходите точно в панораме, видите природу, города, людей, но все это только картины, только внешняя сторона жизни, скрывающая пустоту». Эта «пустота», воспринимавшаяся автором сродни «язычеству», объяснялась им слабым распространением среди японцев христианства, православия, которые, как ему казалось, только и могут наполнить человека и общество смыслом бытия.

Следующим пунктом миссионерского служения стал город Киото, куда Сергий приехал в январе 1891 г. Здесь уже имелся катехизатор, но еще молодой и неопытный. Взамен ему направили одного из свободных учителей семинарии, а Сергию предстояло помогать ему советом, а главное, служить, как говорил Сергий, «вывеской» потому что имя иностранца еще привлекало японцев. По воскресным дням Сергий и его напарник выезжали в город и ближайшие пригороды, чтобы посетить свою паству, а также снимаемый Миссией дом, где проходили общие службы, собиравшие, как правило, 15–20 японцев.

Япония, Токио. Никольский собор Японской духовной миссии

1891

[Из открытых источников]

На 24 февраля было намечено торжественное освящение новопостроенного собора Миссии. Преосвященный Николай вызвал в Токио Сергия, чтобы тот мог принять участие в подготовке и проведении общецерковного торжества.

В условленный день, в восемь часов, раздался первый в Токио удар православного колокола. До сих пор служба совершалась без звона, а теперь в Миссии имелся звонарь, прибывший из России. При освящении собора Воскресения Христова[31] вместе с епископом служили 19 священников (в том числе трое русских) и четыре диакона. Прекрасно пел хор в 150 человек – семинаристы и ученицы женской школы. Собор был переполнен народом, хотя пускали по билетам, т. е. только христиан и их близких. Присутствовали члены дипломатического корпуса, представители почти всех инославных Миссий, много разных здешних знаменитостей, ученых, литераторов и пр. Море «язычников» в несколько тысяч человек собралось вокруг ограды Миссии.

В последующие дни собор во время служб был переполнен молящимися и любопытными «язычниками». Решено было открывать собор для осмотра каждый день, было и видно, как беспрерывно к нему подходят группы по пять-десять человек и не только из Токио, но и из других японских провинций. Сложилась практика, когда всякого, кто приезжал в столицу осматривать достопримечательности, извозчики непременно везли к православному собору. У всех посетителей неизменно возникал вопрос: зачем все это, что это за вера? Чтобы пояснить и разъяснить, начать с «язычниками» разговор о вере, выделили специального человека, который постоянно находился в соборе и отвечал на многочисленные вопросы.

29 апреля – понедельник Фоминой недели. С утра Сергий вместе с членами Миссии и немногочисленными православными японцами ходили на кладбище, чтобы навестить родные христианские могилы и помолиться с христианами. После обеда Сергий преспокойно сидел с английской газетой и читал описание путешествия цесаревича Николая Александровича по южной Японии, о приеме, устроенном ему в Кобе. Вдруг в комнату, как всегда, быстро вбегает епископ Николай:

– Что же Вы? Поедемте!

– Куда? Зачем?

– Да разве Вы не знаете? Ведь, цесаревич ранен около Киото. Поедемте в посольство служить молебен.

Известие было ошеломляющее. Срочно выехали в российское посольство, где застали полнейшее смятение: приготовления к приему приостановлены, царила тяжелая неизвестность. Показали поступившую телеграмму: «Близ Киото один полицейский ударил Цесаревича саблей по голове; хотя раны глубоки, но состояние духа твердое». Но и она мало что разъясняла и возбуждала всякие опасения: что там? чем все это кончилось? Епископ Николай намеревался было служить благодарственный молебен об избавлении от смерти, но, видя царившую в посольстве неопределенность, решил провести службу о болящем, как наиболее подходящую к обстоятельствам. После молебна, собравшись все вместе, делились впечатлениями, опасениями, написали цесаревичу телеграмму от всей русской колонии. Новых известий не поступало, и церковная делегация покинула посольство, так и не дождавшись ничего определенного.

Сразу по возвращении в Миссию известие о ранении цесаревича быстро распространилось в округе. К епископу стали приходить христиане с выражением соболезнования и сочувствия.

Некоторое время спустя из посольства пришло известие, что цесаревич переехал в Киото и что правительство посылает туда экстренный поезд, на котором могут ехать все желающие из русских. Преосвященный направился туда. Чувство неизвестности еще оставалось, но появилась и некоторая уверенность, что опасность не так велика, если можно было сразу после нападения переехать в Киото.

Между тем, двери собора были отперты, в окнах светился огонь. Оказывается, ученики и ученицы школ Миссии самостоятельно собрались там, чтобы вместе со своим духовником молиться о здравии цесаревича. На следующий день служили молебен во всех токийских церквях. Это было очень необычно, поскольку в общественном сознании японцев молитва за чужого государя недопустима, воспринимается как измена своему государству.

Весь вечер и следующий день в кабинет Сергия приходили один за другим христиане-японцы с выражением сочувствия. Все были смущены и удручены. Говорили о «пятне позора», легшем на Японию.

1 мая вернулся преосвященный Николай с утешительными известиями: цесаревич ранен легко и теперь поправляется. Он сообщил, что был очень милостиво принят цесаревичем, который благодарил епископа за молитвенную помощь и сказал, что из-за одного человека он отнюдь не переменил своего доброго мнения о Японии. Вскоре стало известно, что наследник из Киото прибыл в Кобе на русское военное судно и вся русская эскадра отбыла во Владивосток. Волнение, произведенное покушением, стало понемногу спадать.

Зимой – весной 1891/1892 г. иеромонах Сергий был прикомандирован в качестве судового священника на военный крейсер «Память Азова» вместо захворавшего священника. Вступил он на корабль в Йокогаме 6 декабря. Пошли в Кобе и оттуда, простоявши дня три, в Нагасаки. Крейсер, пробуя ход, шел на всех парах, обгоняя джонки и пароходы. Из его трех труб клубами валил черный дым, а на корме трепетал георгиевский флаг.

На удивление быстро удалось установить добрые отношения с офицерами и матросами крейсера. Жизнь на корабле шла по строгому порядку, все занятия распределены по часам. Утром, часов в пять, а иногда и раньше, барабан или рожок собирал всех матросов на молитву. На верхней палубе они выстраивались в две шеренги, всего 600 человек. Лиц не видно, темно… Чувствуется утренняя зябкость. Подходят опоздавшие, в сторонке видна фигура вахтенного офицера в черной шинели с поднятым воротником. Ему тоже и зябко, и спать хочется. Все ежатся, позевывают, закрывая лицо рукавом. Потом офицер произносит: «Фуражки снять», и все поют «Отче наш». Поначалу выходит сипло и сонно, поют немногие, потом просыпаются все, и конец звучит торжественно и мощно. Команде дают: «чай-пить», после чего начинаются обычные утренние занятия. «Медь-железо чистить!», – кричит офицер. На верхнюю палубу приносят «чистоту». Так называется небольшой ящик с целой аптекой всего нечистого, тут и грязные, масляные тряпки, и пакля, и песок, и толченый кирпич, и пр., и пр., и все это – «чистота». Так проходит время до восьми часов утра.

В восемь часов совершается главный здешний ежедневный парад – поднятие флага. К этому полуязыческому торжеству выходят все офицеры. Как только часы пробьют восемь, музыканты играют особый марш, все снимают фуражки, и флаг тихо поднимается на корме. Далее – «Боже, Царя храни», и за ним национальные гимны всех тех наций, суда которых стоят на рейде. Вот полились аккорды английского… американского… японского гимнов. Вечером также торжественно флаг спускается, причем вместо гимнов играют «Коль славен». При закате солнца гимн этот положительно великолепен. По праздникам собирается походная церковь. Ставятся престол, жертвенник, иконостас, с очень недурными иконами, перед ними вешаются подсвечники, ставятся к иконам свечи, на которые щедры усердные к церкви матросы. Поет небольшой хор из матросов. Служба идет, конечно, очень быстро, по-военному. Прямо против царских врат – трап на верхнюю палубу, направо и налево огромные пушки, около них офицеры, а дальше за машинными люками темнеет сплошная стена матросов, с их быстрыми русскими крестами и поклонами. С жадностью ловят они всякое слово о душе… о спасении… о верности долгу.

С февраля 1892 г. крейсер стоял в Гонконге. Прекрасный город, а еще лучше здешняя погода: тепло, ясно, как-то даже и не верилось, что теперь зима. Правда, в последние дни стали набегать тучки и временами шел дождь. Сергий остался верен себе и при первой возможности с компанией офицеров отправился осматривать город и его окрестности. Поднялись на трамвае на самую вершину, с которой открывался превосходный вид – будто воздушные акварели – на берега, город, рейд, море с островками. Прогулялись по саду Виктория с его водоемами. А затем отправились осматривать местные вероисповедные кладбища за городом: католическое, англиканское, магометанское… Не забыты были и храмы различных религий, миссионерские и воспитательные учреждения.

19 марта 1892 г. крейсер наконец-то покинул Гонконг и на следующий день пришел в Амой – приморский город Китая, лежащий при входе в Формозский пролив. Недалеко от берега стоял российский крейсер «Забияка», пришедший недавно из России. Группа офицеров и Сергий отправились туда, немало удивив своих земляков, которые, конечно, всего меньше ожидали увидеть русского священника в этом китайском захолустье, каким тогда был Амой. Встреча была радушной и по-российски теплой.

Закладка крейсера состоялась в октябре 1885 г. на Балтийском заводе. В мае 1888 г. он был спущен на воду. В 1890–1891 гг. совершил плавание на Дальний Восток, в ходе которого на борту находился цесаревич Николай Александрович, будущий Николай II. Корабль участвовал в Кадисе (1892) в торжествах по случаю 400-летия открытия Америки; посетил Тулон (1893) в составе русской эскадры в рамках франко-русского союза. В 1894–1895 гг. обеспечил переход на Дальний Восток минных крейсеров «Всадник» и «Гайдамак». Весной 1900 г. «Память Азова» вернулся на Балтику. В июле 1906 г. во время Первой русской революции на корабле произошло выступление матросов против самодержавия, которое было подавлено. После этих событий крейсер был переименован в «Двину». В 1907–1917 гг. корабль числился учебным и служил плавбазой подводных лодок. После Февральской революции кораблю вернули прежнее имя.

19 августа 1919 г. при атаке английских торпедных катеров плавбаза получила торпедное попадание и затонула в гавани Кронштадта. В декабре 1923 г. корабль был поднят и разобран на металл.

Крейсер «Память Азова»

[Из архива автора]

На следующий день «Память Азова» вышел из Амоя в Нагасаки. Через пару часов подул пронзительный северный ветер. Небо затянулось облаками. На верхней палубе стало холодно и сыро. А вокруг туманно, серо, неприглядно. В ожидании еще большего волнения и ветра пришлось отказаться от палубных служб… Надвигалась буря, но корабль не сдался и пришел через ночь и надвигавшийся шторм в порт Нагасаки. Здесь провели Страстную и Пасхальную недели, дожидаясь прихода в порт парохода Добровольного флота «Саратов», на борту которого находился давно ожидаемый иеромонах, прибывший на смену Сергию. Тепло простившись с офицерами и матросами, по уже знакомому маршруту: Нагасаки – Кобе – Токио, Сергий отправился домой, в Миссию, а оттуда в Осаку.

По сложившейся традиции раз в полтора-два года епископ Николай проводил собор – съезд всех наличных духовных сил. В этот раз 3 августа 1892 г., в 8 часов утра он проводился в Осакском церковном доме. После молитвы, пропетой всеми, преосвященный Николай, облаченный в епитрахиль и омофор, сказал приветственную речь, и заседания собора открылись чтением статистических сведений о христианах Японской церкви. Выяснилось, что всех крещенных за этот период времени по всей Японии оказалось 1737 человек. За вычетом умерших, число принявших крещение в Японии теперь возросло до 20 048 чел. Результат весьма утешительный, вселявший надежду, что если и далее дело пойдет с таким же успехом, то к концу XIX столетия, Бог даст, в Японской церкви будет до 30 тысяч членов. После перерыва началось чтение обычных прошений о перемещении катехизаторов, открытии новых церквей и т. п. Все это обсуждалось и разрешалось на особом собрании священников, собору же только объявлялся конечный результат всех предыдущих рассуждений.

После Собора Сергий отправился на постоянное жительство в Киото, отчасти для того, чтобы поближе познакомиться с настоящей Японией, а отчасти и для некоторой помощи духовникам в этом крае. По первоначальному плану он должен был поселиться отдельно от катехизатора и церкви, чтобы православное присутствие было более заметно. Но все попытки найти свободное помещение ни к чему не привели. Пришлось обустраиваться в церковном доме, на втором этаже, который давно пустовал. Наверху сделали небольшую комнатку для Сергия. Большую комнату обратили в молельную: устроили престол с антиминсом, жертвенник, отдельно поставили присланную из Токио большую икону Христа Спасителя в хорошей раме. Стены оклеили белыми обоями, пол укрыли новыми татами. Стало чисто, светло и весело в молельной, где могло поместиться до 35 человек.

Службы проводились по воскресным и праздничным дням, поскольку по будням местные христиане были заняты своими каждодневными делами. Служба всегда сопровождалась проповедью. Вечером обычно говорил Сергий, утром – катехизатор. Христиане во время проповеди садились на пол, проповедник – на табуретку. После всенощной почти все христиане собирались внизу у катехизатора и читали Св. Писание, причем катехизатор объяснял им «неясные места». В холодную погоду собирались в комнате Сергия. Водружали на стол большой самовар, гости рассаживались кто где может: на стул, на кровать, а большинство прямо на пол. Хотя и бывало тесновато и душно, но этим никто не смущался, беседа шла дружная, заинтересованная.

Здесь же встретили и проводили святки. Японский новый год начинается приблизительно с февраля, с переходом зимы на весну. Но теперь введено европейское летоисчисление и старый год помнился в каких-нибудь захолустных деревнях, да у стариков, которые никак не могли смириться с мыслью, что новый год начинается при полнолунии.

Весной 1893 г. Сергия вызвали в Россию. Край языческий – Япония – остался далеко-далеко, о нем напоминали привезенные на родину для близких своих и для себя некоторые памятные предметы.

По прибытии в Петербург Сергий (Страгородский) был назначен исполняющим должность доцента Петербургской духовной академии по кафедре Священного Писания Ветхого Завета. В Петербурге о. Сергий почувствовал себя плохо в сыром и холодном климате. Стремясь помочь Сергию, его в том же году, в декабре, переместили в Москву на должность инспектора Духовной академии. Ее ректором был в то время архимандрит Антоний (Храповицкий), а субинспектором – Петр Федорович Полянский (будущий митрополит Крутицкий Петр, патриарший местоблюститель). Недолго Сергий пробыл в Академии, но и за короткий срок он сумел приобрести всеобщую любовь. Однако и московский климат оказался не лучше. Положение спасло решение Синода направить возведенного в октябре 1894 г. в сан архимандрита Сергия Страгородского в Грецию в качестве настоятеля посольской церкви. Прощаясь с Сергием, студенты благодарили своего инспектора за доброе и сердечное к ним отношение, сравнивая их с отношениями апостола Павла со своими учениками. Прощавшиеся поднесли Сергию золотой наперсный крест с выразительной надписью на обороте. Такое же трогательное прощание произошло и с академическим духовенством.

Профессор Московской духовной академии В. А. Соколов в своей статье «Из академической жизни» писал об этом событии: «Всего лишь девять месяцев послужил о. Сергий нашей Академии, но своими добрыми качествами ума и сердца, в особенности своею искренностью и задушевностью, и в столь короткое время он успел приобрести всеобщее расположение и сослуживцев, и учащегося юношества. С уверенностью можно сказать, что он оставил у нас по себе самую добрую память, и вся Московская академия расставалась с ним с искренним сожалением»[32].

В Греции Сергий пробыл до 1897 г. За это время он не только хорошо узнал страну пребывания, но ему посчастливилось совершить путешествие в Святую землю – Палестину.

В годы всей миссионерской деятельности архимандрит Сергий находил время для богословской работы. Его не отпускала волновавшая со студенческой поры проблема взаимоотношения веры и добрых дел. В 1895 г., приехав в отпуск в Россию, архимандрит Сергий нашел время для защиты в Московской духовной академии диссертации на тему «Православное учение о спасении. Опыт раскрытия нравственно-субъективной стороны спасения на основании Священного Писания и творений святоотеческих».

Официальными оппонентами выступали ректор Московской духовной академии архимандрит Антоний (Храповицкий) и экстраординарный профессор по кафедре истории и разбора западных исповеданий В. А. Соколов, неофициальным оппонентом являлся профессор М. Д. Муретов.

Митрополит Антоний (Храповицкий) позднее свидетельствовал, что Сергия, постоянно отнекивавшегося от подготовки магистерского труда, почти насильно заставили защищать диссертацию. Писал об этом и профессор Н. Н. Глубоковский, указывавший, что рукопись Сергия втайне была изъята из его письменного стола и втайне напечатана, что поставило его перед формальной необходимостью защиты. Правда, Сергию сделали поблажку: защита была не в привычно публичном собрании, а в специальном закрытом заседании Совета Московской академии. О том, как прошла защита, сообщал «Церковный вестник»:

«В среду 14 июня в 6 часов вечера в присутствии членов Совета – профессоров, студентов и некоторых почетных лиц состоялся магистерский коллоквиум, на котором бывший инспектор, ныне настоятель Русской посольской церкви в Афинах, архимандрит Сергий защищал им представленное в Совет академии для получения степени магистра богословия сочинение под заглавием “Православное учение о спасении. Опыт раскрытия нравственно-субъективной стороны спасения на основании Священного Писания и творений святоотеческих” (Сергиев Посад Московской губернии, 256 стр.). Официальными оппонентами были: ректор академии архимандрит Антоний[33]и экстраординарный профессор по кафедре истории и разбора инославных западных исповеданий В. А. Соколов[34]; в качестве неофициального оппонента сделал несколько замечаний ординарный профессор по Священному Писанию Нового Завета М. Д. Муретов. На все возражения оппонентов магистрант давал основательные и ясные ответы. Совет академии признал защиту удовлетворительной, а магистранта – достойным ученой степени магистра богословия»[35].

Выданный Советом Московской духовной академии диплом о присуждении ученой степени магистра богословия свидетельствовал, что Сергий Страгородский утвержден в этой степени Святейшим синодом, а посему ему «предоставляются все права и преимущества, законами Российской империи со степенью магистра духовной академии соединяемые». Не потеряла она своей актуальности и сегодня, выдержав в последнее десятилетие уже несколько переизданий.

В каждый свой отпуск Сергий стремился в обязательном порядке побывать на родине – в Арзамасе. Летом 1896 г. по дороге домой он завернул в Казань, где его друг архимандрит Антоний (Храповицкий) в те годы был ректором Казанской духовной академии. Вечерами у отца ректора традиционно собирались гости: студенты, преподаватели Академии и иных церковных и светских учебных заведений. Вот и в этот раз среди собравшихся вдруг зашел разговор о «быстротечности» и «незначительности» человеческой жизни. «Жизнь пустяшна и коротка, – говорил приват-доцент местного университета, – клочок синего тумана в снежном облаке. И только у немногих людей она проходит легко, “в тепле и свете”, а у большинства же переполнена страданиями. И не все ли равно, как прожить эту жизнь, ибо краткость ее и является разрешением задачи и нельзя быть слишком несчастным на протяжении мига».

Последовали обмен мнениями, затем спор, но все сошлись в том, что, пожалуй, наиболее убедительным был архимандрит Сергий, говоривший: «Да, жизнь быстротечна, но от каждого зависит сделать ее наполненной и если не совершенной, то значительно приближенной к совершенству. Смерть не является полным уничтожением человеческой жизни, она лишь звено в цепи, посредством которой открывается новая, теперь уже бесконечная жизнь. Она же будет развиваться в направлении нравственно ценном или бессодержательном, мучительно-ничтожном – в соответствии с тем, как и в каком направлении шла земная жизнь человека, данная для приуготовления к жизни небесной».

Эти мысли молодого архимандрита свидетельствовали о его намерении сделать свою земную жизнь содержательной, временем приготовления к переходу в мир иной. Отсюда и его стремление к иночеству, уход от мира сего, «во зле лежащего».

К уходу в иночество он призывал и других. И в этой устремленности он во многом сходился с архимандритом Антонием, что и стало «почвой» для их многолетней дружбы.

В 1897 г. судьба вновь привела архимандрита Сергия в Японию, на этот раз в качестве помощника начальника Миссии. Здесь его застало приятное известие из России: на 8 марта 1898 г. было назначено возведение Евгении Страгородской в сан игуменьи арзамасского Алексеевского монастыря. В подарок своей тетушке Сергий заказал живописцам в мастерской Миссии перламутровый посох ручной работы, обложенный серебром, с изображением Алексия, человека Божия. Когда посох был готов, любящий племянник отправил его в Арзамас.

В этот раз в Японии Сергий пробыл до осени 1899 г. Состояние здоровья не позволило ему надолго остаться в стране, которую он успел сердечно полюбить. Дело в том, что на пути в Японию корабль попал в жестокий шторм, Сергий простудился и заболел воспалением среднего уха. Последствия этой болезни будут его сопровождать всю жизнь.

В годы второго периода служения в Японии Сергий Страгородский ощутил серьезные изменения в настроениях духовенства и верующих по сравнению с годами своего первого приезда в Японию. Среди членов формирующейся новой национальной Православной церкви активизировались пожелания в пользу возведения епископа Николая в более высокий сан, наделения церкви самостоятельным статусом и присвоения ей наименования «Японская». С этой целью в адрес Синода, Русского посольства направлялись всяческие многочисленные коллективные петиции, которые подчас ставили их в затруднительное положение. Всемогущий Победоносцев, хотя и видел внешнеполитические затруднения и прогнозировал «несогласную позицию» Японии, все же положительно воспринимал возможный духовный рост православия в Японии.

Так завершалось десятилетнее миссионерское служение. По мнению епископа Николая, «апостола Японии», возглавлявшего Японскую Православную миссию более 40 лет, из всех присылавшихся ему из России помощников Сергий (Страгородский) был единственным, кого он желал бы видеть своим преемником. К сожалению, состояние здоровья не позволило Сергию связать свою церковную деятельность со Страной восходящего солнца.

По возвращении в Петербург из Японии архимандрит Сергий назначается ректором Санкт-Петербургской духовной семинарии. Однако ему не пришлось работать на этом посту, поскольку 6 октября 1899 г. его перевели в alma mater – Санкт-Петербургскую духовную академию на должность инспектора с одновременным предоставлением ему кафедры истории и обличения западных исповеданий.

Санкт-Петербург. Троицкий собор Александро-Невской лавры

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Вместе с отцом инспектором пришли в Академию и некоторые новшества. Он сделал правилом проведение по субботам после всенощной и ужина чаепитий, на которые приглашались все желающие со всех курсов. Здесь же, в покоях инспектора, в простой домашней обстановке читались студенческие рефераты на религиозно-философские темы и по проблемам современной художественной литературы. Затем происходило оживленное и непринужденное обсуждение прочитанного. Эти «субботники» привлекали массу студентов всех курсов и бесспорно имели образовательное и главное – воспитательное значение.

Сергий воспитывал студенческую молодежь не только словом, но и личным примером. В академической церкви ежедневно по вечерам совершались вечерня и утреня. Самым усердным участником этих богослужений, неизменным чтецом и певцом на клиросе являлся инспектор Академии Сергий Страгородский.

24 января 1901 г. указом Святейшего синода архимандрит Сергий был назначен на должность ректора Академии. А спустя два дня, 26 января 1901 г., Николай II утвердил решение Синода о возведении ректора в сан епископа Ямбургского, третьего викария Петербургской епархии, с оставлением в должности ректора Академии.

Антоний (Вадковский), митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский

[Из открытых источников]

Чин наречения, который состоялся 23 февраля в Троицком соборе Александро-Невской лавры, возглавил первенствующий член Синода митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний (Вадковский). Сергий в речи своей, обращаясь к маститым иерархам церкви, говорил о предназначении епископского служения. Были в ней и такие слова:

«…Внешняя обстановка епископского служения может быть весьма разнообразная. Епископы могут быть в почете и богатстве, могут пользоваться обширными гражданскими правами и преимуществами, но могут быть и в полном бесправии, в нищете и даже в гонении. Все это зависит от причин случайных и внешних, от государственного положения христианства, от народных и общественных обычаев и т. п. С изменением этих внешних причин может измениться и внешняя обстановка. Но само епископское служение в его сущности, в том настроении, какое требуется от епископа, всегда и всюду остается одним и тем же апостольским служением, совершается ли оно в великом Цареграде или в ничтожном Сасиме. Оно есть “служение примирения”, служение пастырское. Быть же пастырем – значит, жить не своею особою жизнью, а жизнью паствы, болеть ее болезнью, нести ее немощи с единственной целью: послужить ее спасению, умереть, чтобы она была жива. Истинный пастырь постоянно, в ежедневном делании своем “душу свою полагает за овцы”, отрекается от себя, от своих привычек и удобств, от своего самолюбия, готов пожертвовать самой жизнью и даже душой своей ради Церкви Христовой, ради духовного благополучия словесного стада»[36].

В тот момент молодой епископ и не предполагал, что судьба уготовила ему именно такие обстоятельства жизни и проверит его на верность служения пастве.

В воскресенье, 25 февраля, там же, в Александро-Невской лавре, состоялась хиротония преосвященного Сергия, совершенная собором иерархов во главе с митрополитом Санкт-Петербургским Антонием[37], в присутствии профессоров и студентов Академии и при огромном стечении молящихся. Редкий случай: на хиротонии присутствовал отец посвящаемого – протоиерей Николай Страгородский. Вручая новопосвященному иерарху архиерейский жезл, митрополит Антоний произнес назидательное слово, а по окончании богослужения новый епископ долго благословлял устремившихся к нему богомольцев.

По прибытии в Академию Сергий был встречен «со славой» всем академическим духовенством, профессорами и студентами. Состоялось краткое богослужение. Растроганный молодой епископ благодарил собравшихся, заверял их, что в знаменательном событии его жизни есть частичка сотрудничества каждого из собравшихся; выражал уверенность, что и в дальнейшем будет дружный совместный труд всех на служение церкви и высшей духовной школе. Торжество завершилось общим молением об укреплении мира и союза любви в храме богословской науки.

Журнал Санкт-Петербургской духовной академии «Церковный вестник»

1 марта 1901

[Из открытых источников]

В три часа дня в ректорских покоях состоялось поздравление новопосвященного епископа от профессорской корпорации, закончившееся братской трапезой. Было много тостов, здравиц, речей, благодарственных слов и добрых пожеланий, которые, как правило, заканчивались громогласными многолетиями. Все чувствовали, что Академия в лице нового ректора, своего бывшего воспитанника, приобрела не только достойного главу, но и животворящую душу, как писали газеты, «способную вливать жизнь во все составляющие ее члены».

Епископ-миссионер

25 февраля совершена хиротония ректора С.-Петербургской духовной академии архимандрита Сергия Страгородского во епископа Ямбургского, викария Санкт-Петербургской митрополии. Предшествующее служение нового епископа посвящено было миссионерству на Дальнем Востоке – в Японии – и богословской науке в академии. Таким образом, миссия отечественной церкви в лице нового епископа Сергия приобрела высокопреосвященного архипастыря, опытно изведавшего всю важность, а вместе и тяжесть миссионерского подвига.

Миссионерское обозрение. 1901. Март. С. 447.

По отзывам и воспоминаниям лиц, знавших Сергия по Академии и как инспектора, и как ректора, он был добрым и справедливым начальником. Студенты встречали с его стороны чисто отеческое отношение. Очень многие студенты при встречах припоминали одну и ту же картинку: хмурое петербургское декабрьское утро… студенческая спальня. Время вставания. Звонок уже давно прозвучал. Студенты встают, одеваются, но многие еще не расстались со сном, похрапывают «в объятиях Морфея». Появляется отец инспектор, который проходит между рядами студенческих коек и, останавливаясь возле спящих, со своей добродушной улыбкой слегка ударяет четками по заспавшимся, приговаривая: «Пора, пора вставать!». Всегда спокойный, чуждый вспышек гнева или раздражения, своей ободряющей простотой и ласковым приветливым словом Сергий Страгородский благотворно действовал на студенческую молодежь.

Вновь назначенный епископ и ректор Академии получил множество поздравлений от церковных и светских людей. Каждому из написавших Сергий ответил личным письмом, стараясь следовать каллиграфическим образцам, преодолевая свой тяжелый и подчас при быстром писании малопонятный почерк. Были приветы и от некоторых знакомых ему епископов. Вот ложатся ответные строки в адрес Арсения (Стадницкого), ректора Московской духовной академии, и епископа Волоколамского, третьего викария Московской митрополии: «Христос Воскресе! Ваше Преосвященство, Милостивый Архипастырь! Пользуюсь благоприятным случаем, чтобы еще раз поблагодарить Вас за поздравление с назначением меня епископом и ректором. Со своей стороны приветствую Вас с святыми днями и желаю Вам всяких благ и преуспеяния во всем»[38].

Так рождались их дружеские отношения, которые будут связывать их несколько следующих десятилетий.

Год 1901-й в жизни Сергия Страгородского был отмечен и печальными событиями. Из родного Арзамаса пришло письмо от отца с известием о смерти после длительной болезни деда – протоиерея Иоанна Страгородского. В конверте лежала вырезка из «Нижегородских епархиальных ведомостей». В некрологе сообщалось:

«31 мая удары большого колокола Воскресенского собора известили горожан о кончине старейшего пастыря Нижегородской епархии. Кончина его была поистине христианской: трижды перед смертью сподобился он причаститься Святых Христовых Тайн. Накануне последнего дня своего просил прочесть молебный канон на исход души. Он внимательно слушал слова этого трогательного церковного чина и непрестанно с благоговением осенял себя крестным знамением, пока рука не могла уже подняться. В 7 часов 27 минут вечера протоиерей Иоанн мирно почил. С вечера дом Страгородских стал наполняться людьми, пожелавшими проститься с покойным. Согласно воле умершего и с разрешения епархиального начальства местом его упокоения должен был стать арзамасский Алексеевский монастырь. Под погребальный звон колоколов, при огромном стечении народа тело покойного было перенесено из дома в монастырь, где в Вознесенском соборе обители и было совершено отпевание. Похоронили протоиерея Иоанна у стен алтарной части собора».

На сороковой день, 9 июля, в Арзамас прибыл внук почившего Сергий Страгородский. В сослужении 22 священников епископ Сергий совершил в Вознесенском соборе Алексеевского монастыря Божественную литургию. По окончании все духовенство и молящиеся проследовали к могиле Иоанна Страгородского. Здесь владыка Сергий совершил панихиду по своему деду, прослужившему в священном сане 72 года. То была не только дань церковным традициям, но и выражение любви и уважения старейшине арзамасской ветви рода Страгородских.

В эти прощальные дни Сергий как-то по-особенному ощутил свою родственную связь с дедом, именем которого при крещении он был назван когда-то, и одновременно осознал тот груз преемственности церковного служения своих предков, который теперь целиком и полностью ложился на него. Он пробыл в Арзамасе несколько дней, наполненных встречами с родными и близкими, с местным духовенством и светским обществом, посещением дорогих ему мест. Он словно предчувствовал, что нескоро обстоятельства вновь приведут его в родной город. Но подошел день прощания… Впереди Нижний Новгород… Москва… Санкт-Петербург.

…Государственная власть в Российской империи осознавала себя и «свое» государство «христианскими», что выражалось прежде всего в союзе государства с Российской православной церковью. Империя в ее многовековом историческом бытии складывалась как страна, в состав которой входили народы, исповедывавшие, кроме христианства, иные мировые религии (буддизм, ислам) или национальные религии (например, язычество). В силу этих объективных обстоятельств и необходимости «удержать» в едином геополитическом пространстве эти разнородные, но составлявшие единое государственное целое элементы власть постепенно сформировала официальную политику в отношении всех религий, бытовавших на территории империи.

Многообразие религиозного мира в рамках империи подтверждали итоги Первой общероссийской переписи населения, проведенной в 1897 г. Пятерка наиболее многочисленных религиозных групп населения выглядела следующим образом:

● православные (включая единоверцев и старообрядцев),

● мусульмане,

● католики (римо-католики, армяно-католики),

● лютеране,

● иудеи.

В рамках вероисповедной политики имперского государства закрепилась, в том числе и на законодательном уровне, строгая градация церквей и вероисповеданий. Для конфессионального государства, каким была Российская империя, для власть имущих и высшего управленческого слоя она была вполне практична, удобна и создавала необходимые условия для «управления» религиями и церквами, которые разделялись на три основные группы:

1) государственная церковь,

2) «терпимые» (иностранные, инославные и иноверные) религии, церкви и исповедания,

3) непризнаваемые («гонимые», «запрещенные») религии, церкви и исповедания.

Однако в российском обществе единства по «религиозному вопросу» не было. На рубеже XIX–XX вв. сформировались три точки зрения на общую ситуацию в России с религиозной свободой и характер необходимых вероисповедных реформ[39].

Первая – официальная – отрицала наличие в России каких-либо стеснений в вопросах веры. Ее защищали государственные и церковные круги. И те, и другие говорили о «симфонии» между государством и Православной церковью и о необходимости сохранения существующих государственно-церковных отношений.

Показательно высказывание обер-прокурора Святейшего синода К. П. Победоносцева, который еще в 1888 г. в ответ на адрес евангельского союза с просьбой к императору «разрешить религиозную свободу» заявил, что в России, как нигде, различные исповедания пользуются широкой свободой, а законы, ограждающие господствующее в России исповедание, необходимы, так как это «важнейший исторический долг России, потребность жизни ее».

Эта позиция имела своих «охранителей» и среди крайних политических сил – черносотенцев, националистов. К примеру, «Московские ведомости» утверждали, что церковь «пожертвовала собой», согласившись на установление государством рамок твердого социально-политического строя, основанного на союзе с церковью, и что «желать прекращения у нас союза государства с церковью, это желать страшной по своим последствиям революции». А известный идеолог черносотенства протоиерей Иоанн Восторгов, отрицавший в принципе права «инородцев» на вероисповедную свободу, писал: «Сознание простой пользы государственной должно подсказать нам, как опасно, как гибельно усиливать море мусульманства, как опасно иметь коснеющих в язычестве подданных, которые не связаны с государством и господствующей народностью никакими духовными связями»[40].

Правда, даже в православной среде иногда раздавались критические высказывания в адрес сложившегося порядка взаимоотношения государства и Православной церкви, признавалась необходимость реформ в сфере государственно-церковных отношений. Об этом, например, заявил профессор Казанской духовной академии И. Бердников, выступая на годичном собрании Академии в 1888 г. Он развивал идеи упразднения статуса государственной церкви и религии, необходимости признания религии частным делом подданных, правового равенства религиозных объединений и «десакрализации» государства и «разгосударствления» Православной церкви. Позднее его речь была издана отдельной брошюрой, и на содержащиеся в ней идеи опирались в последующем многие участники освободительного движения[41].

Вторая точка зрения, которую разделяло преимущественно либеральное православное духовенство, представляла собой «сочетание несочетаемого»: теоретически осуждались «стеснения» в вопросах веры, но признавалась целесообразность их существования на практике для «пользы» подданных, для народных масс, находящихся в «детском состоянии».

В одной из своих проповедей архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий), оправдывая необходимость «педагогического вмешательства» государства в охранение церкви от «лжеучений», говорил: «Если бы наша паства была оглашена в истинах своей веры, то можно было бы предоставить ее ей самой. Но наше государство, увлекшись во времена Петра и после целями чисто внешней культуры и государственной централизации, сузило, обезличило и даже наполовину затмило религиозное сознание и религиозную жизнь православного народа… Поэтому, забрав в свои руки народную совесть… государство, оставаясь последовательным, должно ограждать православный народ от обмана, шантажа, экономического и физического насилия иноверцев»[42].

Очевидно, мы можем говорить, что тогдашние представления и взгляды епископа Сергия (Страгородского) вполне вписывались в позицию так называемого либерального духовенства, к которому, безусловно, относились близкие Сергию люди – митрополит Антоний (Вадковский), епископ Антоний (Храповицкий), ряд преподавателей и профессоров Санкт-Петербургской духовной академии.

Третью точку зрения исповедовали представители либеральных нецерковных кругов, «терпимых» и «гонимых» религий, социал-демократического движения. Они заявляли об отсутствии в России свободы совести, государственном насилии над убеждениями российских подданных. Наследуя во многом идущую от XIX столетия традицию видеть в церкви и духовенстве «только полицейский институт подавления народных чаяний и поддержания самодержавия», они рассматривали союз церкви с государством как проявление «реакционности» и «антинародности» церковного института, отказывая ему в общественной поддержке. В целом можно говорить, что изменения в сфере государственно-церковных отношений они увязывали с общеполитическими реформами. Они считали, что Россия переросла форму существующего строя и должна развиваться по пути к строю правовому, с правовым государством и обеспечением гражданских прав и свобод, в том числе и свободы совести.

Свидетельство тому можно, например, найти в неподцензурных письмах Льва Толстого императору Николаю II. О жестоком преследовании всех тех, кто не исповедовал православие, он откровенно писал царю. В одном из них, относящемся к январю 1902 г., писатель напрямую связывал возможность преобразования в вероисповедных вопросах с необходимостью коренных политических изменений в стране:

«Самодержавие есть форма правления отжившая, могущая соответствовать требованиям народа где-нибудь в Центральной Африке, отделенной от всего мира, но не требованиям русского народа, который все более и более просвещается общим всему миру просвещением. И потому поддерживать эту форму правления и связанное с ней православие можно только, как это и делается теперь, посредством всякого насилия: усиленной охраны, административных ссылок, казней, религиозных гонений, запрещения книг, газет, извращения воспитания и вообще всякого рода дурных и жестоких дел»[43].

«Истинно-русский патревот» Открытка легально распространялась в 1905–1907

Неизвестный художник

Издательство В. А. Метальникова

[Из архива автора]

«Один с сошкой – семеро с ложкой». Открытка в 1905–1907 выпускалась самыми различными издательствами и распространялась легально

Художник С. В. Животовский

[Из архива автора]

«Социальная пирамида». Открытка в 1905–1907 издавалась в Санкт-Петербурге и распространялась легально

Неизвестный художник

[Из архива автора]

Как ни старалась официальная пропаганда вместе с православной иерархией, но скрыть факт банкротства государственной церковной политики было невозможно. Наиболее ярким примером тому стало выступление в сентябре 1901 г. на Орловском миссионерском съезде губернского предводителя дворянства М. А. Стаховича. Неожиданно для многих уже почти в самом конце съезда он выступил с резким протестом против религиозных гонений и предложением обсудить на съезде вопрос о свободе совести, которую он понимал как «свободу верить, верить различно или вовсе не верить». Стахович говорил: «Закон гражданской жизни, вместо охранения Церкви, только растлевает ее духовную леность. Если Церковь верует в свою внутреннюю духовную силу, то не нуждается она в содействии земной силы. Если нуждается, то не свидетельствуется ли сим недостаток дерзновения веры?.. Во имя Церкви надо высказать, что насилие над совестью бессовестно, что где нет свободы, там нет искренности, – нет веры правой с неправой. Церковь может сказать, что область совести и веры – ее область. Она одна в ней властна. Она может сказать Кесарю: “Оставь, это не твое, это – Божие в вечности, это мое на земле! Мне одной дана власть вязать и разрешать, дана без права передоверия прокурорам и судьям. Я одна могу судить живым и живительным началом любви”»[44].

Это выступление послужило толчком к публичному обсуждению проблем свободы совести в российском обществе: одни резко протестовали, другие видели в нем рациональное зерно и приветствовали его. Сказалось оно и на позиции церкви, осознавшей необходимость налаживания отношений с образованным обществом. В ноябре 1901 г. группа столичного духовенства и профессоров Санкт-Петербургской академии с разрешения и при поддержке митрополита Санкт-Петербургского Антония и обер-прокурора К. П. Победоносцева и под предводительством ректора Санкт-Петербургской духовной академии епископа Сергия организовала религиозно-философские собеседования.

Санкт-Петербург. Министерство народного просвещения

Открытка

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Первое заседание состоялось 29 ноября 1901 г. в Санкт-Петербурге, в помещении Географического общества на Фонтанке, располагавшегося тогда в здании Министерства просвещения. Узкий, похожий на коридор зал был забит до отказа. За столом президиума, по правую сторону, расположились люди в рясах и клобуках. Участники со стороны церкви были не вполне однородны по своему умонастроению: здесь присутствовали строгий аскет архимандрит Феофан (Быстров), маститый протопресвитер И. Янышев, но и «церковные бунтари» – епископ Антонин (Грановский) и архимандрит Михаил (Семенов). Много было и студентов Академии.

По левую сторону сидели светские, преимущественно молодые люди, бывшие властителями дум тогдашнего общества: утонченный декадентский поэт Николай Минский, прославленный писатель Дм. Мережковский, экстравагантный философ-публицист В. Розанов, представители театральной богемы С. Дягилев, А. Бенуа и своеобразные мыслители, говорившие тогда о «неохристианстве», – С. Булгаков и Н. Бердяев, а также ставшие таковыми в будущем А. Карташев, П. Флоренский. В зале – студенты и профессора, писатели и художники, журналисты и музыканты, просто любопытствующая публика.

Перед председателем Сергием Страгородским стояла сложная задача: проводить свою ясную и четкую линию и не дать себя запутать в хаосе противоречивых мнений, страстных, эмоциональных выкриков, иногда переходивших в резкие взаимные обвинения и даже в личные оскорбления.

В зале атмосфера приподнятости. К ней примешивается чувство удивления и радости, что не маячит возле трибуны фигура пристава, имевшего прежде единоличное право прерывать по своему усмотрению ораторов и прекращать публичные собрания, чувство сопричастности к важному и неординарному событию.

Сергий сразу же, во вступительном слове, определил следующим образом предназначение встреч и отношение к ним со стороны церкви:

«…Я являюсь сюда с физиономией весьма определенной, являюсь служителем церкви и отнюдь не намерен ни скрывать, ни изменять этого своего качества. Напротив, самое искреннее мое желание быть здесь не по рясе, а на самом деле служителем Церкви, верным выразителем ее исповедания. Я бы счел себя поступившим против совести, если бы, хотя немного, уклонился от этого из-за какого-нибудь угодничества или из ложно рассчитанного стремления к миру… Настоящего, серьезного, действительно прочного единства мы достигнем только в том случае, если выскажемся друг перед другом, чтобы каждый видел, с кем он имеет дело, что он может принять и что не может»[45].

Среди первых был доклад В. А. Тернавцева, в котором раскрывался смысл попытки начала диалога Церкви и общества: устранение «глухого распада между церковью и интеллигенцией», ибо именно это и дает шансы России преодолеть внутренний кризис, переживаемый страной, и способствовать «возрождению России», которое только и может мыслиться, и осуществиться как возрождение религиозное.

Позиция интеллигенции в отношении общественных мнений о сущности и формах свободы совести обозначилась в докладе князя С. М. Волконского. Он заявил: «Введение начала государственности в Церковь противно смыслу Церкви: принципы государства – обособление, принцип Церкви – объединение. Насилие и принуждение в делах веры противны духу христианства. Церковь, в лоно которой можно войти, но выйти из состава которой воспрещается, атрофирует свою внутреннюю органическую силу. Обязательность исповедания господствующей религии влияет расслабляюще на общественную совесть. Свобода совести нужна для оздоровления совести на всех общественных ступенях»[46].

На трех заседаниях (7, 8 и 9-м) Религиозно-философского собрания с энтузиазмом обсуждался вопрос о свободе совести. Острота полемики побуждала и преосвященного Сергия выражать свое отношение на прямо поставленные вопросы – признает ли христианство свободу совести, нуждается ли Церковь в поддержке государства, должно ли состояться отделение церкви от государства – столь же откровенно. По его мнению, если Христос допускал свободу совести, то и его Церковь, считая себя наследницей Заветов Христа, не видит необходимости и какого-либо смысла во всевозможных средствах принуждения в духовной сфере. Но Сергий отмечал и то, что закон о свободе совести на практике может иметь и некоторые отрицательные последствия. Слабые, неокрепшие в вере души будут доступны для нападения со всех сторон, и многие из них могут соблазниться. Отвечая на вопрос, нуждается ли Церковь в поддержке государства, Сергий вослед за митрополитом Московским Филаретом (Дроздовым) подчеркивал, что Церковь молится за государство не ради поддержки с его стороны, не из соображений своей пользы, а делает это во имя долга как призванная молиться за благосостояние земного мира. Именно поэтому, добавлял он, с Церкви должно быть снято бремя всякой националистической и подобной миссии, так как это все вопросы исключительно государственные, а государство должно отказаться от «употребления» Церкви в качестве «орудия в свою пользу».

Вообще-то из всех духовных участников собрания епископ Сергий занимал самую радикальную позицию, признавая принципиально свободу совести, необходимость отделения церкви от государства в том смысле, что церкви предоставляется возможность самостоятельного развития.

По окончании последнего (11-го) заседания перед летними каникулами участники собрания в специальном обращении к председателю так оценили его роль:

«Члены-учредители религиозно-философских собраний не могут не обратиться к председателю своему, епископу Сергию, с чувством горячей благодарности. Дух пастыря почил на пастве и определил счастливый и совершенно неожиданный успех собраний. На них собирались с сомнением и не знали: возможно ли и нужно ли будет собираться после двух-трех встреч духовенства и общества. Ничего не ждалось, кроме недоумений, раздражения, непонимания… Но добрый дух пастыря все сотворил, и уже после второго собрания вся литературная часть собрания решила, что дело установилось, что оно крепко… Создалось внимание, родилось ревностнейшее у всех любопытство к делу, к обсуждению вопросов, и таким-то образом явилась отличительная атмосфера для искреннего обмена мнениями. Епископ Сергий извел из души своей хорошую погоду на наши собрания»[47].

Можно привести любопытное впечатление еще одного участника, писателя Василия Розанова, отметившего: «Очень любили и уважали епископа Сергия (Страгородского). Он был прост, мил, всем был друг. Я думаю, с “хитрецой” очень тихих людей. Но это – моя догадка. Так и на виду он был поистине прекрасен»[48].

Собрание просуществовало около полутора лет, до апреля 1903 г., пока всесильный обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев не усмотрел и здесь крамолу, после чего запретил встречи. В общем-то, ни та, ни другая сторона полного удовлетворения не получили. Выражаясь образно: соединительной ткани между церковью и интеллигенцией так и не образовалось, слишком различными оказались векторы их богословско-канонических и мировоззренческо-теоретических исканий, и в ходе обсуждений не столько обозначалось общее, сколько росло число вопросов, на которые каждая из сторон давала различные, несовместимые ответы.

Епископ Сергий (Страгородский) с преподавателями Санкт-Петербургской духовной академии

1905

[Из открытых источников]

Но даже противники епископа Сергия признавали его заслуги в попытке достичь сближения интеллигенции и церкви. Не зря же спустя годы обновленческий профессор Б. В. Титлинов в своих воспоминаниях свидетельствовал:

«Он не был ни крайним реакционером, ни интриганом, ни противником общественности. Напротив, он занимал видное место в той группе духовенства, которая искала сближения с интеллигенцией, и играл видную роль в тех попытках сближения, какие делались в 1900–1902 гг. и ареной коих служило Религиозно-философское общество в Петербурге. Положим, представители интеллигенции не нашли “общего языка” с церковниками и обе стороны разошлись, ничего не достигнув. Тем не менее личность Сергия выделялась в то время весьма выгодно, и он пользовался заслуженными симпатиями в обществе, светском и духовном. Ему покровительствовал митрополит Антоний (Вадковский), его любили в академической среде»[49].

В начале XX в. владыка Сергий стал как бы постоянным представителем церкви на различных общественных мероприятиях. Говоря сегодняшним языком – являлся медиатором (примирителем) между церковью и волнующимся обществом.

Празднование 200-летнего юбилея основания Санкт-Петербурга

Открытка

1903

[Из открытых источников]

В мае 1903 г. праздновалось 200-летие со дня основания Петербурга. По традиции официальная часть праздника открылась 21 пушечным выстрелом с Екатерининского равелина Петропавловской крепости. По всей акватории выстроились в строгом порядке суда Министерства путей сообщения, пограничной стражи, миноносцы, около полутора сотен яхт разных клубов Петербурга, украшенных многочисленными флагами от петровского времени до современных. Когда отгремел последний выстрел со стен Петропавловской крепости, отряд гвардейских моряков во флотской форме петровского времени вынес на руках пароход, на который была установлена икона Христа Спасителя, сопровождавшая русские войска в битве под Полтавой. Торжества продолжились у памятника и домика Петра I. В них приняло участие высшее духовенство.

В праздничные дни не прекращался поток делегаций, высокопоставленных лиц, представителей частей армии и флота и просто обывателей в Петропавловский собор. Каждый считал своим долгом поклониться основателю Петербурга, изъявляя искреннюю признательность, или исполняя свой служебный долг. По распоряжению Синода в этот день в петербургских храмах совершались торжественные молебны.

Высказался и Сергий о юбилее, отмечая великие потрясения, вызванные реформами Петра Великого, коснувшимися всех сторон жизни России. Конечно, для епископа важно было выделить то, что затронуло Церковь и изменило ее отношения с государством, обществом, верующим народом:

«…служители Церкви потеряли свое общегосударственное, внесословное значение, перестали быть людьми везде нужными и ожидаемыми, советниками и наказателями всех, а, как принадлежащие одному из ведомств, понемногу заключились в касту, с ее обычными сословными интересами и порядками, с ее обычным выделением себя из остальных сословий. Верный же народ, который, собственно, и составляет по апостолу Церковь Господа и Бога, отодвинут был тоже постепенно назад и даже вытеснен был совсем из сознания церковников за порог канцелярии, как данному ведомству чуждая масса, нужная разве для приложения разных мероприятий или заявляющая о себе только в качестве просительницы о своих нуждах, притом только таких, которые подведомственны этому ведомству»[50].

Горькие слова… Но Сергий верил, что время испытаний и потрясений постепенно отходит в прошлое, а обновленная церковь будет служить государству и народу:

«…уже многие ищут Церковь в различных областях жизни, крепнет ее голос в деле народного просвещения, благотворительности и пр. Как будто бы и здесь снова начинает пробиваться наверх прежнее, но уже, конечно, обновленное, очищенное, более всеобъемлющее и более христианское. Будет на то воля Божия, разовьются эти ростки воскрешающей жизни и тогда, пережив и муки испытания, и сладость нового расцвета, наша Святая Русь уразумеет, для чего нужен был этот гигантский размах петрова гения, и благодарная преклонится пред неисследимыми судьбами Божественного Промысла!»[51]

Начало 1900-х гг. было временем, когда в Академию потянулись светские люди, желавшие получить духовное образование. Некоторые из них только что окончили гимназии, другие – военные и коммерческие училища. Всех их принимал для разговора ректор архиепископ Сергий, выясняя и степень подготовленности, и зрелость выбора, помогая разрешать организационные вопросы. В 1903 г. одним из таких желающих был Борис Топиро, перешедший в последний (8-й) класс Петербургской Восьмой гимназии. Его тянуло к духовному образованию, и потому во время паломничества в Оптину пустынь он обратился за советом к одному из старцев, и тот поддержал его решение и наставил обратиться к ректору Санкт-Петербургской академии.

В один из сентябрьских дней Борис направился на трамвае с Васильевского острова, где он тогда жил с родителями, на Обводный канал. Прошел по тенистому саду, поднялся на второй этаж, позвонил в квартиру ректора. Келейник открыл дверь и провел в гостиную. Вскоре приоткрылась маленькая боковая дверь, и вошел Сергий – высокого роста, привлекательной внешности, в очках, с темной окладистой бородой, внимательный. Он взял пришедшего под руку, и они стали ходить вдоль гостиной. Борис вначале оробел, но потом быстро пришел в себя и стал объяснять причину своего обращения.

– Я перешел в последний класс гимназии, и после окончания ее хочу поступить в Академию, – говорил он. Родители мои светские люди, и я не учился ни в духовном училище, ни в духовной семинарии… Понимаю, что надо серьезно подготовиться, а потому прошу назначить мне репетитора из академистов.

– Это хорошо… У меня есть уже несколько человек из светских, которые готовятся к экзаменам. И Вы подготовитесь и поступите будущей осенью. Тоже будете «наш».

– У вас святыня, у вас богословская наука. Свет не может не притягивать к себе…

Владыка посмотрел на юношу и отечески улыбнулся:

– Вы настоящий, как и все светские, поступающие к нам. Видно, что идете по призванию. Я определю, кто Вам будет помогать. А теперь, давайте пройдем в комнату.

Здесь находились гости владыки – студенты Академии: иеромонах Киприан (Шнитников), иеромонах Корнилий (Соболев). За чаем владыка Сергий среди общего разговора уделил внимание Борису, рисуя перед ним перспективу духовного служения: «Окончите Академию, будете иеромонахом, пошлем Вас в Персию, в Урмийскую миссию…»

На следующую осень Борис Топиро успешно сдал академическое испытание. Дня через три он явился в преподавательскую комиссию духовной семинарии, где также успешно сдал испытание по предметам семинарского курса. Это было необходимо сделать, поскольку Синод издал постановление, согласно которому воспитанники, окончившие светские средние учебные заведения, допускались к экзаменам в Академию не иначе, как пройдя испытания по всем богословским предметам семинарского курса[52].

Ректорство епископа Сергия пришлось на «время перемен» в российском обществе. Академия не была изолирована от внешнего мира, и студенты живо откликались на общественно-политические события: позорное поражение в войне с Японией (1904), Кровавое воскресенье (9 января 1905 г.), ставшие обыденным явлением стачки и забастовки в городах, крестьянские бунты, солдатские волнения… Все свидетельствовало о сползании России в бездну социальных катастроф, приостановить которое можно было только путем коренных изменений в государственной и общественной жизни России.

Как свидетельствуют близкие Сергию люди, ему было не свойственно разговаривать и обсуждать «проклятые вопросы современности», что называется, напоказ, публично. Но это не означает, что его они не волновали. Нет, он о них постоянно размышлял. На склоне лет митрополит Вениамин (Федченков), тогда секретарь епископа Сергия, вспоминал: «…бывало, ходим мы с ним после обеда по залу, а он, что-то размышляя, тихо говорит в ответ на свои думы: “А Божий мир по-прежнему стоит… А Божий мир по-прежнему стоит… Меняются правительства, а он стоит… Меняются политические системы, он опять стоит. Будут войны, революции, а он все стоит”»[53]. Можно говорить, что именно в эти революционные годы в Сергии рождается одновременно и как предположение, и как уверенность мысль, которую можно выразить фразой: «Российская империя может быть сметена, но Церковь погибнуть не может!»[54]

На молебне 7 октября 1904 г. в Академической церкви перед началом нового учебного года Сергий специально обратил внимание на события Русско-японской войны. Он сказал своим ученикам:

«Год этот начинается для нас в обстановке несколько необычной. Вместе со всем нашим Отечеством мы переживаем время тяжких испытаний, время нарушения самых дорогих наших иллюзий, доселе питающих наше национальное самомнение и убаюкивающих нашу общественную бодрость. Всюду теперь раздаются призывы к пробуждению, к подъему, к обновлению, но рядом с ними слышатся и другие тревожные голоса, которые указывают на признаки как бы начавшегося уже народного разложения… Хорошо было бы, чтобы постигшее нас испытание пробудило нас от духовного сна, и если бы призыв к обновлению не оказался запоздавшим и напрасным»[55].

Сергий взывал к патриотическим чувствам студенчества, к пробуждению в них устремленности к идеалам служения ближним, общему благу, стремления к истине, добру и красоте. Он призывал возгревать в себе религиозный и научный энтузиазм, интерес к духовной школе и знаниям, получаемым здесь. Конечно, не только студенчество нуждалось во внимании ректора, но и преподавательская корпорация, которая обсуждала вопросы реорганизации духовной школы, автономии Академии. Тем более что среди преподавателей было много бунтовавших «молодых сил» – иеромонах Михаил (Семенов), впоследствии перешедший в старообрядчество, Борис Титлинов, в дальнейшем ставший крупным обновленческим деятелем, и другие.

Откликнулся Сергий и на потрясшие Россию события Кровавого воскресенья 9 января 1905 г. Одну из проповедей он завершил следующими словами:

«Никому не нужна была эта кровь, только враги царя и России могли радоваться ее пролитию, а она все-таки пролилась! Совершилось нечто ни с чем не сообразное, всем прискорбное и отвратительное, нечто ужасное по самой своей неизбежности; просто кара Божия обрушилась на нас, чтобы к бедствиям и неудачам внешней войны прибавить и это кровавое пятно…»[56]

А в церковных кругах заговорили о вероисповедных реформах, свободе совести, Поместном соборе, восстановлении патриаршества. И это вполне объяснимо, ибо нельзя было уже не замечать произвола и диктата, гонений и преследований, творившихся в духовной сфере. Видный российский юрист М. Рейснер, размышляя в эти годы о «законности и порядках» в отношении к различным религиозным организациям со стороны власти и о царивших повсеместно произволе и административном диктате, писал:

«Магометане, язычники, католики и сектанты считаются православными и судятся за отпадение от православия. Издаются законы некоторой терпимости раскольников и сектантов, и полиция отменяет их собственной своей властью. Священники доносят и шпионят, преследуют еретиков именем Христа, предают своих ближних на мучение и казни. С курией заключаются международные договоры и не исполняются. Миллионы мусульман совершенно лишаются какой бы то ни было законодательной защиты, предаются в жертву безграничному усмотрению местных властей. Что это такое? Как все это возможно в благоустроенном государстве? Где мы? В культурной европейской стране или в Центральной Азии? В христианском государстве или среди орд Магомета? Полицейская сила, действующая помимо всяких твердых норм и правил, топчущая ногами законы страны, решающая важнейшие вопросы жизни многомиллионного народа по формуле: хочу – казню, хочу – милую»[57].

Под началом председателя Комитета министров С. Ю. Витте в течение января – марта 1905 г. участники Особого совещания обсуждали содержание и направленность вероисповедной реформы, признавая необходимость скорейшего принятия особого указа, посвященного упрочению в России свободы вероисповедания. К разработке указа был привлечен первенствующий член Святейшего синода митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский). Он не возражал против расширения прав и свобод старообрядческих, сектантских и иноверных организаций и обществ, но считал, что это повлечет за собой «умаление» интересов и прав Православной церкви, и потому предлагал рассмотреть и ее положение. В поданной им записке под названием «Вопросы о желательных преобразованиях и постановке у нас Православной церкви» предлагалось ослабить «слишком бдительный контроль светской власти», разрешить свободно приобретать имущество для нужд православных обществ, «дозволить» участие иерархов в Государственном совете и Комитете министров. Эти и другие предложенные им меры должны были, давая «свободу» церкви, упрочить ее союз с государством[58].

Записка митрополита не понравилась С. Ю. Витте. Стремясь максимально прояснить позицию правительства в отношении как характера и пределов церковных реформ, так и ожидаемых от Церкви шагов, он составил и внес на обсуждение совещания свою записку «О современном положении Православной церкви». В ней без обиняков предлагалось церкви освободиться от таких присущих ей «пороков», как «вялость внутренней церковной жизни», «упадок» прихода, «отчуждение» прихожан от священников, бюрократизм церковного управления. Особо подчеркивалась неподготовленность православного духовенства к борьбе с «неблагоприятными церкви умственными и нравственными течениями современной культуры», тогда как государству нужна от духовенства «сознательная, глубоко продуманная защита его интересов». Витте не только не отрицал значимость союза церкви и государства, но считал, что обе стороны кровно заинтересованы в нем. Но следовало, по его мнению, изменить условия этого союза так, чтобы «не ослаблять самодеятельности ни церковного, ни государственного организма». И если для государства это означало реформирование правовой основы государственно-церковных отношений, то для Церкви – реформы ее внутренней жизни, содержание и характер которых должны были быть обсуждены и приняты на Поместном соборе.

Правда, в правительственном лагере и в среде православной иерархии было немало и тех, кто отрицал необходимость расширения религиозных свобод, всячески стремился приостановить ход вероисповедных реформ. Одним из них был обер-прокурор Святейшего синода К. П. Победоносцев. В своих воспоминаниях Витте писал: «Когда приступили к вопросам о веротерпимости, то К. П. Победоносцев, придя раз в заседание и увидев, что митрополит Антоний выражает некоторые мнения, идущие вразрез с идеей о полицейско-православной церкви, которую он, Победоносцев, двадцать пять лет культивировал в качестве обер-прокурора Святейшего синода, совсем перестал ходить в Комитет и начал посылать своего товарища Саблера»[59].

Свою позицию обер-прокурор выразил в записке «Соображения статс-секретаря Победоносцева по вопросам о желательных преобразованиях в постановке у нас Православной церкви». Вступая в полемику с Витте и митрополитом Антонием, он отверг все выдвигавшиеся ими предложения о реформах на том основании, что их реализация повлечет за собой не «обновление», а разрушение союза церкви и государства, что равноценно гибели и для первой, и для второго[60].

Записки Антония, Витте и Победоносцева предполагалось специально обсудить на одном из заседаний Комитета министров, чтобы окончательно утвердить программу вероисповедных реформ. Но накануне дня заседания Победоносцев сообщил Витте, что император повелел изъять из ведения Комитета министров вопрос о церковной реформе и передать его для рассмотрения в Синод. Демарш Победоносцева, подкрепленный его паническими письмами Николаю II, сделал свое дело: фактически органы власти устранялись от возможности влиять на ход предполагаемых реформ, которые теперь оставались исключительно прерогативой обер-прокурора. Но и всемогущему обер-прокурору вскоре пришлось испытать разочарование. Неожиданно для него Синод в марте 1905 г. в специальной записке на имя царя испрашивал разрешения на проведение Поместного собора для избрания патриарха и решения назревших внутрицерковных проблем. По подсказке Победоносцева Николай отклонил предложение о Соборе до «благоприятного времени».

В конфиденциальном письме обер-прокурора в Синод излагались причины, по которым было принято решение о несвоевременности Собора:

«Намеченное определением Святейшего Синода от 18–22 марта сего года в самых общих чертах переустройство всего церковного управления, сложившегося в двухвековой период Синодального управления, представляет великую реформу, объемлющую духовную жизнь всей страны и возбуждает множество самых серьезных и важных вопросов, требующих предварительной обширной разработки, которая может быть совершена только при содействии людей глубокой осведомленности с историей Церкви вообще и существующим положением нашего церковного управления и притом стоящих на высоте разумения церковных и государственных интересов в их взаимодействии. Самое созвание поместного Собора нуждается в точном определении, на основании канонических постановлений в церковной практики, его состава, в установлении порядка рассмотрения и разрешения дел Собором и организации при нем временного руководственного и подготовительного органа работ. Участие на Соборе представителей клира и мирян, если бы таковое признано было необходимым, вызывает чрезвычайно трудный и сложный вопрос о выработке такого порядка для избрания представителей, который при применении его не вызвал бы неудовольствия, неудобств и затруднений»[61].

Как бы то ни было, борьба в правительственном лагере и среди православной иерархии вокруг вероисповедных реформ хотя и затрудняла процесс выработки указа о веротерпимости, но остановить его не могла. 17 апреля 1905 г., в день православной Пасхи, указ публикуется в «Правительственном вестнике».

Письмо митрополита Антония (Вадковского) епископу Псковскому

Арсению (Стадницкому) с изложением программы действий Православной церкви в связи с публикацией императорского указа

«Об укреплении начал веротерпимости» от 17 апреля 1905

4 июня 1905

[ГА РФ. Ф. Р-550. Оп. 1. Д. 28. Л. 1–2 об.]

Для своего времени это был огромный шаг вперед в развитии российского «религиозного законодательства». Впервые признавался юридически возможным и ненаказуемым переход из православия в другую христианскую веру; облегчалось положение «раскольников»: старообрядцам разрешалось строить церкви и молельни, открывать школы. Католикам и мусульманам облегчались условия строительства и ремонта культовых зданий. Провозглашалась свобода богослужений и преподавания в духовных школах на родном для верующих языке и т. д. По характеристике С. Ю. Витте, указ «представляет собой такие акты, которые можно временно не исполнять, можно проклинать, но которые уничтожить никто не может. Они как бы выгравированы в сердце и умах громадного большинства населения, составляющего великую Россию»[62].

Манифест Николая II от 17 октября 1905 г., опубликованный в газете «Ведомости Санкт-Петербургского градоначальства»

18 октября 1905

[Из открытых источников]

Еще одной уступкой реформаторским силам со стороны царского двора стала отставка многолетнего обер-прокурора Святейшего синода К. П. Победоносцева, с именем которого ассоциировалась несвобода церкви, «цепями прикованной к самодержавию». Отставка произошла 19 октября 1905 г., в день, когда император, спасая самодержавие, подписал подготовленный Витте манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», которым предполагалось «усмирить» революцию и «даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов».

А. Д. Оболенский, князь, обер-прокурор Святейшего синода в 1905–1906

[Из открытых источников]

Победоносцева сменил князь А. Д. Оболенский – представитель известного дворянского рода, прошедший бюрократическую школу на различных высоких постах в должностях управляющего Дворянским и Крестьянским поземельными банками, товарища министров внутренних дел и финансов. Он был весьма близким Витте человеком и положительно относился к идее быстрейшего созыва церковного Собора.

В стенах Петербургской академии также активно обсуждались вопросы свободы совести. Были те, кто ожидал от объявления веротерпимости «пользы и полезности» для Русской церкви, а также те, кто видел в этом одни лишь новые «неприятности» для церковно-православной деятельности. Дабы переубедить одних и ободрить других, Сергий в день празднования основания Академии, 17 февраля 1905 г., выступил с речью по поводу предстоящего объявления указа о веротерпимости. Он отмечал, что время «столетий мирного пребывания за крепкой стеной государственной охраны» завершается и в новых условиях «на поле духовной брани» каждому из членов церкви, а тем более в священном сане, придется «кровью из собственной груди» защищать и насаждать веру в сердцах и душах верующих, вдохновлять на борьбу с «соблазнами ложного знания»[63].

Церкви в период Первой русской революции пришлось столкнуться и с новым для себя явлением: массовыми требованиями о придании государственному обязательному образованию светского характера, о расширении влияния земства и общественности на характер и содержание преподавания в негосударственных школах, о сокращении государственного финансирования церковно-приходских школ. Показательно, что учредительный съезд Всероссийского крестьянского союза, собравшийся летом 1905 г., потребовал, чтобы все школы были светскими, а преподавание Закона Божьего было признано необязательным и предоставлено «усмотрению родителей». В ряде губерний массовый характер приобрело бойкотирование церковно-приходских школ. Нередко население отбирало у духовенства местные начальные учебные заведения и передавало их земству, явочным порядком отменялось преподавание Закона Божьего.

Православное духовенство избегало какой-либо публичной критики в адрес духовной школы, но это не означало, что ему были неизвестны ее недостатки. К примеру, в одном из писем архиепископу Арсению (Стадницкому) будущий патриарх Алексий (Симанский), более десяти лет проработавший в церковных учебных заведениях, писал:

«Слабой стороной прежней духовной школы было то, что она имела двойственную задачу. Это была школа сословная; она имела задачей предоставить возможность духовенству – сословию, в общем, бедному – на льготных началах дать воспитание и образование своим детям; другой ее задачей было создавать кадры будущих священнослужителей. Понятно, что не каждый сын священника или диакона, или псаломщика имел склонность к пастырскому служению… и от этого получалось, что такие подневольные питомцы духовных учебных заведений вносили в них дух, чуждый церковности, дух мирской, снижали тон их церковного настроения».

Как бы то ни было, революционные настроения в обществе захлестнули и духовные учебные заведения. Протесты, забастовки, стычки с администрацией и преподавателями, погромы прокатились волной практически по всем российским семинариям и даже имели место в духовных академиях. Об этом невиданном ранее деле сообщали как солидные газеты, так и газетенки, пробавлявшиеся сплетнями и слухами. Вот образчики такой информации:

«В Киеве ночью в семинарии произошли крупные беспорядки. Семинария закрыта. Семинаристам предложили в два дня покинуть здание.

В Сергиевом Посаде закрыта Вифанская духовная семинария. Недоразумения возникли из-за нежелания воспитанников подчиниться введению переводных экзаменов.

В Тамбове в 9 часов вечера ректор семинарии архимандрит Симеон, возвращающийся после всенощной, был тяжело ранен револьверным выстрелом в спину.

В Москве по распоряжению митрополита закрыта семинария.

В Саратове в семинарии происходили собрания по вопросу о бойкоте экзаменов.

В Рязани в здание семинарии введена полиция.

В Нижнем Новгороде в здании семинарии была взорвана петарда, вследствие чего выбито стекло на втором этаже здания и рухнул потолок».

Докатились студенческие волнения и до Петербургской духовной академии. Студенчество раскололось: большинство по примеру светских школ требовало бойкотировать лекции. Меньшая часть учащихся высказывалась за продолжение занятий и даже пыталась противостоять большинству, составляя пары дежурных слушателей, которые попеременно ходили на занятия, а так как профессора по традиции лекции читали и при двух-трех студентах, то сохранялась видимость порядка и лекции продолжались. Ни та, ни другая группа не сдавались, и ситуация приняла угрожающий характер.

Начальство Академии во главе с ректором епископом Сергием объявило, что если демонстрации не прекратятся, то зачинщиков уволят и отправят по домам, а меньшинство будет заниматься. В решающий час епископ повелел собрать общестуденческую сходку.

Актовый зал гудел от выкриков и речей, то здесь, то там сколачивались группки, скандировавшие: «Забастовка! Забастовка!». Вот наиболее сплоченная группа из 20–30 студентов двинулась к трибуне, и все поняли, потихоньку рассаживаясь и успокаиваясь, что это – главные, они объявят о сходке и тем самым решат судьбу Академии. На кафедру вышел избранный председателем студент Иван Смирнов, эсер по политическим убеждениям. Наступила напряженная тишина. Но не успел Смирнов начать свою речь, как в зал стремительно вошел спокойный и уверенный ректор – высокий, плечистый, с длинной черной бородой, в клобуке. Он подходит к кафедре, а там – Смирнов.

– Я избран председателем сходки, – заявил он достаточно уверенно ректору. – И мы сейчас обсудим свои требования, а потом представим их вам. Откажете нам в них, мы, – оратор широким жестом обвел зал, – покинем Академию и присоединимся к своим братьям на улицах.

Но случилось нечто совершенно неожиданное. Всегда ровный и любезный епископ Сергий на этот раз повел себя совершенно иначе. Он легко отстранил Смирнова и, ударив по кафедре своим мощным кулаком, гневно и властно закричал:

– Я! Я – здесь председатель!

Студенты мгновенно притихли. Власть проявила свою силу. Затем Сергий произнес спокойную и деловую речь, предлагая прекратить забастовку. Он ушел, и студенты почти единогласно постановили продолжить занятия.

Но все же, для острастки, теперь уже решением ректора занятия в стенах Академии временно были прекращены.

На революционный 1905 г. пришелся и перелом в судьбе епископа Сергия. На заседании 6 октября 1905 г. Синод постановил: «…быти преосвященному Ямбургскому Сергию архиепископом Финляндским и Выборгским». В этом избрании, безусловно, был прежде всего заинтересован Саблер, желавший в революционных обстоятельствах иметь под рукой сильного архиерея.

15 октября владыка Сергий сдал свою ректорскую должность вновь назначенному на его место архимандриту Сергию (Тихомирову), бывшему ректору Петербургской духовной семинарии. Проводы архиепископа Сергия из стен Академии прошли незаметно, так как Академия была закрыта, а студенчество разъехалось по домам до начала декабря. Лишь официозный «Церковный вестник» (1905. № 42) откликнулся статьей о назначении Сергия на новую должность, отметив, что «уходящий оставляет по себе самую светлую память», и пожелав ему «успешного продолжения служения на пользу Православной церкви».

Действительно, епископ Сергий Страгородский, в течение шести лет возглавлявший Санкт-Петербургскую духовную академию, оставил заметный след. Его деятельность была не только административной, обеспечивая достойное функционирование лучшего в России высшего духовного образовательного учреждения, выпустившего за эти годы около 400 человек, многие из которых сыграют в будущем видную роль в истории Православной церкви в первой половине XX в. Немало трудов положил епископ Сергий на улучшение учебной и научной работы Академии: эффективно действовала Комиссия по описанию академических рукописей, поставлены были на должную высоту занятия по психологии и русской литературе, улучшилась система каталогов академической библиотеки, упорядочилось хранение академического архива.

В «академические» годы Сергий, помимо чтения лекций по истории и разбору западных исповеданий, вел и научную работу, публиковал в академических и церковно-общественных журналах научные статьи и давал свои отзывы о бывших на его рассмотрении ученых работах, деятельно участвовал в научных, благотворительных и просветительских обществах; выступал в различных аудиториях по богословским и общественным проблемам.

Епархия, вверенная правлению Сергия, была еще очень молода. В качестве самостоятельной она была учреждена лишь в 1892 г., а ее первым управляющим до 1898 г. являлся архиепископ Выборгский Антоний (Вадковский), викарий Санкт-Петербургского митрополита. За время его правления были построены новые храмы, число приходов возросло с 23 до 37; основан Линтульский Свято-Троицкий монастырь близ Райволы и широко развернуло свою деятельность братство пр. Сергия и Германа Валаамских; на финском языке стал выходить журнал Aamun Koitto («Утренняя заря»), на русском – Рождественские и Пасхальные листки. Архиепископ Антоний поощрял переводы богослужебных текстов на финский язык, для чего была учреждена Комиссия для перевода богослужебных книг на финский язык. Паства, состоявшая из русских и финнов, насчитывала около 60 тысяч человек.

Сергий (Страгородский), архиепископ Финляндский и Выборгский

1905

[Из открытых источников]

Сергий был достаточно хорошо осведомлен в делах епархии, ибо уже с апреля 1905 г. в связи с переводом в Тверь тогдашнего архиепископа Финляндского Николая (Налимова) временно управлял ею. Всем было памятно слово, сказанное преосвященным Сергием на молебне в Успенском соборе Гельсингфорса по случаю опубликования 15 августа манифеста о созыве Государственной думы. В нем выражалась надежда, что «объявленная правительством реформа приведет русский народ к благу и преуспеянию», и ее разделяло большинство присутствовавших в храме и за его пределами[64]. Хотя следует признать, что «преуспеяния» представлялись различным социальным группам весьма по-особенному. Что, к примеру, касается финского населения, включая и некоторую часть православной паствы, то в своем большинстве она ожидала расширения свобод и укрепления независимости Финляндии от России.

26–27 июля 1905 г. на Валааме состоялся общеепархиальный съезд, который был весьма необычным по своему составу, ибо съехались не только избранные представители духовенства, но также священники, дьяконы, псаломщики, учителя православных приходских школ и все, кто только мог и желал быть на этом съезде. Собралось в результате более 100 человек. Были рассмотрены важнейшие епархиальные вопросы: об устроении внутренней Миссии; о подготовке псаломщиков; о курсах для учителей и учительниц; о певческих курсах; об издании богослужебной и церковной литературы на финском языке. Учитывая позитивный характер состоявшегося съезда, признали необходимым отныне собирать съезды ежегодно.

Став в октябре 1905 г. официальным главой епархии, Сергий в короткое время объехал все свои приходы, знакомясь с их нуждами и проблемами, проповедуя и поучая духовенство и прихожан.

Выборг. Спасо-Преображенский собор. Открытка

Современный вид

[Из архива автора]

Положение епархии, к управлению которой был призван Сергий, весьма и весьма отличалось от внутренних, собственно русских епархий. Финляндия хотя и была завоеванной территорией, присоединенной к Российской империи согласно Фридрихсгамскому миру (1809) между Россией и Швецией, но оставалась особым, самостоятельным во внутренних делах Великим княжеством. Высшим законодательным органом был сейм, состоявший из четырех палат, каждая из них формировалась из представителей определенного сословия: дворянского, бюргерского, крестьянского, духовного. Центральным органом правления был Сенат. Он состоял из двух департаментов: один заведовал делами управления, второй являлся высшей судебной инстанцией. Правителем Финляндии (великим князем) был российский император. Его постоянным представителем в Великом княжестве стал генерал-губернатор, который был председателем обеих палат Сената.

Выборг. Крепостной мост и замок. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Выборг. Рыночная площадь. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

С конца XIX столетия стремление финского общества к саморазвитию все чаще наталкивалось на противодействие со стороны имперского центра, стремившегося к ограничению статуса автономного положения Финляндии и к ее насильственной русификации. Идеологи такой политики, представлявшие светскую власть, исходили из убеждения, что территория, завоеванная русским оружием, не может обладать какими-то особыми правами и привилегиями, а потому проведение по отношению к ней жесткой русификаторской политики оправданно и необходимо.

Такой подход к разрешению национального вопроса находил сторонников и в церковной среде, которые действовали посредством проповеди, духовного образования, издания соответствующей литературы и мерами церковно-административными. Упомянем в связи с этим труд профессора нравственного богословия Санкт-Петербургской духовной академии А. А. Бронзова «Предосудителен ли патриотизм?», опубликованный в журнале «Христианское чтение»[65]. По мнению автора, русификаторская линия есть тот вид патриотической деятельности, который должен быть свойствен всем россиянам без исключения. Для характеристики внешней и внутренней имперской политики богослов ввел такие понятия, как «оборонительный», «удержательный», «восстановительный» и «завоевательный» патриотизм[66].

Под «удержательным патриотизмом» понималась такая любовь к отечеству, которая заключается в стремлении во что бы то ни стало сохранить во власти своего отечества все то, что ранее было им завоевано (независимо от того, каким путем) и в настоящее время составляет его собственность.

В дополнение к этому рассуждению прилагался и тезис о «праве сильного народа» удерживать в повиновении покоренные народы, даже вопреки их воле. В устах Бронзова это выглядит так:

«В обыденной жизни нередко назначают опекунов или над малолетними детьми, оставшимися после своих родителей и без посторонней помощи неспособными распоряжаться оставленным им родителями их достоянием, ни вообще вести своей жизни нормальным образом, или над взрослыми, но слабоумными или даже безумными…

Аналогические отношения требуются иногда и по адресу тех или иных народов со стороны других. Нельзя дать свободы некоторым из завоеванных известным народом нациям или потому, что, пользуясь свободою, они внесли бы в свою внутреннюю жизнь только беспорядки, смуты и раздоры и привели бы себя к погибели, или потому, что они не позволили бы своим соседям спокойно жить, но постоянно тревожили бы их нападениями, совершали бы “насилия и убийства” и пр. (таковы, например, поляки, известные своими невменяемыми выходками в прошлом, таковы же и финляндцы, в лице quasi-интеллигентской части своей, обнаруживающие самые невозможно дикие нравы и инстинкты, свойственные только безумным и слабоумным)»[67].

Во всех подобных случаях Российская православная церковь не видела «решительно ничего худого» в тех действиях, что составляли «удержательный патриотизм». Покоренным народам оставляли лишь единственную возможность существования, заключавшуюся в слиянии с завоевателем, при котором уже более не могло и речи заходить об их освобождении. В обмен на это обещалось «гуманное отношение к завоеванным нациям при условии их полной покорности».

Для государственной Православной церкви подобного рода идеи и поведение оправдывались тем, что они создавали благоприятную ситуацию для расширения миссионерской деятельности на территории Великого княжества Финляндского, активизации борьбы всеми доступными мерами с «сектантами» и «сектантскими обществами»[68].

Внутренняя миссия, т. е. борьба с неправославными взглядами и обществами, стала одной из основных забот для Сергия Страгородского на новом поприще. Применительно к карельскому населению она трансформировалось в противодействие, как тогда говорили, «панфинской экспансии и протестантско-сектантской пропаганде». Под ними понималось широко распространенное среди финской интеллигенции движение за присоединение Карелии к Финляндии, которое в главном основывалось на том, что карелы по своему происхождению были одним из финских народов. Считалось, что справедливость должна восторжествовать и они должны воссоединиться с финским народом. После некоторого смягчения репрессивного имперского религиозного законодательства в 1905 г. Православная церковь в Карелии осознала новую для себя проблему – распространение лютеранства. Близкие карелам по языку и культуре финны легко находили дорогу к сердцу карел, и начались переходы карел в лютеранство.

В православных кругах движение воспринималось как своеобразная форма протестантского миссионерского похода на Карелию. В противовес этому предпринималось всяческое «укрепление православия» среди карел. В Выборге при кафедральном соборе была организована небольшая Миссия, которой и предстояло заняться укреплением православия среди карел. Возглавил Миссию питомец Санкт-Петербургской академии молодой иеромонах Киприан (Шнитников)[69].

В 1906 и 1907 гг. были созваны два съезда представителей православных епархий: Архангельской и Финляндской в с. Ухте; Олонецкой и Финляндской в с. Видлицы. В сентябре 1907 г. состоялся съезд русских деятелей в Кеми, на котором обсуждались меры противодействия панфинской пропаганде, якобы угрожавшей беломорской Карелии. Тогда же были учреждены епархиальное православное карельское братство во имя святого Георгия Победоносца и его устав. Братство ставило своей задачей укрепление православия среди карел Архангельской, Олонецкой и Финляндской епархий. Для этого оно должно было издавать соответствующую литературу, содействовать более торжественному отправлению богослужения, заботиться о благолепии храмов и развивать благотворительность среди нуждающегося населения.

С целью поднять христианский уровень православной финляндской паствы архиепископ Сергий распорядился, чтобы приходское духовенство завело у себя при церквях катехизаторские курсы для обучения подрастающего поколения основам православия. Так как многие православные не могли посещать храмы из-за их удаленности от населенных пунктов, рекомендовалось назначать в своих приходах сборные пункты как для детей, так и для взрослых и периодически туда наезжать для проведения и совершения богослужений и даже литургии на переносных антиминсах. Архиепископ сам подавал тому пример, систематически и неукоснительно навещая православные приходы. По инициативе Сергия Синод утвердил особое положение о православных приходах, попечительствах и братствах в Финляндии. Много внимания Сергий уделял приходским школам, непременно посещая их во время объездов епархии.

Конечно, как иерарх государственной церкви архиепископ не мог обойтись без контактов с официальной властью в Финляндии. В большей мере ему пришлось общаться с назначенным в 1909 г. генерал-губернатором Ф. А. Зейном. Именно при нем, получившем в общественных кругах прозвище «пожиратель Финляндии», завершился процесс вытеснения «финнов» из центральных органов управления Финляндии, установилось русское управление княжеством, сохранявшееся в неизменности до 1917 г. Финляндию грубо и жестко подчинили общегосударственной системе управления и законодательства. Обстановка была столь тяжкой, что многие выдающиеся политические и общественные деятели Финляндии уже не верили в саму возможность сохранения свободной Финляндии. К примеру, Ю. К. Паасикиви, будущий президент Финляндии (1946–1956), в своих воспоминаниях, обращаясь к данному периоду, характеризовал его как время, когда, казалось, судьба страны предрешена, она обречена на исчезновение. По его мнению, только вскоре разразившаяся Первая мировая война предотвратила этот трагический исход[70].

Когда представлялся случай, Сергий именно у такого политического деятеля должен был просить «защиты» православных верующих от «угрозы» панфинской пропаганды. Особенный отклик в обществе вызвало обращение архиепископа Сергия в ноябре 1909 г., когда он напомнил генерал-губернатору, что согласно Фридрихсгамскому миру Россия уступила Финляндии и то, что ей не принадлежало, а именно Карелию и проживавший там карельский православный народ. Сергий просил защитить карел от их насильственной финнизации. В финской прессе выступление Сергия было расценено как призыв к священной войне.

Нерусская часть паствы, проживавшая на территории епархии, просила ускорить перевод православного богослужения не только на финский, но и на шведский язык, на котором она говорила. И это обусловливалось тем, что карелы, особенно старшее поколение, хотя и были привязаны к православному богослужению, но многое в нем не понимали. В карельском языке много русских слов, но в основном обиходного предназначения. В области же высших религиозных и нравственных понятий эти русские слова можно было пересчитать по пальцам. Конечно, для простой души достаточно одного «Господи, помилуй!», упоминания Богородицы и Николая Чудотворца, простая душа и так будет близка к Богу. Но ведь то «вера угольщика», очень трогательная и очень завидная участь, но она возможна лишь на самых низких ступенях культурного развития.

Карелы мало-мальски образованные, с пробудившейся пытливостью уже не могли довольствоваться такими крохами с церковной трапезы. Они желали большего и искали места, где богослужения совершаются на понятном им языке, прежде всего финском. Славянская служба становится все более и более непонятной, особенно для молодежи, получавшей начальное образование в финской народной школе. Бывали и столкновения в приходах, где две группы требовали постоянной службы либо на финском, либо на русском языке. Исходя из этого и чтобы окончательно не растерять паству, Сергий благословил во время богослужения читать Евангелие всегда на двух языках, проповедь говорить по-фински, а все остальное – по-славянски, с произнесением некоторых ектений и других молитвословий, по усмотрению священника, на финском языке.

С началом Первой мировой войны в финском обществе заметно активизировалась борьба между сторонниками различных политических партий. Часть финского общества надеялась, что демонстрацией лояльности к России можно вернуть автономные права, и поэтому выступала за поддержку русской администрации в Финляндии. Другая часть высказывалась за ориентацию на Англию и Францию, надеясь, что в послевоенных условиях такая позиция скажется самым благоприятным образом на отношениях Финляндии с западными странами.

Архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский) после освящения храма

1909

[Из открытых источников]

Но имелась группа политических деятелей и их сторонников, считавших, что именно в условиях войны создаются наиболее оптимальные условия для полного отделения Финляндии от России. Следует признать, что такие настроения, антирусские по своей направленности, имели широкое распространение. Они могли выражаться по-разному: в пассивном неповиновении, демонстративном безразличии, неприятии и неучастии в каких-либо акциях и мероприятиях, организованных русской администрацией. Свидетельством такого поведения можно считать, например, безучастность, с которой отнеслось население Гельсингфорса к визиту в их город 25 февраля 1915 г. императора Николая II. Если местные власти во главе с генерал-губернатором Зейном, правящим архиереем и другими начальствующими лицами демонстрировали свои верноподданнические чувства, устраивая встречи с почетным караулом, торжественные молебны, посылая делегации от различных слоев населения, то финское население вело себя по-другому. Как пишет в воспоминаниях свидетель этого события товарищ министра внутренних дел В. Ф. Джунковский, «улицы были полны народа, но какая разница была в характере и настроении этой народной толпы по сравнению с русской. Толпа эта в молчаливом спокойствии и неподвижности встречала царя – своего великого князя»[71].

Были в этой среде и такие, кто не довольствовался пассивным выражением антирусских настроений и призывал к активным действиям против русской администрации. Например, это было характерно для многочисленных студенческих кружков, которые призывали к организации вооруженного восстания и одностороннему выходу из состава России. О реальности вооруженного восстания свидетельствовало и командование Северного фронта, руководившее военными действиями и военными силами на территории Финляндии. В его донесениях за 1915–1916 гг. можно было прочитать: «В Финляндии под личиной спокойствия и лояльности подготовляется вооруженное восстание с целью отторжения ее при помощи Германии от России»[72].

За свои исключительные труды, особенно по ограждению православного населения Финляндии от внешних, чуждых православию влияний и выполнение ответственных поручений Синода, архиепископ Сергий был награжден бриллиантовым крестом для ношения на клобуке.

Добрые отношения с первенствующим членом Синода митрополитом Антонием (Вадковским) постепенно трансформировались в активное и постоянное отвлечение архиепископа Сергия от епархиальных дел и привлечение его к исполнению важных и неотложных синодальных поручений.

Летом – осенью 1905 г. он призывается к делам Учебного комитета Синода. В тот момент особенно острым был вопрос о предоставлении автономии Духовным академиям. В ходе специального совещания делегаций от Духовных академий обер-прокурор Синода А. Д. Оболенский столкнулся с решимостью представителей академий добиться автономии. Первенствующий член Синода митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский), будучи последовательным противником автономии и стремясь «разбавить» решимость и единство академиков, предложил А. Д. Оболенскому пригласить на заседание «свежие силы» – архиепископа Сергия (Страгородского) и епископа Псковского Арсения (Стадницкого), который недавно занял пост члена Учебного комитета Синода. Но неожиданно для него и Арсений, и Сергий, хотя и с небольшими оговорками, поддержали позицию профессоров. Все вместе они смогли склонить и митрополита Антония к тому, чтобы в проект нового устава Духовных академий были включены следующие положения: академии находятся в подчинении Святейшего синода; ректор и инспектор избираются Советом академии и утверждаются Синодом в своей должности; в состав Совета академии вводятся и доценты; Совет академии окончательно принимает решения об утверждении в ученых степенях.

В декабре 1906 г. Сергий вызывается в заседание Синода и ему поручается председательствовать в Учебном комитете, одновременно он занимался исправлением богослужебных книг. Оставлен он был и на зимнюю сессию 1907 г. Тогда же архиепископа Сергия избрали почетным членом Санкт-Петербургской духовной академии. В 1910 г. Сергий принимал деятельное участие в работе синодальной комиссии по выработке нового устава Духовных академий.

С 6 мая 1911 г. архиепископу Сергию «повелено» быть членом Священного синода с сохранением за ним Финляндской кафедры. В августе 1911 г. он – председатель учрежденного при Синоде Особого совещания по вопросам внутренней и внешней Миссии. Кроме того, он – председатель совещания по исправлению церковно-богослужебных книг.

…Период между двумя русскими революциями – Первой (1905) и Февральской (1917) был для Русской церкви полон ожиданий и надежд на проведение Поместного собора. К примеру, в сборнике «К церковному собору», подготовленном группой петербургских священников, уже в предисловии была выражена позиция необходимости реформ (обновления) в церкви:

«Тяжелое положение нашей православной церкви, связанной внешне подчинением государству, внутри разъединенной и сдавливаемой тисками духовно-административного произвола, уже давно сознавалось и указывалось и верующими мирянами, и самими служителями церкви…

Особенно сильно пробудилось сознание этого печального положения, когда – в связи с охватившим всю нашу родину стремлением к политическому и гражданскому обновлению – была возвещена иноверным, инославным и отколовшимся от церкви группам населения свобода их религиозной жизни[73]. Только одной православной церкви приходилось, по-видимому, оставаться в прежних условиях, препятствовавших ей развивать всю свойственную силу животворного влияния и преобразующего воздействия на все стороны жизни своих чад, как личной, так и общественной.

А между тем, широко и глубоко охватившая Россию волна освободительного движения настоятельно побуждала представителей церкви – ввиду начавшейся крупной реформы в строе государственных и общественных отношений – покинуть привычное состояние аскетического равнодушия к мирским делам и крайне обострила вопрос об отношении церкви к созданию земного государства ее чад»[74].

17 декабря 1905 г. Николай II принял в Царском Селе трех митрополитов: Петербургского Антония (Вадковского), Киевского Флавиана (Городецкого) и Московского Владимира (Богоявленского) и имел с ними беседу о созыве Собора. По окончании аудиенции иерархи получили указание готовить и провести Собор «в ближайшее по возможности время». На состоявшейся через десять дней второй встрече царь заверил митрополитов в том, что он считает неотложно необходимым проведение преобразований в структуре церкви.

Атмосферу ожидания скорейшего свершения важнейшего события, каким должен был стать Собор, хорошо передает письмо Сергия от 25 декабря 1905 г. епископу Псковскому Арсению Стадницкому, в котором были такие строчки: «Ваше Преосвященство, Высокочтимый Владыко и Архипастырь! Поздравляю Вас сердечно с великими праздниками и наступающим Новым годом. Дай Бог Вам в этом году всякого успеха и сил в многообразном служении церковном; будем молиться, чтобы Господь умиротворил нашу страну и дал нам возможность всем встретиться на Всероссийском церковном соборе»[75].

16 января 1906 г. государь утвердил состав Предсоборного присутствия – особого органа для разработки необходимых церковно-административных документов и материалов к Собору. Возглавил его митрополит Антоний (Вадковский). В него были включены 10 архиереев, 7 священников, 21 профессор богословия. Присутствие заседало в Александро-Невской лавре с марта по декабрь 1906 г. Участники заседания подготовили сводный доклад, рекомендовавший немедленный созыв Собора для полного переустройства церкви и перевода ее на начало самостоятельного соборного устройства. Архиепископ Финляндский Сергий, будучи членом Присутствия, руководил VI и VII отделами, которые ведали вопросами литургики.

Предсоборное присутствие предложило всем епархиальным архиереям прислать свои соображения относительно вопросов церковной реформы: о Соборе, участниках его и предметах, подлежащих его рассмотрению и обсуждению. Епископы откликнулись на этот призыв, и Синод получил большое количество материала. Среди многочисленных отзывов были и предложения Сергия. В главном они могут быть сведены к следующему: Собор, состоящий из епископов, клириков и мирян, прежде всего должен заняться реформированием центральных органов церковного управления и устройством епархиальной и приходской жизни. Компетенция же Святейшего синода в делах законодательных не должна простираться далее издания разъяснительных постановлений к существующим церковным законам. Синод не должен по своей инициативе решать вопросы канонического и вероучительного свойства, которые подлежат ведению исключительно поместных соборов.

Касаясь животрепещущей тогда темы – восстановления патриаршества, Сергий писал: «Патриарх наш не будет ни папою, ни даже патриархом в византийском смысле этого слова; он будет лишь председателем Синода. По отношению к другим епископам он будет лишь первым между равными и поэтому пользуется обычными нравственными правами старшего брата: правом братских советов, предостережений или увещеваний; если найдет это необходимым, он привлекает виновного епископа к суду Священного синода»[76].

Когда на голосование была поставлена рекомендация о восстановлении патриаршего престола и о наименовании первоиерарха Русской церкви, то епископ Сергий был среди тех членов Предсоборного присутствия, кто голосовал «за» и считал возможным именовать председателя Собора «Архиепископ Московский и всея России патриарх». Заметим, что Сергий и еще 20 архиереев выступали и за обсуждение вопроса о богослужебном языке церкви, полагая, что по желанию прихожан таковым может быть отчасти и русский язык.

В своих предложениях о церковной реформе, в неоднократных выступлениях на заседаниях Предсоборного присутствия Сергий касался и такого вопроса, как «оживление прихода». Он выступал за то, чтобы непосредственно приход распоряжался церковным имуществом и средствами, воспринимая это как «свое дело», а не как «дело попов и чиновников духовного ведомства». «Не секрет, – писал он, – что светское общество относится к нам – лицам духовной среды – почти как к евреям, настолько ему чуждо все, что касается церковных (теперь сословных) интересов и дел. В минуты опасности, таким образом, церковная власть окажется страшно изолированной и потому бессильной защитить церковное достояние. Иное дело, если бы церковным имуществом владел бы в том или другом виде приход, тогда отнимать пришлось бы у самого народа, самого общества, и, конечно, на его защиту восстали бы не одни духовные, но и весь народ. Отобрать было бы не так легко»[77].

Все старания иерархии и церковной общественности провести Собор не завершились положительным результатом. В условиях, когда властям удалось в основном купировать революционные волнения, в своей резолюции от 25 апреля 1907 г. Николай II написал: «Собор пока не созывать ввиду переживаемого ныне тревожного времени». В 1908 г. труды Предсоборного присутствия (шесть томов) были положены на полку. Ни царь, ни правительство не решились на практические шаги по подготовке Поместного собора Российской церкви.

Прошедшие после отставки Победоносцева годы показали, что никто из занимавших после него должность обер-прокурора Святейшего синода (А. Д. Оболенский, А. А. Ширинский-Шихматов, П. П. Извольский, С. М. Лукьянов) не только не смог заменить великого Победоносцева, но даже хоть сколько-нибудь приблизиться к его таланту управления церковными делами.

А. А. Ширинский-Шихматов, князь, обер-прокурор Святейшего синода в 1906

[Из отрытых источников]

П. П. Извольский, обер-прокурор Святейшего синода в 1906–1909

[Из отрытых источников]

С. М. Лукьянов, обер-прокурор Святейшего синода в 1909–1911

[Из отрытых источников]

В. К. Саблер, обер-прокурор Святейшего синода

в 1911–1915

[Из отрытых источников]

В 1911 г. пришлось это признать и императору Николаю II, который обратился к «старой гвардии» и назначил обер-прокурором Синода В. К. Саблера. Это был многоопытный синодальный чиновник, который давно служил в канцелярии обер-прокурора. Многие годы он был помощником К. П. Победоносцева, талантливо проводил его церковно-политический курс. С архиереями Саблер умел ладить, и, несмотря на свое немецкое происхождение, в церковных кругах считался человеком православным. В 1905 г. у него было разногласие с Победоносцевым по вопросу о созыве Собора. Тогда Саблер выступил в поддержку церковной иерархии, стремившейся к возрождению соборности. За самостоятельность и «собственное мнение» пришлось пожертвовать должностью: ушел с поста товарища обер-прокурора, став членом Государственного совета.

Назначение В. К. Саблера обер-прокурором было принято в церковных кругах с удовлетворением. Придя к власти, он развил бурную деятельность, сопровождавшуюся громкими фразами о церковных реформах, церковности, благе отечественной церкви. Только летом 1911 г. было создано множество комиссий и разработано немалое число проектов, которые, по его утверждению, должны были разрешить все основные вопросы церковной жизни, но только так, как это представляло себе ультраконсервативное крыло Православной церкви. Подготовленный новый устав Духовных академий расширял права монашеского начальства в управлении академиями, а преподавателям духовно-учебных заведений вновь было объявлено о недопустимости их принадлежности к каким-либо союзам, партиям, организациям, не одобренным церковной властью. Предлагаемая приходская реформа еще больше урезала права прихожан, а полномочия архиереев и духовенства, наоборот, возрастали. В вопросе об обеспечении духовенства был намечен принципиально новый курс, предполагавший ввести государственное содержание духовенства, что, с одной стороны, должно было сделать его еще более зависимым от власти, а с другой – отдалить от прихода и прихожан.

Саблер настаивал на продолжении курса Победоносцева на поддержку и расширение сети церковно-приходских школ, на увеличении их субсидирования за счет государственного бюджета. Продолжил он и практику широкого участия духовенства в думской избирательной кампании, при этом стремился к максимальной координации усилий церкви с Министерством внутренних дел. В феврале – марте 1912 г. в канун выборов в Четвертую Государственную думу Синод и епархиальные управления указывали приходскому духовенству на необходимость голосовать за партии правее октябристов. В отличие от предшествующих выборов предлагалось не столько выдвигать в Думу священников, сколько добиться их максимального участия в голосовании в качестве выборщиков на уездном уровне, класть на чашу выборных весов голоса православного духовенства.

Для Сергия Страгородского возвращение Саблера, с которым он был в дружественных отношениях еще во времена Победоносцева, создавало дополнительные возможности продвижения в церковной карьере. Теперь часто можно было видеть их на всевозможных церковных и общественных мероприятиях в столице, в Москве, при царском дворе, на торжественных богослужениях и «согласно» работающих на заседаниях Синода.

Очень часто именно Сергию поручались дела щепетильного свойства, требовавшие умения, даже отказывая в чем-либо, не создавать конфликтной ситуации. Так, к примеру, было в 1912 г. с непременным желанием великого князя Константина Константиновича видеть поставленной на сцене написанную им пьесу «Царь Иудейский». Церковь в целом отрицательно относилась к общедоступному театру как к месту, где «развлекают и развлекаются», и не приветствовала появление в театральных репертуарах пьес духовного свойства. Синод поручил Сергию направить автору письменный отрицательный ответ. Архиепископ, следуя восточной мудрости «если хочешь ужалить, сначала смажь кончик своего языка медом», дал восторженную оценку пьесе: она, по его мнению, излагает события с соблюдением верности евангельскому повествованию, проникнута благоговейною настроенностью и вызывает в душе верующего много высоких, чистых переживаний, способных укрепить его веру и любовь к Пострадавшему за спасение мира. Но если против появления пьесы в печати Синод не возражал, на что указывал Сергий, то в постановке этой драмы на театральной сцене Синод решительно отказал. Этот отказ Сергий изложил следующим образом:

«Надеяться на то, что введение в театральный репертуар пьес, подобных “Царю Иудейскому”, облагородит самый театр, сделает его проводником евангельской проповеди, невозможно, так как для этого необходимо было бы удалить из него все пьесы иного характера, а также и исполнителей их; актеров из обычных профессиональных лицедеев превратить в своего рода духовную корпорацию с соответствующим укладом жизни. Но все это немыслимо до тех пор, пока театр остается театром, т. е. в лучшем случае, для художников, – храмом искусства для искусства, в худшем же, для обыкновенных посетителей театра, – местом, прежде всего, развлечений. Скорее наоборот, драма “Царь Иудейский”, отданная на современные театральные подмостки и в руки современных актеров, не только не облагородит театра, но и сама утратит свой возвышенный, духовный характер, превратившись в обычное театральное лицедейство, при котором главный интерес не в содержании, а в том, насколько искусно играет тот или другой актер. Но если религиозное чувство оскорбляется так называемым театральным чтением и пением в церкви, то тем более оно должно будет возмущаться, когда наивысший предмет его благоговения сделается материалом для сценических опытов заведомых профессиональных лицедеев»[78].

В 1912 г. долго и тяжело болел первенствующий член Святейшего синода митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский). При дворе активно обсуждался вопрос о возможном преемнике. Не без протекции В. Саблера наиболее приемлемым кандидатом воспринимался архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский). После кончины и погребения Антония на первом же докладе обер-прокурора Николай II спросил его: «Кто же будет у нас митрополитом на месте покойного митрополита Антония?» Саблер доложил, что «предназначен» архиепископ Сергий (Страгородский). Ответ императора был неожиданным для обер-прокурора: «Нет, хотя я и очень люблю владыку Сергия, но митрополитом его назначить нельзя, так как он глухой». Как оказалось, на государя произвело неприятное впечатление недоразумение, произошедшее в день Богоявления при освящении воды, которое совершал владыка Сергий. Во время службы Николай обратился к нему с каким-то вопросом, но тот не расслышал, и это императору не понравилось. Наверное, это «не понравилось» надо воспринимать как некий эмоциональный предлог не приближать архиепископа Сергия слишком близко к царскому двору, которому был нужен менее самостоятельный, но «лучше слышащий» кандидат на место первенствующего. После сложных поисков и переговоров приемлемой кандидатурой, в конце концов, оказался митрополит Московский Владимир (Богоявленский).

Письмо архиепископа Сергия (Страгородского) великому князю Константину Константиновичу в связи с его просьбой к Святейшему синоду о разрешении поставить на сцене написанную им пьесу «Царь Иудейский»

28 июля 1912

[ГА РФ. Ф. 564. Оп. 1. Д. 393. Л. 1–2]

Незадача с назначением на Санкт-Петербургскую кафедру не расстроила дружбы и союза Саблера и Сергия Страгородского. Обер-прокурор стремился всячески продвигать Сергия на церковные посты, дававшие ему возможность и быть на виду, и играть все более заметную роль в общецерковных делах. Так, в 1913 г. на архиепископа Сергия были возложены обязанности управления еще двумя синодальными ведомствами: Миссионерским советом и Учебным комитетом.

По инициативе нового обер-прокурора возобновилась подготовка к Поместному собору. Для этой цели 28 февраля 1912 г. указом императора Николая II было созвано Предсоборное совещание. Его возглавил архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский). В состав Совещания вошли видные церковные архиереи: архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий), архиепископ Холмский Евлогий (Георгиевский). На совещании пересматривались материалы Присутствия 1906 г. Из них тщательно удалялись идеи, имевшие оттенок церковного либерализма. Однако просьба Синода к царю созвать Собор в 1913 г., к 300-летию династии Романовых, осталась без ответа. Самодержавие не пожелало формирования иного центра притяжения интересов и сил общества, который, как оно считало, будет в той или иной мере противостоять императорской власти[79].

Члены Святейшего правительствующего синода

1912

[Из открытых источников]

На 1913 г. было назначено празднование 300-летия Дома Романовых. Сергий Страгородский вместе с обер-прокурором и членами Синода присутствовал на всех основных юбилейных церковных торжествах, удостоился аудиенции у императора и царской семьи; встречался с членами Императорского дома и иностранных царствующих домов; с многочисленными российскими и иностранными гостями, включая представителей Антиохийской и Сербской церквей.

Стечением непреодолимых обстоятельств день начала юбилейных празднований был окрашен для Сергия в печальные тона – в Арзамасе тихо почил о Господе всеми любимый пастырь, протоиерей Николай Страгородский. 23 февраля архиепископ Финляндский Сергий прибыл в Арзамас на похороны своего отца. По благословению епископа Нижегородского и Арзамасского Иоакима (Левицкого) в Арзамас на похороны был направлен викарий Нижегородской епархии епископ Балахнинский Геннадий (Туберозов). В соборном храме Алексеевского женского монастыря, в котором покойный прослужил 47 лет, были совершены заупокойная Божественная литургия, а затем отпевание почившего протоиерея Николая. Литургию возглавил архиепископ Сергий в сослужении епископа Геннадия и всего духовенства города Арзамаса, а также священнослужителей, прибывших из окрестных сел. Преосвященный епископ Геннадий сказал слово, взяв за основу последнюю фразу Евангельского чтения: «Отселе узрите небо отверсто и ангелов Божиих, восходящих и нисходящих на Сына Человеческого». Содержательная речь владыки Геннадия произвела на пришедших отдать свой последний долг почившему протоиерею Николаю глубокое и неотразимое впечатление. Преосвященный Геннадий охарактеризовал отца Николая как трудолюбивого, скромного и добросовестного работника на ниве Христовой: «…за свои труды будет он взыскан Господом: увидит небо отверсто…». Умилительную картину представляло совершение обряда отпевания. Печально звучал монастырский хор, это был молитвенный вопль монахинь, лишившихся своего опытного и мудрого руководителя, ко спасению. Монастырский храм не смог вместить всех, пришедших проститься с усопшим. При печальном звоне колоколов тело почившего с крестным ходом во главе с архиепископом Сергием и епископом Геннадием было обнесено вокруг летнего храма, а потом печальная процессия направилась за город – на Всехсвятское кладбище, где по завещанию состоялось погребение. Похоронили отца Николая рядом с могилой его жены рабы Божией Любови Страгородской. Так мирно закончил свою праведную жизнь еще один из предков Святейшего патриарха Сергия, его отец – протоиерей Николай Страгородский. Можно только с грустью и болью добавить, что спустя годы, в эпоху «социалистического переустройства» Арзамаса, Всехсвятское кладбище, как многие другие святые места и места упокоения наших предков, будет разорено и уничтожено «до основанья», а «затем»… на его месте устроят городской сквер…[80]

Наступивший 1914 г. стал последним годом жизни родной тетки Сергия Страгородского по отцовской линии Евгении (Страгородской), игуменьи первоклассного общежительного женского Новодевичьего Алексия, человека Божия, монастыря. В обители на воспитании находились девочки-сироты, а на содержании – заштатные престарелые священники с семьями, а также овдовевшие жены священнослужителей. Настоятельница монастыря имела общероссийский статус, состояла в различных общероссийских благотворительных и просветительских организациях. С 1898 г. по благословению епископа Холмского Тихона (Беллавина) игуменья Евгения являлась действительным членом Холмского православного Свято-Богородицкого братства; с 1899 г. состояла почетным членом общества в честь святой равноапостольной Нины и одновременно вступила в попечительство «Человеколюбивого общества». Матушка Евгения была удостоена многих наград Святейшего синода, в 1913 г. принята во дворце императрицей Александрой Федоровной. За свою 35-летнюю деятельность и усердную службу в марте 1914 г. игуменья Евгения была пожалована именным «портретом его императорского величества государя-императора Николая II».

27 апреля 1914 г., в девять часов утра Евгения Страгородская скончалась. Горестное известие разнеслось по Арзамасу. На следующий день, бывший по традиции базарным, об этом узнали и жители окрестных сел и деревень. Толпы народа потянулись в Алексеевский монастырь, где почти беспрерывно служились панихиды. Похоронили игуменью Евгению 29 апреля рядом с отцом, протоиереем Иоанном Страгородским, напротив алтаря Вознесенского собора обители. Для Сергия Страгородского, который не смог в предгрозовые дни кануна Первой мировой войны выехать из Петербурга, печальное известие означало одно: из всех прямых родственников у него осталась только сестра Александра, вышедшая замуж за священника Евгения Архангельского и проживавшая в Арзамасе. Некоторое время спустя в дом Сергия принесли и последний «привет» Евгении Страгородской – посох, когда-то подаренный ей племянником. Уже став патриархом, Сергий не расставался с ним во время патриарших служб.

Архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский) в заседании Святейшего синода

1914

[Из открытых источников]

Архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский) в заседании Святейшего синода

1915

[Из открытых источников]

Архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский) среди архиереев Российской православной церкви. Второй справа – епископ Алексий (Симанский)

Тула. 1916

[Из открытых источников]

Как обращение из прошлого к нынешним арзамасцам можно воспринимать чудом сохранившееся в местном краеведческом музее обезображенное надгробие из черного мрамора, на котором еще можно прочесть надпись: «Под сим крестом покоится Алексеевского монастыря приснопамятная игумения Евгения. Скончалась 27 апреля 1914 г. на 81 году. Управляла обителью 35 лет».

А. Н. Волжин, обер-прокурор Святейшего синода в 1915–1916

[Из открытых источников]

Н. П. Раев, обер-прокурор Святейшего синода в 1916–1917

[Из открытых источников]

В годы Первой мировой войны отношения между Синодом и правительством заметно ухудшились, что было связано с общим кризисом общественной системы. Да и сам Синод раздирали противоречия. Фактически его делами распоряжался небезызвестный «святой черт» Григорий Распутин. Под постоянным контролем находился Синод и со стороны императрицы Александры Федоровны. К тому же она невзлюбила Сергия Страгородского, требуя его удаления из столицы и ссылки в Ярославль. Отсюда необоснованные и непонятные постоянные перемещения иерархов, возвышение одних и низвержение других. Не способствовала делу церковного успокоения и обер-прокурорская чехарда. За 1915–1917 гг. сменились четыре обер-прокурора: Саблер В. К., Самарин А. Д., Волжин А. Н., Раев Н. П. Хотя каждый из них имел свои программу и намерения, своих покровителей и недоброжелателей, но всех их ждал общий финал – ниспровержение с поста. Одновременно авторитет Синода в народном мнении неизмеримо пал. Порой казалось, что центральное церковное управление было полностью деморализовано и парализовано.

В течение нескольких февральских дней, с 23 по 28 февраля 1917 г., трехсотлетнее самодержавие Дома Романовых рухнуло, не выдержав напора народных масс. В первые мартовские недели по всей стране установилась новая власть – Временное правительство. В силу быстрой смены политических событий, да и просто исчерпания у Российской православной церкви сил и возможностей к защите своего исторического союзника Святейший синод ничем и никак не отметился в эти судьбоносные дни.

В декларациях нового правительства подчеркивалось, что оно обеспечит гражданам свободу совести, предоставит амнистию осужденным по религиозным делам, отменит вероисповедные ограничения. В качестве правительственного «наместника» в Святейший синод был направлен В. Н. Львов – сторонник октябристов, член Государственной думы III и IV созывов, многолетний член и председатель различных думских комиссий, член Бюро Прогрессивного блока…

Телеграмма в Ставку Верховного главнокомандующего о волнениях в Петрограде

26 февраля 1917

[Из открытых источников]

Манифест императора Николая II об отречении от власти

2 марта 1917

[ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2100а. Л. 5]

«Так вот что такое – императорский трон…»

Сатирическая открытка, выпущенная в Москве

Неизвестный художник

Лето 1917

[Из архива автора]

В связке с новым обер-прокурором, к которому синодалы испытывали раздражение и нетерпение, Синод принял новую общественно-политическую действительность и призвал к тому же и свою многомиллионную паству.

Петроград. Всенародные похороны жертв, павших за свободу

Открытка

23 марта 1917

[Из открытых источников]

В. Н. Львов, обер-прокурор при Временном правительстве

1917

[Из открытых источников]

Однако «война» между обер-прокурором и членами Синода не затухала ни на один день. Львов сумел уговорить правительство «ради оздоровления церкви» освободить «от присутствия» членов Синода, сопротивляющихся, по его мнению, новой церковной политике государства, и заменить их лицами, имеющими у государства доверие. 15 апреля указ правительства вступил в действие, и из прежнего состава Синода на летнюю сессию оставлен был лишь Сергий Страгородский. 25 апреля новый состав Синода приступил к работе и первым ее итогом стало обращение к клиру и пастве «О мероприятиях высшей церковной власти в связи с предстоящим созывом Всероссийского поместного собора и спешным проведением в жизнь некоторых изменений в области церковного управления».

Письмо епископа Переславского Иннокентия (Фигуровского) архиепископу Новгородскому Арсению (Стадницкому) с оценкой положения Русской церкви в февральско-мартовские дни 1917

24 марта 1917

[ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 95. Л. 1]

Выступление В. И. Ленина в Таврическом дворце с «Апрельскими тезисами»

4 апреля 1917

[РГАСПИ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 22. Л. 1]

Первоначальный набросок «Апрельских тезисов», написанный В. И. Лениным в поезде по пути в Петроград

3(16) апреля 1917

Подлинник

Автограф

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 4535. Л. 1–2]

В Св. Синоде

Вчера, под председательством архиепископа Сергия Финляндского, состоялось заседание Св. Синода, на котором обсуждался текст «послания к чадам Российской православной церкви» по поводу текущего политического момента.

Решено сегодня же сообщить текст послания всем консисториям. Далее обсуждался вопрос, как поступить с тем духовенством, которое за политические убеждения пострадало при старом режиме и было лишено духовного сана.

Синод постановил предложить всем «политически неблагонадежным» священникам возбудить ходатайство о пересмотре их дел для восстановления в правах.

Биржевые ведомости. 1917. 28 апреля.

Церковно-политическая амнистия

Святейший Синод постановил предоставить всем священнослужителям, которые были лишены священного сана за их политические убеждения, войти в Святейший Синод с ходатайством о пересмотре дела и о восстановлении их в священном сане.

Новое время. 1917. 29 апреля. № 14/64.

Положение архиепископа Сергия весной – летом 1917 г. было очень сложным, фактически он оказался в положении первоиерарха Русской церкви. Чаще всего именно он от имени членов Синода вступал в переговоры с обер-прокурором. Приходилось ему активно участвовать и в разработке церковных материалов к реформе, возглавлять синодальные комиссии, принимать многочисленные делегации из епархий. Подчеркнем, что современники наиболее характерной чертой архиепископа считали именно способность уживаться с различными политическими течениями, идти при необходимости на компромиссы и тактические уловки, проявлять «законопослушание» и при этом умело отстаивать свои убеждения. Все эти качества в полной мере проявились в те месяцы, когда главной целью была подготовка созывы Поместного собора, надо было уступать претензиям Временного правительства, поддерживать обер-прокурора и одновременно обеспечивать единство Синода, сглаживая противоречия как между различными группировками внутри него, так и между ними и обер-прокурором.

В начале мая Синод объявил о проведении скорейших выборов на Петроградскую и Московскую митрополии. В Петрограде газеты писали: «Граждане Церкви! Идите в храмы, принимайте участие в выборах, созидайте обновленную церковную жизнь!» В «Церковно-общественном вестнике» печатались биографии тех, кто выдвигался на Петроградскую кафедру. Выдвинул свою кандидатуру и Сергий Страгородский, что, очевидно, было связано с «бесперспективностью» Финляндской епархии, которая «уйдет» вместе с установлением независимости Финляндии от России. В очерке, опубликованном во «Всероссийском церковно-общественном вестнике» и посвященном Сергию Страгородскому, его убеждения характеризовались как «церковно-прогрессивные» (см.: Приложение 1 к настоящей главе).

Открытие съезда Петроградской епархии состоялось 23 мая. В этот день были определены 11 кандидатов из числа епископов и белого духовенства на место правящего архиерея. В список был включен и архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский). 24 мая в Казанском соборе после литургии и молебна началось предварительное голосование по кандидатам. По итогам определилась тройка лидеров: епископ Гдовский Вениамин (Казанский) – 699 голосов, архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский) – 398 голосов, епископ Уфимский Андрей (Ухтомский) – 364 голоса. При окончательном голосовании абсолютное большинство делегатов отдало предпочтение епископу Вениамину. Синод признал итоги выборов и возвел Вениамина в сан архиепископа.

1-е Мая. Открытка. Выпущена весной 1917 г. петроградским издательством «За свободу». Одна из первых рисованных открыток, посвященная первому легальному празднованию 1-го Мая 1917 г. в России

[Из архива автора]

30 мая, как обычно, в 12 часов дня началось заседание Синода. Рассматривались накопившиеся телеграммы и обращения правящих иерархов о переводах и увольнениях на покой, о конфликтных ситуациях между епископами и духовенством в епархиях. Медленно шло обсуждение документов по бракоразводным вопросам. И когда казалось, что подошел конец затянувшемуся заседанию и синодалы предвкушали хотя и небольшой, но отдых, в зал буквально влетел Львов. Тут же, с ходу, он призвал всех остаться для экстренного заседания. Заинтригованные члены Синода снова расселись по своим местам.

– Хочу дать отчет о поездке в Москву, – начал обер-прокурор. – Вы знаете, что там состоялся всероссийский духовно-педагогический съезд. И все бы прошло хорошо, но в окончательных решениях съезд превысил свои полномочия. А именно утвердил необходимость передачи епархиальных училищ в ведение Министерства народного образования, а еще реформировать Учебный комитет Синода, введя туда кроме лиц, избираемых Синодом, представителей съезда. Я думаю, что вопросы эти должны были быть первоначально обсуждены в нашем заседании, а затем рассмотрены на Всероссийском съезде клира и мирян, а уж потом мы могли бы выслушать мнение педагогов. Но свершилось то, что свершилось, и нам надо реагировать на столь неприятный инцидент.

Слушающие обер-прокурора недоуменно переглядывались, поражаясь его словам и пафосному негодованию в защиту церковных школ. Всем была уже известна речь, произнесенная обер-прокурором на том собрании. Его слова, объяснявшие все и вся: «Пора, давно пора передать в ведение Министерства народного образования не только женские училища, но и семинарии, и мужские училища. И дело это неизбежное, так как власть ни гроша не даст на духовно-учебные заведения», – были буквально на слуху у всех. И вот сейчас их убеждали в обратном: «Что это, – думали синодалы, – непоследовательность, легкомыслие? Но может ли нечто подобное позволять себе человек, которому поручено быть блюстителем церковных интересов?»

Как оказалось, то была увертюра к главному, что хотел донести Львов до синодалов. Таким же кавалерийским наскоком он предложил тотчас реформировать Синод. Распустить нынешний его состав как не имеющий должного авторитета и избрать новый на предстоящем в середине июня московском Всероссийском съезде духовенства и мирян. Столь экстравагантный ход вызвал бурю эмоций. Обычно спокойный и несколько флегматичный архиепископ Платон (Рождественский), экзарх Грузии, с необычной для него твердостью буквально выкрикнул:

– Данное ваше заявление вынуждает всех нас тотчас же сложить полномочия. Мы не считаем себя подлежащими переизбранию со стороны Всероссийского съезда. Мы можем подчиниться лишь воле Временного правительства.

– Обер-прокурор, – подхватил протоиерей Филоненко, – использовал нас, чтобы в критическую минуту церковной разрухи заткнуть образовавшуюся брешь в церковном корабле, а затем вышвырнуть как ненужный материал за борт.

Спор разгорелся нешуточный. И со стороны других членов Синода в адрес обер-прокурора последовали обвинения в неискренности, коварстве, нежелании вести кропотливую работу по подготовке Собора, превышении, в который уже раз, своих полномочий, в авантюризме его церковной политики, чреватой тяжелыми последствиями для понемногу налаживающейся церковной жизни. Единодушно отвергая домогательства обер-прокурора, члены Синода подчеркивали, что болеют не за себя и свои личные интересы, а за права и достоинство Синода. По нахмуренному лицу Львова было видно, что реакция присутствующих была для него неприятной. Но помощь пришла к нему с неожиданной стороны.

– Я вполне понимаю намерения обер-прокурора и всячески готов разделить с ним усилия по обновлению Церкви, – негромко, но отчетливо, заявил вдруг архиепископ Сергий. Все повернули головы в его сторону, на лицах читалось недоумение. – И не понимаю, – продолжал Сергий, – почему мы должны противиться. Нам же неприлично даже отстаивать неизменность нынешнего состояния. Ведь мы сами к нему руку приложили. И наше упорство выглядит личностным.

Услыхав такое, Львов заметно приободрился, тогда как члены Синода поникли, обескураженные «ходом» Сергия. Однако Львов не решился «дожимать» синодалов и, поразмыслив, заявил:

– Сожалею, но из всех вас один только архиепископ Сергий не обуреваем личностными страстями, затмевающими необходимость назревших изменений. Но, не желая идти на конфронтацию, стремясь доказать свою лояльность церкви, я снимаю свое предложение.

6 июня, во вторник, члены Синода почти в полном составе собрались в зале заседаний. Предложенная повестка была очень насыщенной. Сначала рассматривали заявление Съезда петроградского духовенства о возведении в сан петроградского митрополита вновь избранного на эту кафедру архиепископа Вениамина. Затем заслушали заявление Съезда ярославского духовенства, выразившего недоверие своему правящему иерарху архиепископу Агафангелу (Преображенскому) по причине его «сановитости», «недоступности» и «покровительства бюрократам».

Дошла очередь и до заявления от делегации духовенства от Владимирской епархии. Ее члены решительно потребовали увольнения архиепископа Алексия (Дородницына), указывая, что в противном случае эксцессы и рознь будут необычайные. И теперь уже, говорили они, в некоторых храмах перестали поминать архиепископа, а там, где его имя поминают, ширятся протесты со стороны богомольцев. В конце концов, делу помогло поступившее от самого смещенного владыки прошение. Он сообщал, что приехать в Петроград не может по болезни, а потому просил дать ему двухмесячный отпуск, а потом уволить на покой. На том и порешили.

Затем заговорили о поездке архиепископа Платона в Киев. Она мыслилась как расследование «украинофильского движения» и организация борьбы с пропагандой униатства.

– Так что же делается! – говорил Платон, – Шептицкий открыто ведет пропаганду среди православных, а Временное правительство официальный титул ему – униатского митрополита в Юго-Западной России – присвоило.

Платона поддержали и другие, наперебой стали предъявлять дополнительные претензии. Преосвященного Сергия как председателя Миссионерского совета просили обратить особое внимание на пропаганду католичества в Петрограде, где, по мнению многих, униаты устроили крестный ход, затмивший все предшествовавшие православные ходы. Предлагались конкретные ответные действия: совершить специальную поездку в Киев, чтобы там организовать активную православную пропаганду и решительно противостоять униатам; созвать на Юге России съезд епископов для организации борьбы с униатством.

Как видим, взаимоотношения Синода с обер-прокурорской властью были остры и чреваты конфликтом. Но все же у обеих сторон была и единая цель – проведение Поместного собора, а потому каждая из сторон в спорах и конфликтах стремилась не достигать «точки невозврата».

Накануне открытия Предсоборного совета, 9–10 июня, митрополит Сергий лично подписывал спешные телеграммы с приглашением прибыть на заседание в адрес наиболее близких ему и авторитетных архиереев, которым к тому же поручалось руководство отделами Совета. «Вы избраны, – пишет он архиепископу Литовскому Тихону (Беллавину), с которым еще совсем недавно бок о бок сидел за общим синодальным столом, а теперь который должен был возглавить отдел “О церковном суде” – в состав Предсоборного совета. Открытие назначено на 12 июня».

Действительно, как и планировалось, 12 июня начались заседания Предсоборного совета, должного обеспечить подготовку Собора. По этому случаю в Синодальной церкви состоялся молебен под возглавлением архиепископа Сергия. После него в общем зале начались рабочие заседания Совета. Выступая перед собравшимися, Сергий напомнил о предыдущих работах Предсоборного присутствия и Предсоборного совещания и назвал открывающиеся заседания Предсоборного совета третьей попыткой на пути к Поместному собору. «В настоящее время, – говорил он, – ввиду изменившихся условий жизни опять настала необходимость коренным образом переработать правила, выработанные при условиях старого режима. Кроме того, возникают и новые вопросы, не бывшие на рассмотрении Предсоборного присутствия, например, об отношениях Церкви к государству, о монастырях, о церковных финансах». В заключение архиепископ Сергий высказал пожелание, чтобы была отброшена боязнь перед созывом Собора, всякие колебания, призвал решительно взяться за работу, поскольку Собор, как он выразился, «при всем его мистическом величии есть явление для Церкви повседневно необходимое, есть условие ее нормальной жизни, без которого она не может жить, как нельзя жить без пищи и воздуха»[81].

Сказал несколько слов и В. Н. Львов, приветствуя открытие заседаний Совета от имени Временного правительства и выразив надежду на скорейшую подготовку необходимых проектов документов для рассмотрения их на Поместном соборе, с открытием которого Церковь и станет окончательно свободной.

В состав Совета были делегированы не только представители иерархии, клира, ученой корпорации, но и «общественных слоев». Образованы были десять отделов по подготовке проектов различных соборных документов по тем или иным аспектам реформы.

На архиепископа Сергия легло бремя общего руководства работой Совета, и, кроме того, он председательствовал и выступал с докладами на наиболее важных заседаниях. Так было, к примеру, когда обсуждался его доклад о высшем церковном управлении. Примечательно, что в новых политических условиях и при широко распространившихся антимонархических настроениях вместо патриарха в документах мыслился некий вновь учреждаемый коллегиальный орган, а патриаршество преподносилось как дело «противохристианское», противоречащее «духу соборности». Очевидно, в этом проявилась «дипломатия», ибо отказ от восстановления патриаршества, как казалось членам Предсоборного совета, создавал наиболее благоприятные для церкви в глазах правительства условия к разрешению проведения Поместного собора.

Сообщение

Министр-председатель князь Г. Е. Львов отправил губернским комиссарам телеграмму, в которой отмечает недопустимость вмешательства некоторых общественных комитетов в распоряжения церковной власти, что вызывает среди верующих возмущение.

Такое самовольное вмешательство сельских, волостных, уездных и губернских общественных комитетов в церковную жизнь, определяемую лишь церковными законами, является недопустимым и противозаконным.

Всероссийский церковно-общественный вестник. 1917. № 30.

Нешуточная борьба разгорелась в Предсоборном совете относительно устройства высших органов церковной власти. Меньшая часть членов Совета настойчиво выступала за наличие лишь одного органа – Священного синода. Причем мыслилось, что в его составе епископат будет представлен в заведомом меньшинстве, и тем самым мнение епископата фактически не имело бы какого-либо значения при решении дел в Синоде. Большинство пыталось отстоять идею двухпалатной системы управления: из Священного синода и Высшего церковного совета, дабы епископы могли самостоятельно обсуждать и выносить свое коллегиальное решение. Председательствовавший на том заседании архиепископ Сергий отстаивал вариант большинства. Он был убежден, что возрождение церкви невозможно без участия иерархии, а потому лишать ее влияния на управление церковной жизнью недопустимо. «Мы настаиваем, – говорил Сергий, – чтобы русский епископат имел свое представительство в лице Священного синода, откуда исходили бы, например, благословения и другие чисто иерархические решения как от лиц, имеющих на то божественное право. От этого права мы отказываться не можем, и церковь с нас этой обязанности никогда не снимет, пока она православная церковь». Во многом благодаря твердости архиепископа Сергия Предсоборный совет согласился с его точкой зрения[82].

Остроту тогда набирал и вопрос о церковно-приходском имуществе, месте священника в управлении хозяйственными делами общины. И вновь Сергий предлагал иные, чем прежде, пути разрешения как уже существующих, так и неизбежных в будущем конфликтов. Ссылаясь на апостольские времена, он указывал, что если есть недовольные распоряжениями пастырей, то надо предоставить самим христианам управлять приходскими хозяйственными делами. «Раз нам не доверяют, – заключал он, – сами хотят все контролировать, мы тотчас же отказываемся от всяких внешних хозяйственных дел, но наше служение, “служение слова”, остается при нас».

Предсоборный совет заседал в обстановке углубляющегося кризиса Временного правительства, обостряющейся борьбы между различными социальными силами и движениями, политическими партиями. Опасаясь непредсказуемости политической ситуации, Синод вечером 5 июля утвердил место проведения и скорейшую дату начала работы Поместного собора – 15 августа в Москве. Одновременно к участию в Соборе приглашались епископы, клирики и миряне, которые избирались на епархиальных собраниях. Члены Собора выдвигались также от армии и военного духовенства, от монастырей и Духовных академий, от университетов и Академии наук, от Государственной думы и Государственного совета.

По окончании работы Предсоборного совета архиепископ Сергий выехал в Москву. Он разместился на подворье Валаамского монастыря, что вблизи Брестского вокзала, где многие годы он останавливался, бывая в Москве. Место было удобное во всех отношениях: несколько отдаленное от кипящего страстями центра города, хотя и очень близко ко всем основным городским транспортным артериям, предполагаемым местам проведения Собора и размещения его членов и гостей. Немаловажным обстоятельством было и то, что на Подворье пока еще поддерживался почти в неизменном виде комфортный быт и порядок для проживающих.

В начале августа на подворье Валаамского монастыря на имя Сергия Страгородского пришла телеграмма, извещающая о начале чрезвычайного епархиального съезда во Владимире. Сергий был уведомлен, что его кандидатура на пост управляющего епархией принята епархиальным съездом и о результатах он будет извещен.

В начале XX в. Владимирская епархия была не только одной из древнейших в Русской церкви, но оставалась едва ли не самой обширной по территории и многочисленной по количеству храмов, молитвенных домов, монастырей и часовен. Кроме Владимира, в нее входили такие крупные города, бывшие искони православными центрами, как Суздаль, Переславль-Залесский, Александров, Муром, Юрьев-Польский, Шуя, Ковров…

Согласно данным Первой переписи населения Российской империи (1897) почти все население Владимирской губернии (97,2 %) относило себя к Православной церкви.

На начало 1900 г. во Владимирской епархии числилось 1449 церквей (каменных – 1398, деревянных – 51); действовали 18 мужских и 11 женских монастырей. В штате епархии состояли 2495 лиц служащего духовенства, включая 67 протоиереев, 1173 священника, 418 дьяконов и 1137 псаломщиков. Среди заштатного белого духовенства было 9 протоиереев, 70 священников, 71 дьякон и 116 псаломщиков. В общем числе монашествующих (2154 человека) числились 197 монахов, 312 послушников, 346 монахинь и 1211 послушниц.

С июля 1914 г. епархию возглавлял архиепископ Владимирский и Шуйский Алексий (Дородницын).

В послефевральское время, как и во многих других епархиях, церковная пресса запестрела словами «обновление», «прогресс», «реформы». Если судить по содержанию «Владимирских епархиальных ведомостей», падение монархии нашло положительный отклик среди немалого числа духовенства. Так, один из авторов утверждал: «Очевидно, страна переросла отжившие свое время старые формы, и прежний строй государственной жизни оказался для нее непригодным»[83]. Другой вторил: «Совершившийся государственный переворот раскрыл перед нами широкие перспективы радикального обновления, перерождения нашей жизни во всех ее сторонах, выработки нового государственного, церковного и социального строя, как в целом, так и в частностях»[84].

Владимир. Епархиальное женское училище. Открытка

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Откликнулся на политические изменения и архиепископ Алексий. 8 марта 1917 г. в архиерейских покоях под его председательством состоялось собрание уездных протоиереев епархии. Единогласно было решено призвать население во всем подчиняться новой временной власти и всеми мерами содействовать осуществлению ее намерений.

25 марта 1917 г. в церкви при каторжной тюрьме и исправительном арестантском отделении состоялась, что было и вовсе необычно, панихида по жертвам революции.

В соответствии с решением Синода о введении выборного начала на всех уровнях церковного управления 3 мая 1917 г. во Владимире в здании Епархиального женского училища открылся епархиальный съезд. Прибыло более 350 делегатов от духовенства и мирян. В училищной церкви архиепископом Алексием, со всеми викарными епископами, был совершен молебен. Он был предворен обращением правящего владыки к членам съезда приступить к работам по созиданию новой церковной жизни и провести эти работы в духе мира и любви. Алексий, объявив съезд открытым, заявил, что если съезд признает нужным участие в его заседаниях представителя епископата, то епископы избрали в качестве делегата на съезд викарного епископа Суздальского Павла (Борисовского).

Съезд послал в адрес Временного правительства телеграмму, где говорилось, что съезд, «одушевленный желанием устроить церковно-общественную жизнь на началах свободы и полного единения всех членов Церкви, поддерживает Временное правительство… в его тяжелых трудах на благо родины»[85].

В вечернем заседании приступил к своей работе избранный президиум: заслушано от имени Владимирского губернского исполнительного комитета приветствие съезду и пожелание благотворной работы на пользу церкви и обществу; озвучена предполагаемая программа съезда; зачитано послание Святейшего синода о скорейшем созыве Всероссийского церковного собора.

Однако далее произошла первая для архиерея неожиданность. Один из участников съезда выступил с внеочередным заявлением о необходимости прежде обсуждения вопросов, поставленных в проекте программы съезда, выяснить отношение всего съезда к архиепископу Алексию. Предложение было признано подлежащим немедленному обсуждению, и в итоге съезд почти единогласно (при 20 воздержавшихся) постановил: «Удалить архиепископа Алексия из Владимирской епархии».

На имя обер-прокурора была отправлена объясняющая основания решения съезда телеграмма следующего содержания:

«Владимирский епархиальный съезд духовенства и мирян, ввиду несомненного отрицательного отношения архиепископа Алексия к обновлению церковно-общественной жизни, крайне деспотичного характера его, произвольных действий и подозрительных сношений с Распутиным, требует для блага и мира церкви немедленно отстранить архиепископа Алексия от управления Владимирской епархией способом, каким Вы признаете возможным, поручив временно управление епархией старшему викарию. Подробная мотивировка постановления съезда будет представлена особо»[86].

Одновременно было решено письменно сообщить архиепископу Алексию о постановлении съезда, что и сделали утром следующего дня. Архиепископ попытался противостоять, собрать своих сторонников и провести митинг в свою защиту, но, поняв, что большинство не на его стороне, отказался.

4 мая в утреннем заседании, перед тем как перейти к рассмотрению проекта программы, съезд почтил вставанием память «борцов, павших за свободу», пропел общим хором «со святыми упокой…» и «вечная память». Объявлено было о денежном сборе в пользу освобожденных политических[87].

5 мая, утром, съезд приступил к рассмотрению вопроса об отношении церкви к государству. Предложена была следующая формула:

«а) Православной церкви, наравне с другими религиозными общинами, должна быть предоставлена свобода самоопределения в ее устройстве, управлении и жизни.

б) Государство, одинаково относясь ко всем религиям, должно признавать за Православной церковью, как и за всеми другими религиозными общинами, культурно-общественное значение, значение публично-правовых установлений и обязано оказывать всем своим гражданам материальную поддержку и содействие в удовлетворении их религиозных потребностей.

в) Ведомство православного исповедания заменяется Министерством исповеданий, которому поручается наблюдение за всеми религиями в России и осуществление государственной поддержки и покровительства им, как высшим ценностям публично-правового характера».

Выборы нового правящего архиерея были назначены на 8–9 августа. Синод 7 августа командировал во Владимир архиепископа Московского Тихона (Беллавина) для наблюдения за прохождением епархиального съезда и придания легитимности его решениям.

С 8 по 12 августа 1917 г. во Владимирской епархии прошли три важнейших церковных события:

а) съезд для избрания епископа на вакантную Владимирскую кафедру,

б) съезд для выбора членов на Всероссийский Поместный собор,

в) очередной епархиальный съезд для разрешения текущих дел.

8 августа в зале заседаний епархиального женского училища собрались делегаты епархиального съезда. Собрание открыл архиепископ Московский Тихон, предложивший делегатам заняться предварительным выяснением кандидатов для избрания епископа Владимирского. После этого, дабы избежать в будущем каких-либо обвинений в поддержке кого-либо из кандидатов, Тихон покинул собрание.

Владимир. Успенский кафедральный собор

[Из открытых источников]

Собранию были названы кандидаты на Владимирскую кафедру, предварительно намеченные на пленарном заседании епархиального исполнительного комитета: епископ Евгений (Мерцалов), протоиерей Т. Налимов, архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский) и еще несколько человек. Председатель собрания сообщил, что от протоиерея Налимова и архиепископа Сергия получены согласия о выставлении их кандидатуры при избрании. Затем на каждого из представленных была зачитана характеристика. Для архиепископа Сергия это была статья из «Всероссийского церковно-общественного вестника», опубликованная перед выборами епископа на Петроградскую кафедру.

Голосами присутствующих были озвучены еще две возможные кандидатуры: епископ Уфимский Андрей (Ухтомский), архиепископ Северо-Американский Евдоким (Мещерский). После довольно продолжительного обсуждения остановились в конечном итоге на 4 кандидатах: протоиерей Налимов, архиепископ Сергий, епископ Андрей и епископ Евгений.

На вечернем собрании этого же дня состоялось предварительное голосование записками. При подсчете оказалось, что большинство, но не абсолютное (207 из 526) получил протоиерей Налимов; архиепископ Сергий получил 187 голосов; епископы Евгений и Андрей получили менее ста голосов каждый.

9 августа по складывавшейся новой практике состоялось торжественное избрание епископа в древнем кафедральном Успенском соборе, куда были допущены только делегаты. Божественную литургию возглавил архиепископ Тихон. Сослужили ему все викарии Владимирской епархии и многочисленное духовенство из состава съезда. После литургии был совершен молебен Спасителю, Божией Матери и владимирским чудотворцам.

По окончании богослужения начался акт избрания правящего архиерея из числа выдвинутых накануне кандидатов. Каждому делегату вручили бюллетень, куда следовало вписать имя избираемого архиерея. На солее были поставлены три урны для опускания избирательных бюллетеней. Урны в присутствии архиепископа Тихона были осмотрены и запечатаны. Вокруг каждой урны встали члены распорядительной комиссии. Избиратели вызывались по списку; подходя к урне, они предъявляли свои делегатские билеты и опускали бюллетень. Благодаря этим мерам подача избирательных бюллетеней проходила в полном порядке.

Подсчет поданных записок производился комиссией под непосредственным наблюдением архиепископа Тихона. Результаты голосования оказались следующие: архиепископ Сергий получил абсолютное большинство голосов (307), протоиерей Налимов – 204, епископ Евгений – 27. Тотчас был составлен акт, который затем торжественно был прочитан с амвона собора. После этого новоизбранному Владимирскому иерарху было провозглашено трижды «аксиос» и началось пение общим хором избирателей торжественной церковной песни «Тебе Бога хвалим»… Пение было стройное и одушевленное. Чувствовалась вся важность только что совершенного церковного акта, давно забытого в Русской церкви, акта избрания паствой своего архипастыря. Для Владимирской епархии этот акт имел особенную важность: три месяца тому назад владимирская паства в лице своих представителей на епархиальном съезде порвала общение со своим архиепископом и выразила желание избрать епископа по сердцу своему. Теперь ее желание исполнилось: она получила право избрания и осуществила его. Свершившийся выбор, кажется, удовлетворил всех.

По окончании выборов епархиальный съезд, пока еще заочно, приветствовал своего нового архипастыря и выразил желание видеть его во Владимире до окончания занятий съезда. Архиепископ Сергий, бывший в тот момент в Москве, получил извещение об избрании и сообщил об этом на заседании Синода. Он получил разрешение от Синода и утром 10 августа отправился во Владимир[88]. В четыре часа дня владимирская паства уже встречала на городском вокзале своего правящего архиерея Сергия (Страгородского). В состав депутации вошли епархиальные викарии, представители от епархиального съезда, Духовной консистории, духовно-учебных и прочих заведений.

В Успенском соборе владыку торжественно встретили и преподнесли икону и хлеб-соль. Архиепископ выслушал встречавших, затем приложился к мощам и Владимирской иконе Божией Матери, вошел в алтарь. По окончании краткого молебствия он обратился к собравшимся с речью, проводя мысль, что православным христианам в нынешнее сложное время нужно прежде всего искать царствия Божия, а «остальная вся», т. е. устроение внешней жизни «приложатся». Из собора архиепископ Сергий отбыл в свои покои, а вечером посетил епархиальный съезд, где в это время происходили выборы членов делегации от Владимирской епархии на Поместный собор. Ознакомившись с ходом выборов, владыка обратился к съезду с речью, в которой благодарил представителей клира и мирян за оказанное ему избранием на Владимирскую кафедру доверие, обещал послужить по мере своих сил Владимирской церкви. Простота и приветливость нового архипастыря произвели на съезд приятное впечатление. Одушевленным пением «ис полла эти деспота» проводили владыку со съезда.

Сразу после избрания Сергий произвел первоочередные назначения приходского духовенства, а также сформировал новый состав Епархиального совета, который должен был заниматься церковными проблемами в его отсутствие. На большее не оставалось времени, вот-вот в Москве должен был начаться Поместный собор и там с нетерпением ожидали его приезда. Сергий возвращался в Москву вместе с делегацией на Собор от Владимирской епархии, в которую вошли протоиерей Н. Преображенский; псаломщик А. Авдиев; миряне А. Овсяников, В. Добронравов и Н. Малицкий[89].

Речь архиепископа Владимирского Сергия

(Страгородского) при первом вступлении

во Владимирский кафедральный собор

10 августа 1917 г.

Приветствую вас, возлюбленные братия, моя возлюбленная паства, избиратели мои, призвавшие меня на служение к вам, в вашу Владимирскую епархию.

Вчера состоялось избрание мое, сегодня я здесь приветствую вас. Приехал я так скоро, повинуясь вашему зову, с одной стороны, чтобы поскорее ответить на вашу любовь своею готовностью послужить вашему спасенью, а с другой стороны, потому что до Собора осталось так мало времени, что выбрать другой день для посещения трудно, а между тем оставаться на Соборе и называться по имени епархии, не побывав в ней, неудобно. И вот мне хотелось повидать вас, соединиться с вами в общей молитве, дабы отсюда, напутствуемый молитвами, я мог ехать на Собор.

Итак, да благословит Господь Бог наше совместное первое моление и да дарует Господь Бог мне послужить в меру сил моих и духа, вашему спасению. Может быть, некоторые ждут от меня пространного слова, может быть, хотят, чтобы я объяснил, что я намерен делать, какие у меня планы относительно церковного устроения. Но я думаю, что теперь, при первой встрече, слова останутся словами, так как, мало зная здешнюю обстановку, будучи мало знаком с вашими нуждами, считаю, что много распространяться нет особенной надобности и цели. И вот в настоящую минуту, когда я думаю, что мне нужно делать, как установить наши взаимные отношения, как уврачевать здешние церковные болезни, по выражению о. кафедрального протоиерея, какое лекарство, пластырь приложить к ранам, мне кажется, что все это потом сами собою обстоятельства укажут. Теперь же напомню вам слова Спасителя: ищите же прежде всего Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам (Мф. VI, 33). Если мы будем в своей жизни руководствоваться какими-нибудь земными целями, стремлениями, искать того, что присуще земле и на земле останется, то мы не достигнем той радости, того мира духовного, к которому мы стремимся, потому что земное не удовлетворит нашу душу, если только мы не будем искать Царства Божия, если не будем освещать мысли, слова, действия единым на потребу – нашей верой, нашим упованием на Бога, желанием исполнять Его волю и надеждой на Него, а не наши силы. Так обстоит и в отношении клира и мирян, архиерея и клира с мирянами. Если будем искать взаимного угождения, взаимной лести, то горе будет нам; горе будет нам, если станем строить на таком основании свои взаимоотношения, если таким цементом будем связывать себя в союз, потому что такой союз будет непрочен и наш мир будет не мир Христов и не к такому миру призывал нас Господь. Не даром Он сказал: не мир пришел я принести, но меч (Мф. X, 39), т. е. пришел принести не то, что льстит друг другу, что льстит страстям, низменным привычкам. Нет, Господь пришел, чтобы послужить делу общего спасения, положить душу за спасение всех. Станем и мы во взаимных отношениях искать прежде всего Царства Божия и правды Его, будем стремиться к тому, чтобы в наших взаимных отношениях не было лицемерия, ни угодливости или еще чего-нибудь недостойного Церкви Божией. Будем искать правды Божией, любви Христовой, будем в мире друг с другом во имя Христа, будем друг другу помогать в общем спасении нашей души, и тогда все земные отношения, земные нужды найдут свое удовлетворение; тогда все у нас будет хорошо, потому что все будет согрето любовью Христовой, одушевлено благодатью Божией, направлено к той цели, к какой должно быть направлено. Царство Божие все освятит, все исправит, умиротворит страсти, даст силу и мудрость найти пути к тому, как приблизить, насколько возможно, общее спасение.

И вот теперь, в первый раз молясь с Вами, я молю Господа, дабы Он открыл нам то, что открыл младенцам, что скрыто, по Его словам, от премудрых века сего (Мф. XI, 25), что составляет единое на потребу для спасения душ наших. В этом заключается главное счастье, главное, к чему мы должны стремиться. Если оно у нас есть, то все остальные отношения наши будут мирны, радостны и наша жизнь будет провозглашением Царства Божия на земле, которое откроется в будущем веке. Будем же стремиться к этому, будем помогать друг другу как взаимным усердием к вере, храму Божию, так и нашей взаимной молитвой друг за друга, потому что как пастырь обязан молиться за пасомых, так и пасомые за пастыря.

Если каждому из нас в отдельности тяжело идти в гору, если слабый человек требует помощи, то тем бо-лее требует помощи тот, кто не только должен впереди идти, но и других вести, слабых поддерживать, немощных укреплять. Сколько нужно для этого силы веры, сколько духовной ревности. Вот почему нужны усиленные молитвы всех вас, чтобы Бог помог мне совершить мое служение, чтобы Ваши чаяния оправдались, чтобы Ваши молитвы были услышаны, и Владимирская церковь нашла умиротворение и исцеление и дальнейшая жизнь ее потекла бы мирно и радостно.

Да благословит Господь Бог вас, да укрепит вседействующей благодатью и да поможет нам исполнить служение друг пред другом по нашей силе и по той благодати, которую Господь дал каждому из нас. Прошу ваших молитв и прошу принять меня с миром.

Владимирские епархиальные ведомости. 1917. № 31. С. 289

Днем 14 августа, ближе к вечеру, Сергий Страгородский направился в Кремль, где в храмах и монастырях проводились многочисленные службы с участием иерархов и делегатов, прибывавших на Собор, а также и тех, кто планировал расположиться в кремлевских учреждениях на дни работы Собора. Сергий подходил к Успенскому собору, когда из него группами выходили верующие, священники, а потом и иерархи. Среди них он сразу же заметил своих знакомых: митрополита Киевского Владимира (Богоявленского), архиепископов Тифлисского Платона (Рождественского) и Московского Тихона (Беллавина). Они о чем-то на ходу беседовали. Подойдя, Сергий услышал последние слова архиепископа Тихона: «Пойдемте, пойдемте, владыки нас приглашали». Завидев Сергия, они и его увели с собой. Оказалось, в Чудовом монастыре проживали архиепископы Новгородский Арсений (Стадницкий) и Петербургский Вениамин (Казанский). Хозяева и гости устроились на скромный чай, намереваясь хоть немного передохнуть перед вечерними службами, обменяться новостями и впечатлениями и подготовиться к завтрашнему дню – дню открытия Собора. Вот здесь-то Сергий и раскрыл причину своего появления в Кремле. Привстав из-за стола, он огласил только что им полученный указ Синода об утверждении Временным правительством архиепископов Тихона, Вениамина и Платона в звании митрополитов с правом ношения белых клобуков. Все присутствовавшие сердечно поздравили новых митрополитов.

Располагалась на улице Божедомка, д. 3 (с 1941 г. – Делегатская). В дни работы первой и второй сессий Поместного собора здесь проживало большинство соборян. Летом 1918 г. здание было национализировано. В нем разместился так называемый 3-й Дом Советов, помещения которого предоставлялись для проживания делегатов различных партийно-советских съездов и для проведения массовых мероприятий, в том числе проводимых религиозными организациями.

Московская духовная семинария

[Из открытых источников]

15 августа в Москве торжественно открылся Поместный собор – первый за последние 200 лет, с эпохи Петра Великого. С семи с половиной часов утра в 25 монастырях и церквах за пределами Кремля архиерейским служением были совершены литургии. Одновременно во всех кремлевских соборах литургии возглавляли наиболее авторитетные архиереи. Архиепископ Сергий совершал литургию в Чудовом монастыре. Чуть позже крестные ходы от всех московских приходов со всех концов города направились на Красную площадь. На Лобном месте разместились архиереи – члены Собора. Был отслужен краткий молебен, чтобы «Господь призрел на собравшихся вкупе верных людей Своих во еже благоугодно совершити им устроение Православныя церкви Российския и о спасении Державы Российской».

Торжественное богослужение на Красной площади в день открытия Поместного собора Российской православной церкви

15 августа 1917

[Из открытых источников]

По окончании торжеств в покоях митрополита Московского в Троицком подворье, что на Самотеке, в три часа дня состоялась праздничная трапеза для всех преосвященных и некоторых именитых членов Собора из пресвитеров и мирян.

Согласно своему Уставу Собор действовал через посредство: 1) общего собрания, 2) Соборного совета, 3) Совещания епископов, 4) отделов, 5) председателя и товарищей председателя Собора, 6) секретаря и его помощников. Планировалось в течение августа – сентября сформировать все необходимые органы управления.

17 августа в Епархиальном доме (Лихов пер., 6) начались первые деловые заседания Собора, неожиданно доставившие неприятные минуты Сергию Страгородскому. Сначала его, что называется, прокатили на выборах председателя Собора: его кандидатура при голосовании получила всего один голос! Председателем Собора был выбран митрополит Тихон (407 голосов «за», 3 – «против»). По всей видимости, соборяне следовали традиции избирать во главе церковных соборов первых епископов городов, где они проходили. Затем при выборах заместителей председателя от епископов за Сергия подали голос лишь 18 человек! Избранными оказались архиепископы Новгородский Арсений (Стадницкий) и Харьковский Антоний (Храповицкий). Не прошел Сергий и в состав Соборного совета от епископов, получив лишь 17 голосов. Избранным стал митрополит Тифлисский Платон (Рождественский). Иными словами, Сергий Страгородский оказался вне состава руководящих соборных органов.

Не удалось ему возглавить и сколько-нибудь важные соборные отделы. Можно рассматривать как утешение его избрание и утверждение в качестве председателя далеко не главного отдела о церковном суде[90]. Да и в соборных стенограммах в течение всей первой сессии имя Сергия встречается в редчайших случаях: как будто он был и вместе с тем его не было?! Нет его среди докладчиков, среди участвующих в дискуссиях; не привлекался он и к подготовке проектов соборных документов и посланий. Вполне можно согласиться с мнением архиепископа Иоанна (Разумова): «Это было знаменательное предвестие: на всем протяжении Собора архиепископ Сергий играл роль, совершенно несоответствующую его значению»[91]. Можно предположить, что во многом эта «отстраненность» Сергия Страгородского есть следствие критического отношения в церковном сообществе к его участию в «львовском» Синоде.

Важную роль в работе Собора играло совещание епископов, на котором в предварительном порядке рассматривались основные вопросы повестки дня заседаний, состав и председатели отделов, обсуждались и окончательно принимались соборные документы и решения. Понятно, что Сергий, как член Собора и член Святейшего синода, наконец, как правящий архиерей, не мог быть отстранен от деятельности этого органа. Более того, Сергий принимал в его работе самое активное участие, может, тем самым восполняя свое «отсутствие» во всем остальном?

2 сентября в одном из залов Епархиального дома собралось первое организационное собрание одного из важнейших отделов – о высшем церковном управлении. Открыл его старейший из присутствовавших иерархов Сергий Страгородский. В соответствии с накануне принятым решением совещания епископов архиепископ Антоний (Храповицкий) рекомендовал отделу на место его председателя епископа Астраханского Митрофана (Краснопольского), указав, что «как бывший в Думе» он сможет быть деятельным распорядителем работы в отделе, где решается вопрос о патриаршестве. При этом Антоний, передавая свое впечатление о настроениях на открывшемся Соборе, отметил, что он видит, как формируются два течения: «православно-церковное» и «протестантское». После этих слов поднялось страшное волнение со стороны профессорского состава Собора, принявших на свой счет обличение – «протестантское». Страсти столь бушевали, что пришлось Сергию устроить перерыв в заседании отдела. После соответствующей успокоительно-разъяснительной работы в перерыве спустя время вновь открыли собрание отдела. Заслушали извинение Антония, который, как он выразился: «не то хотел сказать, что сказал», и только после этого благополучно довели его до логического конца – избрали председателем епископа Митрофана. Епископ в своем слове грозил антипатриархистам и клятвенно обещал провести необходимое решение о восстановлении патриаршества в отделе и внести готовую формулу на рассмотрение Собора.

27 сентября в помещении Московского митрополита, с шести до половины десятого вечера, проходило очередное совещание епископов. Подводился итог полуторамесячной работе. Было очевидным, что ожидания быстро решить все проблемы, накопившиеся за 200 лет, оказались иллюзорными. Потому было решено распределить проблемы на первостепенные, необходимые к решению в течение первой сессии и другие, которые можно было отложить. К числу первых отнесли вопросы о высшем церковном управлении; об епархиальном управлении; об отношении Церкви к государству. Бурное обсуждение проходило и во время заседания, и в перерывах, в кулуарах. То здесь, то там собирались группы соборян, объединенных общим интересом к «патриархистам» и «антипатриархистам», и оттачивали свои аргументы «за» и «против».

– А вот, владыка, помнится, что на заседаниях Предсоборного совета, – присаживаясь во время перерыва за чайный стол к архиепископу Арсению (Стадницкому), проговорил Сергий (Страгородский), – Вы были противником патриаршества.

– Да, не отказываюсь… был.

– А что сейчас?

– Да я и сейчас еще в размышлениях. Я не против патриаршества принципиально, как формы управления или возглавления церкви. Я сомневаюсь в своевременности вынесения этого вопроса…

– Зато владыка Антоний Храповицкий считает только сейчас и только сегодня это сделать необходимо.

– Мне так в нынешнем бурном общественном состоянии не кажется. Сдается мне, что не созрели мы – ни иерархи, ни пастыри, ни уж тем более миряне – к такому кардинальному изменению. Пусть бы был председатель Синода, а года через три можно было бы и усвоить сан патриарха наиболее достойному иерарху.

– А я склоняюсь к мнению Антония. Как раз в житейском море и могут произойти изменения, которые надолго, если не навсегда отодвинут этот вопрос. Да и антипатриархисты наши не дремлют… Пойдемте в залу, призывают. – И уже на ходу Арсений как бы заключил состоявшийся разговор: «Будущее покажет, кто прав. Буду бесконечно рад, если мои сомнения окажутся напрасными. Однако при всем своем мнении я публично выступать против патриаршества не буду».

Днем 25 октября приехавшие из Петрограда члены Собора сообщили о штурме Зимнего, низложении Временного правительства, решениях Всероссийского съезда Советов – единственного на тот момент из оставшихся легитимных органов власти в стране. В работе Собора был объявлен перерыв. На улицах города и вокруг Кремля начались и в течение нескольких дней происходили столкновения «белых» и «красных». Попытки соборян выступить в качестве миротворцев оказались бесполезными: ни тем, ни другим усилия церкви были не нужны; и те, и другие надеялись исключительно на военную силу.

Утром 28 октября, после нескольких дней перерыва, соборянам, хотя и не в полном составе (346 чел.), наконец-то удалось собраться в Епархиальном доме. Бурная дискуссия, подчас переходившая в перепалку, завершилась решением прекратить прения по вопросу о патриаршестве и перейти к практическим шагам по восстановлению патриаршества.

На пленарном заседании, состоявшемся 30 октября 1917 г., обсуждался только один вопрос: о порядке избрания патриарха. Определили способ, заведомо многоступенчатый: наметить записками по одному кандидату из членов Собора как епископов, так и клириков. После чего, опять же голосованием, избрать троих кандидатов. Только потом из этих троих избрать жребием одного, который и станет патриархом Московским и всея России. В ходе голосования по выдвигаемым кандидатам на патриарший престол были названы имена 25 человек. Безоговорочным лидером стал архиепископ Харьковский Антоний (Храповицкий), получивший 101 голос. Со значительным отставанием следовали архиепископ Тамбовский Кирилл (27 голосов), митрополит Московский Тихон (23), митрополит Тифлисский Платон (22)… Имя архиепископа Владимирского Сергия (Страгородского) оказалось в последних рядах списка. За него подали лишь пять записок!

31 октября на пленарном заседании выборы продолжились. Собравшимся членам Собора (309 чел.) нужно было наметить имена трех кандидатов из 25 накануне избранных. Каждый член Собора мог подать записку с указанием трех имен. Проходил тот, кто набирал более половины голосов (т. е. как минимум 155 голосов). По первому голосованию необходимое число голосов (159) набрал только архиепископ Харьковский Антоний (Храповицкий), и таким образом он становился первым кандидатом в патриархи. Второе голосование определило следующего кандидата, им стал архиепископ Арсений (199 голосов). По итогам третьего голосования выбранным оказался митрополит Московский Тихон (162 голоса). Что касается Сергия Страгородского, то в первом туре за него проголосовали 14 членов Собора; во втором – 4, а в третьем за него никто не проголосовал.

Антоний (Храповицкий), архиепископ Харьковский

[Из открытых источников]

Арсений (Стадницкий), архиепископ Новгородский

[Из открытых источников]

Тихон (Беллавин), митрополит Московский

[Из открытых источников]

4 ноября 1917 г., когда в Москве большевики окончательно победили и заняли Кремль, Собор принял Определение о восстановлении патриаршества. На следующий день, в воскресенье, было назначено торжественное богослужение и выбор патриарха по жребию из трех намеченных кандидатов.

Поскольку доступ в Кремль был закрыт, и было невозможно провести выборы в Успенском соборе, где традиционно избирались русские патриархи, то решили свершить выбор в кафедральном храме Христа Спасителя. Чтобы сохранить сопричастность, сделать видимым духовное соединение этих храмов и тем легитимизировать до́лжный состояться акт, было решено доставить в храм Христа Спасителя чудотворную икону Владимирской Божией Матери из Успенского собора Кремля.

Ранним утром 5 ноября к Спасским воротам Кремля пришла депутация от Собора: Июдин, Уткин, Арапов. По предварительной договоренности с Военно-революционным комитетом их пропустили, и они пришли в Чудов монастырь, где проживал митрополит Тифлисский Платон (Рождественский). Вскоре он вышел к делегатам, и все вместе они направились к Успенскому собору. Вызвали сторожа.

– Откройте собор, – обратился митрополит.

– Не могу, нет приказа.

– Я служил у вас, почему не отворяете? – Это же митрополит! – вставили свои слова делегаты.

– Я знаю, что митрополит, но нам не велено никому открывать. Идите к коменданту. Прикажет – открою!

Видя бесперспективность перебранки, митрополит Платон пошел в комендатуру. Возвратился он через пару часов в сопровождении коменданта.

– Икону берите, благо ничего с ней в военные дни не стало, – комендант показал рукой в сторону царских врат иконостаса, где слева от них она и находилась. – Но, выносить из собора и Кремля, а потом нести по улице до храма Христа Спасителя можно только закрыв ее пеленой.

Так и пришлось митрополиту Платону и трем его сопровождавшим с «завернутой» иконой поспешить в храм Христа Спасителя, где завершались последние приготовления к службе. Икону поставили перед алтарем, а перед ней на столике разместили запечатанный ковчежец с записками имен трех кандидатов в патриархи. В ходе торжественного богослужения «вынутием жребия» был определен одиннадцатый патриарх Московский и всея России. Им стал митрополит Московский и Коломенский Тихон (Беллавин).

Тихон (Беллавин), патриарх Московский и всея России

1917

[Из архива автора]

По результатам переговоров с новой властью удалось получить разрешение на проведение 21 ноября, теперь уже в кремлевском Успенском соборе, интронизации вновь избранного патриарха, а также получить необходимые реликвии для новоизбранного патриарха из Патриаршей ризницы. В этот торжественный день Сергий Страгородский был среди тех иерархов, коим выпала честь сослужить новоставленному патриарху Московскому.

Одним из первых деяний патриарха Тихона стало присвоение «во внимание к высокополезному для Православной церкви святительскому служению» сана митрополита пяти иерархам. Первым среди них был назван Сергий Страгородский[92]. С этим его поздравила прибывшая 3 декабря в подворье Валаамского монастыря, где проживал Сергий, делегация Владимирской епархии. Владыка встретил их, имея на себе знак митрополичьего достоинства – белый клобук, и принял от них приветствие.

После торжественного избрания и интронизации патриарха Собор продолжил свои деловые заседания.

Заседание Поместного собора

Ноябрь – декабрь 1917

[Из открытых источников]

2 декабря на пленарном заседании Собора было принято определение «О правовом положении Российской православной церкви». Первые его два пункта (из 25) гласили:

1. Православная Российская церковь, составляя часть единой вселенской Христовой церкви, занимает в Российском государстве первенствующее среди других исповеданий публично-правовое положение, подобающее ей как величайшей святыне огромного большинства населения и как великой исторической силе, созидавшей Российское государство.

2. Православная церковь в России в учении веры и нравственности, богослужении, внутренней церковной дисциплине и сношениях с другими автокефальными церквами независима от государственной власти и, руководствуясь своими догматико-каноническими началами, пользуется в делах церковного законодательства, управления и суда правами самоопределения и самоуправления…[93]

Этот документ церковь намеревалась внести в Учредительное собрание[94], когда будут утверждаться новые государственно-церковные отношения. С ним должны были ознакомиться духовенство, церковный и приходской актив.

Восстановление патриаршества меняло систему высших органов церковного управления. Собор спешил до перерыва успеть завершить все ранее намеченные первоочередные дела. Одним из таких было избрание членов Священного синода и Высшего церковного совета. Этот вопрос обсуждался на пленарном заседании 7 декабря. В ходе двухступенчатых выборов митрополит Сергий (Страгородский) вошел в состав Синода, к компетенции которого были отнесены дела вероучительного, канонического и литургического характера[95]. Синод заботился «о нерушимом сохранении догматов веры и правильном их истолковании», контролировал перевод и печатание богослужебной литературы. На следующий день прошли выборы в Высший церковный совет[96]. В сформированном высшем церковном управлении (патриарх, Священный синод, Высший церковный совет) патриарху отводилась важная роль, но управлять Церковью единолично, без согласия коллегиальных органов – Синода и Совета, он не мог. Говоря современным языком, сложилась система сдержек и противовесов, когда каждая из сторон не могла выйти за рамки предписанных ей прав и обязанностей, и только все вместе они могли осуществлять управление Церковью.

9 декабря закрылась первая сессия Собора. Соборяне разъезжались по своим епархиям. Возвратился и митрополит Сергий во Владимирскую епархию. Местом пребывания он избрал Рождественско-Богородицкий мужской монастырь, расположенный в старой части города, на холме, господствующем над Клязьмой и заречной частью пригорода.

Владимир. Рождественско-Богородицкий мужской монастырь

Открытка

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Общественно-политическая обстановка в губернии была уже совсем другой, чем в дни его избрания на Владимирскую епархию. В течение октября – декабря в губернии был сформирован Военно-революционный комитет и под его главенством была установлена советская власть, которая повсеместно приступила к реализации первых декретов Совнаркома, включая и те, что так или иначе касались «религиозного вопроса».

В. И. Ленин, председатель Совнаркома РСФСР

Фотограф М. С. Наппельбаум

Петроград. Январь 1918

[РГАСПИ. Ф. 393. Оп. 1.

Д. 28]

…К середине января 1918 г. по срочным телеграммам патриарха в Москву возвращались члены Собора. В Троицком подворье, что на Самотеке, 18 января, с пяти до восьми вечера, заседал Соборный совет, спешно рассматривавший документы и материалы к открывавшемуся в субботу, 20 января, первому заседанию второй сессии Собора. Основное внимание было сосредоточено на проекте текста послания патриарха к открывающейся сессии, подготовленном протопресвитером Николаем Любимовым. Безнадежность, наверно, так можно характеризовать ощущение, буквально разлитое в воздухе подворья… Принятые на тот момент декреты Совнаркома кардинально меняли положение религиозных организаций, вводили новые правила жизни; шла национализация церковного и храмового имущества; производились аресты духовенства по обвинению в «контрреволюции»; из губерний высылали иерархов; отсутствовали какие-либо возможности диалога с властью… наконец, широко распространялись слухи о принятии в ближайшее время декрета об отделении Церкви от государства… Вместе с тем, все ощущали, что молчать нельзя, следует протестовать. Как записал в своем дневнике митрополит Арсений Стадницкий о проекте:

«Грамота краткая, но очень сильная. Думается, что результатом этого послания будет арест патриарха, принимая во внимание ту безумно-решительную экспериментальную по части социализации политику, какую ведут современные властители, не останавливающиеся ни пред чем. Мы с патриархом говорили о такой возможности; он хладнокровно смотрит на эту перспективу, от которой никто из нас теперь не застрахован. Буди воля Божия! По подписании им исправленного проекта послания, он и мы все перекрестились, оградив себя силою Креста»[97].

Предчувствия оправдались… Оглашенное в пленарном заседании открывшейся второй сессии Собора патриаршее послание соборянами было воспринято однозначно как протест против «церковной политики» и объявление войны «Советам». Совнарком ответил на «вызов Церкви» принятием декрета об отделении церкви от государства… Противостояние стало реальностью.

Как вновь назначенному на новую кафедру Сергию дали возможность более других побыть во Владимире, чтобы обустроить епархиальные дела. Но все же к 16 февраля 1918 г. он возвратился в Москву. Это был день первого совместного заседания новоучрежденных высших органов церковного управления – Священного синода и Высшего церковного совета. В соборной палате секретарь Собора П. В. Гурьев огласил «Определение о высших церковных органах». После этого патриарх Тихон попросил остаться в зале членов этих учреждений, и началось первое совместное заседание Священного синода и Высшего церковного совета.

Митрополит Сергий, как и остальные члены этих органов, ощущал всю необычность происходящего. Подводилась черта под целой эпохой жизни России, Православной церкви и российского народа. Почти 200 лет назад, в 1721 г., Петр Великий учредил Святейший правительствующий синод как «око государево» для присмотра за всеми церковными делами, и вот теперь его полномочия передавались новым церковным органам. Церкви же предстояло жить вне государственной поддержки и надзора, в неведомом доселе государственном и общественном строе.

Говорили в тот день о предстоящих первоочередных работах Синода и Совета, о текущих хозяйственных и организационных проблемах Поместного собора, о действиях пастырей и мирян в защиту попираемой церкви.

Неоднократно в тот день выступал в соборном заседании митрополит Сергий. Ссылаясь на свои свежие впечатления от поездки во Владимирскую епархию, он указывал, что в условиях революционного хаоса во многих местах народ, опасаясь репрессий «безбожной» власти, отхлынул от церковных советов, и стоят опустевшие церковные здания, не опекаемые и необерегаемые в должной мере, что создает для власти повод обирать храмы, ссылаясь на их бесхозное состояние, а народ церковный их не защищает. Потому необходимо, призывал Сергий, укреплять церковные советы верными православию людьми, чтобы было кому взять храмы под свою ответственность. «Надо, – говорил он, – на местах архиереям и приходскому духовенству вырабатывать принципы и условия существования приходов применительно к ситуации, не ждать чуда, чтобы потом не оказаться в положении людей, всегда на пять минут опаздывающих на поезд».

Митрополит Сергий был чрезвычайно активен и за рамками соборных заседаний, участвуя в службах в храме Христа Спасителя, совершая богослужения в храме на Валаамском подворье, где он по-прежнему проживал, и по приглашению верующих в иных храмах Москвы. Много внимания он уделял руководству отделом о церковном суде, продолжившем разрабатывать проекты соборных определений по церковно-дисциплинарным вопросам.

28 марта отдел вынес в пленарное заседание Собора проект определения «О поводах к расторжению брачного союза». Сергий предложил обсуждать проект постатейно. Поток желающих высказаться не ослабевал вплоть до 9 апреля. Сергий неоднократно вступал в полемику, разъяснял, убеждал, но все было бесполезно. Большинство выступивших особо раздражались предложением отдела расширить поводы к разводу, и в результате окончательное решение Собора было отложено. К общему решению пришли лишь в последний день второй сессии Собора – 20 апреля[98] (см.: Приложение 1 к настоящей главе).

Вторая сессия Поместного собора рассмотрела и ряд проблем внутрицерковного устройства. Среди них вопросы епархиального управления, устройства и жизни приходской общины, учреждения единоверческих кафедр, деятельности духовных учебных заведений, расширения внешней и внутренней Миссии Церкви. Причислены были к лику святых Софроний Иркутский и Иосиф Астраханский.

Реакцией Собора, что называется на злобу дня, стали определения «О мероприятиях, вызываемых происходящим гонением на Православную церковь» (от 18 апреля) и «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни» (от 19 апреля)[99]. В них устанавливался порядок произнесения в храмах за богослужением «особых прошений о гонимых ныне за Православную веру и церковь, и о скончавших жизнь свою исповедниках и мучениках», а также «ежегодное молитвенное поминовение… всех усопших в нынешнюю лютую годину гонений исповедников и мучеников». Епархиальным властям вменялось в обязанность собирать сведения об изъятом церковном имуществе, арестованных служителях культа и прихожанах. Одновременно мирян, священников и епископов, «не покоряющихся и противящихся церковной власти и обращающихся в делах церковных к враждебному церкви гражданскому начальству и навлекающих через то на церковь, ее служителей, ее чад и достояние многоразличные беды», а также исполнявших или участвовавших в практической реализации декрета о свободе совести и иных актов государственной власти, относящихся к деятельности религиозных объединений, ждали церковные наказания: запрещение в священнослужении, извержение из сана, лишение духовного звания, привлечение к церковному суду, отлучение от Церкви.

Митрополит Владимирский и Шуйский Сергий (Страгородский) (в центре) среди православных иерархов. Слева от него – епископы Митрофан (Загорский) и Дамиан (Воскресенский); справа – Евгений (Мерцалов), Павел (Борисовский)

Суздаль, Спасо-Евфимиев монастырь. 1918

[Из открытых источников]

20 апреля 1918 г. вторая сессия Собора завершилась. Члены Собора разъезжались по своим епархиям. Сергий Страгородский выехал во Владимир. Здесь он смог обратиться к неотложным епархиальным делам: для удобства управления епархией разделил епархию на пять митрополичьих округов и пять викариатств с правом викария самостоятельно управлять епархией под руководством митрополита. Совершил ряд выездов в приходы. В проповедях, в обращениях и письмах к епархиальным советам, благочинным и викариям Сергий неизменно призывал церковнослужителей «возгревать в душах людей огонь христианской веры», всячески активизировать проповедническую и просветительскую деятельность, организовывать при храмах преподавание Закона Божьего в рамках, дозволенных декретом об отделении церкви от государства.

Удалось даже провести епархиальный съезд духовенства и мирян. В его программу входили вопросы, касающиеся положения церкви в новых условиях ее жизни, организации церковного управления и др. Обсуждался вопрос о т. н. пастырской школе, которая призвана готовить священнослужителей из лиц, не прошедших классического курса богословских наук. Этот тип школы был предложен Собором, и за нее на Соборе особенно ратовал митрополит Сергий. Однако на съезде идея организации пастырской школы вызвала бурную критику. Не совсем чувствуя особенность момента, ее оппоненты опасались, что нравственный и богословский уровень «выходцев» из этой школы будет недостаточно высок. В защиту пастырской школы выступили лишь немногие, в частности, иеромонах Афанасий (Сахаров), обращавший внимание на то, что выпускники духовных семинарий часто отказываются занимать священнические места, а потому в приходах ощущается недостаток подготовленных кадров. Действительность подтверждала предложения Сергия. Власть, выстраивая светскую государственную школу, национализировала бывшие церковные образовательные учреждения, тем самым сокращая пространство духовного образования[100].

Съезд проходил в драматической обстановке уже начавшейся национализации монастырского и церковного имущества. Нередко монастырские и культовые здания приспосабливались властями для нерелигиозных целей с учетом складывающейся военно-политической ситуации, о которой, естественно, они не доводили до сведения власти церковные. Так, во время работы съезда в Рождественский монастырь пришли войска внутренней охраны, обслуживавшие губернский отдел ЧК. Архиерей и монахи были выселены из монастыря в странноприимный дом Успенского собора[101].

Декрет «О набатном звоне»

30 июля 1918

Подлинник. Подпись В. И. Ленина – автограф

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 6771. Л. 1]

В период до открытия третьей сессии Собора в судьбе митрополита Сергия чуть было вновь не свершился новый крутой вираж, и связан он был с выборами правящего архиерея на Нижегородскую кафедру, бывшей на тот момент вакантной. 19 июня в Синод поступил рапорт временно управлявшего епархией епископа Балахнинского Лаврентия (Князева) с сообщением, что на 3 июля назначен епархиальный съезд духовенства и мирян. Приложен был и список кандидатов, выдвинутых в ходе благочиннических собраний, а также духовно-учебными заведениями и братией мужских монастырей. Неожиданно в перечне из 29 кандидатов Сергий увидел и свое имя под 14-м номером! Список был утвержден патриархом Тихоном. Для открытия епархиального съезда и руководства проведением выборов в Нижний Новгород был направлен епископ Волоколамский Феодор (Поздеевский). Ближе к дням выборов к нему присоединились другие архиереи, в том числе и Сергий Страгородский. В кафедральном соборе Преображения Господня 4 июля 1918 г. после божественной литургии и молебного пения и согласно выработанным правилам свершилось дело избрания епископа на Нижегородскую кафедру. К удивлению многих[102] в первом же туре необходимое и достаточное большинство количество голосов набрал митрополит Тифлисский Кирилл (Смирнов)[103]. Однако вступить на новую кафедру Кириллу было не суждено. В момент избрания он находился на полпути к Тифлису, к месту своего прежнего назначения от 1 апреля 1918 г. митрополитом Тифлисским и Бакинским, экзархом Кавказским. Тогда патриарх Тихон и Священный синод назначили на Нижегородскую кафедру архиепископа Американского Евдокима (Мещерского), бывшего в списке кандидатов на избрание под 13-м номером, но не набравшего ни одного голоса в первом туре голосования.

2 июля 1918 г. в Москве начала работу третья сессия Собора. Съехалось всего 150 человек, из них лишь 16 епископов. Сессия пришлась на самый кровавый этап Гражданской войны. Летом и осенью 1918 г. страна окончательно раскололась, начались масштабные военные действия противоборствующих сторон, Гражданская война дополнялась еще одной формой борьбы – взаимным террором противостоящих сил.

Из проекта Конституции РСФСР

п. 5. В целях обеспечения за трудящимися свободы совести церковь отделяется от государства, религия объявляется делом совести каждого отдельного гражданина, на содержание церкви и ее служителей не отпускается средств из государственной казны, право полной свободы религиозной пропаганды признается за всеми гражданами.

Известия. 1918. 3 июля.

На соборных заседаниях продолжались обсуждения вопросов церковной жизни: о преподавании Закона Божия в школе и за ее пределами; о деятельности высших органов церковного управления; о патриаршем местоблюстителе…

В неопубликованных стенограммах третьей сессии Собора мы встречаем и имя Сергия Страгородского. Так, 10 августа при обсуждении вопроса о школьном преподавании Закона Божия он предлагал отказаться от теоретизирования и быть ближе к реальной школьной практике:

«Постановления Собора должны иметь деловую постановку и, прибавлю, должны отвечать на вопросы, которые всего более нас занимают по определенному предмету. В данном случае суждения должны идти не о том, должен ли Закон Божий в школе иметь целью воспитание или обучение, должен ли при учебных заведениях устраиваться благолепный храм, должна ли быть в классе святая икона. Отнюдь не о том. Если мы разрешим все эти вопросы, то все же не удовлетворим нашей нужды, и наше постановление не будет иметь делового характера. Вопрос, который теперь является насущным, о том, как преподавать Закон Божий, когда он изгнан из школы и школьное преподавание его запрещено, как нам организовать преподавание Закона Божия без школы? Если мы этого вопроса не разрешим, все наши рассуждения о школьном преподавании Закона Божия окажутся совершенно бесполезными, а так как времени для соборной работы осталось мало, то все эти рассуждения теперь – непростительная роскошь. Нужно попросить Отдел, чтобы он представил доклад о преподавании Закона Божия без школы».

«О местоблюстителе патриаршего престола»

Определение Поместного собора Российской православной церкви

28 июля / 10 августа 1918 г.

1. Местоблюститель патриаршего престола избирается на время междупатриаршества.

2. По освобождении патриаршего престола, старейший из членов Священного синода, после предварительного совещания с прочими членами Синода, незамедлительно созывает соединенное присутствие Священного синода и Высшего церковного совета.

3. В соединенном присутствии, под председательством того же старейшего иерарха, члены Священного синода и Высшего церковного совета тайным голосованием избирают местоблюстителя из среды присутствующих членов Священного синода, причем избранным считается получивший более половины избирательных голосов.

Примечание. В случае если при первом голосовании никто не получит более половины избирательных голосов, производится новое голосование, причем голосованию подвергаются и те, кои не получили требуемого большинства при первой подаче голосов.

4. Местоблюститель незамедлительно об освобождении патриаршего престола и о своем избрании доводит до сведения государственной власти и сообщает (по телеграфу) всем епархиальным архиереям.

5. Местоблюститель созывает Собор для избрания патриарха, согласно соборному определению о порядке избрания патриарха, и председательствует на Соборе.

6. Местоблюститель председательствует в Священном синоде, Высшем церковном совете и соединенном их присутствии и вступает в управление собственно патриаршей областью.

7. Совместно со Священным синодом местоблюститель а) сносится с автокефальными Православными церквами по вопросам церковной жизни во исполнение постановлений Всероссийского церковного собора или Священного синода; б) обращается ко всей Российской церкви с учительными посланиями и пастырскими воззваниями; в) имеет попечение о своевременном замещении епархиальных архиерейских кафедр.

8. В период междупатриаршества за богослужением во всех храмах Российской церкви возносится моление о местоблюстителе патриаршего престола и о Священном синоде.

Примечание. В случае отпуска или болезни патриарха временное председательствование в Священном синоде и Высшем церковном совете патриарх поручает одному из членов Священного синода; в случае нахождения патриарха под судом на его место в Священном синоде и Высшем церковном совете заступает старейший из иерархов; в случае же оставления патриархом патриаршего престола или кончины действуют статьи соборного определения о Местоблюстителе патриаршего престола. Права и обязанности патриарха как епархиального архиерея переходят к архиепископу Коломенскому и Можайскому.

Собрание определений и постановлений Священного собораПравославной Российской церкви 1917–1918 гг. Вып. 4. М., 1918. С. 7–8.

Включился Сергий и в обсуждении 13–15 августа вопроса о монастырях и монашествующих, предлагая дать бо́льшую самостоятельность монастырям в регулировании их административно-управленческой жизни и общении с «миром».

Но в повестку дня Собора настойчиво «врывались» злободневные проблемы, на которые необходимо было реагировать: обсуждение и принятие Конституции РСФСР, левоэсеровский мятеж, расстрел царской семьи, принятие Наркомюстом инструкции «О порядке проведения в жизнь декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви», национализация церковного и монастырского имущества, репрессии в отношении иерархов и духовенства, расширение и обострение «красного» и «белого» террора, вторжение многонациональных войск интервентов…

В этих условиях продолжение деятельности Собора теряло смысл. Количество членов Собора таяло день ото дня. Они, что называется, голосовали ногами. 20 сентября в Епархиальном доме собрались оставшиеся немногочисленные члены Собора (чуть более 100 человек, т. е. ¹/₅ часть от всех членов Собора) на свое последнее заседание. Настроение было подавленное. Попытки в предшествующие дни связаться с Совнаркомом для решения спорных вопросов о положении церкви в новых условиях оказались тщетными. Власть все более видела в церкви политического противника. Надежд на проведение Собора через три года, согласно установленному соборными документами порядка, не было…

Собрание определений и постановлений Поместного собора (вып. 1. М., 1918)

[Из архива автора]

Ситуация еще более усугубилась после известного письма патриарха Тихона председателю Совнаркома В. И. Ленину к первой годовщине Октябрьской революции[104]. Властью оно было расценено как политический документ, как «контрреволюционная пропаганда», как свидетельство перехода церковью Рубикона (сегодня сказали бы «красной линии»). Патриарх был заключен под домашний арест, деятельность Синода приостанавливалась, жестко ограничивался доступ лиц в Троицкое подворье, где были проведены обыски и выемки документов. Против патриарха возбудили уголовное дело по обвинению в антисоветской деятельности. По поручению Синода и Высшего церковного совета профессор Н. Д. Кузнецов обратился в Совнарком с просьбой об освобождении патриарха[105], но положительного результата это не принесло[106].

Заявление членов Священного синода и Высшего церковного совета в СНК с просьбой об освобождении патриарха Тихона, переданное Н. Д. Кузнецовым

29 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 2. Д. 162. Л. 42–42 об.]

Согласно решениям Поместного собора в случае невозможности для патриарха исполнять свои обязанности председательство в Синоде брал на себя старейший по хиротонии член Синода.

Поначалу Сергий Страгородский пытался жить «на два дома»: Владимир – Москва. Но углубляющаяся и расползающаяся по российской территории Гражданская война с ее тяготами и бедами для мирного населения, фронты, приближавшиеся к Москве, развал железнодорожного сообщения, постоянный интерес ВЧК к Троицкому подворью заставили сделать выбор в пользу Москвы[107]. С декабря 1919 г. Сергий постоянно проживал в Москве. К тому же вскоре он остался старейшим по хиротонии из числа пребывавших на свободе членов Синода и возглавил работу Синода.

Если судить по еженедельным сводкам ВЧК, направлявшимся В. И. Ленину, то ситуация во Владимирской губернии не вызывала у властей каких-либо беспокойств. За весь 1920 г. лишь дважды в них упоминаются события церковной жизни епархии. Первый раз в сводке за 1–7 января сообщалось: «Духовенство начинает усиленно проповедовать слово божие – устроены в церквах и догмах частные вечерние преподавания закона божия с детьми школьного возраста. Такая школа открыта в Суздале, в с. Лапотницах Суздальского у[езда] по сведениям образован кружок святых отцов, куда вошли кулаки-старики…»[108] Второй раз в сводке за 16–20 апреля, говорилось: «Иеромонахом Серафимом ведутся духовно-философские лекции, имеющие своей целью усилить влияние духовенства. Организовывается религиозно-философский кружок из местной интеллигенции и буржуазии. При аресте близких друзей Серафима и членов кружка – делопроизводителя технической части радиодивизиона Антоньева и взводного командира той же части Виноградова обнаружен тайно установленный радиоприемник и условные знаки вызова иностранных радиостанций»[109].

…В конце марта 1921 г. очередной приход в Троицкое подворье чекистов под руководством И. А. Шпицберга обернулся тотальной проверкой всего и вся. Чекисты тщательно осмотрели все помещения, вскрывали ящики письменных столов и книжные шкафы, беззастенчиво рылись в бумагах Синода, Высшего церковного совета и канцелярии патриарха. Изымалась прежде всего переписка патриарха как с иерархами внутри России, так и письма к нему из-за рубежа. Сыщики увезли из Подворья несколько огромных коробок, доверху заполненных документами.

На следующий день, с утра, в невзрачном сером кабинете Шпицберга на Лубянке сидел спешно вызванный митрополит Сергий Страгородский.

– Вы понимаете причину, по которой вновь состоялось наше свидание, – спросил сразу следователь.

– Да, нет… Сижу в раздумье. Внутрь себя вопрошаю, а ответа нет, – отвечал Сергий.

– А как к советской власти относитесь?

– Это что вопрос с подвохом? Есть сомнения?

– Здесь принято прямо отвечать на прямо поставленный вопрос, – жестко прозвучало в ответ.

– Устами патриарха Тихона наша церковь ответствовала на такого рода вопросы. Церковь лояльна, а наши внутренние мировоззренческие убеждения – наши убеждения…

– Это все теория! А сотоварищи ваши – Антоний Храповицкий, Вениамин Федченков, Нестор Анисимов, Григорий Шавельский и иже с ними как воевали против Советской России, государства рабочих и крестьян?! Вот это – практика, дела их антисоветские!

С этим Шпицберг положил на столе перед митрополитом тексты обращений некоторых из названных лиц. – Ужель, нам забыть их вой и визг?

– Гражданин следователь, о чем мы разговариваем? Гражданская война закончилась. Многих воевавших на белой стороне власть помиловала… Церковь осуждала и осуждает участие в военном противостоянии… Верующие – граждане Российской Федерации… у них права… у них обязанности. Они, как все, работают в селах, в городах. Мы – пастыри – служим их внутренним духовным интересам, ведем к жизни вечной…

– О! Знаю, знаю… вы горазды на лекции! Но вернемся от них к делам Вашим клеветническим, противосоветским. Каяться будете?!

По изумленному лицу Сергия читалось, что он в полном неведении; растерян и сбит с толку словами следователя, да и всем тем, что уже полчаса происходило в кабинете без окон…

Посчитав, что шоковая терапия удалась, Шпицберг обратился к козырям. Из выдвинутого ящика стола он достал два листочка. Поначалу они не показались Сергию знакомыми. Шпицберг пробежал их глазами. Видимо, искал нужную цитату. Вот он поднял глаза – жесткие, злые – и стал читать… По первым же словам Сергий все понял. То было составленное им по просьбе патриарха Тихона письмо в Ватикан с благодарностью за моральную поддержку Православной церкви в жестких условиях новой политической реальности в Советской России… Следователь также увидел, что его «подопечный» все понял, уяснил, о чем идет разговор.

– Так вот, ваша практика, Иван Николаевич. А Вы мне все о теории рассказывали.

– Да, это мое письмо. Написано по просьбе патриарха Тихона.

– А как же оно в Рим то попало?

– Я не знаю.

– Клевету на власть советскую признаете?

– Нет. Мы, вернее, я, так чувствовал наше угнетенное состояние и несправедливость к нам власти.

– И все же. Вы – автор, кому письмо отдали, кто повез в Рим?

– Не знаю. Да, написал, отдал патриарху… И это два года назад было. Какие-то подробности стерлись из памяти…

– Стерлись? Значит, надо восстанавливать… Кто ответит за клевету? За связи с иностранным, противным нам, государством?

Сергий молчал.

– Давайте так, – вещал Шпицберг. – Либо память Вам помогает, и Вы идете домой… Либо память будем «лечить»… в Бутырках… Я не против, сидите сколько хотите… пока не вспомните нужные мне данные… Еще раз, в последний, спрашиваю: кто передал клевету за границу? – Сергий подавленно молчал. – В Бутырку, – прокричал часовому следователь и демонстративно захлопнул тощее (пока?) дело и встал из-за стола.

Хлопотать за Сергия взялся… бывший архиепископ Владимир Путята, в то время мечтавший не только вернуться в Патриаршую церковь, но и занять Казанскую кафедру. По его просьбе нарком просвещения А. В. Луначарский, знакомый с ним еще с дореволюционных времен, обращался к Ф. Э. Дзержинскому, намекая, что Сергий может быть использован «в советских целях».

Слово митрополита Киевского и Галицкого Антония (Храповицкого) к солдатам и офицерам Добровольческой армии

2 ноября 1919

[ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 2. Д. 717. Л. 49–50]

Слово протопресвитера Георгия Шавельского

2 ноября 1919

[ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 2. Д. 717. Л. 50–51 об.]

Неделю спустя Луначарский писал и Шпицбергу: «Дорогой товарищ. Мне кажется, что следует до отъезда Владимира Владимировича в Казань устроить так, чтобы дела с Сергием были налажены. По моему мнению, насколько я в курсе, хотя, конечно, моя информация несколько односторонняя, Сергия не стоит тормошить. По всей вероятности, restitucio in integrum[110] будет иметь место, но нужно тут действовать осторожно. В общем и целом, при нынешнем повороте на уступки крестьянству нам крайне выгодно иметь послушную нам церковь. С этой точки зрения Вл[адимир] Вл[адимирович] нам ценный человек. Я уезжаю завтра в отпуск и пробуду две недели в отъезде, но как только я вернусь – хорошо будет переговорить нам с Вами лично»[111].

Письмо А. В. Луначарского Ф. Э. Дзержинскому с просьбой об освобождении митрополита Сергия (Страгородского) из заключения

6 апреля 1921

[РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 196. Л. 1–1 об.]

Нарком просвещения, обуреваемый тогда идеей возможного «союза» советской власти и обновленной Православной церкви, обращался за помощью и поддержкой в деле освобождения Сергия из заключения и продвижения Владимира Путяты на церковные и даже нецерковные посты к председателю Совнаркома В. И. Ленину (см. Приложение 2 к настоящей главе). Правда, тот впрямую в эти дела не вмешивался, предоставив возможность своим наркомам разбираться между собой.

Спустя месяц власти все же выпустили митрополита Сергия, оставив за собой право выслать его в любой момент в административном порядке в Нижний Новгород.

После выхода Сергия из тюрьмы в его квартиру в доме на 2-й Тверской-Ямской зачастил опальный Владимир Путята. Он обхаживал митрополита, прося заступничества перед патриархом и Синодом в положительном разрешении своего судного дела, суть которого состояла в том, что во время его служения в Пензе от одной молодой особы поступило письмо с обличением «безнравственных поступков» архиепископа. Хотя Судная комиссия под председательством митрополита Владимира (Богоявленского), опираясь на данные судебно-медицинской экспертизы, вынесла в декабре 1917 г. оправдательное заключение, оно не было принято Синодом. Более того, Владимир был освобожден от управления Пензенской епархией и в целях «умиротворения» церковного общества направлен во Флорищеву пустынь, бывшую фактически монастырской тюрьмой. Владимир не подчинился, и тогда против него было начато новое дело, теперь уже по обвинению в «попрании канонических норм» или, как тогда говорили, в «церковном большевизме». Церковный суд лишил его архиерейского сана, «извергнув в первобытное состояние», т. е. «монаха Владимира». Попытки добиться пересмотра своего дела ни к чему не привели. Владимир, оставаясь в Пензе, объявил о создании в Пензенской епархии Народной церкви.

Сергий считал возможным возвратиться к рассмотрению дела Владимира Путяты и вернуть ему сан и епархию. Согласно имеющимся документам, временами к такому же решению склонялся и патриарх Тихон. Перед самой Пасхой, 5 мая 1921 г., Тихон, уступая Сергию, собрал членов Синода – митрополитов Евсевия (Никольского) и Сергия (Страгородского), архиепископов Серафима (Чичагова), Назария (Кириллова) и Михаила (Ермакова). Сам патриарх в заседании не участвовал. Как сообщают современники, оно продолжалось с вечера до утра и завершилось «поражением» Сергия Страгородского. Было признано, что «дело Путяты» не подсудно Синоду и его должен рассматривать Собор.

Подробности разбирательства изложил в письме митрополиту Арсению (Стадницкому) от 16 мая 1921 г. епископ Алексий (Симанский):

«Оказался неожиданным для всех, самым ревностным, энергичным отстаивателем надлежащей точки зрения на Владимирский вопрос митрополит Евсевий, выступивший с часовой речью и резко выговаривающий митрополиту Сергию за его прямо незакономерные действия по отношению к вопросу о принятии Владимира. Причем он заявил даже, что теперь еще не время, а впоследствии собор епископов его самого (Сергия) будет судить за многие его деяния, и, в частности, отношение его к данному вопросу есть одна из темных страниц его деятельности. В результате вопрос был сорван главным образом благодаря энергии Евсевия и поддержке его со стороны а[рхиепископа] Серафима (Чичагова)»[112].

Путята еще пытался сопротивляться и вновь обратился за помощью к наркому Луначарскому, но результат был отрицательным: никто из партийно-советских лидеров не захотел вмешиваться в столь щекотливое дело.

Владимир вынужден был покинуть Москву и вернуться в Пензу, где продолжил возглавлять самочинную «народную» Православную церковь.

Телефонограмма А. В. Луначарского В. И. Ленину

9 мая 1921

[РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 120. Л. 12, 13 об.]

События марта – мая не прошли для Сергия Страгородского бесследно. По стандартному для того времени обвинению «нарушение декрета об отделении церкви от государства» он был арестован в Москве в июне 1921 г., осужден условно на два года с обязательством проживать в Нижнем Новгороде. Вполне логично предположить, что это была месть Шпицберга за провал «дела» Путяты. Из своего нового места пребывания Сергий пытался управлять Владимирской епархией. Он озаботился прежде всего подысканием себе достойных помощников – викарных епископов. 27 июня, согласно решению патриарха и Синода, Сергий возглавил хиротонию архимандрита Афанасия (Сахарова) во епископа Ковровского, викария Владимирского. Хиротонию в Крестовоздвиженском монастыре Нижнего Новгорода совершали митрополит Владимирский Сергий (Страгородский), архиепископ Нижегородский Евдоким (Мещерский) и епископ Печерский Варнава (Беляев). Само Ковровское викариатство было учреждено в помощь епархиальному архиерею еще в июле 1920 г., и по 1921 г. им руководил епископ Леонид (Скобеев), принятый в епархию Сергием исключительно по просьбе патриарха Тихона, который и возглавлял хиротонию Леонида. При первом же удобном случае, когда свободной оказалась викарная Верненская и Семиреченская кафедра в Туркестанской епархии, митрополит Сергий поспособствовал назначению на нее Леонида. Правда, туда последний так и не выехал, ссылаясь на отсутствие транспортного сообщения, а в мае 1922 г. он вдруг, неожиданно для всех, возглавил обновленческое Высшее церковное управление.

Досталось от Шпицберга и управлявшему Московской патриаршей областью митрополиту Евсевию (Никольскому), который особо активно возражал против «возвращения» Путяты. По инициативе следователя был ликвидирован Московский епархиальный совет, а Евсевий изгнан из занимавшегося им помещения на первом этаже Троицкого подворья. Оно было изъято для нужд властей.

Серьезным потрясением для всей Православной церкви стало вскрытие мощей, широко развернувшееся с конца 1918 г. В храмах и монастырях Владимирской епархии насчитывались десятки и десятки мощей общероссийских и местных святых.

19 февраля 1919 г. патриарх Тихон направил всем правящим архиереям «доверительное» письмо с рекомендацией «устранить всякие поводы к соблазну в отношении святых мощей». Его текст был подготовлен Сергием Страгородским и после рассмотрения в заседании Синода подписан патриархом. Повсеместно архиереи тотчас же приступили к исполнению указаний патриарха, втайне от властей ревизуя состояние мощей.

Письмо патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина) правящим архиереям по вопросу освидетельствования святых мощей

17 февраля 1919

[НИОР РГБ. Ф. 257. К. 8. Д. 14. Л. 2–2 об.]

Сам Сергий Страгородский 20 февраля предложил Владимирскому епархиальному совету принять к исполнению особые правила «положения св. мощей в раки и выставления их для благоговейного поклонения верующим». Следуя им, отныне не надо было «перекладывать мощи ватой, устраивать для них особые тюфячки и другие приспособления»; необходимо было располагать «кости на прилично покрытой доске, …плотно к ней прикрепить отдельными повязками или общей пеленой (можно зашить)»; в случаях если сохранилось лишь нескольких разрозненных костей, рекомендовалось «собрать их в какой-либо приличный ковчежец (металлический или деревянный)» и поставить в раку.

В 1918–1919 гг. кампания по вскрытию мощей в основном проходила по усмотрению и инициативе местных властей. Но нельзя отрицать, что в некоторых приходах это делалось по требованиям граждан, казалось бы, еще недавно относивших себя к церкви и считавших себя православными. В середине февраля 1919 г. во Владимирской губернии в течение десяти дней были вскрыты мощи святых благоверных князей Андрея Боголюбского, Глеба и Георгия, находившиеся в Успенском кафедральном соборе во Владимире; святых Петра и Февронии в Муроме; преподобных Евфимия и Ефросинии в Суздале; святого мученика Авраамия Болгарского в здании Успенского Княгинина монастыря во Владимире. Вскрытия осуществлялись специально созданными комиссиями с привлечением духовенства и верующих. По итогам вскрытия составлялись протоколы, в которых подробно и конкретно указывалось, что было выявлено, какова сохранность «мощей» и т. д. «Результаты», как правило, публиковались в местной печати. Сами мощи либо оставались открытыми в культовых зданиях, либо переносились в музеи, где к ним выстраивались длинные очереди любопытствующих. Шок – так можно охарактеризовать внутреннее состояние многих и многих православных верующих.

Хотя Владимир и расположен относительно недалеко от Москвы, но добираться до нее по вызову патриарха для участия в работе Священного синода с каждым разом становилось все труднее. Но, как бы то ни было, в самом начале октября 1919 г. Сергию после долгих мытарств, мучительных и утомительных хлопот удалось получить разрешение на поездку в Москву сроком на три дня.

16 октября он был в столице. Разместился в подворье Валаамского монастыря и тотчас же отправился в Троицкое подворье на Самотеке, где располагался патриарх Тихон. Подъехал на извозчике… Перед ним скромный двухэтажный дом, без особых архитектурных затей. К нему примыкают небольшой сад, огород, цветники и баня. Пройдя в дом и поднявшись на второй этаж в зал заседаний Синода, Сергий присоединился к уже собравшимся приглашенным: членам Синода и Высшего церковного совета, московским благочинным, настоятелям крупных московских церквей и наместникам монастырей.

Ровно в четыре в зал вошел патриарх Тихон. Он сообщил о своих и Синода попытках связаться с властью, убедить прекратить надругательства над святынями, процитировал официальные ответы, поступившие в адрес Синода. Повис в воздухе общий для всех вопрос патриарха: «Что делать? Будем ли повторно писать во власть?».

Сергий, конечно, не мог отмолчаться. Его предложения сводились к необходимости, во-первых, добиться исполнения прежнего распоряжения патриарха об устранении во всех храмах и монастырях всякого повода к глумлению и соблазну в отношении святых мощей; во-вторых, снабдить духовенство соответствующими материалами богословского осмысления существа понимания слова «мощи»; в-третьих, убеждать мирян, что церковь никогда не связывала поклонение чудодейственным мощам с обязательным наличием «целых» тел угодников Божьих.

Патриарх, подводя итоги обсуждению, наверное, опирался на суждения Сергия и признал необходимым реализацию всех его «трех мнений». Что касается новых обращений в Совнарком, то было признано немного повременить…

В 1920 г., после принятия Совнаркомом постановления «О ликвидации мощей», предусматривавшего «ликвидацию» их во всероссийском масштабе, и утверждения циркуляра Наркомюста «О ликвидации мощей», кампания вскрытия приняла организованный партийно-государственный характер. Несмотря на протесты верующих, обращения патриарха во власть, накал кампании до середины 1920-х гг. не спадал.

Постановление СНК «О ликвидации мощей во всероссийском масштабе»

10 августа 1920

[РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 320. Л. 7, 22]

Весной 1921 г. небывалая засуха охватила наиболее хлебородные районы европейской части России и частично Украины. Летом для правительства РСФСР стало очевидным, что стране не избежать серьезных затруднений с продовольствием. По указанию председателя Совнаркома В. И. Ленина советские и партийные органы в центре и на местах начинают изыскивать финансовые, продовольственные и иные ресурсы для борьбы с надвигающимся бедствием (см.: Приложение 3 к настоящей главе).

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о докладе Комиссии по золотому фонду

11 ноября 1921

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 212. Л. 3–5 об.]

В Политбюро за вопросы, связанные с борьбой с надвигающимся голодом, «отвечал» Л. Д. Троцкий. В августе 1921 г. им были разработаны специальные тезисы о голоде, которые стали идеологическим обоснованием всех последующих действий партийно-советских органов как в центре и на местах, так и за рубежом. В ноябре 1921 г. он возглавил Специальную комиссию по учету, сосредоточению и реализации драгоценностей всех видов, где бы и в чьем бы они ведении не находились. А в марте – июне 1922 г. фактически руководил и действиями ЦК Помгола, хотя формально его возглавлял М. И. Калинин.

Голод в Поволжье

[Из открытых источников]

По указанию Троцкого в короткие сроки Президиум ВЦИК готовит, принимает, а 26 февраля публикует постановление (декрет), которое обязывало местные органы власти в месячный срок «изъять из церковных имуществ, переданных в пользование групп верующих всех религий по описям и договорам, все драгоценные предметы из золота, платины, серебра и камней, изъятие коих не может существенно затронуть интересы самого культа, и передать в органы Наркомфина со специальным назначением в фонд Центральной комиссии помощи голодающим»[113].

Как и во всех центральных губерниях, во Владимирской губернии в начале марта 1922 г. началась кампания по изъятию церковных ценностей. Практическим руководством для властей была инструкция ЦК Помгола «Об изъятии церковных ценностей». Архивные источники зафиксировали факты распространения накануне начала изъятия различного рода антиправительственных слухов и проявления недовольства со стороны духовенства и верующих. Так было, к примеру, когда Комиссия явилась в Успенский кафедральный собор во Владимире, где «толпа в числе около 150 человек потребовала от членов комиссии объяснения и была в возбужденном состоянии, что мешало работать комиссии, вследствие чего Комиссия оставила собор и не производила работу»[114].

Изъятие коснулось в первую очередь наиболее богатых храмов и монастырей епархии. Непосредственно во Владимире данной процедуре были подвергнуты 46 церквей. Если верующие желали оставить богослужебные предметы, им предлагали заменить их соответствующим денежным или материальным эквивалентом. В областной столице общий вес изъятых предметов составил около 27 пудов.

В храмах Владимирской губернии изъятие ценностей носило в целом довольно спокойный характер. Примечательно, что в сводках ВЧК отсутствовала какая-либо информация об инцидентах в ходе изъятия из храмов и монастырей Владимирской губернии.

Особняком стоят события в Шуе, которая хотя и относилась к Владимирской епархии, но административно входила в состав образованной летом 1918 г. Иваново-Вознесенской губернии. Если опираться на достаточное число сохранившихся документов, то ситуация выглядела следующим образом.

В воскресенье, 12 марта 1922 г., в городском Воскресенском соборе состоялось собрание верующих. Несмотря на то, что отдельные из присутствовавших и выступали против изъятия, все же большинство высказалось за избрание представителей от прихода, которые должны были присутствовать в храме во время работы уездной комиссии по изъятию ценностей.

13 марта в самом конце богослужения Комиссия пришла в храм, где подверглась со стороны собравшейся толпы оскорблениям и физическому насилию. Видя невозможность работать, комиссия удалилась, а толпа принялась петь благодарственные молитвы по случаю «спасения» ценностей и не расходилась до самого вечера, по временам разражаясь угрозами по адресу коммунистов и евреев.

В среду, 15 марта, на соборную площадь стекаются толпы народа, по разным данным от 3 до 6 тысяч. Раздаются погромные призывы. Подъехавшую конную милицию (8 всадников) встречают угрозами и поленьями. С колокольни начинают бить в набат. Народ все прибывал… Вызывается полурота 146-го пехотного полка, а также два автомобиля с пулеметами. При проходе красноармейцев через соборную площадь к храму из толпы по ним стреляют из револьверов, а потом красноармейцев окружают со всех сторон. Они стреляют в воздух и пытаются пробиться из толпы, но подвергаются насилию, их забрасывают поленьями со всех сторон. Четыре красноармейца оттираются толпою и жестоко избиваются. Спасая своих и пытаясь навести порядок войска стреляют… На очищенной от народа площади остаются четыре трупа с огнестрельными ранениями: трое мужчин и оставшаяся неопознанной женщина. Дополнительно были зарегистрированы 10 раненых и ушибленных граждан. Все раны легкие, с застрявшими в мягких частях пулями от рикошета или от револьвера[115].

Установлен в 2002 г. в скверике перед бывшей усадьбой Сабашниковых в Большом

Лёвшинском переулке, где в советские годы размещались Московский комитет

Красного Креста и детская больница.

Авторы памятника: скульптор-монументалист В. Цигаль; архитекторы Е. Розанов и В. Лазарев.

Ф. Нансен, будучи с 1921 г. верховным комиссаром Лиги Наций по вопросам беженцев, внес большой вклад в дело помощи голодающим Поволжья в Советской России. В 1922 г. удостоен Нобелевской премии мира «За многолетние

усилия по оказанию помощи беззащитным».

Москва. Памятник Фритьофу Нансену

[Из открытых источников]

По настоянию врачей Ленин в эти мартовские дни находился на кратковременном отдыхе вне Москвы. 17 марта он получил информацию о событиях в Шуе. Можно с уверенностью предполагать, что тогда же его посетил и Троцкий, сообщивший подробности о шуйских событиях и о своем плане по ужесточению кампании по изъятию ценностей. Было принято решение обсудить события в Шуе, а также общий ход изъятия церковных ценностей, вначале на заседании Политбюро, а затем на открывающемся 27 марта XI съезде РКП(б). В письме в Политбюро Ленин излагает свое мнение по этим вопросам, фактически во всем поддерживая позицию Троцкого.

Из письма В. И. Ленина в Политбюро

об изъятии церковных ценностей

19 марта 1922 г.

…По поводу происшествия в Шуе, которое уже поставлено на обсуждение Политбюро, мне кажется, необходимо принять сейчас же твердое решение в связи с общим планом борьбы в данном направлении. Так как я сомневаюсь, чтобы мне удалось лично присутствовать на заседании Политбюро 20 марта, то поэтому изложу свои соображения письменно.

Происшествие в Шуе должно быть поставлено в связь с тем сообщением, которое недавно РОСТА переслало в газеты не для печати, а именно сообщение о подготовлявшемся черносотенцами в Питере сопротивлении декрету об изъятии церковных ценностей[116]. Если сопоставить с этим фактом то, что сообщают газеты об отношении духовенства к декрету об изъятии церковных ценностей, а затем то, что нам известно о нелегальном воззвании патриарха Тихона[117], то станет совершенно ясно, что черносотенное духовенство во главе со своим вождем совершенно обдуманно проводит план дать нам решающее сражение именно в данный момент.

Очевидно, что на секретных совещаниях влиятельнейшей группы черносотенного духовенства этот план обдуман и принят достаточно твердо. События в Шуе лишь одно из проявлений и применений этого общего плана.

…В Шую послать одного из самых энергичных, толковых и распорядительных членов ВЦИК[118] или других представителей центральной власти (лучше одного, чем нескольких), причем дать ему словесную инструкцию через одного из членов Политбюро. Эта инструкция должна сводиться к тому, чтобы он в Шуе арестовал как можно больше, не меньше, чем несколько десятков представителей местного духовенства, местного мещанства и местной буржуазии по подозрению в прямом или косвенном участии в деле насильственного сопротивления декрету ВЦИК об изъятии церковных ценностей. Тотчас по окончании этой работы он должен приехать в Москву и лично сделать доклад на полном собрании Политбюро или перед двумя уполномоченными на это членами Политбюро. На основании этого доклада Политбюро даст детальную директиву судебным властям, тоже устную, чтобы процесс против шуйских мятежников, сопротивляющихся помощи голодающим, был проведен с максимальной быстротой и закончился не иначе как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуи[119], а по возможности, также и не только этого города, а и Москвы и нескольких других духовных центров.

РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 22947. Л. 1–4. Подлинник.

Завершившийся XI партсъезд установил сроки окончания кампании по изъятию ценностей: 15–20 мая в европейской части России и на Украине; 1 июня в остальных губерниях. На съезде были сделаны «внушения» партийным делегациям, на территории которых, как посчитал центр, результаты изъятия были «неудовлетворительными», им предложено было «повторить». В их числе оказалась и делегация Владимирского губкома. Накануне открытия съезда, 26 марта, в письме в Политбюро Троцкий писал: «…во Владимире изъятие было произведено, по-видимому, с преступной небрежностью и дало ничтожнейшие результаты. Необходимо поговорить об этом твердо с владимирской делегацией и добиться от нее проведения декрета целиком»[120].

По завершении съезда действия властей по изъятию церковных ценностей ужесточились, фактически превратившись в подобие военных операций, когда уже не требовалось каких-либо согласований с религиозными центрами, духовенством и верующими.

В последние дни марта 1922 г. митрополит Сергий прибыл в Москву для участия в работе Синода. В Троицком подворье он встречается с патриархом Тихоном. Сам факт его визита к патриарху, как и его отсутствие на расширенном заседании официальных властей, ГПУ и части православного духовенства, поддержавшего изъятие, свидетельствовал, что властные инстанции не видели в нем возможного партнера по переговорам, даже несмотря на то, что Шуя входила в состав Владимирской епархии. Однако и патриарх, и Сергий не могли в тот день обойти молчанием тему изъятия церковных ценностей. Они были едины в том, что необходимо убедить верующих и духовенство не оказывать сопротивления властям при выполнении ими декрета об изъятии из храмов предметов из драгоценных металлов для передачи их в фонд помощи голодающему населению.

Как и ранее, патриарх настаивал, что его послание от 28 февраля не содержит призыва к свершению насилия по отношению к властям. И если оно где-то так понималось, то это неправильно.

Сергий, в свою очередь, ознакомил патриарха с текстом своего послания к пастве. Патриарх, прочитав, одобрил его. В послании содержалась и оценка митрополитом Сергием послания патриарха от 28 февраля, выраженная в таких словах: «Патриарх, указав нам в своем послании церковные правила, ограждающие неприкосновенность священных сосудов для житейского употребления, ни единым словом не призвал нас к какому-либо определенному выступлению: ни к протестам, ни еще менее к защите наших святынь насилием. Его послание только предостерегает нас не относиться с легким сердцем к изъятию церковных вещей, когда есть, чем их заменить, т. е. когда наши собственные драгоценности остаются при нас»[121].

5 апреля, после нескольких дней отсутствия, в Москве вновь объявился митрополит Сергий Страгородский. Он приехал в Троицкое подворье, где у служащих пытался выяснить судьбу нового послания патриарха Тихона к пастве, которое тот обещал властям написать, чтобы еще раз разъяснить свою позицию в отношении декрета ВЦИК об изъятии церковных ценностей и призвать верующих к недопущению каких-либо насильственных мер в ходе изъятия ценностей. Но никто ничего не знал… В одном из писем, посланных Сергием из Москвы 6 апреля, указывается: «…я был у патриарха»[122]. Но, как кажется, это скорее относится к Подворью, а встречи непосредственно с патриархом, очевидно, в тот момент не было. Но о каком послании речь?

М. И. Калинин, председатель ВЦИК, председатель Центральной комиссии помощи голодающим

[Из открытых источников]

Ситуация вокруг православных храмов и среди верующей массы по вопросу об изъятии церковных ценностей была накалена до предела. В значительной мере этому способствовало патриаршее послание от 28 февраля, воспринятое в церковном сообществе и за его пределами как фактический призыв против изъятия, к защите церковного имущества[123]. Патриарх несколько раз вызывается в ВЧК, где до него была доведена озабоченность властей создавшимся положением. Одна из таких встреч, носившая весьма напряженный характер, состоялась 8 апреля. Обе стороны сходились в том, что требуется дополнительное послание патриарха в адрес архиереев, но каждая из них настаивала на собственном понимании его содержания. К позднему вечеру этого дня проект был составлен. Учитывая очень узкий круг людей, еще остававшихся рядом с патриархом на Троицком подворье, с большой долей вероятности можно предполагать соучастие в его подготовке Сергия Страгородского. Наверное, власти, нуждаясь в новом послании патриарха в целях успокоения обстановки, искали того, кто мог бы быть «полезен» патриарху. Зная позицию Сергия, изложенную им в послании к пастве, а также его близость к патриарху Тихону, власти «выпускают» Сергия из Нижнего Новгорода, где он находился в качестве ссыльного. Проект послания был передан патриархом М. И. Калинину для предварительного ознакомления. Однако власти посчитали его публикацию излишней… Думается, линия Троцкого взяла свое, и выбор был сделан в пользу массовых арестов иерархов и духовенства и расширения возможностей обновленческого духовенства в публичном пространстве.

В течение нескольких дней Сергий оставался в Москве. Неожиданно для него, хотя его пребывание в Москве и было санкционировано властями, он был арестован прямо на улице города. Его вывозят в Нижний Новгород, а затем во Владимир, где велось следствие по факту пропажи в 1918 г. драгоценных предметов из ризницы Суздальского Спасо-Евфимиевского монастыря. Среди арестованных по делу были и викарные епископы Сергия – архиепископ Павел (Борисовский), епископы Василий (Зуммер) и Афанасий (Сахаров). Иерархов обвинили в причастности к расхищению ризницы Суздальского Спасо-Евфимиевского монастыря, а также в утаивании ценностей при изъятии и в агитации против сдачи их государству.

9 июня 1922 г. во Владимире состоялся показательный суд. Все обвиняемые [кроме епископа Василия (Зуммера), в отношении которого следствие было прекращено], были приговорены к году заключения и тут же амнистированы. Однако лишь в апреле 1924 г. дело было прекращено по кассации. Скорее всего, речь шла о демонстративном запугивании и намерении тем самым внести раскол в епархиальное духовенство.

10 июня Сергий Страгородский был освобожден из тюрьмы и отправлен по месту ссылки – в Нижний Новгород.

В мае – июне 1922 г. Русская православная церковь оказалась в сложной ситуации: шли судебные процессы в Москве и Петрограде над духовенством, патриарха Тихона привлекли к судебной ответственности по обвинению в противодействии исполнению декрета ВЦИК. По существу деятельность высших церковных органов была приостановлена. На этом фоне формируется группа православного духовенства, которая добивается от патриарха передачи ей временно, до созыва Поместного собора, права решать церковные дела. Получив их, лидеры обновленчества образуют Высшее церковное управление, заявляют о необходимости созвать Поместный собор не только для определения дальнейшей судьбы патриарха Тихона, но и для проведения реформ по «обновлению» церкви.

Для обновленцев было очень важно привлечь на свою сторону как авторитетных иерархов, так и наиболее крупные епархии. В центре их внимания оказались и митрополит Сергий (Страгородский), и Владимирская епархия. У руководителей ВЦУ (А. И. Введенский, В. Д. Красницкий и др.) уверенности в том, что Сергий примет их сторону, не было. Но учитывая, что Сергий был вне епархии, обновленцы начинают действовать. Во Владимирской епархии образуются многочисленные группы сторонников «Живой церкви», которые требуют проведения епархиального съезда и перехода на сторону ВЦУ. Конференция духовенства группы «Живая церковь» Владимирской епархии постановила: «Священно-церковнослужителей, сознательно не подчиняющихся новой установленной церковной власти… удалить от службы немедленно, не останавливаясь даже перед высшей мерой церковного наказания, т. е. лишением сана».

Таким образом, епархия «уплывала» из рук митрополита Сергия и при назначении сюда епископа-обновленца могла стать бастионом этого движения, совращая в раскол духовенство и верующих.

Суд над духовенством. Митрополит Петроградский Вениамин (Казанский) дает показания

Петроград. Июнь 1922

[Из открытых источников]

В июльском номере обновленческого журнала «Живая церковь» (1922, № 4–5) к полной неожиданности для церковного мира было опубликовано официальное заявление маститых иерархов – митрополита Владимирского и Шуйского Сергия (Страгородского), архиепископа Нижегородского и Арзамасского Евдокима (Мещерского) и архиепископа Костромского и Галичского Серафима (Мещерякова) с признанием обновленческого Высшего церковного управления в качестве единственной канонически законной верховной власти.

Публично признав ВЦУ, митрополит Сергий, очевидно, исходил из желания оградить свою епархию от различных треволнений. Он надеялся перехитрить обновленцев и стоящее за ними ГПУ и, встав во главе ВЦУ как старейший по хиротонии член Синода, постепенно выправить церковный курс в православно-каноническую сторону. Сказалось и опасение утратить церковный центр и тем навредить делу церковного единства. Кроме того, в тот момент нельзя было проверить правдивость слов обновленцев о законности передачи им власти резолюцией патриарха Тихона. Но каковы бы ни были побуждения Сергия и двух других иерархов, последствия воззвания были печальными для Патриаршей церкви: массовый переход верующих в обновленчество. Среди иерархов обычными были рассуждения: уж если «мудрый» Сергий счел возможным подчиниться «Живой церкви», то и нам следует идти за ним. И десятки архиереев потянулись в обновленчество, не говоря уже о многочисленном рядовом духовенстве.

Безусловно, этот документ, за которым в последующем закрепилось название «меморандум трех», оказал влияние на углубление обновленческого раскола. После опубликования «меморандума» Сергий вышел на свободу из-под домашнего ареста и продолжил управление Владимирской епархией, но по-прежнему находясь в Нижнем Новгороде. Архиепископ Евдоким (Мещерский) цитирует строки одного из написанного Сергием летом в 1922 г. посланий митрополита, помогающие нам понять тогдашние внутренние борения митрополита:

«Церковь наша переживает в настоящее время глубокое потрясение, угрожающее самим ее основаниям… виноваты мы, пастыри и правители церкви.

Мы не хотели уразуметь знамений времени, не заметили совершившегося в народной массе переворота, радикальнее которого, может быть, уже не будет до самого конца мира. Занятые будничными мелочами, мы бездеятельно сложили руки и сомкнули глаза перед надвигавшимися на Русскую Церковь испытаниями. И вот плоды этого у всех перед глазами: церковный корабль наш не управляется никем и бедствует, обуреваемый противным ветром…

Правда, не все остались праздными зрителями церковного разрушения. Образовались несколько групп, которые и взяли на себя управление церковью. Мы не менее их желаем обновления нашей церковной жизни на Христовых началах.

Мы не менее негодуем на разные злоупотребления, вкравшиеся в церковную практику и нравы (погоня за показным благочестием, забвение духа Христова, торгашество святыней и под[обное]), за что, может быть, и пришел гнев Божий на нашу церковь.

Мы желаем обновления, но желаем, чтобы оно совершилось согласно божественному преданию нашей Святой Церкви.

Мы ревнуем о незыблемом соблюдении православной веры, издревле преданного церковного чина и церковных канонов.

Но горе нам, если и впредь мы останемся сидеть сложа руки и спокойно смотреть на церковное кораблекрушение. Спасение Церкви и нас призывает к работе, и нам нужно собраться с силами сделать со своей стороны все, чтобы с Божией помощью вывести Церковь Русскую из настоящей беды»[124].

Несмотря на признание ВЦУ, Сергий достаточно выборочно подходил к его распоряжениям. В частности, он не запрещал за богослужениями поминать имя патриарха Тихона[125]. Может, именно его позиция в отношении ВЦУ приводила к тому, что, как отмечалось в сводке 6-го отделения СО ГПУ, во Владимирской епархии в конце июля 1922 г. существовала лишь одна обновленческая группа в г. Суздале во главе с благочинным Антонином Златоустовым[126]. Дополнительные сведения о состоянии обновленчества можно почерпнуть из письма митрополита Сергия к епископу Антонину (Грановскому): «Движение Живой церкви в нашей епархии не имело сколь[ко]-ниб[удь] серьезной почвы. Духовенство (и в очень ограниченном числе) записывалось отчасти страха ради уполномоченных, коих принимало за агентов ГПУ, отчасти по недоразумению, думая, что признавать ВЦУ без Ж[ивой] ц[еркви] нельзя, и поэтому, как только недоразумение рассеялось, записавшиеся спешили вычеркнуться (напр[имер], в Коврове, где кажется единственно – и было кое-что живоцерковное, заслуживающее упоминания)»[127].

В начале июля в Москве «живоцерковники» утвердили устав своей организации. На места рассылались специальные циркуляры, предписывавшие повсеместное создание групп «Живой церкви». В июле из 73 епархиальных архиереев 37 поддержали ВЦУ. Политические декларации обновленцев обеспечили им поддержку рядовых верующих: до 70 % приходов пошли за ними.

Обратим внимание, что политика Сергия Страгородского, не спешившего к публичному противостоянию и жесткому конфликту с обновленцами, до поры до времени была свойственна не только ему. Митрополит Казанский Кирилл (Смирнов) точно также считал преждевременным принимать однозначные решения и предпринимать какие-либо действия. Именно об этом он говорил 24 июля 1922 г. в Богоявленском соборе Казани, где проходило собрание, обсуждавшее возможность участия представителей епархии в Соборе, созываемом ВЦУ в Москве. Кирилл подчеркивал, что ВЦУ – это орган, инициированный властями, а потому преследующий не столько церковные, сколько политические цели. В связи с этим, дабы не вступать в конфликт с государством, надо согласиться с такой целью ВЦУ, как проведение Поместного собора. Отправить туда своих представителей, и они должны будут отстаивать православные позиции. Если же это не удастся, надо будет объявить Собор неправославным и отказаться исполнять его решения. Общим решением собрание поддержало позицию правящего митрополита.

6–17 августа 1922 г. в Москве прошел Всероссийский съезд белого духовенства и мирян «Живая церковь» с принятием программы церковных реформ. Выделим в ней два основных положения: лояльность к власти и уничтожение патриаршества. Кроме того, съезд постановил вынести на рассмотрение собора Российской православной церкви, планировавшегося на 1923 г., вопросы о снятии церковного отлучения с Л. Н. Толстого; об отлучении от церкви участников Поместного собора 1917–1918 гг.; о лишении патриарха Тихона священного сана за контрреволюционную деятельность против советской власти и за организацию «церковной смуты».

Решения августовского съезда активно проводились в жизнь группами «Живая церковь», во множестве образующимися в областях и губерниях Советской России и постепенно подминавшими под себя приходы, сохранявшие верность Патриаршей церкви. Наверно, это был тот момент, когда стало очевидным, что настало время жесткого размежевания: с одной стороны, между обновленцами и теми, кто остался верен патриарху Тихону; с другой – внутри обновленческого движения, между различными группами его составлявшими. Конфронтационность лидеров «Живой церкви» по отношению к епископату и к оппонентам в их собственных рядах привели к тому, что внутри обновленческого движения начинаются расколы. Первоначально формируется группа «Церковное возрождение» во главе с епископом Антонином (Грановским), а вслед за этим – Союз общин древлеапостольской церкви во главе с А. Введенским и А. Боярским. Протоиерей Е. Белков основал «Союз религиозных трудовых коммун». Множество иных обновленческих мелких групп, партий и синодов образовалось в провинции – «Пуританская партия революционного духовенства и мирян» в Саратове. «Свободная трудовая церковь» в Пензе. Между ними всеми началась борьба за церковную власть, в которой нередко идеи церковного обновления отходили на второй план.

Митрополит Сергий выступил против решений обновленческого съезда «Живой церкви». В письме в ВЦУ от 25 августа 1922 г. он привел список канонических правил, которые нарушили обновленцы своими решениями и которые в его епархии приняты не будут. Однако письмо Сергия было проигнорировано[128].

5 сентября 1922 г. на собрании владимирского духовенства было зачитано письмо Сергия о необходимости выполнения решений ВЦУ до тех пор, пока не будет получен ответ на его ультиматум. Одновременно он признал протоиерея М. Тихонравова уполномоченным ВЦУ и предложил ему созвать собрание духовенства, чтобы выбрать новый состав епархиального управления из шести человек (три по предложению уполномоченного и три по выбору собрания). Уполномоченный при этом будет седьмым в составе управления, а возглавит его Сергий. 8 сентября собрание состоялось, но уполномоченный разрешил выбрать только двух священников, чтобы сохранить большинство во всех случаях за собой.

Заявление митрополита Владимирского

Сергия (Страгородского)

№ 161 А

12/25 августа 1922 г.

Н[ижний] Новгород

Кресто[воздвиженский] м[онастырь]

Высшему Церковному Управлению.

Во исполнение моего архипастырского долга, а особенно во избежание всяких недоразумений вынужден сделать настоящее заявление.

Я вполне разделяю политическую программу группы «Живая Церковь»; готов я признать и т. н. «белый» епископат, не настаиваю на возражениях и против предполагаемых изменений в порядке церковного управления и хозяйства (хотя эти изменения еще более прежнего подчеркивают всем надоевший специфически сословный характер духовного ведомства).

Но решительно протестую против тех постановлений съезда «Живой Церкви», которые приняты в отмену основных требований церковной дисциплины, а тем более вероучения. Некоторые из этих постановлений являются для меня недопустимыми безусловно, некоторые превышающими компетентность и нашего Поместного собора, некоторые не приемлемыми до этого Собора.

К первому разряду я отношу снятие отлучения с гр. Толстого (другими словами, с «толстовства», отрицавшего божество И[исуса] Хр[иста], Его рождение от Девы, воскресение плотию и др.), что все содержится в Символе Веры.

Ко второму – разрешение священнослужителям-монахам вступать в брак и оставаться в сущем сане, не исключая и архиереев. (Ср. напр[имер], VI Вселен[ского Собора] 44 и апост[ольское правило] 25); разрешение священнослужителям вступать в брак после хиротонии (вопреки ап[остольскому правилу] 26; VI Вселен[ского Собора] 6); допущение к священнослужению второбрачных (вопреки апост[ольскому правилу] 17; Вас[илия] Вел[икого правило] 12) или женатых на вдове (апост[ольское правило] 18).

Наконец, к третьему разряду – поставление во епископа женатых без разлучения с женами (VI Всел[енского Собора правило] 12).

Так как нарушение означенных правил влечет за собою безусловное запрещение и даже извержение из сана, [то] и сознательно участвовавший в священнослужении с запрещенными, или изверженными, или разрешающий такое священнослужение подпадает тому же, то

1) нарушителям я не могу и не буду давать разрешения священнодействовать в пределах моей епархии;

2) женатые епископы, впредь до рассмотрения дела на предстоящем Соборе, не будут мною признаваться в их сане, а равно и рукоположенные ими; и

3) сам я вынужден буду прекратить церковное общение как с нарушителями правил, так и с теми, кто будет разрешать такие нарушения.

Я уверен, что высказанные мною мысли разделяются огромным большинством не только архиереев и духовенства, но и (даже преимущественно) верных мирян без всякого отношения к их революционности или контрреволюционности.

Постановления «Живой Церкви» произвели великое смущение и соблазн среди верующих, и прямолинейное проведение их в жизнь до Собора может расколоть наше церковное единство. А между тем эти постановления не представляют из себя чего-либо неизбежно необходимого для церковного обновления. Наоборот, проведение их в жизнь скорее затормозит это обновление и сделает церковное общество на много, много лет невосприимчивым даже к менее существенным, но более необходимым изменениям в нашем церковном устройстве и практике.

Поэтому во имя церковного мира и во имя нашей общей ответственности пред Богом и Церковью я прошу и умоляю Высшее Церковное Управление не утверждать своею властию и тем более не приводить в исполнение указанных выше и им подобных постановлений «Живой Церкви», а отложить их до предстоящего Собора, в крайнем случае впредь до Собора представить усмотрению местных архиереев и епархиальных начальств, а равно и отдельных церковных общин вводить у себя эти новшества или нет, сохранять церковное общение со вводящими или нет. В частности, я прошу о таком предоставлении для вверенной мне Владимирской епархии.

О настоящем своем обращении к Высшему церковному управлению я постараюсь осведомить и Преосвященных викариев нашей епархии.

Сергий, митрополит Владимирский и ШуйскийАрхив УФСБ по Владимирской обл. Д. № П-9766. Л. 23–28. Заверенная копия.

Обращение митрополита Владимирского Сергия (Страгородского)

№ 168 А

23 августа / 5 сентября 1922 г.

Копия с копии

Собранию духовенства в г. Владимире

1. ВЦУ, организованное группою духовенства с А[рхиепископом] Антонином и прот[оиереем] Красницким во главе, я признал на том основании, что сам П[атриарх] Тихон не осудил их предприятия, но разрешил им принять дела Высш[его] Церк[овного] У[правления] и вызвал М[итрополита] Агафангела в Москву, чтобы возглавить Управление до Собора. Очевидно, Патриарх имел в виду, что означенная группа, как заручившаяся согласием гражданской власти, одна в состоянии обеспечить (в данных условиях) функционирование ВЦУ, а затем и созыв Собора. Поэтому Патриарх и решил воспользоваться этой группой для устроения дел церкви. Если не допустить этого предположения, тогда все действия Патриарха покажутся странными и даже прямо неблагоразумными, что совершенно на него не похоже. Зачем, напр., вызывать М[итрополита] Агафангела в Москву, где могли сразу же его арестовать, и, след[овательно], Церковь осталась бы без ВЦУ.

2. Митр[ополит] Агафангел призван был только возглавить ВЦУ в Москве, а отнюдь не быть заместителем Патриарха вообще. Самое письмо Патриарха, на которое ссылается М[итрополит] Агафангел в послании, не дает ему права на этот титул.

3. В моем обращении в ВЦУ указаны условия, под которыми я признаю возможным сохранить церковное общение с группою «Живая Церковь». Если условия эти будут нарушены и постановления съезда утверждены, я прекращаю церковное общение.

4. Ответа на мое обращение пока нет. Нет у меня данных относительно нарушения моих условий. Поэтому необходимо распоряжения ВЦУ пока исполнять (в указанных границах). Прот[оиерея] Тихонравова я признаю уполномоченным ВЦУ и предложил ему созвать собрание Влад[имирского] духовенства, чтобы выбрать состав Епарх[иального] Управления из шести человек (три по предложению уполномоченного и три независимо). Уполномоченный войдет в состав Е[пархиального] Управления сверх этого числа. Председательство будет за мною, а в мое отсутствие за Преосвященным викарием по моему назначению.

5. Означенное управление будет иметь характер лишь временный, впредь до выяснения наших отношений к ВЦУ, а равно и самого бытия ВЦУ (ввиду образования в Москве нового ВЦУ). В заключение всех призываю к миру и терпению. Не пугайтесь слухами и сплетнями. Поверьте, что я не менее Вас заинтересован в соблюдении веры и церковного порядка. Когда нужно будет, будем и головы наши полагать за веру. Но пока еще до этого дело не дошло. Бить головой о стену, м[ожет] б[ыть], и прямолинейно, и искренно, но очень неблагоразумно и для Церкви неполезно. Потерпите немного, дело само собою выяснится, и будет ясно, куда нам идти. Теперь же все еще темно. Принимать окончательное решение в таких условиях нельзя.

Митрополит СергийУФСБ по Владимирской обл. Д. № 7491. Л. 32–32 об. Заверенная копия.

13 сентября 1922 г. митрополит Сергий объявил выборы несостоявшимися и разорвал отношения с ВЦУ по причине того, что оно утвердило антиканонические решения съезда, против которых он протестовал. Об этом стало широко известно в церковной среде. К примеру, епископ Серафим (Афанасьев), викарий Уфимской епархии, в январе 1923 г. писал в одном из своих писем: «Митр[ополит] Сергий Владимирский, бывш[ий] Финляндский, признал ВЦУ, но после съезда отделился и объявил, что прекращает всякое общение с ними и не признает его ставленников»[129]. Таким образом, епархия во главе с Сергием Страгородским перешла на автокефальное управление. Порвав с ВЦУ, Сергий сохранял контакты с обновленческим епископом Антонином (Грановским).

О состоянии обновленческого движения во Владимирской области можно узнать из сводки VI отделения секретного отдела ГПУ от 14 сентября 1922 г., в которой сообщалось:

«Обновленческое движение за исключением Суздальского уезда развивается слабо. В Александровском, Гороховецком, Муромском [уездах] были попытки к объединению церковных обновленцев, но кончилось неудачей. В последний момент удалось организовать слабую ячейку в Александровском уезде, сильнее в Муромском. Муромский священник Воскресенский выпустил воззвание, в коем, “свидетельствуя о полном развале церкви, руководимой высшей иерархией, приглашает духовенство сплотиться для выработки новых форм церковного управления”. К этому воззванию подписи свои присоединили: погоста Липовец священник Беневоленский, дьякон Кудрявцев, погоста Зяблицкого протоиереи Садиков и Целебровский, с. Арефина священники Василий Соколов и Владимир Соколов, с. Иголкина священник Ушаков, с. Варежа священник Касаткин. Движению во Владимирской губернии противодействуют: епископы Афанасий и Василий, игумен Суздальского монастыря Леонтий Стасевич. Местная газета “Призыв” на церковный вопрос реагирует слабо»[130].

В сентябре 1922 г. переписка Сергия с ВЦУ, хотя и в несколько урезанном виде, была предана гласности в газете «Правда»[131]. В этой же газете была изложена и позиция обновленческого епископа Антонина (Грановского), в частности, часть его выступления на многолюдном собрании верующих в сентябре 1922 г. в московском Заиконоспасском монастыре:

«…Я сижу в ВЦУ только, чтоб соблюсти хоть худой мир, ибо худой мир лучше доброй ссоры. Кроме того, сидя в ВЦУ, я все же хоть одним своим присутствием могу ослаблять стремительность “Живой церкви” и хоть несколько сдерживать ее в подлежащих рамках. Я получаю из разных концов России жалобы на нее, на ее уполномоченных, которые своими угрозами и насилием (арестами и ссылками) вызывают сильное озлобление против нее. Особенно надо удерживать ее от приведения в исполнение следующих резолюций съезда: 1) о женатом епископате, 2) о второбрачии духовенства, 3) о переходе монахов в белое духовенство и 4) о браке в близких степенях родства»[132].

Высказанные митрополитом Сергием суждения относительно постановлений съезда «Живой церкви» сделали его персоной нон грата в обновленческой среде. По существу, это был бунт против обновленчества и открытый отход от него.

14 октября ВЦУ свергло Сергия с кафедры и назначило на его место епископа Серафима (Руженцова). Одновременно обновленцы поспешили за помощью к властям. Они не хотели, чтобы митрополит Сергий стал участником готовящегося ими Собора, распространял свои взгляды и тем подрывал авторитет обновленчества. В результате поступок митрополита рассматривался 31 октября на заседании Антирелигиозной комиссии при ЦК РКП(б), которая постановила: «Епископа Сергия оставить в прежнем положении опального»[133].

Однако, как это ни странно, когда с 29 октября по 3 ноября в Троицком подворье под председательством митрополита Антонина проходило заседание пленума ВЦУ, Сергий участвовал в нем в качестве заместителя председателя. Надо думать, в качестве «лично приглашенного» со стороны Антонина. На пленуме обсуждались и были приняты решения по таким вопросам, как борьба с последствиями голода, празднование пятилетия Октябрьской революции, борьба с церковной (приходской и епархиальной) контрреволюцией, действия Карловацкого заграничного собора.

Согласно своим «наступательным» планам, 10 декабря 1922 г. во Владимирской епархии обновленцы проводят губернскую конференцию групп «Живая церковь», которая приняла постановление о закрытии и ликвидации всех монастырей на территории Владимирской епархии с последующей передачей всех монастырских построек гражданским властям.

7 марта 1923 г. обновленцы проводят свой первый общеепархиальный съезд. Он постановил одобрить кампанию по вскрытию и изъятию мощей с передачей их в музеи. Кроме того, постановлено: «…закрыть храмы историко-археологического и художественного значения через местную власть и срочно передать их в ведение Главмузея, как памятники исторического прошлого». Председателем епархиального комитета группы «Живая церковь» был избран протоиерей Михаил Тихонравов. Власть именно с обновленческими приходами начинает правовое оформление и перезаключение договоров на пользование церковным имуществом и храмами. «Тихоновцы» теряли храмы и имущество, чем, безусловно, сужалась возможность их влияния на верующих.

Оппозицию обновленческому расколу во Владимирской епархии с лета 1922 г. возглавил викарный епископ Ковровский Афанасий (Сахаров). Среди его ближайших сподвижников были протоиерей Алексий Владычин – настоятель Спасо-Преображенского храма, благочинный церквей г. Владимира; иеромонах Георгий (Зацепин) – настоятель Троицкого прихода г. Владимира; игуменья Княгинина Успенского монастыря Олимпиада (Медведева); игумен Леонитий (Стасевич) – настоятель Суздальского Спасо-Преображенского монастыря; игуменья Мария (Либеровская) – настоятельница Суздальского Покровского монастыря.

О характере противостояния между «тихоновцами» и «обновленцами» дает представление обращение уполномоченного обновленческого ВЦУ протоиерея Михаила Тихонравова в областной отдел ГПУ. Он информирует не только об истории создания обновленческой группы, ее первых шагах в деле «церковного обновления», но и о позиции и поступках «тихоновской» церкви.

В отсутствие Сергия Владимирский губернский съезд духовенства и мирян, руководимый обновленцами, принял резолюцию, в которой говорилось: «Клеймим позором всех высших иерархов во главе с патриархом Тихоном. Да здравствует мировая революция, освободившая рабочих и крестьян от гнета капитала. Да здравствует возрождение страны рабочих и крестьян. Позор всем врагам пролетарской республики».

Дабы усугубить положение «опального» Сергия, Антирелигиозная комиссия при ЦК РКП(б) в апреле 1923 г. поставила перед ГПУ задачу приступить к допросам митрополита по поводу его активной деятельности во времена Поместного собора и как члена Священного синода; после чего, собрав обличительный материал, привлечь в качестве обвиняемого по «делу» патриарха Тихона[134].

Заявление уполномоченного обновленческого ВЦУ

протоиерея М. Тихонравова

14 сент[ября] 1922 г.

Во Владимирской епархии и в г. Владимире в течение последних 3–4 месяцев началось среди православного духовенства и мирян движение с целью произвести в строе церковном преобразования, необходимость которых признавалась в прежнее время и которые в настоящее время стали неотложными.

Инициативу в разработке проекта и плана этих реформ Владим[ирской] епархии в августе месяце, после 1-го Всерос[сийского] Съезда группы правосл[авного] бел[ого] духовенства «Живая Церковь» взяла на себя группа белого духовенства, состоящая из следующих 4 лиц: протоиерей Георгиев[ской] церкви Мих[аил] Сперанский, протоиерей Воскресенской церкви А. Лавров и священник Кладбищенской цер[кви] Вас[илий] Лобцов и Уполномоченный ВЦУ протоиерей Предтеченской ц[еркви] М. Тихонравов. Еще в группу вошел с правом совещательного голоса гражданин В. И. Захаров.

Озабочиваясь мирным проведением этого дела, я считаю своим долгом заявить, что работа группы и идеи церковно-обновленческого движения встретили самое враждебное отношение со стороны епископа Афанасия.

Он в своих проповедях на богослужениях всячески старается дискредитировать это движение, начатое группою «Живая Церковь».

Не имея у себя фактического материала и беспристрастного понимания по вопросу о задачах движения вообще и о работе группы в частности, еп[ископ] Афанасий для своих проповедей пользуется непроверенными, необоснованными, нелепыми слухами об этом и на основании их объявляет обновленческое движение церковным расколом, даже ересью, грозит отлучением от Церкви всем сочувствующим этому движению и открыто заявляет, что с членами группы нельзя иметь церковного общения, а сам он уже прервал с ними это общение…

Верующие признают слова еп[ископа] Афанасия правдой; волнуются и под влиянием этого проникаются недоверием и враждой к идеям церк[овно]-обновленческого движения и к членам группы «Ж[ивая] Ц[ерковь]». Наиболее фанатичные почитатели еп[ископа] Афанасия, действуя весьма скрытно, стремятся к созданию тако го настроения, чтобы прихожане удалили из своих приходов священников, вошедших в состав группы, и не обращались бы к ним со своими религиозными нуждами, не поддерживали бы храмов, в которых служат члены группы…

Много требуется от этой группы труда, такта и терпения, чтобы вражда к ним не выразилась в резкой форме. И в настоящее время, хотя дальше угроз, насмешек, лжи и брани вражда и не дошла, однако на будущее время возможно возникновение грубых насильственных действий по отношению к членам группы.

Если еп[ископ] Афанасий будет продолжать пользоваться церковной кафедрой не для проповеди о мирном устройстве церковной жизни, а для распространения в народе ложных сведений о церковном обновленческом движении, почерпаемых им из неизвестных темных источников, то я опасаюсь, что распропагандированные еп[ископом] Афанасием фанатики перейдут от угроз к осуществлению их и явятся вследствие этого нарушителями общественного порядка.

Мои предупреждения и обращения к еп[ископу] Афанасию о прекращении агитации против идей церковно-обновленческого движения и членов группы «Ж[ивая] Ц[ерковь]» на него действуют весьма слабо. Моих уполномочий, данных от ВЦУ, он не признает.

Сообщая о вышеизложенном в целях снятия с меня ответственности за возможные проявления вражды и ненависти в таких размерах и форме, что нарушен будет общественный порядок несознательными верующими и последние за то будут подлежать суду гражданскому, прошу Владим[ирский] отдел ГПУ принять меры к тому, чтобы еп[ископ] Афанасий прекратил свою агитацию против идей церковно-обновленческого движения и членов группы «Ж[ивая] Ц[ерковь]», так как эта группа не подает ни малейшего повода к такой вражде и стремится к мирному осуществлению церковных реформ.

Уполномоченный ВЦУ по Владимирской епархии,протоиерей М. ТихонравовАрхив УФСБ по Владимирской обл. Д. № П-9766. Л. 2–3. Подлинник.

Докладная записка Л. Д. Троцкого в Политбюро о проведении

обновленческого Поместного собора

24 мая 1922

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 277. Л. 19]

Из доклада Е. А. Тучкова В. Р. Менжинскому

о работе VI отделения секретного отдела ОГПУ в 1923 г.

27 февраля 1924 г.

Совершенно секретно

Хранить конспиративно

Заместителю председателя ОГПУ

т. Менжинскому

Первый Всероссийский съезд группы «Живая церковь»

Для того чтобы этому движению придать более организованный характер и наладить связь с местами, был вскоре созван Всероссийский съезд группы «Живая церковь», на котором присутствовало до 200 делегатов представителей мест. Этот съезд еще глубже вбил клин в ту церковную трещину, которая образовалась в самом начале, и всю свою работу провел в духе борьбы с тихоновщиной, осудил всю церковную контрреволюцию и поло-жил начало организационной связи центра с местами.

Но, как и следовало ожидать, спустя некоторое время после вышеупомянутого съезда среди самих обновленцев возник спор главным образом из-за претендентства на первые роли в управлении церковью, в результате которого часть членов ВЦУ во главе с Введенским и Новиковым отошли от группы «Живая церковь», возглавляемой Красницким, и образовали свою группу «древлеапостольская церковь», а немного позднее отошел и епископ Антонин, образовав группу «Церковное возрождение».

Таким образом, ВЦУ, состоящее из 8 членов, представляло из себя коалицию из 3-х групп, постоянно между собой враждующих. Такое положение обновленческих групп заставляло их вольно или невольно прибегать к мерам добровольного доноса друг на друга и тем самым становиться информаторами ГПУ, что нами и было в полной мере использовано.

Подготовка обновленцев

к Всероссийскому поместному собору. Собор 1923 г.

С целью окончательного укрепления своего положения и получения канонического права на руководство церковью обновленцы повели работу по подготовке Всероссийского поместного собора, на котором должны были решиться вопросы главным образом о Тихоне и его заграничных епископах, окончательного установления политической линии церкви и введения в нее ряд богослужебных новшеств. Почва для выборов была подготовлена, и Собор состоялся в мае 1923 г. Съехавшиеся на Собор делегаты в количестве около 500 человек тут же разбились на 4 группы: сторонников Красницкого (Живая церковь), Введенского и Новикова (Древлеапостольская церковь), Антонина (Церковное возрождение) и тихоновцев, причем ¾ было сторонников двух первых групп. Собор мог бы быть сорван, если бы не было нашего негласного вмешательства, так как группы были настроены между собой абсолютно непримиримо, в особенности группа Красницкого, претендовавшая на руководство Собором и церковью и отвергавшая всякую коалицию не только в будущем [с] избранным на этом соборе ВЦУ, но и на самом Соборе предлагала изгнать с Собора всех противников своей группы «Живая церковь» и оставить Собор из одних живоцерковников. Удалось лишь этим группам только тогда примириться, когда Красницкий почувствовал, что его сторонники по каким-то непонятным ему причинам начинают ему изменять и стоять за коалицию. Причины же эти заключались в том, что мы, имея на соборе до 50 % своего осведомления, могли повернуть Собор в любую сторону.

Собор своими постановлениями до крайности озлобил тихоновцев, главным образом тем, что он лишил Тихона сана, ввел в церковь ряд новшеств и вынес постановление о ликвидации монастырей. Сторонники Тихона намеревались собором осудить это новое течение и поставить во главе церкви законного заместителя Тихона митрополита Агафангела, но благодаря принятым нами мерам через приобретенное к этому времени солидное осведомление тихоновцы на выборах потерпели поражение, и абсолютное большинство на Собор попало обновленцев, поэтому как ни страшен был, в особенности еще в то время, вопрос о лишении Тихона сана даже для самих обновленцев, но все же он был принят почти единогласно, а также были приняты и все остальные вопросы, которые нужно было провести на этом Соборе. Собор, несмотря на то, что на нем присутствовало около 70 человек архиереев и из них около половины тихоновского старого посвящения, не произвел должного авторитета на верующих, все потому что он взял слишком решительную линию в отношении Тихона и его епископов и ввел в церковь ряд новшеств.

Политическое значение Собора было огромное: он внес раскол не только в русские церковные круги, но и вызвал бурю негодований в белой прессе и создал больше разногласия среди инаковерующих, которые и поныне остаются сторонниками и противниками тех и других, т. е. тихоновцев и обновленцев.

Избрав Собор, коалиционное ВЦУ в составе 18 человек во главе с Антонином, Введенским, митрополитом Блиновым и в помощь им быв[шим] обер-прокурором Львовым, который, осевшись прочно, начал продолжать свою работу в том же духе. И так обновленцы продолжают властвовать и укрепляться.

Конфессиональная политика Советского государства. 1917–1991 гг.Документы и материалы: в 6 т. М., 2018. Т. 1: 1917–1924. Кн. 3. С. 773–775.

29 апреля 1923 г. торжественной службой в храме Христа Спасителя открылся Второй Поместный собор Российской православной церкви. Собор высказался за лишение патриарха Тихона сана и за упразднение самого института патриаршества.

Решения «разбойничьего собора» окончательно укрепили митрополита Сергия в мыслях о возвращении в Патриаршую церковь. После публикации в газете «Известия» заявления патриарха Тихона в Верховный суд РСФСР с признанием и раскаянием в своих «контрреволюционных деяниях»[135], Сергий выезжает в Москву с одной только целью – встретиться с патриархом.

27 августа, в канун праздника Успения Богородицы, в ходе патриаршей службы в Успенском соборе Донского монастыря Сергий Страгородский принес публичное покаяние в грехе раскола. Он был патриархом Тихоном прощен и принят в Патриаршую церковь.

Некоторое время Сергий продолжал жить в Москве. После всего произошедшего в 1922–1923 гг. непросто было начинать отношения заново, да и патриарх не спешил приближать его к себе. Однако теперь Сергий был в Православной церкви, общался с членами Синода, московским духовенством, по просьбе которого стал выезжать на службы. Паства принимала его и тем самым укрепляла в нем силы, вселяла надежду на будущее.

Весной 1924 г. жизненные обстоятельства Сергия Страгородского изменились. От митрополита Тверского Серафима (Александрова), члена Синода при патриархе Тихоне, он получил патриарший указ следующего содержания: «Определением Святейшего Патриарха и Священного при нем Синода от 31 марта 1924 г. № 109 постановили: За уклонением в так называемый обновленческий раскол Нижегородского архиепископа Евдокима, считать Нижегородскую кафедру свободной, на каковую и переместить Высокопреосвященнейшего митрополита Владимирского Сергия»[136].

Сергий Страгородский выехал в Нижний Новгород, на свою новую кафедру…

В Нижнем Новгороде владыка Сергий поселился в квартире в одном из корпусов на территории старинного Крестовоздвиженского женского монастыря. После закрытия монастыря в 1919 г. монахини, бывшие его насельницы, вынуждены были впредь именовать себя «трудовая артель» и взять здания своей обители в аренду. В 1923 г. им пришлось соединиться с приходской общиной, срочно созданной вокруг монастыря, чтобы власти не изъяли помещения. 347 монахинь подали заявление о вхождении «в общину верующих при Крестовоздвиженском монастыре», а 27 апреля 1923 г. был зарегистрирован «Устав Крестовоздвиженского автономного православного общества при бывшем Крестовоздвиженском монастыре и кладбище г. Нижнего Новгорода». Именно к этой общине и был приписан митрополит Сергий после прибытия в Нижний Новгород.

К этому времени кафедральный Спасо-Преображенский собор в Кремле уже был закрыт. Сергий, зарегистрированный местными властями как «представитель культового сословия» в приходе Спасского храма Нижнего Новгорода, чаще всего и совершал архиерейские богослужения в этом храме.

Во время пребывания Сергия в Нижнем Новгороде его постоянно посещали богомольцы, направлявшиеся в Саровскую пустынь на поклонение мощам преподобного Серафима Саровского. Они приходили в простую келью Сергия, чтобы принять от него благословение и продолжить путь. Стремились к маститому старцу и монашествующие, волею обстоятельств оказавшиеся в Нижнем. И всех принимал митрополит, одинаково одаривая вниманием и любовью. Многим из них он оказывал ту или иную материальную помощь.

…26 июня 1925 г. в Нижний Новгород прибыл недавно освободившийся из соловецкой ссылки иеромонах Александр Толстопятов. Он много слышал о Сергии и всегда мечтал о встрече с ним. В данный момент был и повод – представиться управляющему Русской церковью, в пределы епархии которого он вступил. Александр пришел в Крестовоздвиженский монастырь. Как он сам впоследствии вспоминал: «Предо мной стоял красивый, высокий, стройно державшийся старец в сереньком легком подряснике, подпоясанном широким монашеским ремнем. Я поклонился ему в ноги. Он меня благословил. И спросил, откуда я явился и какое имею образование. Я ему сообщил, что окончил Морской кадетский корпус, Михайловскую артиллерийскую академию и Ленинградский богословский институт»[139].

Нижний Новгород. Спасо-Преображенский собор

[Из открытых источников]

Митрополит Сергий благословил иеромонаха Александра поселиться в одной из келий Печерского мужского монастыря. Он приблизил его к себе: часто приглашал участвовать в архиерейских службах, разрешил служить и выступать с проповедями в Печерском монастыре. 6 апреля 1926 г. митрополит Сергий возвел иеромонаха Александра в сан архимандрита, что открывало ему путь к епископству. В августе 1926 г. по благословению митрополита Сергия и, как ни странно, с разрешения местных спецслужб архимандрит Александр исполнил свою давнюю заветную мечту – совершил паломничество в Саров поклониться великому старцу Земли Русской преподобному Серафиму[140].

Но не только митрополит Сергий опекал нового архимандрита. За ним как за ссыльным пристально наблюдали сотрудники губернского отдела ОГПУ. В следственном деле Александра Толстопятова можно обнаружить весьма характерный документ – доклад Нижегородского отдела ОГПУ в 6-е отделение СО ОГПУ: «Толстопятов ведет себя в глазах верующих чрезвычайно скромно. Живет замкнуто, ведет агитацию против обновленцев. У митрополита Сергия пользуется уважением и доверием. Имеет намерение по окончании срока высылки принять хиротонию во епископа. Проживая в Печерском монастыре, морально разлагающемся, тормозит это разложение. Нижгуботдел ОГПУ со своей стороны считает необходимым из Н. Новгорода его убрать и перебросить в другое место»[141].

Сказано – сделано, и в декабре 1926 г. о. Александра арестовали. Из тихой монастырской кельи ему пришлось переселиться в тюремную камеру № 84 изолятора спецназначения на Арзамасском шоссе. Пока шло следствие, его держали в полном неведении. Свидания с арестованным были запрещены. Через девять дней следствие было завершено и передано в ОГПУ, которое вынесло решение – выслать архимандрита Александра Толстопятова в Пермскую губернию сроком на три года.

Сохранившиеся документы периода пребывания Сергия на Нижегородской кафедре показывают, что вновь назначенный архиерей, прилагал усилия для наведения церковной дисциплины в приходах, весьма упавшей в революционные годы. В одном из этих документов («Правила организации приходской жизни на территории Нижегородской епархии», 1924) архипастырям, пастырям и приходским советам даются наставления для исправления конкретных нестроений, вкравшихся в церковную жизнь, например, об избрании и назначении «священно-церковнослужителей»:

«1) По действующим гражданским законам община верующих сама избирает себе служителей культа, и никто не в праве требовать от нее принятия неугодного ей кандидата. Но община при этом должна иметь в виду, что в православной церкви пребудет до тех пор, пока будет стоять в обращении с законным архиереем, а это общение выражается между прочим в том, что община принимает к себе тех священно-церковно-служителей, которые получают на то благословение от архиерея.

2) Желающие выставить свою кандидатуру на освободившееся место священника, диакона или псаломщика подают о том прошение архиерею той епархии, где освободилось место, с приложением своего удостоверенного благочинным послужного списка и отзыва благочинного, а если из другой епархии, то отзыв своего архиерея о неимении препятствий к переходу.

3) Священники и диаконы, явившиеся в приход на так называемую пробу без архиерейского благословения, тем более дерзнувшие совершать там богослужение, подлежат архиерейскому запрещению в священнослужении на срок от одного до трех месяцев, смотря по вине, и исключаются из числа кандидатов на данное место.

4) Лица, не имеющие богословского образования, в случае желания выставить свою кандидатуру на место священника, диакона или псаломщика, должны представить удостоверение епархиальной испытательной Комиссии об успешном выдержании или испытании на соответствующую должность.

5) В случае недовольства своим священником, дьяконом или псаломщиком, приходская община должна обратиться к архиерею, от которого по правилам церкви зависит увольнение священно-церковнослужителей. Самовольно, без благословения архиерейского, увольняя своего священника, диакона или псаломщика, община разрывает свое общение с архиереем. Желающие остаться православными, тогда приписываются к другому приходу.

6) Если причиной ухода священника из прихода послужила невозможность существовать на содержание (доход, квартира), какое в силах дать прихожане, приход может быть закрыт и приписан к одному из соседних приходов»[142].

Хотя митрополиту Сергию и не удавалось регулярно выезжать в Москву, но он был в курсе всех основных церковных событий. Знал, как настойчиво патриарх Тихон ищет возможности наладить отношения с властью; стучится в двери Наркомюста и ГПУ, вступаясь за иерархов, оказавшихся в ссылках на Соловках, в Сибири или под арестом, либо высланных в административном порядке. Без колебаний Сергий принимает и исполняет указ патриарха о молитвенном поминовении государственной власти за богослужением по формуле «О стране Российской и властех ея». Радуется вместе со всеми решению Президиума ЦИК о прекращении «судебного дела» патриарха Тихона, митрополитов Никандра (Феноменова) и Арсения (Стадницкого), а также П. В. Гурьева. Не вызывает у него протеста и выраженное патриархом Тихоном в адрес советской власти соболезнование в связи с кончиной председателя Совнаркома В. И. Ленина. Особую надежду вселяла в Сергия, как и во всех тихоновских иерархов, информация о встречах патриарха весной 1924 г. с председателем ВЦИК М. И. Калининым и председателем Совнаркома CCCР А. И. Рыковым.

Из протокола № 7 (п. 13) заседания Президиума ЦИК СССР о прекращении уголовного дела В. И. Беллавина

21 марта 1924

[ГА РФ. Ф. Р-3316. Оп. 13. Д. 2. Л. 96, 101]

Казалось, что противостояние церкви и власти заканчивается и что еще чуть-чуть и ему на смену придет «мирное время». Обнадеживал сам факт, что впервые с времен Гражданской войны за «тихоновской» церковью было признано право на законное существование. Практически это означало, что верующие патриаршей ориентации согласно декрету об обществах и союзах могли подать заявление о разрешении проведения съезда, на котором могли быть избраны органы церковного управления, которые в дальнейшем регистрировались органами НКВД РСФСР, т. е. получали официальный правовой статус.

Общим требованием по тогдашним условиям для всех обществ и союзов при их регистрации была обязательность подачи заявления (декларации) об отношении к государственному и общественному устройству СССР и с признанием своей лояльности к существующей власти. Эти требования были доведены до сведения патриарха.

На конец мая 1924 г. намечается пока еще неофициальное первое заседание Синода. Формируя его состав, патриарх обращается с предложением к митрополиту Сергию о вступлении в него. По сути, этот момент означал окончательное прощение Сергия и призвание его к важнейшим делам церкви. Синод единогласно решил приступить к составлению требуемых для регистрации документов и прежде всего к разработке декларации.

К 20 декабря 1924 г. митрополит Сергий составил текст, имевший название «Православная Русская церковь и Советская власть (К созыву Поместного собора Православной Российской церкви)»[143]. Это было связано с тем, что с властями обсуждалась тема проведения Поместного собора для рассмотрения вопроса о легализации церкви. В данном документе митрополит следующим образом характеризовал государственно-церковные отношения:

«…чтобы добиться разрешения на созыв Собора, мы должны представить правительству вполне гарантированное заявление о лояльности[144]нашей церкви, а чтобы иметь в руках такое заявление, нам нужен Собор. Получается круг. Выход из него, может быть, откроется в том, чтобы в самую программу будущего Собора внести некоторые пункты, ясно определяющие отношение нашей церкви к советской власти и вообще к новому государственному и социальному строю, и представить эту программу правительству вместе с ходатайством о разрешении на созыв собора. Пункты эти должны быть рассмотрены Собором в самом начале его занятия»[145].

Но все же власть не рискнула разрешить проведение Собора, сочтя достаточным, если с посланием к пастве о лояльности выступит патриарх Тихон. Патриарх был согласен, но считал необходимым, чтобы вместе с ним это сделал и Священный синод. Он обращается во власть с заявлением о регистрации Синода. В его составе сразу же планировалось участие митрополита Сергия Страгородского. В феврале 1925 г. состав Синода был признан властями и приступил к своей деятельности, в т. ч. к редактированию текста Декларации. Непосредственное общение с властями по этой теме было поручено патриархом митрополитам Крутицкому Петру (Полянскому) и Уральскому Тихону (Оболенскому).

По совокупности имеющихся в нашем распоряжении исторических документов и свидетельств можно с уверенностью утверждать, что на исходе праздника Благовещения, 7 апреля 1925 г., патриарх Тихон подписал окончательно доработанный и согласованный с властью текст Послания (декларации) к пастве.

Ночью патриарх Московский и всея России Тихон (Беллавин) скончался, находясь на лечении в московской больнице Бакуниных…

Получив информацию о смерти патриарха Тихона, Сергий Страгородский срочно выезжает в Москву. Торжественные похороны почившего патриарха были назначены на 12 апреля. Всю неделю прощания с патриархом Сергий почти неотлучно находился в Донском монастыре, поочередно вместе с другими иерархами служа у гроба Святейшего.

Дом патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина) в Донском монастыре, где он проживал в 1922–1925

[Из открытых источников]

Вот и в субботу 11 апреля он пришел в собор немного ранее назначенного ему часа служения. Облачаясь, он слышал, как служили панихиду, как звучал могучий и одновременно такой теплый голос епископа Бориса (Рукина) – главного распорядителя церемонии прощания. Болью в сердце отозвались прозвучавшие слова: «О упокоении раба Божия, Великого Господина и Отца нашего Святейшего Тихона, патриарха Московского и всея России…» Пришли воспоминания… В сознании всплыло все то, что связывало с усопшим.

Литургию служили 12 архиереев и 24 священника. Пел соединенный хор певчих. Поочередно со словами прощания выступали иерархи, клирики, ученые-монахи, миряне. Первым среди них был Сергий Страгородский, говоривший:

«Его святительская деятельность и до избрания в патриархи никогда не сопровождалась внешним блеском. Его личность не была заметна. Казалось, что он не имел никаких особенных дарований, которыми мог бы блистать. Как будто даже ничего не делал. Не делал, но его деятельность всегда была плодотворна по своим результатам. Не делал… но при нем какой-то маленький приход превратился в Американскую Православную Церковь! То же было и в Литве, и в Ярославле, где последовательно служил Святейший в сане архиепископа. То же повторилось и здесь.

Казалось, что он ничего не делал, но факт, что вы собрались здесь, православные, есть дело рук Святейшего. Он на себе одном нес всю тяжесть Церкви в последние годы. Им мы живем, движемся и существуем как православные люди.

По своему характеру Святитель отличался величайшей благожелательностью, незлобливостью и добротой. Он всегда одинаково был верен себе: и на школьной скамье, и на пастырской, и архиерейской ниве, вплоть до занятия Патриаршего престола. Он имел особенную широту взгляда, способен был понимать каждого и всех простить. А мы очень часто его не понимали, очень много и еще больше – огорчали его своим непониманием, отступничеством. Один он безбоязненно шел прямым путем служения Христу и его Церкви.

За что любил его православный русский народ? Каким образом у почившего созрели такие высокие редкие добродетели? Любил православный народ своего патриарха потому, что он взрастил эти богатые добродетели на почве церковной при благодатной помощи Божией. “Свет Христов просвещает всех”, – говорит слово Божие, и этот свет Христов был тем светочем, который путеводил почившего во время его земной жизни. Будем надеяться, что за высокие качества милосердия, снисходительности и ласки к людям, Господь будет милостив к нему, предстоящему теперь перед Престолом Всевышнего»[146].

12 апреля… Вербное воскресенье… Последний день прощания с патриархом… Успенский собор Донского монастыря переполнен… Служба, длившаяся несколько часов, завершилась… Архиереи вынесли гроб за двери собора и поставили на носилки, стоявшие на примыкавшей к зданию площадке, с которой вела вниз высокая и широкая лестница. Сергий Страгородский оказался на самом краю площадки и невольно взгляд его упал вниз. С высоты он увидел необыкновенное, грандиозное зрелище. Весь громадный монастырский двор был полон народа. Свободны были только дорожки, по которым должна была пройти погребальная процессия. Монастырские стены и башни, крыши домов и построек, деревья – везде был народ. Прямо против дверей собора располагались монастырские ворота. Через их большую арку видна была уходящая вдаль улица, на которой стояла такая же густая толпа, как и во дворе монастыря.

Похороны патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина) в Донском монастыре

12 апреля 1925

[Из открытых источников]

Святители подняли гроб с почившим патриархом и понесли его по монастырским дорожкам вкруг собора, к келье, где он жил последние годы, и внесли в Малый собор… Двери затворились. В молчании стояли люди перед закрытыми дверями храма… Послышалось: «Вечная память…» Это гроб опускали в могилу. Печальный перезвон колоколов – точно плач над раскрытой могилой.

В Донском монастыре

(Впечатления)

В Донском монастыре похоронили в это воскресенье б. патриарха Тихона. «Нашего господина великого и отца святейшего». Так он официально величается на языке своих приверженцев.

Здесь я не буду ничего говорить о личности покойного. Моя задача – поделиться только чисто внешними впечатлениями этого дня.

Похороны Тихона были обставлены большой торжественностью и даже пышностью.

Советская власть предоставила верующим полную свободу действий, и весь ритуал был проведен по всем церковным канонам и традициям.

Служили 63 архиерея и 5 митрополитов, все в богатых церковных облачениях цвета золота и серебра, и в драгоценных митрах. Было до 100 чел. просто священников, пели хоры. Были венки, в том числе венок от архиепископа Кентерберийского.

Я с большим любопытством начинаю изучать толпу, хотя бы по внешнему виду ее участников, по их отрывочным фразам.

Прежде всего надо из числа верующих исключить просто любопытствующих – они неизбежны при всяком народном скопище.

В воскресенье стояла чудесная погода. Много граждан хлынуло сюда и в одиночку, и с семьями просто подышать свежим воздухом, а кстати и «посмотреть похороны».

Но, конечно, больше было верующих, – кто они?

Бросается в глаза полное отсутствие рабочих.

Замоскворецкие старушки, домашние хозяйки, мелкие лавочники, охотнорядцы – вот, примерно, главный состав всей этой публики.

Возраст в подавляющем большинстве пожилой и старый. Особенно много женщин.

Много темноты, людского материала по ликвидации безграмотности.

Подхожу к кучке народа. Один ораторствует, сообщая «сенсацию»:

– Сегодня хоронить не будут.

– Как не будут?! Почему?

– А потому, что выехал на похороны папа римский Лев XIII1.

– Да, ну – сам папа?

– Обязательно! А вчера приехал немецкий патриарх, самый главный.

Так распалилось у человека воображение, и все это говорит он с самым серьезным видом.

Петр АшевскийИзвестия. 1925. 14 апреля.

Участвовавшие в похоронах патриарха архиереи собрались в доме настоятеля, чтобы исполнить последнюю волю патриарха. Было вскрыто и оглашено завещание покойного, составленное в Рождество 1925 г. В нем в качестве возможных кандидатов на временное, до Поместного собора, исполнение патриарших прав и обязанностей были названы митрополиты Кирилл (Смирнов), Агафангел (Преображенский) и Петр (Полянский).

Поскольку первые два находились в ссылке, то совещание (фактически Архиерейский собор) постановило: «Митрополит Петр не имеет права уклониться от возлагаемого на него послушания». Закрепление его прав в качестве патриаршего местоблюстителя было оформлено актом «О восприятии власти митрополитом Петром», под которым стояли подписи 58 архиереев, из них первая – митрополита Сергия (Страгородского).

В тот же день митрополит Петр в послании к верующим сообщил о кончине и погребении патриарха Тихона, о своем избрании в соответствии с волей патриарха Тихона в качестве местоблюстителя патриаршего престола.

9 апреля, т. е. еще до публичного ознакомления с завещанием патриарха Тихона, Петр информировал М. И. Калинина о вступлении в должность патриаршего местоблюстителя: «Вступая в управление Православной Русской церковью, долгом почитаю, как гражданин СССР (выделено мной. – М. О.), препроводить Вам прилагаемую при сем копию акта от 7 января 1925 г.[147], собственноручно написанного почившим Первоиерархом Русской Православной церкви патриархом Тихоном, коим на случай его кончины патриаршие права и обязанности переданы мне как местоблюстителю патриаршего места. Патриарший Местоблюститель. Петр, Митрополит Крутицкий»[148].

Послание митрополита Крутицкого Петра (Полянского)

о вступлении в управление

Православной Русской церковью

Москва. 30 марта / 12 апреля 1925 г.

Донской монастырь

Архипастырям, пастырям и всем верным чадам

Православной Российской Церкви

Волею Божией Святейший Патриарх Московский и всея России Тихон в 11 час. 45 мин. ночи на исходе праздника Благовещения Божией Матери тихо опочил.

Сонмом Архипастырей и пастырей при небывало громадном стечении мирян почивший Святейший Патри-арх торжественно погребен в Донском монастыре сего 30 марта (12 апреля) в храме в честь иконы Донской Божией Матери.

В заботах о сохранении преемства власти церковной и канонического строя управления Церковью Божией Святейший Патриарх Тихон составил при жизни 25 декабря 1924 г. (7 января 1925 г.) завещание, которое в присутствии сонма Архипастырей и было оглашено.

Точное содержание сего завещания следующее:

«В случае Нашей кончины Наши Патриаршие права и обязанности, до законного выбора нового Патриарха, предоставляем временно Высокопреосвященному митрополиту Кириллу. В случае невозможности по каким-либо обстоятельствам вступить ему в отправление означенных прав и обязанностей, таковые переходят к Высокопреосвященному митрополиту Агафангелу. Если же и сему митрополиту не представится возможности осуществить это, то наши Патриаршие права и обязан-ности переходят к Высокопреосвященному Петру, митрополиту Крутицкому.

Доводя о настоящем Нашем распоряжении до общего сведения всех Архипастырей, пастырей и верующих Церкви Российской, считаем долгом пояснить, что сие распоряжение заменяет таковое наше распоряжение, данное в ноябре месяце 1923 г.

Тихон, Патриарх Московский и всея России.

25 декабря 1924 г. (7 января 1925 г.)».

Присутствовавшие при оглашении сего исторически важного для Церкви документа Архипастыри Русской Православной Церкви, по ознакомлении с завещанием Святейшего Патриарха, сделали следующее, закрепленное собственноручной подписью заключение:

«Убедившись в подлинности документа и учитывая 1) то обстоятельство, что почивший Патриарх при данных условиях не имел иного пути для сохранения в Российской Церкви преемства власти, и 2) что ни митрополит Кирилл, ни митрополит Агафангел, не находящиеся теперь в Москве, не могут принять на себя возлагаемых на них вышеприведенным документом обязанностей, Мы, Архипастыри, признаем, что Высокопреосвященный Митрополит Петр не может уклониться от данного ему послушания и во исполнение воли почившего ПАТРИАРХА должен вступить в обязанности Патриаршего Местоблюстителя»[149]

…Всецело покоряясь воле Премудрого и Благого Промысла, без коего, верю, ничто в жизни не совершается, сыновне подчиняясь велению нашего Святейшего Патриарха и согласуясь с пониманием его веления Архипастырями Русской Церкви, Я, смиренный Петр, Митрополит Крутицкий, выразил согласие вступить со дня оглашения завещания почившего Первосвятителя в отправление обязанностей Патриаршего Местоблюстителя.

Доводя о сем до сведения Архипастырей, пастырей и верных чад Православной Русской Церкви, прошу всех вознести ко Господу молитвы, чтобы Он упокоил со Святыми Святейшего Нашего Отца, а мне даровал силы и мудрость достойно проходить возложенное на меня служение.

Божие благословение да будет со всеми нами.

Патриарший Местоблюститель Петр,митрополит КрутицкийЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона.Д. Н-1780. Т. 29. Л. 235–235 об. Подлинник.

После кончины патриарха Тихона митрополит Крутицкий Петр (Полянский) был вынужден перенести свою резиденцию из Донского монастыря в Сокольники – тогда подмосковную дачную местность. Она разместилась в небольшом двухэтажном деревянном домике на улице Короленко (ранее – Ермаковская) под номером 3/5[150]. Здесь же разместились Московские епархиальный совет и епархиальное управление.

Письмо митрополита Петра (Полянского) М. И. Калинину о восприятии им обязанностей местоблюстителя патриаршего престола

9 апреля 1925

[ГА РФ. Ф. 5263. Оп.1. Д. 57. Л. 88]

На тот момент о существовании и содержании послания патриарха Тихона, подписанного им 7 апреля, знал ограниченный круг людей. После смерти патриарха, оказавшись последним из документов, им подписанным, оно приобрело особую значимость, став своего рода завещанием Тихона верующим, духовенству и церкви в целом. В этих условиях весьма важным было для патриаршего местоблюстителя довести его содержание до многомиллионной паствы, ибо оно стало своеобразной рубежной линией во взаимоотношениях между Советским государством и Церковью.

В этих целях 14 апреля 1925 г. митрополит Петр вместе с митрополитом Уральским Тихоном (Оболенским) обратились в редакцию газеты «Известия» с просьбой «не отказать поместить в газете» текст воззвания патриарха Тихона, подписанного им 7 апреля 1925 г. На следующий день, 15 апреля, воззвание было напечатано на первой полосе (по правому краю) газеты с воспроизведением копии подписи-автографа патриарха. На этой же полосе, но по левому краю, была напечатана статья А. Л. Межова «По поводу тихоновского завещания». Она стала первой официальной реакцией власти и на смерть Тихона, и на его последнее прижизненное послание. В ней признание подлинности послания, засвидетельствовавшего серьезные изменения во взглядах Тихона на общественно-политическую ситуацию в стране в послереволюционное время, признание советской власти и призыв к верующим быть лояльными и соблюдать свои гражданские обязанности, а также осуждение каких-либо «антисоветских действий» со стороны зарубежного православного духовенства. Эта точка зрения оставалась неизменной на протяжении всего советского периода.

По вступлении в новую церковную должность митрополит Петр, как пишет протоиерей В. Цыпин, дал интервью газете «Известия». Отвечая на вопрос корреспондента о слухах в церковном мире о неподлинности «завещания» патриарха Тихона, митрополит Петр сказал: «Слухи эти никакого основания не имеют. Если об этом и говорят, то две-три кликуши с Сухаревки. Что касается верующих, то они в подлинности завещания не сомневаются»[151].

Отметим, что и сегодня отдельные лица в церковной среде и за ее пределами продолжают традицию «кликуш с Сухаревки», добавляя в качестве «аргумента» утверждение о том, что впоследствии на этот документ никто из церковных деятелей не ссылался, и он был «благополучно забыт» Церковью. Конечно, это неправда. Чтобы в этом убедиться достаточно обратиться хотя бы к сборнику Московской патриархии «Патриарх Сергий и его духовное наследство», изданному в 1947 г. Здесь данное послание патриарха Тихона оценивается как шаг к нормализации отношений между церковью и государством через преодоление сложившихся стереотипов в сознании верующих людей. Процитируем фрагмент:

«Нельзя забывать, что в обстановке того времени завет апостола Павла о богоустановленности предержащих властей и о повиновении им (Римл. 13, 1) в сознании очень многих связывался только с царским строем, и от главы церкви требовался особенно убедительный и твердый тон в отношении людей, принимавших отделение церкви от государства за гонение на церковь. Поэтому патриарх Тихон твердо убеждал верующих встать на христианскую точку зрения и понять, что “судьбы народов от Господа устрояются” и что все происшедшее есть выражение воли Божией… Разум церкви – в лице патриарха Тихона – указал тогда верующим и твердую основу отношения к новому государственному строю: “Не погрешая против нашей веры и церкви, не допуская никаких уступок и компромиссов в области веры, в гражданском отношении мы должны быть искренними по отношению к Советской власти и работать на общее благо, осуждая всякую агитацию, явную или тайную, против нового государственного строя”»[152].

После этой цитаты абсолютно адекватно в контексте мысли патриарха Тихона звучат строки из Декларации (1927) митрополита Сергия Страгородского:

«Нам нужно не на словах, а на деле показать, что верными гражданами Советского Союза, лояльными к Советской власти, могут быть не только равнодушные к Православию люди, но и самые ревностные приверженцы его, для которых оно дорого как истина, как жизнь, со всеми его догматами и преданиями, со всем его каноническим и богослужебным укладом. Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской Родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи».

Смерть патриарха Тихона вновь пробудила среди обновленческого руководства надежды на воссоединение с ними «тихоновцев». Наверное, можно говорить, что они пытались лавировать между различными течениями, проявившимися среди тихоновского епископата, чтобы хоть кого-нибудь зазвать на свой собор, планируемый на лето 1925 г. и должный, по их мнению, «примирить» различные части Православной церкви.

Митрополит Петр (Полянский) выставил условие – никакого воссоединения, речь может идти только о присоединении к Православной церкви отпавших от нее и только в случае их покаяния. Петр воспринимал приглашение обновленцев как желание объединиться исключительно, чтобы собрать Собор, который признают православным, а уж потом, «подмяв» под себя тихоновцев, всем править и вершить свои реформы[153]. В свою очередь, обновленцы не могли согласиться на условия митрополита Петра и продолжили свою конфронтационную политику в отношении Патриаршей церкви. В этой ситуации митрополит Петр в июле 1925 г. в особом послании объявил собираемый обновленцами Собор лжесобором, участвовать в котором «тихоновцам» категорически запрещалось (см.: Приложение 1 к настоящей главе).

Москва. Лубянская площадь. Открытка

1920-е

[Из архива автора]

Ответом обновленцев, среди которых первую скрипку начал играть митрополит Александр Введенский, стала повсеместная кампания по обвинению «тихоновцев» в «антисоветизме и политиканстве». В одном из обновленческих документов по вопросу о положении в церковном мире России сообщалось: «Синод не доверяет тихоновщине, имеет в своих руках факты, которые доказывают примесь политического момента в работе тихоновщины. Несмотря на завещание Тихона, тихоновщина до сих пор не организовала комиссию для производства следствия над зарубежными монархически и антисоветски настроенными архиереями. Верхушка тихоновщины не только не ослабляет своей политической деятельности, а занимается разжиганием масс»[154].

Таким образом, сама идея созыва «примирительного собора» оказалась несбыточной.

Летом 1925 г. представителю ОГПУ Евгению Александровичу Тучкову было поручено провести переговоры с митрополитом Петром по вопросам положения Православной церкви и принципиальных основах ее взаимоотношений с властью. Тучков неоднократно приглашал к себе митрополита и вел с ним переговоры. В качестве условий возможного правового признания (легализации) Православной церкви как целостного организма выставлялись следующие требования:

● издание послания (декларации) о лояльности церкви;

● осуждение заграничного (карловацкого) духовенства;

● исключение (вывод за штат, отправление на покой, запрещение в священнослужении и т. п.) из числа иерархии «политически неблагонадежных» епископов;

● согласование с властями вопросов, касающихся назначения епископата и других наиболее важных внутрицерковных проблем.

Хотя ничего нового со стороны властей не выдвигалось, и патриарх Тихон ранее давал принципиальное согласие по всем этим пунктам, Петру Полянскому не удалось установить приемлемых отношений с властями. Более того, в органах ОГПУ он рассматривался как фигура «политически неблагонадежная» и «неподходящая» на пост главы Церкви.

Петр со своей стороны тяготился контактами с ОГПУ. Он считал, что Церковь должна и имеет право общения непосредственно с руководителями Советского государства, настаивал на встрече с Рыковым и Калининым, выступая за продолжение той линии, что закладывалась во время встречи с ними патриарха Тихона. Петр не имел достаточного опыта в решении церковных дел и руководстве Церковью, не был он ни дипломатом, ни политиком, поэтому некоторые его поступки воспринимались властью весьма болезненно. В частности, при решении церковных вопросов Петр нередко советовался с архиепископом Феодором (Поздеевским) – настоятелем Данилова монастыря, занимавшим довольно жесткую позицию в отношении советской «безбожной» власти и вообще не одобрявшим контакты с ней. Обращался он также за консультациями к видному дореволюционному общественному и церковному деятелю А. Д. Самарину, который ранее был осужден Ревтрибуналом. И эти контакты с неблагонадежными, по версии ОГПУ, лицами вызывали у этого ведомства раздражение.

Признаем, что в епископате было немало тех, кто выказывал недовольство относительно действий митрополита Петра, считая его недостаточно опытным, знающим и известным. Эти настроения отражались и в различного рода обобщающих документах ОГПУ. Как пример приведем один из них – сводку о положении в Церкви за май 1925 г., в которой говорилось:

«…местоблюстителем патриаршего престола большинство находящихся в Москве епископов недовольны и не решаются выступить против него из-за боязни церковного раскола. Петр, ища поддержки, пытается опереться на правых церковников (даниловцы), которые стараются забрать его под свое влияние. В провинции митрополит Петр малоизвестен. Выступления против Петра, кроме Екатеринославского епископа Иоанникия, объявившего себя митрополитом “всея Украины”, отмечены со стороны епископов Бориса Рязанского, Иоанна Моршанского и Бориса Рыбинского. Епископ Орловский Серафим и Устинский Иоанн – накануне объявления самостоятельности»[155].

Ряд епископов, среди них был и Сергий Страгородский, братски советовали Петру более определенно разъяснить позицию свою и церкви по отношению к государству. Это нужно, подчеркивали они, потому что тему «политиканства тихоновщины» вслед за обновленцами подхватила советская пресса. Петр согласился и даже приступил к составлению специальной декларации, посвященной исключительно этой теме[156]. Ее необходимость вытекала из того факта, что государство видело в качестве возможного переговорщика о легализации Православной церкви ее действующего возглавителя, т. е. именно митрополита Петра. Послание (завещание) патриарха Тихона рассматривалось на тот момент государством лишь как документ, хотя и исключительно важный, но имеющий теперь внутрицерковное и историческое значение и не могущий быть принятым им, поскольку подписавший его глава церкви скончался и его права перешли к другому представителю церкви.

Но было поздно. В недрах 6-го отделения ОГПУ приступили к подготовке «операции» по замене Петра другим – «лояльным» – человеком. В этот период ОГПУ по-прежнему оставалось силой, формирующей советскую государственную вероисповедную политику, и являлось главным «куратором» религиозных организаций. Непосредственно функцию надзора осуществляло 6-е отделение секретно-оперативного отдела, возглавляемое Е. А. Тучковым, получившим в церковной среде прозвище «игумен». Он считал выбор патриарха Тихона в отношении Петра неудачным и давно предлагал заменить его на более подходящую, по его мнению, фигуру. Летом 1925 г. он принимается искать среди архиереев такую кандидатуру и продумывает возможные меры по низложению митрополита Петра.

…В ранний час 3 июня 1925 г. Тучков сидел за своим рабочим столом. День обещал быть хлопотным и ответственным: начиналась новая игра против Православной церкви. Все необходимые агентурные сводки, справки и доклады лежали у него на столе. Не хватало лишь того, кто по плану спецорганов должен был сыграть роль «взрывного устройства». Но об этом у него уже была договоренность с Владимирским централом, который направил в Москву «папашу», так про себя чекисты называли возможного нового их переговорщика.

Наконец раздался стук в дверь. Вошедший конвоир протянул пакет. Бегло проверил его сохранность, прочтя надпись: «Сов. секретно. С личностью. Москва. СО ОГПУ. Тов. Тучкову», вскрыл. Записка в несколько строк сообщала: «Владимирский губернский отдел ОГПУ при сем направляет под конвоем епископа Яцковского, согласно Вашего распоряжения, и кроме сего сообщаем, что случившаяся некоторая задержка в отправлении является по причине болезни Яцковского».

– Введите, – приказал Тучков конвоиру, все это время стоявшему по стойке «смирно».

В кабинет вошел, тяжело опираясь на палку, высокий грузный человек. Одышка, слезящиеся глаза – все свидетельствовало о его болезненном состоянии. Бледный цвет лица, что называется, «ни кровиночки», выдавал в нем тюремного сидельца со стажем, отвыкшего от солнца, воздуха и воли.

Опытному Тучкову достаточно было одного взгляда, чтобы понять душевное состояние собеседника. Он уже знал, как поведет беседу.

– Присаживайтесь поближе к столу, – не поднимая головы и не отрывая взгляда от бумаг, промолвил хозяин кабинета.

Приглашенный сел, затравленно озираясь по сторонам: казенные стол и стулья, серые стены, плотно зашторенное окно, в углу стенографист и часовой.

Выдержав долгую паузу, неспешно перелистывая страницы пухлого дела, Тучков наконец обратил внимание на вошедшего.

– Ну что же, будем знакомиться, я – Тучков Евгений Александрович. А вы?

– Архиепископ Екатеринбургский Григорий, в миру Яцковский Григорий Иулианович.

– Вот и ладненько. – Тучков стал что-то записывать в лежавший перед ним документ. – Да не волнуйтесь вы так, – не отрываясь от бумаг, проговорил он, – не приговор пишу, а анкетку на вас выправляю… для формальности.

Мягкость обхождения следователя немного успокоила арестованного. Подумалось, что все обойдется, если объяснить сейчас все сразу.

– Зачем я тут? Срок мой заканчивается через два месяца. Мне надо домой…

– Отвечу, отвечу… Однако анкету заполним. Ваша национальность?

– Русский.

– Образование?

– Высшее духовное.

– Где служили?

– В Баку, Екатеринбурге.

– Когда, где и кем арестованы?

– 2 августа 1922 г., по ордеру ГПУ, в городе Екатеринбурге, в своей квартире.

– По какой статье обвинялись? Каким было решение Ревтрибунала?

– По делу о сопротивлении декрету об изъятии церковных ценностей… Три года тюрьмы.

С чувством исполненного долга Тучков захлопнул дело и отодвинул от себя, как бы показывая, что все неприятное уже позади, сейчас просто побеседуем. Благожелательно улыбаясь, он откинулся на спинку стула, потянулся и совершенно не к месту произнес:

– Вот и лето наступило. Шел на работу – солнышко, птички, теплынь… Эх, к речке бы сейчас, на природу… А вам как погодка?

Допрашиваемый, явно обескураженный настроением и словами «начальника», нерешительно протянул:

– Д-а-а-к… я и не видел всего этого. Знаете ли, тюрьма, вагон… Но… Бог даст, еще по теплу и мне посчастливится выйти.

– А вот этого: «Бог даст» да «Боже мой» – при мне не надо! Не люблю. Разговор у нас с вами предстоит серьезный. Вскрылись новые обстоятельства, указывающие на вашу антисоветскую деятельность.

Опешивший епископ промолвил:

– Да помилуйте, я три года в исправдоме. В одиночке мыши и вши мне соседи, какая там антисоветская деятельность?!

– Милый мой, – когда Тучков «заводился», он переходил на фамильярный тон, – не держите нас за дураков. Имеется в виду то, о чем вы на допросах не сказали, – о делишках ваших в двадцать втором году.

– Не знаю, о чем вы. – Голос у старика задрожал. – Срок-то мне дали… И разве за один и тот же проступок дважды наказывают?

– Во дает! Он со своими нас к стенке в голодный год припирал, бунт подымал, а мы ему ничего припомнить не моги! Отсидел за одно, а теперь, глядишь, посидишь и за другое – за то, что скрыл от нас.

С последними словами Тучков резко встал. Епископу Григорию, затравленно глядевшему на своего собеседника, невольно подумалось: «У-у-у, здоровенный мужик, отъелся на казенных харчах». Тучков прошел к окну – на столике рядом стоял графин с водой, налил себе полный стакан и, повернувшись в сторону архиепископа, крупными глотками выпил. Архиепископу при этом чудилось, что через стекло стакана его буравил колючий взгляд показавшегося поначалу столь милым человека в форме.

Тучков подошел к нему и, в упор глядя в глаза, проговорил:

– Слово мое такое: скажешь, с кем, где и когда против власти советской смуту готовил, прощу. Не скажешь – дам три года ссылки в Нарым. А сейчас… – Тучков повернулся к часовому и поманил его пальцем. – В Бутырку его, в одиночку, на нары!

Сникший, сбитый с толку, уходил из кабинета «гражданин Яцковский». В висках стучало, лицо горело, подкатывалась тошнота. «Укрепи, Господь, – призывал он, – дай силы, чтобы не пасть перед сатрапом… Да за что же это? Думал, со мной о свободе, приближающейся, говорить будут, а тут…»

Часовой, крепко взяв его за локоть, вывел за двери.

Григорий (Яцковский), архиепископ Екатеринбургский

Август 1927

[Из открытых источников]

Тучков стоял в глубине кабинета, молча наблюдая за происходившим. В душе он торжествовал – первый акт задуманного им действа удался на славу. Старик сломлен и дезориентирован. Ожиданию близкой свободы нанесен удар. Оторвал его от размышлений резкий телефонный звонок.

– Женя, ты? – раздался в трубке голос начальника отдела Тараса Дерибаса. – Договорились же о встрече…

Спустя пять минут Тучков был уже в кабинете начальника.

– Что старик? – сразу же начал Дерибас.

– Думаю, плохо ему, вряд ли оправится.

– Обожди, обожди… он нам живой нужен.

– Да я фигурально.

– Фигурально? Любишь ты, Евгений, резкие формы. Сколько я тебя ни учу, что мягкостью брать надо, ты все свое гнешь. Вот и меня пугаешь. Зачти медсправку, что доктора о нашем клиенте пишут.

Тучков пребывал после утренней «разминки» в хорошем настроении и не обращал внимания на ворчание шефа. Знал, что все равно будет так, как он задумал. Достав из захваченного с собой дела медсвидетельство Григория Яцковского, стал читать: «При обследовании груди найдено расширение сердца, а вправо на два пальца тоны сердца чисты, но глуховаты. Умеренно развитой артериосклероз, ослабление зрения, отеки и хроническая худосочная сыпь на ногах…»

– Хватит, ясно – жить будет! Теперь о деле. Читал я твои предложения. В целом согласен. Сделаем так: «папашу» держим в Бутырках пару недель, ты к нему шептуна подошли, пусть ненавязчиво чернит Петра, развивает мысль, что скинуть надо несговорчивого местоблюстителя, от которого всем в церкви плохо, а для того, дескать, надо объединяться умным епископам. Да, пусть намекает на то, что ему и следует их возглавить.

– Когда повторно допрашиваем?

– Повременим. Пусть ждет и мучается: зачем да за что держат? И пусть боится, что ты копаешь под него, новое политическое дело шьешь.

– Может, пока время есть, еще кого подобрать из архиереев?

– Не надо, ставим на «папашу». Через две недели – на допрос. И предлагай, предлагай: легализацию, Собор, патриаршество…

– А как с Введенским и его компанией?

– Держи на поводке, пусть ждет. Тоже Собор обещай, но с условием, что на нем они продолжат свои разоблачения Петра.

– Да не найдут они нужного…

– Не найдут они – найди ты!

Через две недели Григорий Яцковский вновь был вызван на допрос. К тому моменту он уже понял, чего от него хотят. Встреча была недолгой. Получив от архиепископа согласие возглавить оппозицию «контрреволюционному» местоблюстителю, Тучков сообщил, что по распоряжению председателя ОГПУ В. Р. Менжинского Григорию дали семь дней свободы, чтобы найти себе сторонников в заговоре против митрополита Петра.

Владимирский централ

[Из открытых источников]

В условленный срок архиепископ исполнил поручение и принес список, в который, кроме него, вошли архиепископ Константин (Булычев), епископ Борис (Рукин)… всего семь человек, которые готовы были выступить против местоблюстителя. Список взяли, а архиепископа отправили во Владимир досиживать оставшиеся пару месяцев, чтобы не вызвать подозрения в церковной среде. Наказано было явиться в Москву в начале осени и ожидать вызова. Так начинался «григорианский раскол» в Православной церкви.

Между тем обновленцы все лето 1925 г. интенсивно готовились к своему второму собору, который они называли «III Поместный собор», имея в виду и собор 1917/1918 г., тем самым подчеркивая и одновременно претендуя на преемственность исторической Российской православной церкви.

Открытие Собора состоялось 1 октября в храме Христа Спасителя в присутствии представителя патриарха Константинопольского архимандрита Василия (Димопуло). Рабочие заседания проходили в III Доме Советов на Делегатской улице, где в 1923 г. состоялся и «разбойничий» обновленческий собор, низложивший патриарха Тихона, а ранее, в 1917/1918 г., проживали делегаты Поместного собора. Съехалось более 300 делегатов, среди них более 100 архиереев[157]. Избран был Синод из 35 человек, в его составе президиум из пяти членов во главе с митрополитом Вениамином (Муратовским).

Москва. Храм Христа Спасителя. Открытка

1925

[Из архива автора]

С мая 1922 г. был передан вновь образовавшейся обновленческой общине. Здесь располагалась кафедра обновленческого митрополита Александра Введенского, проходили торжественные богослужения в связи с открытием обновленческих соборов в 1923, 1925 гг.

Вениамин (Муратовский), обновленческий митрополит

[Из открытых источников]

Но реальным главой обновленчества стал Александр Введенский, принявший к тому времени титул митрополита. Он же выступил и с основным докладом «О современном положении в православии», в котором не было ничего нового, да и к манере публичных выступлений митрополита привыкли. Но на этот раз «изюминка» докладчиком была припасена на конец выступления. Когда все уже готовились к ставшим обязательными бурным аплодисментам после доклада лидера обновленчества, он огорошил соборян сенсационным заявлением, зачитав письмо обновленческого епископа Николая Соловья, более года назад посланного в Уругвай с титулом епископа Южной Америки. Тот признавался, что перед отъездом, в мае 1924 г., тайно встречался с патриархом Тихоном и митрополитом Петром и получил от патриарха им собственноручно подписанное послание в адрес карловацкого духовенства. В нем Тихон писал, что церковь «не может благословить великого князя Николая Николаевича, раз есть законный и прямой наследник престола – великий князь Кирилл». Тем самым выходило, что патриарх поддерживал негласную связь с зарубежным духовенством, а значит, поддерживал его антисоветскую позицию вопреки своим же неоднократным публичным заявлениям о лояльности советской власти.

Нет никаких сомнений, что это была заранее заготовленная политическая провокация, точно рассчитанный циничный удар по руководству Патриаршей церкви. То был постыдный эпизод в жизни Александра Введенского, добровольно исполнявшего задуманный Лубянкой ход, призванный придать видимость обоснованности подготавливаемых репрессий против митрополита Петра и его сторонников, а заодно и припугнуть наиболее несговорчивых «тихоновцев» и тем подтолкнуть их к примирению с обновленцами.

Собор взорвался… В специальной резолюции было записано: «Собор констатирует непрекращающуюся связь тихоновщины с монархистами, грозящую Церкви грозными последствиями, и отказывается от мира с верхушкой тихоновщины»[158].

Со стороны обновленцев начинается травля митрополита Петра. В своих изданиях они характеризуют его «как заматерелого бюрократа саблеровского издания, который не забыл старых методов церковного управления. Он опирается на людей, органически связанных со старым строем, недовольных революцией: бывших домовладельцев и купцов, думающих еще посчитаться с современной властью»[159].

Было очевидно, что действия обновленцев не спонтанны, а являются частью плана, направленного на удаление митрополита Петра и внесение раскола и дезорганизации в «тихоновскую» церковь. В качестве «ответного удара» некоторые иерархи предлагали митрополиту Петру созвать совещание, рассмотреть вопрос о коллегиальном управлении в церкви, сделать практические шаги к ее легализации. Но Петр все предложения отклонил.

Выждав для приличия некоторое время, репрессивные органы приняли сообщенные Введенским сведения к проверке. 11 ноября Антирелигиозная комиссия при ЦК РКП(б), заслушав доклад Е. А. Тучкова «О дальнейшей церковной политике в связи со смертью Тихона», постановила:

«1) а) Поручить т. Тучкову ускорить проведение наметившегося раскола среди тихоновцев.

б) В целях разоблачения монархических устремлений Петра (местоблюстителя патриаршества), поместить в “Известиях” ряд статей, компрометирующих Петра, воспользовавшись для этого материалами недавно закончившегося обновленческого Собора.

в) Просмотр ст. ст. поручить тт. Стеклову И. И., Красикову П. А. и Тучкову.

г) Им же поручить просмотреть готовящуюся оппозиционной группой декларации против Петра.

д) Одновременно с опубликованием ст. ст. поручить ОГПУ начать против Петра следствие.

е) Обратить внимание ОГПУ на бывш[их] ссыльных церковников – тихоновцев, главным образом на епископов, так же как и на деятельность Саблера и других видных антисоветских церковников-монархистов и членов церковно-приходских советов»[160].

Тучков, исполняя решения Антирелигиозной комиссии, опубликовал ряд материалов в «Известиях» под псевдонимом «Теляковский». В них он, с одной стороны, упирал на то, что патриарх Тихон в последние годы жизни изменил отношение к советской власти и встал на позиции лояльности, к чему призывал подведомственные ему епископат, духовенство и верующих, а с другой – характеризовал его преемника – митрополита Петра (Полянского) как «черносотенного монархиста», установившего вдобавок связь с белой эмиграцией и не торопящегося встать на позицию лояльного отношения к власти[161].

Среди церковников

Теляковский

Умерла ли тихоновщина? Сама церковь не могла бы ответить на вопрос утвердительно. Вполне ли сам Тихон разделался с тихоновщиной? На этот счет церковники придерживаются разных мнений[162].

Сам Тихон неоднократно всенародно каялся в своих преступлениях перед народом и властью. Сам он неоднократно уверял, будто «скорбит» о тех жертвах, которые были принесены благодаря его контрреволюционной деятельности. Известно также его «предсмертное завещание», которое, как рассказывают, составлялось не одним Тихоном, а совместно с пятью его архиереями.

Из всего этого с полной несомненностью вытекает только одно – когда Тихон был разоблачен до конца, когда он убедился, что его контрреволюционная деятельность не приносит ожидавшихся результатов, когда он увидал, что на победу белых нет надежды, он счел необходимым реабилитироваться или, попросту говоря, «обелиться».

Патриарх Тихон умер раньше, чем он успел приступить к проведению тех мероприятий, которые наметил в предсмертном послании к верующим. Он обещал полный разрыв с черносотенным епископатом. Но сдержал ли он это обещание?

Перед смертью Тихон назначил после себя «престолоблюстителем» Петра, митрополита Крутицкого. Петр Крутицкий с первых же шагов постарался показать, будто он «лояльно» относится к советской власти: немедленно принял меры к опубликованию последнего послания Тихона.

Но кто такой этот самый Петр, Крутицкий митрополит? Это бывший чиновник царского синода, друг и приятель Распутина, человек не церковный, не духовный, вполне светский, с более чем светскими наклонностями. Он сделал головокружительную карьеру: в течение четырех лет, едва «постригшись» в монахи, он скоро назначается епископом, потом митрополитом московским и, наконец, престолоблюстителем патриаршества, т. е. кандидатом в патриархи. Несомненно Тихон в свое время, как раз в то время, когда он направлял контрреволюционную борьбу церкви, не без оснований приблизил этого человека к себе. И столь же несомненно, что не без оснований некоторые виднейшие архиереи-тихоновцы, пособники в контрреволюционной деятельности церкви, охотно признали руководство и власть этого престолоблюстителя.

Петр, как сообщалось об этом на церковном соборе, был в числе тех, которые пересылали письмо за границу о признании монархии. Правда, пока был жив бывший патриарх Тихон, человек с ярко монархическим, черносотенным прошлым Петр не считался в то время особенно ярым черносотенцем. Но как только он оказался престолоблюстителем, он, судя по многим признакам, принимается за продолжение черносотенной полосы, которою началась патриаршая деятельность Тихона.

Церковники, которые поумнее, видят, что продолжение черносотенной политики может нанести жестокие удары самой церкви и окончательно уронить ее в глазах верующих, уверяют, что Петр Крутицкий до сих пор с упованием взирает на ту белую эмиграцию, которая в свое время смастерила Карловицкий собор. Они говорят, что Петр Крутицкий хочет опереться на эту заграничную банду и хочет завоевать себе доверие и поддержку.

Стоя в стороне от церковников, невозможно решить, нет ли некоторой пристрастности в этой характеристике Петра Крутицкого. Однако некоторые факты, некоторые шаги Петра Крутицкого дают слишком серьезные основания думать, что в этой характеристике много правды.

В огромной степени от самого Петра Крутицкого зависит опровергнуть все эти подозрения. И в столь же большой степени от самих церковников зависит раз и навсегда положить конец черносотенным интригам и контрреволюционным махинациям тех лиц, которые направляют церковную жизнь.

Известия. 1925. 15 ноября.

ОГПУ воздействовало на епископат и силой репрессий – к концу ноября практически все наиболее авторитетные иерархи, проживавшие в Москве и ближайшем Подмосковье, были арестованы. Становилось очевидным, что кольцо вокруг местоблюстителя сжимается.

Протокол заседания Антирелигиозной комиссии при ЦК РКП(б)

11 ноября 1925

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 775. Л. 39–41]

Опасаясь и предвидя худшее, митрополит Петр 5 декабря пишет завещание, в котором на случай своей кончины распоряжается о временном предоставлении прав и обязанностей местоблюстителя. Петр идет по пути патриарха Тихона: как и в распоряжении патриарха, указываются митрополиты Казанский Кирилл (Смирнов) и Ярославский Агафангел (Преображенский). Также, по примеру патриарха Тихона, добавляется и третья кандидатура, как бы взамен уже «использованного» предложения патриарха о митрополите Петре (Полянском) – митрополит Новгородский Арсений (Стадницкий), находившийся на тот момент в ссылке. Вопреки мнению отдельных церковных авторов, в этом документе митрополита Петра трудно, да и просто невозможно видеть некий «опасный прецедент узаконения чрезвычайных экстраординарных форм церковного управления». Перед нами четко выверенное, с опорой на предшествующие документы главы церкви – патриарха Тихона, действие для предотвращения хаоса в высшем церковном управлении и на тот момент – единственно возможное.

На следующий день Петр составляет еще одно распоряжение. Оно касалось иной ситуации, в которой мог оказаться местоблюститель – тюремное заключение или ссылка. В случае именно такого развития событий, когда местоблюститель будет лишен возможности отправлять свои обязанности, предполагалось поручить временное исполнение обязанностей патриаршего местоблюстителя последовательно митрополиту Нижегородскому Сергию (Страгородскому), митрополиту Киевскому Михаилу (Ермакову) и архиепископу Ростовскому Иосифу (Петровых). Абсолютно понятно, что это распоряжение ничего не ломает в церковном управлении, ничего не привносит в него деструктивного, а лишь дополняет ранее принятые меры местоблюстителя, предполагая иной, чем ранее, сценарий развития ситуации в государственно-церковных отношениях.

Судьба Петра Полянского была решена на заседании Антирелигиозной комиссии 9 декабря 1925 г. Проводимая Петром церковная политика была признана «явно враждебной Соввласти», а собранные ОГПУ «конкретные обвинительные материалы» определены как достаточные для ареста и начала следствия[163].

Завещание патриаршего местоблюстителя,

митрополита Крутицкого Петра (Полянского)

г. Москва

22 ноября / 5 декабря 1925 г.

В случае Нашей кончины, наши права и обязанности, как Патриаршего Местоблюстителя, до законного выбора нового Патриарха, предоставляем временно, согласно воле в Бозе почившего Святейшего Патриарха Тихона, Высокопреосвященнейшим митрополитам Казанскому Кириллу и Ярославскому Агафангелу.

В случае невозможности, по каким-либо обстоятельствам, тому и другому митрополиту вступить в отправление означенных прав и обязанностей, таковые передать Высокопреосвященнейшему митрополиту Новгородскому Арсению.

Если же и сему митрополиту не представится возможным осуществить это, то права и обязанности Патриаршего Местоблюстителя переходят к Высокопреосвященнейшему митрополиту Нижегородскому Сергию.

Патриарший местоблюститель, митрополит Крутицкий Петр

Акты Святейшего патриарха Тихона и позднейшие документы

о преемстве высшей церковной власти: 1917–1943 гг. С. 421.

Завещательное распоряжение патриаршего

местоблюстителя, митрополита Крутицкого Петра о передаче высшей церковной власти

г. Москва

23 ноября / 6 декабря 1925 г.

В случае невозможности по каким-либо обстоятельствам отправлять Мне обязанности Патриаршего Местоблюстителя временно поручаю исполнение таковых обязанностей Высокопреосвященнейшему Сергию, митрополиту Нижегородскому. Если же сему митрополиту не представится возможности осуществить это, то во временное исполнение обязанностей Патриаршего Местоблюстителя вступит Высокопреосвященнейший Михаил, Экзарх Украины или Высокопреосвященнейший Иосиф, архиепископ Ростовский, если митрополит Михаил лишен будет возможности выполнить это мое распоряжение.

Возношение за богослужением Моего имени, как Патриаршего Местоблюстителя, остается обязательным.

Временное управление Московской епархией поручаю Совету Преосвященных московских викариев, а именно: под председательством епископа Дмитровского Серафима, епископу Серпуховскому Алексию, епископу Клинскому Гавриилу и епископу Бронницкому Иоанну.

Патриарший Местоблюститель,митрополит Крутицкий, смиренный ПетрАкты Святейшего патриарха Тихона и позднейшие документы о преемстве высшей церковной власти: 1917–1943 гг. С. 422.

10 декабря патриарший местоблюститель митрополит Крутицкий Петр (Полянский) был арестован по подозрению в «политической неблагонадежности», доставлен на Лубянку, а спустя несколько дней начались его интенсивные допросы. Его слова о том, что он противником советской власти никогда не был, советскую власть признает и ее распоряжениям подчиняется, в расчет не брались, в дальнейшем его ждали тюрьмы, лагеря, ссылки[164].

В связи с арестом митрополита Петра вступало в силу его распоряжение о временном возложении обязанностей патриаршего местоблюстителя. В тот момент из трех ранее указанных им лиц это мог сделать лишь митрополит Сергий (Страгородский), находившийся в то время в Нижнем Новгороде.

14 декабря ему был доставлен обычный почтовый конверт. Развернув его и увидав знакомый почерк митрополита Петра, Сергий понял, что произошло что-то важное. Читая, он дошел до слов: «В случае невозможности по каким-либо обстоятельствам отправлять мне обязанности патриаршего местоблюстителя, временно поручаю исполнение таковых обязанностей Высокопреосвященнейшему Сергию (Страгородскому), митрополиту Нижегородскому» – и осознал, что для него начинается время новых тяжких испытаний.

В тот же день на имя епископа Клинского Гавриила (Красновского), временно управлявшего Московской епархией, он отправляет письмо, в котором сообщает о своем вступлении в должность временного (заместителя) местоблюстителя и просит уведомить о том епископов, проживающих в Москве и, по возможности, вне Москвы. До своего приезда в Москву он просит направлять в Нижний Новгород дела и материалы, относящиеся к ведению местоблюстителя.

Понимая, что от его действий многое зависит в жизни церкви, Сергий рвется в Москву, испрашивая разрешения на выезд у соответствующих гражданских властей. Но его усилия наталкиваются на препятствие – разрешение на поездку в Москву не дают.

Вскоре причина прояснилась. НКВД и ОГПУ изолировали Сергия под домашним арестом в Крестовоздвиженском монастыре в Нижнем Новгороде, чтобы дать возможность группе иерархов во главе с архиепископом Екатеринбургским Григорием (Яцковским) заявить о правах на власть. Тот, во исполнение договоренности с Е. Тучковым, прибыл в Москву еще в начале осени, вел неприметный образ жизни и одновременно тайно продолжал сколачивать группу заговорщиков. Как только митрополит Петр оказался в изоляции, Григорий выступил из тени, испросив разрешение у властей на созыв епископов в связи с чрезвычайными обстоятельствами в церкви.

22 декабря группа епископов, порядка 10 человек, во главе с Григорием Яцковским собралась в бывших покоях патриарха Тихона в Донском монастыре. Обсудив создавшееся положение – арест местоблюстителя, отсутствие публично объявленного его преемника, разброд и шатания среди духовенства и верующих, они заявили о создании коллегиального органа по управлению церковью в столь критическое для нее время. Им стал Высший временный церковный совет (ВВЦС) во главе с архиепископом Екатеринбургским Григорием (Яцковским). ВВЦС объявил себя органом, ведающим «всеми церковными делами православных приходов по всей территории СССР с согласия Правительства» и своей ближайшей задачей считающий «подготовку канонически-правильного Собора Российской Православной Церкви в ближайшие месяцы (не позднее лета 1925 г.) в составе епископов, клириков и мирян».

Совещание обратилось с посланием ко всем чадам Российской православной церкви, в котором говорилось об «ошибках» патриарха Тихона (избрание себе преемников) и митрополита Петра (единоличное управление церковью) и о том, что эти «ошибки» «исправит» ВВЦС. В послании было заявлено о полной лояльности ВВЦС к Правительству СССР и резко отрицательном отношении к обновленчеству.

За легализацией вновь образованного церковного органа участники совещания обратились со специальным посланием к властям. В нем были и такие слова: «Мы считаем своим долгом засвидетельствовать нашу совершенную законопослушность предержащей власти Правительства СССР и веру в Его добрую волю и в чистоту Его намерений в служении благу народа. Взаимно мы просим верить нашей лояльности и готовности служить на благо того же народа в меру наших сил, разумения и возможности»[165].

Архиепископ Григорий (Яцковский). Документы, относящиеся к образованию

Высшего временного церковного совета в Москве (Москва, 1926)

Обложка брошюры

[Из архива автора]

2 января 1926 г. ВВЦС получает от НКВД РСФСР уведомление о регистрации Совета в качестве единственного официально действующего церковного органа «тихоновцев». Спустя несколько дней (7 января) о свершившемся перевороте в «тихоновской» церкви сообщила газета «Известия», опубликовав интервью с архиепископом Григорием. Он объяснил причины образования ВВЦС, раскрыл его цели и задачи, подчеркивая, что новый орган не имеет связей ни с обновленческим ВЦУ[166], ни с другими церковными течениями[167].

Из этого же источника узнает о событиях и митрополит Сергий. 14 января он спешно пишет письмо архиепископу Григорию с просьбой объясниться. В двадцатых числах января Сергий получает ответ. По мере чтения письма Сергий все более убеждался, что «не благо Церкви и забота о чистоте православия» двигали «григорианами», а жажда церковной власти. Раскольники в открытую не признавали прав заместителя местоблюстителя. Более того, отвергали как не соответствующий канонам порядок передачи церковного управления и церковной власти «по единоличному письму». Иными словами, распоряжение митрополита Петра было, по их мнению, незаконным и необязательным к исполнению. Одновременно члены ВВЦС, «ценя мудрость и опытность в церковных делах» митрополита Сергия, предложили ему присоединиться к Совету. Но митрополит Сергий отказался признать ВВЦС «канонически законным органом управления Церкви» и запретил в священнослужении архиепископа Григория и его сторонников.

Хотя ВВЦС не признал законности изданного митрополитом Сергием запрещения, все же оно явно поставило под удар все решения ВВЦС. Пытаясь маневрировать, раскольники, ранее игнорировавшие митрополита Петра, теперь решили обратиться к нему, стремясь у него найти поддержку. 29 января в докладе на имя митрополита Петра, подписанном архиепископом Григорием (Яцковским), архиепископом Константином (Булычевым) и епископом Дамианом (Воскресенским), «григорьевцы» сообщали о создании ВВЦС и просили это начинание «благословить и утвердить»[168].

У Сергия было немного возможностей бороться с вновь открывшимся расколом. Он направляет различным архиереям письма и обращения, в которых излагает свою позицию в отношении «григориан»[169]. Несколько верных Сергию человек были направлены в епархии для информирования епископов о ситуации в церкви. Удалось вызвать к себе в Нижний Новгород тех епископов, которые не были лишены возможности передвигаться по стране. Более двух десятков собравшихся архиереев подтвердили законность прав Сергия в отсутствие местоблюстителя. Особым постановлением Сергий запретил в священнослужении всех тех, кто пошел за Григорием, и отстранил от управления епархиями и викариатствами как самого архиепископа, так и его сторонников, одновременно признав все их действия (рукоположения, награды, назначения и т. п.) недействительными[170].

Но «григориане» не сдавались. Пользуясь особыми отношениями с ОГПУ, архиепископ Григорий 1 февраля 1926 г. встретился с митрополитом Петром (Полянским) в месте его тогдашнего заключения – внутренней тюрьме на Лубянке. Григорий уверял митрополита Петра, что только ВВЦС сможет нормализовать отношения с государственной властью. О запрещениях, наложенных митрополитом Сергием на членов ВВЦС, раскольник умолчал, о деятельности митрополита Сергия отозвался как о вносящей «путаницу в церковные дела и смущение в души верных». Григорий подтвердил, что ВВЦС возносит имя патриаршего местоблюстителя за богослужением и отмежевывается от обновленчества. Введенный в заблуждение, митрополит Петр своей резолюцией (правда, составленной в условной форме) передал полномочия митрополита Сергия вновь сформированной коллегии в составе трех архиереев для временного управления церковью: Владимирского архиепископа Николая (Добронравова), Томского архиепископа Димитрия (Беликова) и Екатеринбургского архиепископа Григория[171]. При этом от местоблюстителя было скрыто, что архиепископы Николай и Димитрий не могли по независящим от них обстоятельствам прибыть в Москву. Таким образом, коллегия заведомо не могла быть создана, и выходило, что Григорий узурпировал церковную власть.

Ознакомившись с резолюцией, Сергий не признал ее, указав, что митрополит Петр не осведомлен о действительной ситуации в церкви. Сергий перед ОГПУ настаивал на личной встрече с местоблюстителем для разрешения назревших вопросов внутрицерковной жизни. В марте власти обещали устроить эту встречу. Однако, хотя 18 марта Сергий приехал в Москву, а в церковных кругах ходили слухи, что там же, в Москве, пока еще находился и Петр, встретиться им было не суждено. Разрешено было лишь обменяться письмами. Сергий известил митрополита об обманных действиях и неблаговидных поступках Григория. В ответном письме Петр осудил действия Григория, признал свою резолюцию об образовании «коллегии» недействительной и вновь подтвердил полномочия митрополита Сергия как своего заместителя.

Вскоре и самим «григорианам» стало ясно, что им не удастся склонить на свою сторону ни Сергия Страгородского, ни других авторитетных иерархов, несмотря на все их посулы, вплоть до обещаний об освобождении из тюрем и ссылок. По мере того как информация о действиях Григория распространялась в церковном мире, ширился и протест против них.

Агафангел (Преображенский), митрополит Ярославский

[Из открытых источников]

Здесь в октябре 1928 г. был захоронен митрополит Ярославский Агафангел (Преображенский). В ноябре 2000 г. мощи митрополита Агафангела были перенесены в Казанский женский монастырь в Ярославле.

Ярославль

Леонтьевская церковь

1997

[Из архива автора]

Казалось, митрополиту Сергию удалось добиться некоторого успокоения в церкви, о принятии стороны заместителя заявили не менее 40 архиереев. Но неожиданно для него о своих претензиях на церковную власть заявил вышедший на свободу митрополит Агафангел (Преображенский). Возвращаясь из ссылки в свою Ярославскую епархию, он сделал остановку в Перми. Здесь 18 апреля с ним встречался Е. А. Тучков, который сообщил о причинах ареста митрополита Петра, подозреваемого, по его словам, в политических преступлениях. Вместе с тем была высказана мысль, что, собственно, Агафангел, к которому «власти относятся с доверием», имеет больше прав возглавить церковь, нежели митрополит Сергий, который к тому же находится под подозрением у властей.

Агафангел внял «советам» Тучкова и 18 апреля обнародовал послание к пастве, извещая о своем вступлении в должность патриаршего местоблюстителя на основании завещания патриарха Тихона.

Митрополит Петр 22 апреля был поставлен митрополитом Сергием в известность о решении Агафангела. В ответном письме на имя Агафангела Петр указал: «Передаю права патриаршего местоблюстителя Вашему Высокопреосвященству, а от митрополита Сергия права я отнимаю с тем, чтобы он выдал немедленно советской власти свой письменный отказ от прав патриаршего местоблюстителя».

Тучков мог ликовать: его план децентрализации церкви был полностью воплощен в жизнь. Законный глава церкви – митрополит Петр – в застенках. Права его заместителя – митрополита Сергия – оспаривают архиепископ Григорий и митрополит Агафангел. Вдобавок церковный корабль, раскачиваемый этими иерархами, готовятся взять на абордаж обновленцы.

Р. М.

Искатели «истины»

(Диспут в Экспериментальном театре)

[Из выступления Александра Введенского]

…После смерти Тихона местоблюстителем патриаршим на престоле стал митрополит Петр Крутицкий. Эта личность всплыла на церковную арену совершенно неожиданно. Митрополит Серафим Тверской (тихоновец) выразился о нем так: «Не могло бы быть хуже преемника». Петр до 1917 г. был мирянином. Работал на духовной учебе, предавался несколько раз суду. Вошел в доверие к Саблеру и Распутину. В 1917–18 г. служил в кооперативе. Делал такие дела, за которые ему нужно было давно в тюрьме сидеть.

Но деятельность Петра ограничивается не только тупым злобным молчанием на призыв обновленцев к миру. Он оказался агентом Храповицкого, Евлогия и Николая Николаевича. В тихоновской среде поднялся голос против него. Представители организованного ныне тихоновского временного высшего церковного совета арх. Григорий Екатеринбургский и еп. Борис Можайский с благоразумной частью тихоновцев отошли от митрополита Петра.

…Митрополит Сергий Нижегородский, лояльный член царской церкви, осенью 1922 г. стал либералом. Признал ВЦУ обновленцев и был принят его членом. После этого еще один новый цирковой трюк – и митрополит Сергий кается перед Тихоном…

Известия. 1926. 29 апреля.

Тучков стремился придать своим инициативам «по разложению» церкви видимость одобренных и утвержденных «верхами» директив. С этой целью он попросил Ем. Ярославского включить в повестку дня апрельского заседания Антирелигиозной комиссии вопрос об одобрении линии ОГПУ в отношении различных течений в «тихоновщине». Направленность постановления сам Тучков и определил:

«Проводимую ОГПУ линию по разложению тихоновской части церковников признать правильной и целесообразной. Вести линию на раскол между митрополитом Сергием (назначенным Петром вр[еменным] местоблюстителем) и митр[ополитом] Агафангелом, претендующим на патриаршее местоблюстительство, укрепляя одновременно третью тихоновскую иерархию Вр[еменный] высш[ий] церковный совет во главе с архиеп[ископом] Григорием как самостоятельную единицу. Выступление Агафангела с воззванием к верующим о принятии на себя обязанности местоблюстителя признать своевременным и целесообразным»[172].

Поначалу Сергий согласился с решением митрополита Петра. Но вскоре убедился в том, что многие епископы посчитали действия Агафангела необоснованными, а его послание расценили как сговор, возможно и вынужденный, с органами ОГПУ. Опираясь на эти мнения, Сергий вступил в переписку с Агафангелом, доказывая неверность сделанного им шага. Постепенно переписка стала известна епископату, большая его часть посчитала действия Агафангела неправильными и встала на сторону Сергия.

Еще одной попыткой ОГПУ сохранить противостояние между Агафангелом и Сергием стала встреча двух иерархов в стенах Лубянки в середине мая 1926 г., которая, правда, не привела к какому-либо однозначному решению и согласию. Продолжавшаяся между иерархами переписка убедительно показывала, что притязания Агафангела на церковную власть неправомерны.

Сам заместитель в 1926 г. рассматривался ОГПУ как помеха в реализации их планов. В обзоре ОГПУ о ситуации в стране за январь 1926 г. отмечалось: «Борьба внутри тихоновского движения, происходившая в последние месяцы, закончилась расколом. Заместитель Петра Крутицкого – Сергий, митрополит Нижегородский, категорически отказался от участия в работах Временного высшего церковного совета, около которого сгруппировалось стремящееся к легализации тихоновщины духовенство. Сторонники старой черносотенной политики церкви подняли бешеную травлю против ВВЦС, обвиняя его в расколе. Среди мирян они распространяют слухи о том, что Англия и другие державы вмешаются в церковные дела и защитят их от гонений Советской власти, и предлагают держаться стойко и не присоединяться к ВВЦС»[173].

Но вопреки давлению, круг сторонников митрополита Сергия среди епископата расширялся. Любопытное тому подтверждение можно найти и в обзоре ОГПУ о ситуации в стране за апрель 1926 г.:

«…В центре раскол тихоновщины углубляется. Недавно вернувшийся из ссылки митрополит Агафангел объявил себя местоблюстителем патриаршего престола, выпустив соответствующее воззвание. Митрополит Сергий отказался подчиниться Агафангелу и сложить с себя полномочия, решив твердо отстаивать свои позиции. Группа московских епископов, учитывая авторитет Агафангела и каноничность его позиции, признанную таким канонистом, как протоиерей Гидулянов, послала к Агафангелу епископа Амвросия, чтобы убедить его в правоте митрополита Сергия.

Агафангел не признан ВВЦС. Его выступление вызвало смущение рядового духовенства Москвы, у черносотенного – возмущение. Положение Сергия в Москве крепко. Нелегальная коллегия епископов-сергиевцев продолжает управлять Московской епархией, развивая деятельность. Сергия поддерживают даниловцы, предпочитающие его находящемуся в заключении Петру, и черносотенный митрополит Серафим Чичагов»[174].

Вполне очевидно, что содержание именно этого секретного источника транслировалось в широкие православные массы через официальные издания, окончательно запутывая их. Ситуация еще более обостряется, когда 3 июня ВВЦС открывает свой первый съезд и неожиданно объявляет о признании прав Агафангела на первенство в церкви и приглашает его возглавить ВВЦС[175].

Среди церковников. Борьба за власть

Рост количества претендентов на так называемое местоблюстительство патриаршего престола за последнее время принял анекдотические размеры. Престол-то один, а лиц и церковных учреждений, усевшихся на патриаршее кресло, уже трое. С одной стороны, функционирует Высший временный церковный совет во главе с архиепископом Григорием, который получил церковную власть от митрополита Петра Крутицкого. С другой стороны, митрополит Сергий, объединяющий вокруг себя реакционные элементы. Он отказался выполнять постановление митрополита Петра о передаче власти ВВЦС и ведет с последним борьбу. В довершение ко всему этому на церковную арену всплыла небезызвестная фигура митрополита Агафангела Ярославского, который, в свою очередь, приступил к исполнению обязанностей местоблюстителя патриаршего престола на основании переданной ему Тихоном власти. ВВЦС для выяснения создавшегося церковного положения созывает 3 июня в Москве съезд своих сторонников – епископов, священников, мирян.

Известия. 1926. 1 июня.

«Тихоновской» церкви, лидером которой для большинства епископата и духовенства, безусловно, оставался митрополит Сергий, трудно было бороться с григорианством и обновленчеством – они были официально признаны государством. Демонстрируя свою лояльность, проклиная врагов государства (в том числе и «церковных контрреволюционеров»), они могли действовать, укрепляя свои церковно-административные структуры, получая поддержку со стороны верующих и, что немаловажно, пользуясь их финансовой помощью.

Ничего подобного у Сергия и верных ему сторонников не было, они находились вне закона. Опираясь на существовавшее тогда законодательство, власть в любой момент могла разорить их церковные органы, приходы и храмы. Фактически у митрополита Сергия оставался единственный шанс сохранить свой приоритет в церковной среде и притом выбить главный козырь из рук оппонентов, обвинявших его в «незаконности». Форма его также была предопределена обстоятельствами эпохи и характером взаимоотношения государства и церкви – вступить в контакт с НКВД и ОГПУ по вопросу о формировании легального высшего органа церковного управления.

10 июня 1926 г. митрополит Сергий передает в НКВД в предварительном порядке, для ознакомления, два документа: первый о регистрации митрополита Сергия в качестве заместителя патриаршего местоблюстителя, а также епархиальных органов на местах; о предполагаемой организационной деятельности «староцерковников», второй – проект послания к пастве. Основное содержание документов сводилось к следующему:

● подтверждение преемственности курса лояльности патриарха Тихона,

● просьба о юридическом признании местных и центральных органов церковного управления,

● призыв ко всем верующим быть законопослушными гражданами,

● осуждение политиканства «карловацкого раскола»[176].

Заявление Сергия (Страгородского) в НКВД о регистрации в качестве заместителя патриаршего местоблюстителя

10 июня 1926

[ГА РФ. Ф. Р-6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 18–19]

Послание Сергия (Страгородского) к пастве

10 июня 1926

[ГА РФ. Ф. Р-6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 20–21]

Одновременно документы распространяются и среди епископата. По мере того как с содержащимися в них идеями знакомятся архиереи, духовенство и церковный актив, растет число сторонников Сергия. Это дает ему основание 13 июня обратиться с пространным письмом к Агафангелу, ставя точку в затянувшейся между ними борьбе за власть. Сергий не знал в тот момент, что сам Агафангел уже признал себя «побежденным», направив письма с отказом от претензий на должность патриаршего местоблюстителя как во власть, так и митрополиту Петру. 17 июня аналогичное письмо со ссылками на «преклонность лет и крайне расстроенное здоровье» было направлено и митрополиту Сергию.

Сам того не ведая, своим «отказом от борьбы» Агафангел нанес серьезный удар по планам Тучкова. Тот, пытаясь хоть как-то их спасти, стремится разжечь конфликт между митрополитом Петром и митрополитом Сергием, устранить последнего от церковных дел и тем обеспечить реванш архиепископа Григория.

Тучков посетил митрополита Петра, находившегося в Суздальском политическом изоляторе, и предложил ему принять ряд мер по церковному устройству. В частности, речь зашла об учреждении в качестве высшего органа церковной власти православного Синода с обязательным включением в его состав архиепископа Григория. В отношении же митрополита Сергия предлагались следующие меры: лишить его прав заместителя местоблюстителя и переместить в Красноярскую епархию, т. е. фактически отправить в «почетную ссылку». Тучков всячески настраивал Петра против Сергия, рассказывая о нем небылицы, передавая слухи и сплетни, обвиняя в интригах и политиканстве. Однако Петр не поддался на уговоры и запугивания, заявив: «По отношению к митрополиту Сергию, одному из заслуженных, просвещенных и авторитетнейших архиереев, пользующемуся уважением иерархов и паствы, подобная мера была бы несправедливой и стала бы посягательством на его достоинство и неслыханным оскорблением». Касаясь же возможности включения архиепископа Григория в состав Синода, Петр заявил, что архиерей, лишенный кафедры и подверженный запрещению, не может быть членом Синода. Так ни с чем и отбыл Тучков в Москву.

Суздальский политический изолятор

Современное фото

[Из открытых источников]

Документы, которые в июне 1926 г. митрополит Сергий подал в НКВД РСФСР, оживленно обсуждались в церковной среде, и их принципиальные положения получили поддержку. Знаменательно, что созвучные идеи независимо (!) от митрополита Сергия были изложены иерархами, находившимися в Соловецком концлагере, в памятной записке «К правительству СССР» (7 июня 1926 г.).

В ней признавалась необходимость «положить конец прискорбным недоразумениям между Церковью и Советской властью»; строить их взаимоотношения на принципах, изложенных в декрете об отделении церкви от государства, лояльности как духовенства, так и верующих к гражданской власти. Одновременно указывалось на сохранение «глубоких расхождений в самых основах миросозерцания между коммунистическим государством и Православной церковью (см. Приложение 2 к настоящей главе).

Оба документа стали известны и пастве Зарубежной Православной церкви. В целом они были восприняты положительно, а первенство митрополита Сергия в церкви никем не оспаривалось. В заключении Архиерейского собора от 9 сентября 1926 г. по поводу послания к пастве указывалось: «В послании митрополита Сергия мы имеем совершенно свободное (едва ли не первое за пять лет) письменное выражение воли высшей церковной власти, для нас вполне обязательной». Именно поэтому послание Сергия предлагалось «принять к руководству и исполнению, не прекращая духовной связи и возношения имени патриаршего местоблюстителя»[177].

Победа митрополита Сергия, сумевшего отстоять единство и целостность Патриаршей церкви, вынудила Тучкова пойти на переговоры с заместителем местоблюстителя. Однако велись они на редкость трудно, дело не раз доходило до острых конфликтов. Временами Сергию казалось, что достигнуть какого-либо компромисса вообще невозможно. Наиболее трудноразрешимым был вопрос о власти в Церкви. Сергий настаивал на проведении Поместного собора для избрания патриарха, увязывая с положительным решением этого вопроса и остальное: заявление о лояльности, нормализацию церковно-государственных отношений. Тучков придерживался прямо противоположных позиций – созыв Собора и избрание патриарха должны зависеть от выполнения выдвинутых НКВД условий легализации.

Отсутствие положительных результатов в переговорах с властями, неизвестность судьбы митрополита Петра, распоряжение которого было единственной опорой и основанием для полномочий Сергия Страгородского, подталкивали иерархов к поиску мер, которые при всех неожиданных обстоятельствах сохраняли бы преемственность канонической высшей церковной власти. Родилась идея провести избрание патриарха путем письменного опроса возможно большего числа иерархов, в том числе и находившихся в ссылке и заключении. Непосредственно ее инициировали архиепископ Свердловский Корнилий (Соболев), в прошлом ученик и постриженник митрополита Сергия по Санкт-Петербургской академии, и епископ Павлин (Крошечкин).

В начале октября 1926 г. епископ Павлин приезжал к митрополиту Сергию в Нижний Новгород и изложил план «избрания патриарха», спрашивая совета, как ему поступить. Сергий завил, что как заместитель патриаршего местоблюстителя, т. е. как лицо официальное, он сможет поддержать этот план лишь в случае обращения к нему авторитетных архиереев. Столь осторожный ответ, скорее всего, был связан с ведущимися переговорами с ОГПУ и НКВД о легализации «тихоновской» церкви на основании поданных Сергием документов и предполагаемым выездом в Москву для встреч и обсуждений в соответствующих, властью уполномоченных кругах.

Спустя месяц Павлин вернулся и представил подписи примерно 25 епископов, в том числе и пребывавших на Соловках, о проведении письменного опроса. Сергий написал обращение к иерархам с предложением высказаться по существу и отдал этот документ Павлину. В ноябре 1926 г. были получены ответы более 70 опрошенных иерархов. Большинство высказалось за митрополита Казанского Кирилла (Смирнова).

Вызывает чувства недоумения и протеста встречающаяся в литературе оценка данного действия епископов как «канонической двусмысленности». Конечно, спустя почти 100 лет теоретизировать, выносить менторские суждения и оценки проще и безопаснее, чем искать и, главное, действовать, находясь в тягчайших обстоятельствах и рискуя жизнью ради сохранения церкви как единого организма. Думаю, что и архиереи, участвовавшие в письменном голосовании, были не меньшими знатоками церковных канонов, чем их сегодняшние критики. Представляется, что за формулировкой «выборы патриарха» скрывалось желание определить кандидата, который в экстремальных условиях мог бы сохранить церковное управление, опираясь на выданный ему «мандат доверия» епископата. Наверно, голосовавшие, что называется, держали в уме окончание осенью 1926 г. срока ссылки митрополита Кирилла (Смирнова) и возможность его выхода на свободу. Результаты голосования стали бы для него опорой в его церковной деятельности.

Но ОГПУ не дремало и вскоре напало на след. Начались массовые аресты епископов по наскоро сфабрикованному делу «о контрреволюционной группе, возглавляемой митрополитом Сергием». По оценкам современников, в тот период на различные сроки ссылки и тюрьмы были приговорены не менее 40 русских епископов. Бросили в вятскую тюрьму и митрополита Кирилла, отбывавшего ссылку в Зырянском крае.

Наконец, к началу декабря подобрались и к митрополиту Сергию. Его обвинили не только в организации «незаконного сбора» подписей епископов под предложением, не санкционированным советской властью, но и в поддержании «незаконной» переписки с заграничным духовенством. 12 декабря 1926 г. Сергий был арестован и вывезен из Нижнего Новгорода в Москву, на Лубянку, в четвертый раз в советские годы.

Москва. Площадь Курского вокзала. Открытка

1920–1930-е

[Из архива автора]

Московские обыватели и гости, толпившиеся в ранний час на перроне и площади Курского вокзала, с удивлением наблюдали странную картину. Черный «воронок» подкатил вплотную к последнему вагону состава, только что прибывшего из Нижнего Новгорода. Молодой солдатик с винтовкой наперевес вскочил на подножку и быстро прошел в вагон, еще двое встали с двух сторон от двери. Через несколько минут показался высокий старик с непокрытой головой, с черной, с густой проседью, длинной бородой. Тяжело спустившись, Сергий Страгородский, а это был он, сделал шаг и, взятый с двух сторон под руки конвоирами, был посажен в автомашину. Рядом поместились и конвоиры.

Машина мчалась в центр города, не останавливаясь на перекрестках и не обращая внимания на сигналы светофоров, да и в этот ранний воскресный час ни пешеходов, ни автомашин почти не было. Черные шторы, практически не пропускавшие света, не давали разглядеть, куда они направлялись. «Но, – подумалось Сергию, – выбор и не особенно велик. Либо Лубянка, либо Бутырка, что ж еще в очередной раз власть может мне предложить». Наконец остановка, отрывистые команды, тяжелый скрежет железных ворот… И вновь движение. И вновь остановка. Наверное, на этот раз окончательная. Дверца открылась – сразу стало понятно: Лубянка.

Сергия впустили внутрь. Перед ним коридор. Неожиданно появились двое сопровождавших. Один пошел впереди, другой сзади. Отрывистая команда: «Пошел!» – так и двигались полутемным коридором. Тишина прерывалась только командами «Стой!» на каждом из поворотов, где конвоиры сменяли друг друга. На очередном повороте, пока конвоиры о чем-то переговаривались, Сергий взглянул чуть в сторону и обомлел. Он узнал эту серую дверь… То была камера, где в заключении томился патриарх Тихон. «Вот и свиделись…» – подумалось. Незаметно для конвоиров перекрестился. Сделав по команде несколько шагов вперед, оказался перед другой дверью. Еще несколько томительных секунд… дверь открылась, и его подтолкнули в камеру… Дверь закрылась.

В сводке ОГПУ о состоянии в церковном мире за декабрь 1926 г. отмечалось:

«Подготовлявшиеся выборы в патриархи находящегося в ссылке контрреволюционера Казанского митрополита Кирилла происходили под руководством патриаршего местоблюстителя, митрополита Сергея, бывшего члена Государственного совета царского времени. Выбирая Кирилла путем сбора конспиративным образом подписей среди видных епископов, активные церковники тихоновцы хотели поставить советскую власть и верующих перед свершившимся фактом избрания патриарха одним контрреволюционным епископатом. Одновременно с выборами группа антисоветских тихоновских епископов выработала и начала усиленно распространять декларацию в качестве основной платформы нового патриарха. Основные моменты декларации сводились к следующему: церковь и государство – два враждующих полюса, Советская власть – результат “временного настроения” русского народа; все религиозные группировки, за исключением обновленцев, объявляются гонимыми и берутся тихоновской церковью под защиту.

Однако тихоновцам выборы патриарха произвести не удалось, так как реакционная головка во главе с Сергием была арестована. Арест Сергия внес сумятицу в среду тихоновцев. В связи с арестом Сергия и последующим отказом от местоблюстительства бывшего Ленинградского епископа Иосифа Петровых и Фаддея Астраханского, временным местоблюстителем назначен угличский викарный епископ Серафим, человек весьма недалекий, сразу же пришедшийся не по нутру части тихоновского духовенства. В связи с этим в Москве отмечается стремление к образованию самостоятельных приходов с выборными епископами. ВВЦСовцы весьма довольны арестом Сергия и его группы. ВВЦС предполагает выпустить воззвание, направленное против Сергия. Кроме этого ВВЦСовцы предполагают весной 1927 г. созвать съезд, на котором собираются дать бой тихоновцам и обновленцам. Вообще позиции ВВЦС за последнее время укрепились»[178].

Собрав значительную группу русских иерархов во внутренней тюрьме на Лубянке, спецорганы приступили к их допросам. Первыми стали архиепископ Корнилий и епископ Павлин. Из протоколов известно, о чем шел разговор 19 декабря 1926 г. во время допросов.

– Кому принадлежит инициатива письменного опроса? – задал вопрос следователь, обращаясь к архиепископу Корнилию.

– Она принадлежит мне, а других называть не буду, потому что считаю это непорядочным.

– Почему избрание происходило секретно?

– Чтобы ОГПУ не проведало и не помешало нам.

В тот же день допрашивали и епископа Павлина. Следователь уже знал первые показания Корнилия, а потому стал вести разговор вокруг избранного иерархами митрополита Кирилла:

– Как вы решились избрать Кирилла, не спрашивая его согласия?

– Я об этом не рассуждал.

– Почему избрание проводили втайне, беря с каждого слово не говорить никому об этом?

– Потому что дело касается только церкви и делалось все в частном порядке.

– По вашему мнению, церковь в целом должна следить за благонадежностью своих членов?

– Не должна. Она преследует религиозные цели и, если член церкви подходит к ней с религиозной точки зрения, ей нет дела до его политической физиономии. Последнее есть личное дело каждого, и дело государства – следить за его политической деятельностью.

Обобщая первые полученные результаты, следователи посчитали нужным информировать начальство о «чрезвычайно важных обстоятельствах», вскрытых ими в ходе допроса. Наверх пошла секретная докладная записка, сообщающая:

«Группа черносотенных церковников, проходящих по следственному делу № 36960, во главе с митрополитом Страгородским Сергием, патриаршим местоблюстителем, решила придать церкви окончательно характер определенной антисоветской организации и с этой целью возглавить ее патриархом, произведя выборы его нелегально, и наметила в качестве кандидата в таковые антисоветски настроенное лицо. В качестве наиболее желаемого кандидата группа наметила именно Смирнова Константина Илларионовича, митрополита Кирилла, наиболее черносотенного и активного контрреволюционного церковника, с 1919 г. по настоящее время, с несколькими перерывами, подвергающегося репрессиям за активную антисоветскую деятельность, с которым снеслась по этому поводу. Смирнов в это время для окончания отбытия административной высылки был определен в город Котельнич. Немедленно у Кирилла начались приемы, как у патриарха. Причем обставлялись они крайне конспиративно, двери запирались и беседы велись шепотом. Посещение церковников приняло повальный характер, приходило к нему до пяти человек за раз»[179].

Тотчас же была дана команда допросить митрополита Сергия. 20 декабря он предстал перед следователем А. В. Казанским и ему, как и другим, задавали те же вопросы. Цель была очевидной: найти «несостыковки» в показаниях и их «разрабатывать».

– Почему дело по избранию патриарха велось так секретно?

– Во-первых, мы не хотели до времени придавать огласке вопрос об избрании патриарха. Во-вторых, исходили из соображений, что гражданская власть может в самой технике работы (разъезды и т. д.) усмотреть какой-нибудь заговор, и предпочли, чтобы она об этом узнала после, когда вопрос примет практически серьезный характер.

В ходе следствия, судя по сохранившемуся следственному делу, митрополит вел себя достойно, не «подставляя» никого из духовенства. Отвечая на вопросы следователя, высказывался крайне осторожно и обдуманно; называл имена только тех архиереев, которые были известны ОГПУ как инициаторы или участники «выборов». О других молчал, чтобы не нанести им вреда.

В начале января 1927 г. Сергий в камере был уже не один. Вторым сидельцем стал епископ Ковровский Афанасий (Сахаров), его бывший викарий по Владимирской кафедре. Встреча была неожиданной и, несмотря на место, даже радостной – они давно не виделись. В этот день они смогли о многом поговорить и, главное, прояснить, что причиной их заключения стала попытка избрания нового патриарха посредством тайного сбора голосов.

Епископа Афанасия уже в январе 1927 г. принялись допрашивать столь же настойчиво, как и всех иерархов, арестованных по делу избрания патриарха.

– Вы знаете епископа Павлина? – начал следователь допрос.

– Знаю хорошо. В октябре или в ноябре, сейчас точно не скажу, он был у меня во Владимире.

– Зачем он к вам приезжал?

– Наверное, вы знаете.

– А все-таки?

– Насколько я представляю, по уголовно-процессуальному кодексу я имею право и не давать показаний.

– А Павлин заставлял вас поклясться, что вы никому не скажете о его приезде?

– Клятвы мы не употребляем вообще. Но то, о чем мы говорили, говорилось не для того, чтобы стать всеобщим достоянием.

– А каково ваше личное мнение об избрании митрополита Кирилла в патриархи?

– Я считаю его наиболее достойным кандидатом.

– А не является ли, по вашему мнению, несколько неудобным для кандидата то, что он за антисоветскую деятельность подвергался репрессиям?

– При отделении церкви от государства, – я полагаю, – для государства безразлично, кто будет стоять во главе церкви… Да и, насколько я знаю, в последнее время Кириллу значительно облегчено положение, а раньше-то и вообще власть отзывалась о нем положительно.

Находясь в камере, Сергий и Афанасий обсуждали и вопрос об отношении к проблеме взаимоотношения Церкви и Советского государства. Как выяснилось, с содержанием т. н. Соловецкого послания Сергий незнаком. Епископ Афанасий, как мог, по памяти восстановил и передал его основные положения.

5 января 1927 г. митрополиту Сергию было предъявлено обвинение в том, что он является «одним из активнейших членов церковно-антисоветской группировки, поставившей своей задачей борьбу с Соввластью – при помощи возбуждения населения верующих через церковь, используя возможности, предоставляемые последней», т. е. совершает «преступные действия, предусмотренные ст. 58-6 УК»[180]. В качестве меры пресечения Сергию было назначено содержание под стражей. Ввиду «серьезности состава преступления» ОГПУ выхлопотало у Президиума ЦИК СССР продление содержания Сергия под стражей еще на два месяца, что и было сделано 23 марта.

Согласно ранее данному распоряжению митрополита Петра, в связи с арестом митрополита Сергия временное управление Церковью принял митрополит Ленинградский Иосиф (Петровых). Но поскольку и сам он был «в стесненном положении» – отбывал административную ссылку в одном из глухих мест Ярославской области, то 8 декабря сделал распоряжение о возможной передаче своих прав еще трем «временным заместителям патриаршего местоблюстителя» – архиепископам Корнилию (Соболеву), Фаддею (Успенскому) и Серафиму (Самойловичу). Лишь последний на тот момент еще оставался на свободе и потому смог выполнить распоряжение Иосифа.

В течение четырех месяцев управлял церковью архиепископ Угличский Серафим, викарий Ярославской епархии. Но реально повлиять на ситуацию в церкви он не мог, ибо властями ему было запрещено покидать пределы своего викариатства. Не было при нем ни Синода, ни какого-либо другого органа, который мог бы обеспечивать устойчивую связь с остававшимися на свободе епископами. Да и опыта, и авторитета у Серафима, принявшего хиротонию в феврале 1920 г., было слишком мало, чтобы стать силой, объединяющей Патриаршую церковь. Любопытно, что Тучков также присматривался к этому иерарху, вызывал его в Москву и даже предлагал переговоры о «легализации». Но поскольку сам Серафим не считал для себя возможным обсуждать проблемы общецерковного масштаба, то и Тучков «не увидел» в нем достойной кандидатуры для продолжения контактов и отпустил с миром в Углич.

В начале 1927 г. ситуация в высшем церковном управлении «тихоновцев» оказалась чрезвычайно запутанной и трудноразрешимой. Были известны имена 13 иерархов, претендовавших на первенство. Значительная часть епископата находилась в тюрьмах и ссылках. Кроме давления внешних обстоятельств, церковь раздиралась внутренними противоречиями и увеличившимися расколами, каждый из которых хотел называться «истинной Церковью». Разобщенность между церковным центром и епархиями, с одной стороны, приходами и епархиальными управлениями – с другой, была почти полной. Все это создавало широкие возможности обновленческому расколу, чтобы окончательно подчинить себе все патриаршии, ставшие почти бесхозными, приходы на всем пространстве Советского Союза. «Тихоновская» церковь все более походила на корабль без руля и ветрил, несомый бурями на гибельные для него скалы.

Опираясь на документы, можно предполагать, что в двадцатых числах марта 1927 г. Сергию Страгородскому со стороны ОГПУ было предложено начать переговоры о легализации церкви. В какой-то мере это предложение являлось неожиданным, ибо было очевидным, что все предшествующее время эта организация исповедовала курс на раскол и децентрализацию Патриаршей церкви. Нельзя было не учитывать, что и в заключении Сергий оказался, как раз предпринимая меры по объединению церкви.

Начать переговоры о легализации церкви было предложено на условиях, ранее выдвигавшихся патриарху Тихону и митрополиту Петру:

● осуждение контрреволюционного прошлого церкви,

● отказ от участия в «политике»,

● провозглашение курса лояльности и признание государственных актов, регулирующих деятельность религиозных организаций,

● осуждение «карловацкого раскола».

Не знал митрополит Сергий, что в церковной политике спецслужб акценты были несколько смещены. Государству теперь нужна была не «раздробленная», а «целостная» организация. Советское государство готовилось отметить свое десятилетие. Политическое руководство страны хотело продемонстрировать и своим гражданам, и зарубежью, что не только рядовые верующие, но и Православная церковь в целом лояльно относится к советской власти, прежние конфликты и противостояние между ними исчезли, а потому и задачи перед силовыми органами ставились иные. На тот момент митрополит Сергий рассматривался как единственный человек, могущий «собрать» Патриаршую церковь.

Перед митрополитом Сергием, как ранее перед патриархом Тихоном и перед митрополитом Петром, встали важнейшие вопросы бытия Русской православной церкви:

а) ее сохранения и спасения при давлении со стороны государства, переставшего быть «христианским», желающим стать «светским» и формировавшим новую модель отношения к религии и церквам;

б) удержания своей паствы, которая уходила из «церковных стен» в новое общественное пространство, где для нее первостепенной задачей было участие в строительстве новой жизни, не отягощенной «православной духовностью».

Мучительный вопрос встал перед митрополитом Сергием: как быть? Конечно, он мог отказаться от переговоров, но это наверняка повлекло бы за собой очередное давление репрессивного аппарата на церковь и, по всей видимости, окончательно ее ликвидировало бы. И тогда власть могла бы к своему юбилею рапортовать если не о полной политической лояльности Православной церкви, то о «преодолении» религиозных пережитков и «естественном» распаде ее административно-управленческих структур. Сергий этого не желал и понимал, что спасти церковь со всем ее богослужебным укладом, местными и центральными органами управления, спасти от поглощения обновленцами, спасти как целостный институт и тем дать ей надежду на благоприятное будущее могло только одно – урегулирование отношений с государством.

Если бы церковь не была разделена, если бы не существовало в ней борьбы за власть, Сергий на переговорах мог бы выдвинуть и отстаивать более благоприятные условия, чем те, что ему предлагали. Но этого не было, и условия диктовали ему. Он же мог лишь надеяться на выполнение даваемых ему обещаний, главное среди которых – разрешить скорейший созыв Поместного собора. Нельзя было не считаться и еще с одним, пожалуй, решающим политическим фактором, о котором почему-то «забывают» критики митрополита Сергия: в большинстве своем рядовые верующие осознавали себя гражданами Советского Союза, не за страх, а за совесть работающими на его благо. Если сегодня мы хотим быть честными перед этим ушедшим поколением, то должны признать очевидное и неоспоримое: их политические симпатии были на стороне советской власти. Игнорируя все это, церковь противопоставила бы себя и властным структурам, и своей многомиллионной пастве, которой трудно было понять, почему руководство церкви не идет на признание реальной политической ситуации в стране, не выражает свои политические взгляды открыто и публично. Тем более что это сделал патриарх Тихон, и к тому он призывал своих сторонников в «Завещании». Вместе с тем им были чужды политические идеи и воззрения Зарубежной церкви, которая, по их мнению, никак не могла быть «голосом русского православия» и их голосом.

В этой ситуации Сергий, как и ранее патриарх Тихон, не уклонился от тяжкого жребия, посланного ему судьбой. Он сделал шаг навстречу власти осознанно, а не в малодушном стремлении извлечь какие-либо личные блага. Сделал шаг, который лично ему не мог принести славы и почета, но давал шанс выжить всем тем, кто был рядом с ним, кто пришел в церковь в эти и последующие годы, и вместе с тем не дал бы прерваться тысячелетней нити православия на Руси. Наверняка, он не однажды вспоминал при этом патриарха Тихона, говорившего в период поиска компромисса с Советским государством: «Пусть погибнет имя мое в истории, лишь бы церкви была польза».

По этим основаниям автор считает абсолютно неправомерными и даже оскорбительными и аморальными раздававшиеся тогда и звучащие сегодня в адрес Сергия Страгородского обвинения в «предательстве церкви», в «симфонии с безбожной, богоборческой властью», в «превышении и узурпации церковной власти», в «страхе перед внешней силой»… За всеми этими формулировками, сколь бы витиевато они ни звучали со ссылками на экклесиологию, каноны и предание церкви, пастырское богословие, церковное право, христианскую этику и т. д. и т. п., стоит личная политическая позиция авторов, заключающаяся в неприязни к советской власти; неприятии государственно-церковных отношений, характерных для светского государства, и, наконец, нежелание слышать голос всей церкви, а не только ограниченной части епископата.

Достигнутое взаимопонимание было закреплено постановлением об освобождении из-под стражи под подписку о невыезде из Москвы. 12 апреля Сергий вышел на свободу из своего четвертого тюремного заключения послеоктябрьского периода. Он обосновался в Москве, в Сокольниках, в том самом доме по ул. Короленко, что был присмотрен для патриарха Тихона и органов Высшего церковного управления при нем; где некоторое время жил и митрополит Петр (Полянский), да и бывал сам Сергий. Здание патриаршей резиденции в Сокольниках вновь становилось центром возрождающейся церкви.

После возвращения архиепископом Серафимом своих таких нежданных для него полномочий Сергий вновь принял бразды церковного правления. Весна и лето 1927 г. ушли на то, чтобы завершить работу над прошлогодним текстом обращения к пастве и получить разрешение на легальное действие Синода.

Переговоры Сергия с властями о легализации «тихоновской» церкви чрезвычайно встревожили «григориан». 11–13 мая 1927 г. в Москве, в Донском монастыре, совещание григорьевских епископов составило послание и объяснительную записку о современном состоянии русского православия. В них отмечалось, что только ВВЦС является единственной законной церковной властью и сохраняет установленные с апостольских времен принципы соборного управления церковью, нарушенные единоличным управлением патриаршего местоблюстителя митрополита Петра. Утверждалось, что и митрополит Сергий Страгородский управляет церковью незаконно и подлежит церковному суду. ВВЦС заявлял, что никакого сближения ни с митрополитом Сергием, ни с обновленцами быть не может. Все накопившиеся нестроения, возникшие в церкви, предлагалось разрешить на предстоящем Соборе.

Послание с объяснительной запиской было отпечатано тиражом 3 тысячи экземпляров и разослано по епархиям и приходам. Но все эти идеи и действия поддержки не имели, поскольку ВВЦС не пользовался авторитетом у церковного народа.

Архиепископ Григорий, пытаясь поднять престиж ВВЦС, хотел привлечь на свою сторону одного из авторитетнейших иерархов Русской церкви – архиепископа Верейского Илариона (Троицкого), находившегося на Соловках. Летом 1927 г. органы ОГПУ доставили его в Москву на встречу с архиепископом Григорием, который просил его возглавить ВВЦС, но получил решительный отказ.

18 мая, ближе к полудню, в доме по улице Короленко собрались приглашенные митрополитом Сергием Страгородским иерархи: митрополит Тверской Серафим (Александров), архиепископ Вологодский Сильвестр (Братановский), архиепископ Хутынский Алексий (Симанский), архиепископ Костромской Севастиан (Вести), архиепископ Звенигородский Филипп (Гумилевский), епископ Сумский Константин (Дьяков)[182].

– Архипастыри и пастыри, – взял слово хозяин дома, – я просил вас собраться по чрезвычайному обстоятельству. На глазах наших – нестроения в жизни церковной. После смерти нашего смиренного патриарха Тихона нет покоя ни среди мирян, ни среди пастырей, ни среди иерархов. Митрополит Петр от нас далеко… Церковь распадается, и надо что-то делать. Я предлагаю образовать при мне как временном заместителе первого епископа Российской православной церкви вспомогательный орган – Синод. Надеюсь на вашу поддержку и что вы не откажетесь войти в состав Синода. Готов для начала выслушать ваши вопросы и разъяснить недоумения.

– Но надо ли возвращаться к синодальным временам? – первым задал вопрос архиепископ Сильвестр.

– Владыка Сергий, – заговорил митрополит Серафим, – вы упомянули о митрополите Петре, но он знает ли о вашем намерении?

– Да как же так, – подал голос архиепископ Филипп, – почему среди нас нет митрополита Ярославского Агафангела, который в двадцать втором году самим почившим патриархом назван первым местоблюстителем?

– Позвольте и мне задать вопрос, – проговорил архиепископ Алексий. – Известно, что митрополит Петр основал особую коллегию для управления Церковью, в которую вошли высокопреосвященнейший Арсений Новгородский и преосвященный Григорий, ныне раскол учинивший. И как тут быть?.. Не станем ли мы, с одной стороны, выглядеть узурпаторами церковной власти, а с другой – потачниками раскольникам?

Вопросы прозвучали, и все присутствовавшие обратили взоры к Сергию Страгородскому, ожидая ответов, разъяснений и пояснений.

– Действительно, – приподнявшись из-за стола, начал ответную речь Сергий, – трудностей у нас много. Но я бы не созывал вас, если бы не имел твердых оснований и уверенности в том, что мы приступаем к верному делу. Недавно я получил письмо от митрополита Петра из пермской тюрьмы. Он выздоравливает после тяжкой болезни и сообщает, что ранее созданная им коллегия упразднена, поскольку митрополит Агафангел по немощи своей не принял на себя исполнения обязанностей патриаршего местоблюстителя. А архиепископ Григорий, учинитель смуты, больше не находится в каноническо-молитвенном общении с Церковью. Что до митрополита Арсения, то я написал ему письмо в место его ссылки – в Туркмению. Однако письмо вернулось с указанием, что адресат выбыл в неизвестном направлении. Но по прежней моей переписке от прошлого года устанавливается, что Арсений дал свое принципиальное согласие на вхождение в состав проектируемого тогда Синода. Так что можно считать, что он с нами. Как только будет установлена с ним связь, мы получим от него и письменное подтверждение.

– Но почему же все-таки избрана синодальная форма управления? Разве мы не можем вернуться к решениям Московского собора 1917–1918 годов? – вновь подал голос архиепископ Сильвестр.

– Да, владыка, не можем. Напомню, что тогда на проведение Собора гражданская власть, пусть уже и не самодержавная, давала свое разрешение. Нынешняя же власть, советская, к такой форме устройства церкви относится отрицательно. Потому всякая наша попытка пойти по этому пути обратит нас в «нелегалов-контрреволюционеров» и обернется репрессиями против иерархов, духовенства и мирян.

– Владыка, – вступил в разговор митрополит Алексий Симанский, – правильно ли я вас понимаю, что нынешняя избранная форма правления не есть, по вашему мнению, ни лучшая, ни окончательная?

– Именно так. И обратите внимание, в названии формирующегося органа не случайно указано «патриарший» Синод. Для нас важно, чтобы организовался устойчивый центральный орган управления, известный и принимаемый на местах и собирающийся по несколько раз в сессию на свои пленумы. Так как церковная жизнь не ждет и требует от центра распоряжений иногда немедленных, то их будет принимать заместитель патриаршего местоблюстителя совокупно с теми иерархами, которых можно будет привлечь в данное конкретное время.

– Мне это напоминает порядки, существовавшие у нас в допетровское время и существующие и ныне в некоторых автокефальных православных церквах, – подал голос митрополит Серафим.

– Вы абсолютно правы, – продолжил объяснение Сергий Страгородский. – Там, где первый епископ привлекает к церковному управлению тех, кого может, и тем самым приближает церковное управление к соборной форме, к совместному соучастию иерархии в общецерковных делах. Бог даст, придет время, когда от такой формы мы легко сможем перейти и к патриаршеству.

– Синод, – продолжил Сергий, – не уполномочен заменить единоличное возглавление Российской церкви. Он исполняет вспомогательную функцию, будучи при мне, и полномочия его проистекают из моих и вместе с моими заканчиваются. Еще раз уточню о позиции митрополита Петра относительно митрополита Агафангела. Вот… – Сергий перебрал лежащие перед ним листки и взял один из них в руки, – процитирую слова из письма митрополита Петра: «Я подтвердил митрополиту Агафангелу передачу ему местоблюстительских прав и обязанностей, причем обусловил тем, что в случае отказа митрополита Агафангела от восприятия власти или невозможности ее осуществления права и обязанности патриаршего местоблюстителя возвращаются снова ко мне, а заместительство – к митрополиту Сергию».

– Что же конкретно-практического мы должны сделать? – вопросил епископ Константин.

– Прежде всего возбудить перед властью ходатайства: а) о регистрации местоблюстителя и Синода при нем; б) о регистрации епархиальных архиереев и вспомогательных органов при них и в) приступить к деятельности Синода, до его официальной регистрации…

– Это вопросы к отношениям с «внешними», а что нам делать применительно к внутренним проблемам, имею в виду общее церковное нестроение? – произнес архиепископ Севастиан.

– Сделать то, что в свое время сделал покойный патриарх Тихон: обратиться к пастырям и пастве с посланием. В нем разъяснить наше отношение к власти, т. е. нашу гражданскую лояльность, когда, оставаясь православными, мы должны проявлять лояльность во внешней церковной жизни, в соприкосновении с государством. Второе – разъяснить наше отношение к ушедшему в эмиграцию духовенству, открыто враждебному к советской власти. Очевидно, потребуется обращение и к этому духовенству с предложением отказаться от политической деятельности во вред Советскому государству, а тем, кто хочет остаться в лоне Матери-Церкви – дать подписку-обязательство о несовершении в своей церковной деятельности ничего, что может быть воспринято как нелояльность советскому правительству.

– Теперь все ясно… Мы понимаем… Принимаем, – раздалось со всех сторон.

Посовещавшись еще какое-то время, участники пришли к общему выводу, что следует согласиться с предложениями митрополита Сергия и приступить к их реализации. Образуется первый состав Временного патриаршего священного синода, в который, наряду с присутствовавшими, была включена и кандидатура митрополита Арсения (Стадницкого).

20 мая НКВД направил «гражданину Страгородскому И. Н.» официальную справку о том, что его заявление и предложенный им список членов Синода «приняты к сведению» и «препятствий к деятельности этого органа впредь до утверждения его не встречается»[183].

Это послужило основанием для принятия Синодом 25 мая постановления об организации временных епархиальных советов. Оно направлялось местным иерархам с указанием обращаться за их регистрацией в местные органы НКВД, что повсеместно и стало активно исполняться[184].

К концу июля, с учетом мнения епископата, завершилась работа над текстом прошлогоднего обращения к пастве и был определен окончательный состав Синода.

29 июля 1927 г. Сергий и восемь членов Временного патриаршего синода – митрополит Серафим (Александров); архиепископы Сильвестр (Братановский), Алексий (Симанский), Анатолий (Грисюк), Павел (Борисовский), Филипп (Гумилевский); епископы Константин (Дьяков), Сергий (Воскресенский) – подписывают «Послание пастырям и пастве», за которым впоследствии закрепилось наименование Декларация. 19 августа послание публикуется в газете «Известия», а также в виде листовок распространяется по епархиям (см. Приложение 3 к настоящей главе).

Передавая Декларацию для опубликования, митрополит Сергий в беседе с корреспондентом газеты «Известия» подчеркивал:

«…и ранее были заявления с нашей стороны о недопустимости выступлений против советской власти[185], но эти заявления были половинчаты и недостаточно реагировали на выступления. Теперь мы переходим на реальную, деловую почву и говорим, что ни один служитель церкви в своей церковно-пастырской деятельности не должен делать шагов, подрывающих авторитет советской власти. Всякий такой шаг будет подрывать и церковь, нормальной деятельности которой с большим нетерпением ждут все верующие. И, несомненно, что благоразумное большинство целиком присоединится к нашему заявлению. Десять лет существования советской власти кое-чему, конечно, научили.

Советскую власть мы признаем властью нормальной и законной. И мы подчиняемся всем ее постановлениям вполне искренне. В случае войны наши симпатии всецело на стороне Советского Союза: ведь мы служим нашей родине, а всякие интервенты борются только в своих интересах, чтобы эксплуатировать русский народ и русскую землю»[186].

Не обошел стороной Сергий и вопрос о «карловацкой церкви». Он заявил, что эта церковь не может делать какие-либо заявления от имени всей Русской православной церкви, так как она не отражает позиции церкви на родине. В силу этого от иерархов Зарубежной церкви потребовано дать письменное обязательство о лояльности в церковно-общественной деятельности по отношению к советской власти. Ее текст был прост и лаконичен: «Я, нижеподписавшийся, даю настоящее обязательство в том, что, ныне состоя в ведении Московской патриархии, не допущу в своей общественной, в особенности же церковно-пастырской деятельности, ничего такого, что может быть принято за выражение моей нелояльности к советскому правительству. Подпись». Не подчинившимся, отказавшимся от выражения лояльности советскому правительству грозило увольнение, что означало для них полный разрыв каких-либо связей с Патриаршей церковью.

Группа священнослужителей и клириков в среднеазиатской ссылке. В первом ряду слева направо: епископ Анатолий (Грисюк), митрополит Арсений (Стадницкий), епископ Никодим (Кротков)

1927

[Из открытых источников]

Заседание Временного патриаршего синода

1927

[Из открытых источников]

Сравнение Декларации от 29 июля 1927 г. с посланием от 10 июня 1926 г. показывает, что в ней сохранены принятые большинством иерархов и в СССР, и за его пределами основные принципиальные положения – лояльность, легализация, осуждение «церковной контрреволюции». Еще раз подчеркнем – принципиальных отличий эти тексты не имели! А потому попытки «доказать», что Сергий Страгородский пошел на какие-то неоправданные, навязанные властью компромиссы не имеют под собой никаких объективных оснований и намеренно искажают исторические реалии![187]

Выписка из протокола № 33 общего собрания верующих

Спасо-Преображенской православной общины

г. Сормова

5 июня 1927 г.

Слушали: О регистрации Преосвященнейшего митрополита Сергия.

1. Зачитывается протокол заседания совета от 24 мая с. г. за № 30 § 205 следующего содержания:

Слушали: Доклад митрополита Макария о том, что в бытность его в Москве у митрополита Сергия на прошлой неделе митрополитом получена из Административного отдела ЦАУ НКВД РСФСР следующая бумага от 20 мая 1927 года за № 22-4503-62:

«Гражданину Страгородскому Ивану Николаевичу

Москва, Сокольники, ул. Короленко, д. 3/5

Справка

Заявление исполняющего делами местоблюстителя патриаршего престола митрополита Нижегородского Сергия, гр-на Страгородского, и список организовавшегося при нем временного так называемого “Патриаршего Священного Синода” в составе: митрополита Новгородского Арсения Стадницкого, митрополита Тверского Серафима Александрова, архиепископов: Вологодского Сильвестра Братановского, Хутынского Алексия Симан-ского, Костромского Севастиана Вести, Звенигородского Филиппа Гумилевского, епископа Сумского Константина Дьякова – в Административном отделе ЦАУ НКВД получены и приняты к сведению.

Препятствий к деятельности этого органа впредь до утверждения его не встречается».

Таким образом, и наша староправославная церковь получила легализацию, чего так давно и сильно желала и ждали все верующие.

После обмена мнениями по этому вопросу единогласно постановили: Выразить глубокую радость и удовлетворение совершившимся актом в твердой уверенности, что он послужит надежным фундаментом для полного благоустроения православной церкви на исключительно церковных началах и поведет к полному освобождению ее от тяжелых подозрений в мнимой контрреволюции.

Послать Высокопреосвященнейшему митрополиту Сергию и патриаршему при нем Синоду сыновнее поздравление и пожелание сил для плодотворной работы. Заверить, что сормовские общины, как неотделимые капли церковного моря, приложат все силы, чтобы быть доброкачественными внутренне и полезными для общецерковного дела Христова.

Общее собрание единогласно (против и воздержавшихся не было) постановило: Протокол совета считать выражением воли всей общины. Сверх того поручить совету обратиться от имени общего собрания во ВЦИК и НКВД с выражением благодарности за долгожданную регистрацию и с выражением уверенности, что за этим первым шагом немедленно последуют и другие соответствующие мероприятия к тому, чтобы православная церковь патриаршей ориентации свободно могла на деле пользоваться всеми предоставленными советским законодательством правами и чтобы высланные без суда и без объявления верующим их вины архиереи и священники были возвращены на места своей прежней службы.

Председатель собрания А. КапковСекретарь С. МамоновГА РФ. Ф. Р-393. Оп. 2. Д. 1851. Л. 21–21 об. Машинописная копия.

Да, тексты не совпадают между собой полностью, и окончательный вариант имеет некоторые коррективы. Но логика их появления абсолютно понятна: сохранить главное и уступить в частностях. Не забудем, что мы не знаем других авторов послания от лета 1926 г., кроме митрополита Сергия, тогда как окончательный вариант создан при соучастии будущих членов Синода и епископов-единомышленников – общего числа их мы также не знаем.

Чем же отличается окончательный вариант? В частности, более развернуто дано положение о «законопослушности» верующих и об отношении церковного руководства к правительству СССР; резче оценивается деятельность «карловчан»; не так категоричны рассуждения о «противоречиях» между «православными» и «коммунистами-большевиками». И особо подчеркнута надежда на то, что правительство все же разрешит собрать Поместный собор для урегулирования вопроса о высшем церковном управлении.

Среди епископата, клира и верующих как в СССР, так и за рубежом Декларация вызвала различные отклики. О них в высшие партийно-советские инстанции постоянно в своих спецсводках и обзорах о положении в стране сообщало ОГПУ.

Из сводок ОГПУ за 1927 г.

С выдвигаемым митрополитом Сергием положением «лояльность к советской власти не есть измена православию» многие церковники не согласны, как, например, «непримиримые», группа Агафангела, ссыльные епископы, группа Новоселова. Эти группы держатся пока выжидательно. Обвиняют вместе с тем его в том, что он продался власти. Ряд епископов отказывает ему в подчинении. В свою очередь, проявляют активность тихоновцы по борьбе со сторонниками позиции митрополита Сергия и с обновленцами (ВВЦС и др.).

Следует отметить, что значительная часть духовенства, возглавляемая митрополитом Сергием, относится к советской власти лояльно, считая ее устойчивой. Организовав при себе временный синод, который вынес решение прекратить контрреволюционное деяние, требуя от заграничников подписать отказ от антисоветской работы, предлагает церковникам СССР стать лояльными по отношению к советской власти или же выйти из православной церкви.

* * *

Разосланное в августе митрополитом Сергием «послание Синода ко всем верующим» (опубликованное в «Известиях» ВЦИК от 19 августа с. г.), которым Сергий торжественно провозглашает полную лояльность церкви к советской власти, внесло смятение в среду верующих и духовенства. Произошло разделение на две почти равные части. Одна часть духовенства и мирян (торговцев, бывших чиновников и т. п.) резко осудила митрополита Сергия за его послание, заявляя, что он продался советской власти, стал «красным» и т. д. Другая часть мирян и белого духовенства, настроенная лояльно к советской власти, приветствовала этот шаг Синода, указывая, что наконец-то, благодаря посланию, смогут наладиться правильные взаимоотношения церкви с государством, что легализация церкви – долгожданный момент.

Такое же сильное впечатление произвело среди эмигрантского духовенства другое послание Сергия, в котором предлагалось митрополиту Евлогию (находится в Париже) взять подписки-обязательства у зарубежного, белоэмигрантского духовенства о лояльности к советской власти. Есть сведения, что Евлогий дал предварительное согласие на это, однако неизвестно, сможет ли он получить требуемые Сергием подписки от каждого церковника в отдельности. Можно лишь предположить, что Евлогий с некоторой частью духовенства пойдет за Сергием, в то время как другая часть церковников с Антонием Храповицким займет противоположную позицию.

Совершенно секретно: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934).М., 2003. Т. 5. С. 580–581.

Епископат постепенно разделился на три неравные группы. Первая, меньшая, резко осудила Сергия и пошла на разрыв с ним. В одном из своих посланий представитель этой группы митрополит Ленинградский Иосиф (Петровых) заявлял: «Для осуждения и обезвреживания последних действий митрополита Сергия (Страгородского), противных духу и благу святой Христовой церкви, по внешним обстоятельствам не имеется других средств, кроме как решительный отход от него и игнорирование его распоряжений. Пусть эти распоряжения приемлет одна всетерпящая бумага да всевмещающий бесчувственный воздух»[188].

Вторая группа, хотя публично и не протестовала, но уклонялась от сотрудничества с Сергием, отказываясь от новых назначений, просясь под благовидными предлогами «на покой» и «в отпуска», а некоторые, не отвергая правомочности власти Сергия, в то же время не поминали его имени как заместителя местоблюстителя за богослужением и продолжали возглашать имя патриаршего местоблюстителя митрополита Петра (Полянского).

Показательно, что даже современные церковные авторы, занимающие субъективно-политизированную, заведомо отвергающую позицию в отношении деятельности митрополита Сергия и его Декларации, вынуждены признавать, что «круг архиереев, не отошедших от митрополита Сергия, был весьма широк»[189]. Они и вошли в третью группу, где насчитывалось до половины наличного состава епископов, среди которых такие авторитетные, как митрополиты Арсений (Стадницкий), Никандр (Феноменов), Михаил (Ермаков), Серафим (Чичагов); архиепископы Иларион (Троицкий), Евгений (Зернов), Петр (Зверев), Прокопий (Титов), Амвросий (Полянский), Феофан (Туляков), Василий (Зеленцов), Борис (Шипулин); епископы Мануил (Лемешевский), Николай (Ярушевич)[190], Венедикт (Плотников), Лука (Войно-Ясенецкий) и другие. Иерархи, исходя из объективных обстоятельств в Советской России, считали, что, только снимая «недомолвки» и «недоговоренности» в отношениях между церковью и государством, в отношении общественного и государственного устройства в СССР, можно надеяться на то, что «тихоновская» церковь «выживет» в новых социально-политических условиях.

Обращение архиепископа Феофана (Тулякова) к верующим

22 октября 1927

[ГА РФ. Ф. Р-9550. Оп. 15. Д. 93. Л. 1]

Не случайно же, спустя годы, вспоминая сложившуюся тогда ситуацию, патриарх Алексий (Симанский) говорил: «Когда преосвященный Сергий принял на себя управление Церковью, он подошел эмпирически к положению Церкви в окружающем мире и исходил тогда из существующей действительности. Все мы, окружавшие его архиереи, были с ним согласны. Мы все Временным Синодом подписали с ним Декларацию 1927 г. в полном убеждении, что выполняем свой долг перед Церковью и ее паствой»[191].

Другой тогдашний ближайший соратник Сергия, епископ Серпуховской Сергий (Воскресенский), высказывался еще более определенно: «Ценой политической Декларации митрополита Сергия была куплена легализация Патриархии и освобождение Церкви от обновленческого засилья»[192].

К Декларации Сергия Страгородского будут обращаться все последующие поколения русских архиереев в России и за ее пределами. К примеру, в 1989 г., в год 400-летия установления патриаршества в России, архиепископ Куйбышевский Иоанн (Снычев), выступая на Международной научно-церковной конференции, выделял две задачи, которые с помощью Декларации стремился решить Сергий: во-первых, достигнуть легализации в условиях Советского государства и общества; во-вторых, преодолеть церковные расколы и сохранить преемственно-каноническую структуру Высшего церковного управления. И давал следующий ответ: «Обе задачи были трудными. Трудность первой состояла в том, что не все еще из православных дошли до ясного понимания самой легализации. Для многих она мыслилась не чем иным, как только подчинением Божьего кесариви, как измена Православию. Отсюда, естественно, всякий шаг, направляемый кем бы то ни было на сближение церкви и государства, уже расценивался как уклонение от истины. Трудность второй задачи заключалась в преодолении неправых мыслей о каноническом достоинстве преемственной церковной власти, передаваемой от одного лица к другому по завещанию, а не по определению Собора, и в пресечении незаконных притязаний стремившихся самочинно присвоить себе права Первосвятителя Русской церкви и стать во главе управления»[193].

И в других своих работах, посвященных церковным расколам 1920–1930-х гг., владыка Иоанн отвечал обличителям митрополита Сергия: «Никакие личные недостатки митрополита Сергия не могут служить оправданием для противников “сергианства”. Церковь признает единственную причину, наличие которой может оправдать отделение от первенствующего епископа, – публично проповедуемую ересь… Личная благонамеренность вождей раскола ни в коем случае не может служить оправданием их незаконных действий. “Ревность не по разуму”, как показывает многовековая церковная история, многократно приводила тех, кто подпадал под ее влияние, к печальному и пагубному концу»[194].

Можно привести свидетельство и современного официального церковного историка протоиерея В. Цыпина, указывающего на тот факт, что «решительное большинство епископов и церковного народа с пониманием отнеслось к церковной политике митрополита Сергия и поддерживало его. Местоблюститель патриаршего престола в двух письмах, адресованных своему заместителю, хотя и с оговорками, согласился с неизбежностью его церковной политики и, что особенно важно, подтвердил полномочия заместителя патриаршего местоблюстителя»[195].

После публикации Декларации Сергий совместно с Синодом предпринимает шаги к развитию политики лояльности церковного института к власти. В октябре издается указ о возобновлении поминовения государственной власти за богослужением с присовокуплением по формуле: «Еще молимся о богохранимой стране нашей, властех и воинстве ея. Да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте». По сути, возобновлена прерванная традиция, идущая еще от патриарха Тихона и положительно встреченная большинством иерархов, духовенства и верующих. Особо упорствующим в нежелании произносить ее за службой митрополит Сергий говорил: «Я вынужден был сделать то, что я сделал, но если эти молитвы не дают вам покоя, не произносите их».

Заявление митрополита Нижегородского Сергия (Страгородского)

в ОГПУ с просьбой об амнистии священнослужителей

Москва

7 сентября 1927 г.

Сокольники.

Ул. Короленко, д. 3/5.

В Объединенное государственное политическое управление

Заместителя патриаршего местоблюстителя

митрополита Нижегородского Сергия (гр. И. Н. Страгородского)

Заявление

В мае с. г. мне разрешено было образовать при себе Временный Патриарший Синод для управления делами Православной Церкви Московского Патриархата. Впредь до получения формальной регистрации Синод, с дозволения власти, приступил к своей деятельности, каковую продолжает и доныне. С признательностью к Советскому Правительству, пользуясь таким образом самим благом легального существования, мы не можем оставаться равнодушными к судьбе тех представителей православного духовенства, признающего юрисдикцию Московской Патриархии (архиереев и прочих священнослужителей), которые оказались жертвами (может быть, и не без их вины), прежнего нелегального положения нашей Церкви и прежних ее ненормальных отношений к Советскому Правительству.

Теперь одни из них отбывают наказание в местах заключения с различной степенью изоляции, а другие находятся в административной ссылке в более или менее отдаленных местах. Не перечисляем их поименно, потому что и имена их, и место нахождения ОГПУправлению известны. Называем мы их жертвами в том смысле, что не будь ненормальности в отношениях нашей Церкви к Соввласти и получи она права легальности лет пять назад, и поведение вышеупоминаемых духовных лиц, и отношение к ним власти были бы иными, да и теперь можно быть уверенным, что, возвратившись к церковной деятельности при давно жданных новых условиях, эти духовные лица сделают со своей стороны все, чтобы не подать повода к прежним недоразумениям.

Исходя из этих соображений, учитывая, с другой стороны, установление нормальных отношений между Православною Церковью и Советским Правительством и имея в виду, наконец, приближение знаменательного юбилейного праздника десятилетия Соввласти, возглавляемый мною Временный Патриарший Священный Синод сегодня сделал постановление обратиться (и я от своего лица и от лица Синода по его полномочию настоящим и обращаюсь) к ОГПУправлению с усерднейшей просьбой оказать содействие к тому, чтобы при распределении милостей по случаю юбилейного торжества десятилетия не забыты были подведомственные нам православные архиереи и прочие священнослужители, находящиеся в заключении и в ссылках, чтобы на них распространена была юбилейная амнистия с освобождением их от отбываемого наказания и с возвращением из ссылки. Тем же из них, кого не признано будет возможным совершенно освободить от наказания, сделано было возможное улучшение их участи, в виде или сокращения срока наказания, или перевода их из заключения на положение ссыльных, а сосланных в отдаленные места – в места более центральные и культурные и т. п. Смею прибавить, что милость, оказанная нашему православному духовенству, сделает юбилейное торжество действительным праздником не только для всего православного духовенства, но и для всей нашей многомиллионной паствы и еще более привяжет ее к Советскому Правительству и Советскому Государству.

Заместитель Патриаршего Местоблюстителя,митрополит Нижегородский СергийАкты Святейшего патриарха Тихона и позднейшие документы о преемстве высшей церковной власти: 1917–1943 гг. С. 518.

Тогда же в адрес ОГПУ было направлено заявление с просьбой об амнистии и облегчении участи ранее репрессированных священнослужителей. В нем подчеркивалось, что они «оказались жертвами (может быть, и не без их вины) прежнего нелегального положения нашей Церкви и прежних ее ненормальных отношений к советскому правительству». В ответ действительно были освобождены некоторые из них: архиепископы Захарий (Лобов) и Ювеналий (Машковский), епископы Аркадий (Ершов) и Мануил (Лемешевский).

Деятельность Сергия Страгородского по-прежнему дискредитировалась со стороны «григориан» и его руководящего органа – ВВЦС. На прошедшем 15–19 ноября 1927 г. в Москве, в Донском монастыре, т. н. предсоборном съезде епископов и мирян обсуждались вопросы взаимодействия ВВЦС с другими церковными течениями ради противодействия Сергию. Съезд постановил вести борьбу с митрополитом Сергию как со «скрытым обновленцем и с узурпатором церковной власти». Но какого-либо положительного отклика в церковной среде за пределами ВВЦС не случилось. Авторитет ВВЦС падал, его епископат увеличивался теперь в основном за счет собственных хиротоний. Архиепископ Григорий (Яцковский) был возведен в сан митрополита Свердловского и Уральского, но в 1928 г. он удалился от руководства ВВЦС, сосредоточившись на делах Свердловской епархии[196].

Сам Сергий в переписке и переговорах с «несогласными» неоднократно разъяснял и отстаивал свою позицию. Среди дошедших до нас свидетельств современников митрополита Сергия – встреча с делегацией Ленинградской епархии, посетившей его в декабре 1927 г.[197]

…В комнату, где находился митрополит Сергий, вошли епископ Димитрий (Любимов) и сопровождавшие его члены делегации. Молча подошли под благословение. Потом передали письма, обращения, документы, привезенные с собой… Сергий неспешно и внимательно читал поданное ему, время от времени спрашивал, уточнял, выражал мнение. Потихоньку завязалась беседа.

– Вот вы протестуете, – произнес митрополит, – а многие другие группы меня признают и выражают свое одобрение. Не могу же я считаться со всеми и угодить всем, каждой группе. Вы судите каждый со своей колокольни, а я действую для блага Русской церкви.

– Мы, владыка, – возражают петербуржцы, – тоже для блага церкви хотим трудиться. Мы не малочисленная группа, а выражаем церковно-общественное мнение Ленинградской епархии из восьми епископов, части духовенства, тысяч единомышленников верующих.

– Вам мешает принять мое воззвание политическая контрреволюционная идеология, которую, – Сергий достал одно из посланий патриарха Тихона и показал его подпись, – которую он осудил.

– Нет, владыка, мы с посланием патриарха Тихона согласны. Нам не политические убеждения, а религиозная совесть не позволяет принять то, что принимает ваша совесть… Мы стоим на точке зрения соловецкого осуждения…

– Позвольте, – перебил Сергий, – то, о чем говорите вы, написал один человек, епископ Василий (Зеленцов)… Другие же соловецкие сидельцы меня поддерживают. Да и что же особенного, что мы поминаем власть? Раз мы ее признаем, значит, и молимся за нее.

– А за Антихриста можно молиться?

– Нет, нельзя.

– А вы ручаетесь, что это не антихристова власть?

– Ручаюсь, – вдруг посерьезнев, проговорил митрополит Сергий. – Антихрист должен быть три с половиной года, а тут уже десять лет прошло.

– А дух-то антихристов: не исповедующий Христа во плоти пришедшего.

– Этот дух всегда был со времени Христа до наших дней… Какой же это Антихрист, я его не узнаю!

– Простите, владыка, вы его не узнаете, – так может ответить только старец. А раз есть опасность, что это Антихрист, то мы и не молимся… Да и с религиозной точки зрения наши правители – не власть.

– Эта ваша позиция называется исповедничеством.

– Мы не спорить к вам пришли, а заявить от многих пославших нас, что наша религиозная совесть не позволяет нам принять тот курс, который вы проводите… Остановитесь, ради Христа!

– Нет… Есть исповедники, мученики, а есть адвокаты, кормчии… Всякая жертва принимается. Вспомните Киприана Карфагенского…

– Вы спасаете церковь?

– Да, я спасаю церковь…

– Церковь не нуждается в спасении…

– Да… Вселенская церковь неуничтожима. Но где же знаменитая Карфагенская церковь? Есть ли православные верующие в Каледонии, в Малой Азии, где прославились Григорий Богослов и Василий Великий?

– Церковь спасает Христос, а не люди…

– Это верно, но верно и то, что без человеческих усилий помощь Божия не спасает… Весь народ в катакомбы не уведешь. С чем вы оставите малых сих? Без церквей? Без таинств? Без евхаристии?.. Есть ли ответ у вас на этот вопрос? – Члены делегации молчали. – А раз так, – заключил митрополит, – то нужно идти на какие-то компромиссы[198].

По его порывистому движению, по тону сказанных слов чувствовалось, что, собственно, говорить ему с делегатами было уже не о чем. Но все же напоследок он бросил им в укор:

– Отказаться от курса церковной политики, который я признал правильным и обязательным для христианина и отвечающим нуждам церкви, было бы с моей стороны не только безрассудно, но и преступно. Я готов это сегодня вам сказать. А если надо, то и завтра, и другим приходящим ко мне написать и сказать все то же самое.

После того как делегация покинула зал, Сергий продолжал сидеть за столом, просматривая еще и еще раз оставленные ею документы. Тихо вошел протоиерей Николай Колчицкий:

– Ваше Высокопреосвященство, вы звали?

– Да, отец Николай, возьмите все это, – указал Сергий на стол, – и подшейте в дело. Пусть будет вещественной памятью дел сегодняшних, а для будущего – материалом для понимания нашего делания.

– История вас простит, Ваше Высокопреосвященство! – вдруг вырвалось из уст молодого священника.

– Простит ли меня история?.. Не знаю, – отвечал Сергий и, помедлив, добавил: – История-то, может, и простит, но главное, чтобы меня простил Господь.

Естественно, позиция тех, кто постепенно встал на сторону Сергия, не во всем была единой. Поддерживая все, что касалось лояльного отношения к государству, они одновременно указывали на определенную «неполноту» и «недосказанность» послания. Такой подход особенно наглядно проявился в послании иерархов, находившихся в Соловецком лагере[199].

Согласившись с тем, что касалось проблемы лояльности, они однозначно указывали: «Мы вполне искренно принимаем чисто политическую часть послания». Вместе с тем, они не одобряли умолчания о том, что ответственность за предшествующие «прискорбные столкновения между церковью и государством» лежит и на «церковной политике» государства, отвергали как «неискреннее» заявление о принесении властям «благодарности» за внимание «к духовным нуждам православного населения»; посчитали слишком уж «категоричной» форму, в которой было сделано заявление о лояльности Церкви к гражданской власти. Отмечали, что Церковь должна более определенно требовать невмешательства государства во внутрицерковные дела (см. Приложение 4 к настоящей главе).

Разномыслие среди иерархии, естественно, отразилось и на взглядах приходского духовенства и верующих, разделив их на сторонников и противников Декларации. Однако абсолютное большинство встало на сторону митрополита Сергия. Постоянно встречающееся в церковной и околоцерковной литературе утверждение о том, что 90 % приходов вернули в Синод текст Декларации, не читая и не желая оглашать его в храмах из-за своего несогласия с ним, не имеет никакого документального подтверждения. Это просто безответственный вымысел. Тогда как свидетельства иного рода – высказывания в поддержку Декларации и церковного курса митрополита Сергия в целом – в обилии присутствуют в архивах. Сегодня их можно встретить на страницах исторической литературы, авторы которой стремятся объективно представить ситуацию в церкви в связи с Декларацией митрополита Сергия и активно ведут поиск архивных документов.

В конце декабря 1927 г. митрополит Сергий и Временный синод вновь обратились с посланием к пастве, еще и еще раз разъясняя причины, по которым церковная жизнь выстраивается в соответствии с опубликованной летом 1927 г. Декларацией. Характеризуя «церковную разруху» 1926–1927 гг., авторы указывали: «Центр был мало осведомлен о жизни епархий, а епархии часто лишь по слухам знали о центре. Были епархии и даже приходы, которые, блуждая как бы ощупью среди неосведомленности, жили отдельною жизнью и часто не знали, за кем идти, чтобы сохранить православие. Какая благоприятная почва для распространения всяких басен, намеренных обманов и пагубных заблуждений, какое обширное поле для всякого самочиния»[200].

Одновременно сообщалось о тех первых изменениях, которые произошли в жизни Православной церкви в Советском Союзе: на местах открываются епархиальные советы, устанавливаются связи Синода с епархиями, замещаются пустующие кафедры, восстанавливаются связи с восточными церквами и православными приходами в различных странах Европы и Японии, преодолеваются «церковные расколы» в стране. Митрополит Сергий и Синод вновь и вновь говорят о недопустимости «разрыва со своим законным епископом», который может быть обоснованным лишь в одном случае: когда он осужден Собором или когда начинает проповедовать заведомую ересь, тоже уже осужденную. Но раз этого нет, то требуется совместная работа Синода, православных епархий и приходов на благо Церкви Христовой.

Послание патриаршего местоблюстителя,

митрополита Нижегородского Сергия (Страгородского)

и Временного патриаршего синода

Москва

18/31 декабря 1927 г.

…Боязнь потерять Христа побуждает христианина не бежать куда-то в сторону от законного священноначалия, а наоборот, крепче за него держаться и от него неустанно искать разъяснений по всем недоумениям, смущающим совесть.

Вот почему каноны нашей Св. Церкви оправдывают разрыв со своим законным епископом или Патриархом только в одном случае: когда он уже осужден Собором или когда начнет проповедовать заведомую ересь, тоже уже осужденную Собором.

Во всех же остальных случаях скорее спасется тот, кто останется в союзе с законной церковной властью, ожидая разрешения своих недоумений на Соборе, чем тот, кто, восхитив себе Соборный суд, объявит эту власть безблагодатной и порвет общение с ней (правило 15-е Двукратного Собора и многие другие). Поэтому апостольски умоляем вас: не будем больше «младенцами, колеблющимися и увлекающимися всяким ветром учения, по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения» (Еф. 4, 14). Не пойдем за теми, кто по всякому мнимому поводу торопится раздирать хитон Христов, а, наоборот, будем «стараться сохранить единство Духа в союзе мира» (Еф. 4, 3), помня о едином Теле Христовом, о Святой Его Церкви, Которой одной на земле дано совершать наше спасение (Еф. 4, 12), через Богом учрежденное и Апостолами начатое священноначалие (Еф. 4, 11), Господь же, все устрояющий на благое, да дарует Своей Церкви мир и ими же весть судьбами, да соберет расточенное паки воедино.

Благодать Его, милость и мир да пребудут со всеми вами. Аминь.

Зам. Патриаршего МестоблюстителяСергий, митрополит Нижегородский.Члены Временного Патриаршего Священного Синода:Патриарший Экзарх Михаил,митрополит Киевский, Галицкийи всея Украины Серафим,митрополит Тверской Сильвестр,архиепископ Вологодский Алексий,архиепископ Хутынский Анатолий,архиепископ Самарский Севастиан,архиепископ Костромской Павел,архиепископ Вятский Филипп,архиепископ Звенигородский Константин,архиепископ Харьковский Управляющий деламиСергий, епископ СерпуховскойАкты Святейшего патриарха Тихона и позднейшие документыо преемстве высшей церковной власти: 1917–1943 гг. С. 551.

В поддержку Декларации и возобновления поминания в ходе богослужения власти выступали и некоторые монашеские общины вместе со своими настоятелями. К примеру, в московском Высоко-Петровском монастыре, где настоятелем был архиепископ Варфоломей (Ремов), Декларацию приняли с момента ее обнародования. Монахи Петровского монастыря поминали сущих у власти по указанию святителя Тихона и до издания Декларации. Тем самым исполнялся апостольский Завет: «Молю убо прежде всех творити молитвы, моления, прошения, благодарения за вся человеки, за царя и за всех, иже во власти суть, да тихое и безмолвное житие поживем во всяцем благочестии и чистоте (1 Тим. 2, 1–2)».

Вдохновителем этого моления был старец Зосимовой пустыни иеросхимонах Алексий (Соловьев), тот самый, что в ходе Поместного собора 1917/1918 г. «вынутием жребия» определил имя одиннадцатого патриарха всея России – Тихона. Многие из монашествующих специально ездили к батюшке Алексию в Сергиев Посад, где он жил после закрытия Зосимовой пустыни, с вопросом: неужели он действительно благословляет придерживаться митрополита Сергия? И старец указывал каждому вопрошающему поминать митрополита Сергия: «У христиан не должно быть вражды ни к кому. Должна быть любовь, любовь и молитва. Митрополит Сергий – законный, поступает правильно, надо его слушать… Не нахожу никакого греха в молитве за властей. Давно нужно было молиться за них и усугубить свои молитвы. Только благодать молитвы может разрушить ту стену вражды и ненависти, которая встала между Церковью и советской властью. Молитесь, – может быть, благодать молитвы пробьет эту стену… Всем, кто меня знает в Москве, скажи, что старец ни минуты не сомневался и не колебался и стоит на стороне тех, кто принимает власть и слушается митрополита Сергия»[201].

Из сводок ОГПУ за 1928 г.

«…В начале февраля группа ярославских церковников

(Агафангел, Иосиф Петровых, Серафим Самойлович и др.) с целью порвать с митрополитом Сергием выпустила от своего имени обращение к Сергию: “Отныне отделяемся от Вас и отказываемся признавать за Вами и Вашим ‘синодом’ права на высшее управление церковью”. Данное выступление реакционных церковников большого числа последователей, кроме оппозиционно настроенных епископов, не имело.

С целью воздействия на Сергия в вопросе об отмене им указа о поминовении власти во время богослужения его посетила делегация московских монархических церковников. С другой стороны, все московские благочинные, поддерживая необходимость поминовения, прислали Сергию по этому поводу коллективное письмо. Аналогичные письма с выражением необходимости поминовения и осуждения всех, порывающих связь с Сергием, послали многие ссыльные епископы и попы, находящиеся в Коми-Зырянской обл[асти].

* * *

В СССР сергиевские церковники стали гораздо более активны в организационной работе, всячески добиваясь создания губернских центров (епархиальных советов) и борясь с ограничениями в их деятельности, требуя от представителей власти в отдельных случаях епархиальных съездов (ДВК, Вятка).

…Наиболее серьезные вопросы, которыми были заняты сергиевцы, это подготовка к собору и к совещанию епископов. В поступающих с мест материалах по этим вопросам выставлены прямо следующие требования к собору: “Требуется возвращение мощей из музеев в церкви, допуск служителей культа в кооперацию, церковная пресса, объявление церковных праздников нерабочими днями, открытие духовных учебных заведений, право юридического лица для религиозных объединений, свободы слова, освобождение арестованных и высланных, церковный суд и даже переделка советского законодательства о церкви применительно к церковным законам”».

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 583. Л. 460–460 об. Подлинник.

В январе 1928 г., когда власть склонна была разрешить проведение Собора, Сергий и Временный синод направили епархиальным архиереям указ о созыве Второго Поместного собора с просьбой направлять в их адрес предложения о времени, составе, порядке созыва и вопросах, подлежащих обсуждению. Одновременно Сергий доступными для него способами – письмами и при встречах – неустанно объяснял властям причины такого решения и доказывал жизненную его необходимость.

Чуть позже, 29 марта 1928 г., было издано «Деяние», в котором подробно была изложена позиция высшей церковной власти относительно обвинений, выдвинутых против Сергия не подчиняющейся ему части епископата. Обоснование полномочий заместителя местоблюстителя, в том числе и в части увольнения и перемещения епископов, что вызывало особое неприятие и протест, выводилось из того обстоятельства, что митрополит Петр передал ему свои права и обязанности «без всяких ограничений». Можно привести слова видного церковного деятеля той эпохи архиепископа Верейского Илариона (Троицкого), писавшего из Соловецкого лагеря: «Что и других переводят, так что ж делать, поневоле делают, как им жить дома нельзя. Прежде по каким пустякам должность меняли – и еще рады были, а теперь заскандалили»[202].

Тем, кого «смущали» слова Декларации: «Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи», специально пояснялось, что они относятся к внешнему благополучию и бедствиям народной жизни, но вовсе не к «распространению неверия», как некоторые извращенно толковали их.

Спустя годы, в 1942 г., вспоминая эпоху конца 1920-х гг. и связанные с опубликованием Декларации церковные нестроения, Сергий свидетельствовал: «В нашей Церкви воцарился невообразимый хаос, напоминавший состояние Вселенской церкви во времена арианских смут, как оно описывается у Василия Великого… Мы могли рассчитывать только на нравственную силу канонической правды, которая и в былые времена не раз сохраняла Церковь от конечного распада. И в своем уповании мы не посрамились. Наша Православная церковь не была увлечена и сокрушена вихрем всего происходящего. Она сохранила ясным свое каноническое сознание, а вместе с этим и канонически законное возглавление, то есть благодатную преемственность Вселенской церкви и свое законное место в хоре автокефальных церквей»[203].

В Обновленческой церкви отношение к Декларации также было неоднозначным. Часть епископов и приходского духовенства, а еще в большей мере рядовые верующие восприняли положительно выраженную в ней идею лояльности к государству. Поэтому на местах паства покидала Обновленческие церкви, переходя в патриаршии приходы. Обновленческое руководство в своих публичных выступлениях и на страницах церковной прессы подавало Декларацию как «акт лицемерия, заискивания и заигрывания» с властями митрополита Сергия и его сторонников. Александр Введенский, выступая в ноябре 1927 г. на пленуме обновленческого Синода, говорил: «Я боюсь, что это только новая маскировка староцерковничества, новая перелицовка в советского льва, который, в самом деле, остается белогвардейским общипанным орленком»[204].

Жаркие споры вызвала Декларация и среди русской эмиграции. Расколотая на два лагеря, она была едина в политическом неприятии «большевизма» и жаждала падения «Совдепии», но по-разному представляла будущее государственное и общественное устройство России (монархия или буржуазная республика), по-разному относилась к идее и возможности новой интервенции против Советской России. Оба лагеря стремились опереться на образовавшиеся на Западе церковные структуры, в которых они видели своих возможных союзников.

С публикацией Декларации обострились отношения и между группами церковной общественности, примыкавшими к различным политическим группировкам. Обсуждение этого документа сразу же переросло рамки церковной проблемы. Это, к примеру, хорошо передает листовка-обращение группы русских офицеров к управляющему православными приходами в Западной Европе митрополиту Евлогию (Георгиевскому): «Мы не вмешивались в церковный вопрос, не знаем, правильно или нет, покуда он рассматривался в области канонов, которые, каемся, нам пока мало ведомы. Но теперь церковный вопрос приобрел характер чисто политический. И тут для нас, политических борцов за родину, недомолвок не может быть. Уважение к личностям пастырей отходит на второй план. Мы хотим знать, кто с нами готов бороться против большевиков и кто к этой борьбе не склонен»[205].

Митрополит Евлогий ориентировался на сохранение связи с Московской патриархией и стремился избежать проникновения «политики» в церковь. Он и его сторонники восприняли Декларацию как логическое продолжение действий патриарха Тихона, направленных на публично-правовое урегулирование отношений с государством. Однако и в этой среде ее обсуждение не проходило тихо и мирно. Полемика выплеснулась на страницы эмигрантских изданий – газет «Руль», «Последние новости»[206], «Россия», журналов, сборников, листовок, обращений, воззваний. Единодушие было в одном – не давать письменной подписки о лояльности в отношении советской власти, которую требовал от заграничного духовенства Сергий[207].

По поводу Декларации и ее значения для церкви как в СССР, так и за рубежом высказывались диаметрально противоположные суждения. Такие авторитетные лидеры русского зарубежья, как Д. С. Мережковский, А. В. Карташев, Г. П. Федотов, Г. Н. Трубецкой, призывали, заклинали и требовали отвергнуть послание Сергия, пойти на разрыв с ним всех связей. Но не менее авторитетные деятели Н. Н. Глубоковский, Н. А. Бердяев, Н. О. Лосский, митрополит Елевферий (Богоявленский) высказывались в поддержку документа. Так, Н. Н. Глубоковский в интервью газете «Россия» заявил: «Послание митрополита Сергия несомненно подлинное. Подпись мне хорошо известна, и все подозрения в апокрифичности этого послания ни на чем не основаны. Митрополит Сергий был вынужден обратиться с таким посланием создавшейся обстановкой. Хочет ли митрополит Сергий, чтобы мы все подчинялись сов[етской] власти? По-моему, нет. Все, чего он хочет – это освободить себя от тех бедствий, которые причиняет ему наша политическая “невоздержанность”. Он хочет снять с себя ответственность за нас. Заметьте, что в послании нет никаких указаний на возможность прещений, лишения сана или каких-либо других репрессалий. Послание преследует, думается мне, благие цели как для церкви в России, так и для нас, и я не вижу оснований смотреть на него пессимистически»[208].

Обобщающе и убедительно представлена эта точка зрения в красноречиво названной статье Бердяева «Вопль Русской церкви». Ее он завершил следующими словами: «Некоторые места послания митрополита Сергия шокируют, подписка, которую он предлагает дать, лишена отчетливости и юридического смысла. Но нужно внутренне понять, что все это значит. Митрополит Сергий даже лишен возможности назвать Россию по имени и принужден называть ее Советским Союзом. Но мы должны увидеть за этим Россию и признать ее радости и печали своими. Практически пойти навстречу призыву митрополита Сергия – значит, отныне совершенно прекратить в зарубежной церкви великокняжеские и царские молебны, носящие характер политических демонстраций, что не должны быть допускаемы проповеди в церквах или речи на епархиальных съездах, которые носят политический характер. Это есть ликвидация в зарубежной церкви периода, связанного с гражданской войной. На этот путь уже вступил митрополит Сергий, и этот путь должен быть завершен. И этим церковь лишь освободится от тех соглашений и компромиссов, к которым она была вынуждена в прошлом. И это будет нашим духовным возвращением на Родину»[209].

Острая, подчас ожесточенная и нелицеприятная полемика, звучавшая на заседаниях приходских собраний и епархиальных съездов, волной прокатившихся по европейским странам, где компактно проживали русские эмигранты, завершилась все же победой митрополита Евлогия и его сторонников. Подводя черту, митрополит Евлогий в своем послании митрополиту Сергию сообщал, что требование дать подписку о лояльности Советскому государству отвергается, в то время как курс на «невмешательство церкви в политическую жизнь» остается неизменным, а также сохраняются прочные организационные и духовные связи с Московской патриархией[210].

К слову сказать, позицию Евлогия поддержали и некоторые другие зарубежные иерархи. Например, архиепископ Севастопольский Вениамин (Федченков) в своем дневнике записал:

«Какое же великое дело сделал митрополит Сергий! Поистине историческое… Даже мировое – перевернуть мысли всех… Это дело огромной души христианской! Дело глубочайшего ума! Плод великого страдания!

Помоги ему Господь в сем апостольском подвиге! Как ему трудно теперь при общем непонимании!

Нужно служить ему со всей готовностью, не отказываясь исполнять никакие послушания, как бы это трудно мне ни казалось! Нужно поддержать его!

Не надо слушать ни одних, ни других, а его одного»[211].

Иную позицию заняли иерархи Русской православной церкви за границей (РПЦЗ). На Архиерейском соборе, собравшемся в начале сентября 1927 г., Декларация была категорически отвергнута как документ, носящий характер сугубо политический, а не церковно-канонический, а потому не имеющий оснований для обязательного исполнения. Одновременно было заявлено о разрыве всех связей с митрополитом Сергием, который, по мнению «карловчан», устремился к установлению «союза святой православной церкви с властью, разрушающей и церковь, и всякую религию»[212].

Тогда же митрополит Евлогий был осужден Собором за «раскольничью деятельность», запрещен в священнослужении и отстранен от управления православными приходами в Западной Европе. Митрополит Сергий, получив информацию об этом, своим указом отменил данное запрещение.

Реакция этой части русской эмиграции объяснялась, с одной стороны, ее политическим настроем всех последних лет. Это не было тайной за семью печатями, об этом открыто писалось в эмигрантских изданиях. К примеру, И. Демидов в заметке «Испытание крестом» писал: «По существу (пока я не касаюсь формы) новое требование митрополита Сергия содержит в себе то же самое, что содержало и требование патриарха Тихона, ибо зарубежная церковная политика “Заграничного высшего церковного управления”, кульминационным пунктом которой явился “собор” в Сремских Карловцах, заключалась исключительно в выступлениях против советской власти как власти светской и в призывах бороться за восстановление в России монархии»[213].

Протокол № 3 Священного собора архиереев Русской православной церкви за границей

22 августа – 4 сентября 1927

[ГА РФ. Ф. Р-6343. Оп. 1. Д. 2. Л. 94–95 об.]

Протокол № 4 Священного собора архиереев Русской православной церкви за границей

23 августа – 5 сентября 1927

[ГА РФ. Ф. Р-6342. Оп. 1. Д. 2. Л. 97–98]

С другой стороны, сказалось тяготение митрополита Антония (Храповицкого), главы Зарубежной церкви, к «самостоятельности». Еще 3 июля 1923 г. Синод принял секретное (и для верующих за рубежом, и для патриарха Тихона) определение о неисполнении указов патриарха Тихона, касавшихся деятельности заграничных приходов. В нем говорилось:

«В случае появления в будущем каких-либо распоряжений Его Святейшества, касающихся заграничной Русской Православной Церкви, роняющих ее достоинство и притом носящих столь же явные следы насильственного давления на совесть Свят[ейшего] Патриарха со стороны врагов Христовых, таковых распоряжений не исполнять, как исходящих не от его Святительской воли, а от воли чуждой, но в то же время сохранять полное уважение и преданность к личности невинного страдальца – Свят[ейшего] Патриарха и всегдашнюю готовность исполнять все распоряжения Его Святейшества, имеющие характер свободного его Архипастырского волеизъявления»[214].

И ранее этого времени, и позже митрополит Антоний неоднократно обращался к патриарху Тихону с просьбой предоставить «независимость» Зарубежной церкви, т. е. сознательно вел дело к фактическому отделению от Московской патриархии.

Таким образом, появление Декларации стало для этой части православной иерархии удобным поводом к открытому разрыву с Московской патриархией и провозглашению своего политического кредо – восстановление монархии в России. Понятно, что для абсолютной части православно-верующего населения Советского Союза, о котором якобы заботилась РПЦЗ, это политическое кредо было неприемлемо. Настойчивость РПЦЗ в провозглашении и в попытках его реализации делали разрыв между РПЦЗ и верующими в СССР все более очевидным и глобальным. Вместе с тем и каждый иерарх, и каждый священник, которые в СССР разделяли позицию РПЦЗ, неизбежно теряли всякую поддержку со стороны своей паствы.

Немаловажно было и то, что обстановка летом 1927 г. в Европе существенно отличалась от прошлогодней, когда Синод обсуждал проект послания митрополита Сергия и поддержал его: нарастала волна антисоветизма, совершались насильственные действия в отношении зарубежных советских учреждений и отдельных лиц, звучали призывы к экономической блокаде, казалась вполне реальной возможность нового военного похода против СССР. Вот почему в тексте Декларации Сергия поясняется суть гражданской (патриотической) позиции церкви, когда «всякий удар, направленный в Союз, будь то война, бойкот, какое-нибудь общественное действие или просто убийство из-за угла, подобно Варшавскому[215], сознается нами как удар, направленный в нас».

…23 ноября 1928 г. поезд Рига – Москва медленно подходил к перрону Ржевского (Рижского) вокзала. Архиепископ Алексий (Симанский) напряженно вглядывался в проплывающие мимо окна вагонов… Один, второй, третий… Подумалось: «Узнаю ли я его после столь длительной разлуки?.. Да и он, Елевферий, признает ли во мне своего прежнего знакомца?..»

Москва. Рижский вокзал. Открытка

1920-е

[Из архива автора]

В купе постучали, в приоткрывшуюся дверь просунулась голова носильщика. Он проговорил: «Вас ожидает на перроне архиерей». Показалось – ослышался. «Что он сказал?» – обратился митрополит Елевферий (Богоявленский) к сопровождающему. «Вас ожидает архиерей». Мелькнула мысль: «Он, вероятно, в каком-либо архиерейском отличии, а я в теплой рясе… обычной осенней шляпе, без посоха, с зонтом в руках… Но делать нечего. Надо выходить».

Действительно, напротив открывшейся двери вагона стоял архиепископ Алексий в меховой, с бобровым воротником рясе, в клобуке и с архиерейским посохом в руке. После взаимных приветствий Алексий обратился к гостю:

– Митрополит Сергий просил вас встретить, а сам он ожидает вас у себя на квартире. Такси у вокзала. Пожалуйте.

В дороге начался непринужденный разговор.

– А вы, владыка, кажется, удивились, увидев меня в рясе, в клобуке и с посохом? Вы, вероятно, думали, что мы, архиереи, ходим с бритыми бородами, стрижеными волосами, в светских костюмах, – проговорил Алексий.

– Да… Вы угадали, почти что так.

– Как видите, мы все сохранили в нетронутом виде и всюду являемся в таком одеянии.

– Ну, слава Богу, это очень хорошо.

Через полчаса машина остановилась возле ничем не примечательной калитки. В глубине – барский дом с флигелем. Прошли к нему по дорожке в четыре доски через весь фруктовый сад. В передней Елевферия встречали митрополит Сергий Страгородский, архиепископ Филипп (Гумилевский), управляющий Московской епархией, епископ Волоколамский Питирим (Крылов), управляющий делами патриархии, митрополит Саратовский Серафим. После приветствий, радостных возгласов и улыбок прошли в келью Сергия – комнату в два окна, с самой простой обстановкой: направо кровать, налево письменный стол, в святом углу небольшой киот, рядом небольшой книжный шкаф, на противоположной стене висит телефон. На письменном столе – портрет патриарха Тихона.

Сели за чайный стол. Как всегда в такой обстановке, разговор завязался не сразу. Встреча, как наваждение, вопреки бушевавшим вокруг житейским бурям. Встреча пришельцев… «с того света», которые молча смотрели друг на друга и радовались возможности увидеться до смертного своего часа. В сердце Елевферия ширилось ощущение радости, мысли растворялись в чувствах, и говорить не хотелось… Приятно было просто смотреть на митрополита Сергия, которого, казалось, заграничная пресса давно похоронила, объявив сломленным, больным, с трясущимися головой и руками. Перед Елевферием сидел слегка поседевший и пополневший владыко, претерпевший четырехкратное тюремное заключение, фактический глава церкви. Видно было, что он полон сил и энергии. Те же умные, добрые, ласковые глаза, ни тени в них душевной усталости или скорби. Та же улыбка, сменяющаяся знакомым добродушным смехом.

К двенадцати часам подошли остальные члены Синода, и все перешли в залу в четыре окна, где обычно проходили синодальные заседания. В углу теплилась лампадка под образом Божьей Матери, посередине стоял стол, покрытый зеленым сукном, с 12 стульями вокруг, при входе справа – небольшой мягкий диван, налево от входа на стене – хорошо исполненный портрет патриарха Тихона.

На заседании митрополит Елевферий выступил с докладом о положении церковных дел за границей и особенно в Польше, где была провозглашена неканоническая автокефальная Польская православная церковь. Присутствующих интересовало все до мельчайших подробностей, что мог сообщить непосредственный очевидец прискорбных событий в церковной православной жизни. Затем был обед, после него – поездка в храм Блаженного Максима.

Москва. Храм Блаженного Максима (ул. Варварка)

[Из открытых источников]

На первую предстоящую московскую неделю для митрополита Елевферия был расписан каждый день и каждый час: посещение соборов, храмов и монастырей, участие в заседаниях Синода, епископских хиротониях и службах, экскурсии по Москве и в ближнее Подмосковье, встречи с иерархами, официальные визиты и посещение старых знакомых.

На следующий день поехали в Донской монастырь вместе с его настоятелем епископом Иннокентием[216]. Въехали в Святые ворота… На первый взгляд обитель как будто та же, но жизнь в ней была уже иная. Два главных храма находятся в ведении монастыря, и ключи от них у монахов, но живут они где-то далеко за его стенами. Монастырские здания взяты властями под свои нужды. Не было видно никого, только по дальней дорожке тащились два нищих. Подошли к высокой лестнице, ведущей в Большой монастырский храм. Казалось, мрак безбожия коснулся и этой обители.

Немного погодя появился пожилой человек с худым неприветливым лицом – послушник. Он отворил дверь, и все вошли в храм, столь дорогой и знакомый Елевферию, ведь когда-то он почти год прожил в Донском монастыре. Первое впечатление – будто в храме совсем не совершается богослужений. Заметна некоторая запущенность, нет прежнего блеска риз на иконах. Да и немудрено: монахов осталось мало, живут они вне монастыря и не в силах поддерживать надлежащий порядок. Елевферий и сопровождающие его приложились к чудотворному Донскому образу Божьей Матери – он на прежнем месте, в металлической оправе. У левого клироса – чудесный Виленский образ Богоматери без драгоценной ризы… Но, может, потому она еще больше поражает в этом остывшем храме. Молча постояли…

Затем отправились в теплый храм монастыря, где погребен патриарх Тихон. К приходу гостей только-только кончилась литургия. Было пять-шесть богомольцев. На ступеньках с трех сторон гробницы стояли живые цветы. На верху гробницы – патриаршая митра, около нее горела лампадка. Облачившись в алтаре, гости вышли в сопровождении сослуживших им двух иеромонахов и двух иеродиаконов. Три послушника – певчие. Панихиду служили в совершенной темноте, с чтением всего канона. Ощущалось благодатное общение с почившим Святейшим.

Из Донского Елевферий с епископом Иннокентием поехали в Даниловский монастырь. Около монастырских ворот их встретил наместник монастыря иеромонах Сергий, так как настоятель, епископ Феодор (Поздеевский), находился в ссылке. Братия еще жила в своих кельях, но ходили слухи о скором закрытии обители. Прошли в главный храм, где покоились почитаемые мощи великого князя Даниила, не встретив ни одного монаха. Служба закончилась. Монахиня опилками посыпала пол. Завидев иерархов, она открыла часть святых мощей. Несколько минут все молча постояли, помолились.

Храм святых отцов семи Вселенских соборов. Данилов монастырь. Открытка

Начало XX в.

[Из открытых источников]

По возвращении в патриархию Елевферий с сожалением узнал, что его пребывание в Москве сокращено ОГПУ до 1 декабря. Обширные планы рушились, а еще так много хотелось увидеть, услышать, обсудить. Вечером он встретился с митрополитом Сергием, разговор зашел о Декларации 1927 г.

– Вы не можете представить себе, владыка, как взволновали эмиграцию слова ваши: «Радости и успехи власти – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи!»

– А вы читали мою Декларацию? – с едва заметной улыбкой спросил Сергий.

– А как же! Читал.

– Но ведь там нет тех слов, которые мне приписывают. Там сказано: «Радости и успехи нашей родины – наши радости и успехи, неудачи ее – наши неудачи».

– Но, простите, владыка, – смутившись, проговорил Елевферий, – так ли это?

– Прочтите сами, если сомневаетесь. – Сергий достал текст «Декларации», нашел нужное место, протянул Елевферию. – Читайте.

Действительно, Елевферий мог прочитать: «Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи»[217].

Подождав, пока был прочитан отмеченный фрагмент, Сергий продолжил:

– И не только у вас за границей по-своему прочли это место «Декларации», нашлись такие и здесь, у нас. Ко мне обращались с вопросами: что это значит? И пришлось и им объяснить то же.

– Тогда это меняет дело, и оснований для неприятия нет…

– Да, и я уверен, что в скором времени это поймут все. Правда, кроме тех, кто намеренно не хочет читать то, что написано[218].

– Имеете в виду заграничный клир, Карловацкий собор?

– Да.

– Я с вами солидарен. Мне кажется, что ваши обращения к ним – суть призывы не вмешивать религию и церковь в политику и тем не давать поводов для репрессий против нее в России. Хотя иные говорили, что вы принуждаете заграничное духовенство и паству признавать себя чуть ли не подданными Советской России со всеми вытекающими для них последствиями.

– Мы своими словами о лояльности хотели исключительно одного: чтобы священнослужители вели себя корректно по отношению к советской власти, не поносили ее в своих публичных выступлениях.

Конечно, в своих воспоминаниях о поездке в СССР, которые митрополит Елевферий[219] опубликовал в Париже в 1933 г., он не мог не коснуться распространявшихся за рубежом инсинуаций о насильственной смерти патриарха Тихона и подложности его послания к пастве от 7 апреля 1925 г. Первое, со ссылкой на свои встречи и беседы в Москве, митрополит категорически отвергает, а касаясь послания, пишет: «Если вчитаться в послание без предубеждения, то ни по содержанию, ни по стилю, ни тем более по духу оно ни в коем случае не может быть признано произведением безбожного ума. И морально, и психологически не под силу написать его гордому богоборческому уму. И следует ли отрицающим подлинность патриаршего послания, в противоречие своему взгляду на советскую власть, давать ей неподобающую честь, приписывая ей авторство послания?»[220].

Елевферий (Богоявленский), митрополит Литовский

[Из открытых источников]

Елевферий, митрополит. Неделя в патриархии: Впечатления и наблюдения от поездки в Москву (Париж, 1933)

Обложка книги

[Из архива автора]

Опубликование митрополитом Сергием (Страгородским) Декларации от 27 июля 1929 г. пришлось не только на период «церковной разрухи» внутри страны и «церковной смуты» в Зарубежной церкви, но и на то сложное время, когда в партийно-государственных кругах СССР обострилась борьба двух тенденций в осуществлении церковной политики.

За относительное смягчение жесткого курса в отношении религиозных организаций выступали, хотя и с разной степенью последовательности, М. И. Калинин, П. Г. Смидович, П. А. Красиков, А. И. Рыков, А. В. Луначарский. Иной была позиция И. В. Сталина, Н. И. Бухарина, Е. М. Ярославского, В. М. Молотова, ратовавших за авторитарное решение религиозных проблем.

Когда шли переговоры с митрополитом Сергием, существовало примерное равенство сил, непосредственно занимавшихся церковной политикой, – ВЦИК, НКВД РСФСР, ОГПУ. В результате еще было возможным участие религиозных организаций в общественной жизни страны, они могли проявлять свою инициативу в сфере хозяйственной жизни. Даже наблюдался рост количества религиозных организаций. Если на 1 января 1926 г. в РСФСР (без автономных республик) были зарегистрированы 34 796 объединений, в том числе 27 126 «тихоновских», то на 1 января 1928 г. – 38 442 и 29 584, соответственно.

Но со второй половины 1927 г. происходила вначале едва заметная, а затем все более очевидная переориентация на вытеснение религиозных организаций на периферию общественной жизни, сведение их деятельности лишь непосредственно к отправлению культа в стенах молитвенных зданий. Этот курс отчетливо проявился в канун принятия Декларации, а затем и при решении вопроса о регистрации «сергиевских» епархиальных управлений. Позиция ОГПУ вновь оказалась решающей и сводилась к следующему:

1) отказывать в официальной регистрации вновь образующихся управлений,

2) существующие де-факто управления официально не регистрировать, но и не препятствовать их деятельности.

Такая позиция была подтверждена секретным циркуляром НКВД РСФСР «О “Сергиевских” епархиальных управлениях»[221].

Очень скоро выявилась и еще одна особенность линии административных органов в отношении епархиальных управлений «тихоновской» церкви. Для НКВД РСФСР и ОГПУ термин «регистрация» не имел какого-либо юридического смысла. К примеру, центральный аппарат НКВД РСФСР в разъяснении от 6 января 1928 г. в адрес Административного отдела Дальневосточного края указывал: «Термин “регистрация” употреблен в силу того, что как так называемый Патриарший Синод, так и так называемые епархиальные управления в своих заявлениях, представляя по установленной форме списки этих организаций, возбуждают вопрос “о регистрации” их как официальных учреждений, о чем, конечно, не может быть и речи. Каким-либо образом разъяснять им их заблуждение из чисто политических соображений совершенно нецелесообразно»[222].

Эта установка транслировалась и во всех других «разъяснениях» НКВД РСФСР, направлявшихся в местные органы в связи с их запросами об отношении к деятельности Патриаршего синода.

Иными словами, для НКВД РСФСР и ОГПУ вся линия их поведения в 1925–1927 гг. в отношении руководства «тихоновской» церкви была всего лишь тактическим шагом, не менявшим существа отношения этих органов к «религии и церкви». Органы церковного управления, как и вообще религиозные сообщества, были в их понимании «политическими организациями», противостоящими социализму и «нежелательными» в социалистическом обществе. Они не были и не могли быть признаны в качестве юридического лица и были лишь терпимы как неизбежное следствие конъюнктуры симпатий и антипатий к «религии и церкви», сложившейся в государственно-партийном аппарате к этому времени.

Очень скоро разрушилось и то непрочное «перемирие» между церковью и государством, что было достигнуто на принципах, изложенных в Декларации митрополита Сергия. За точку отсчета этого процесса следует принять 1929 г., когда окончательно рухнули надежды не только митрополита Сергия, но и тех сил в коммунистической партии и Советском государстве, которые заявляли о необходимости демократизации государственной вероисповедной политики.

Во второй половине 1920-х гг. в правящей партийно-советской элите происходит «концептуальная перезагрузка» относительно религиозного вопроса – начинается переход к идее превосходства «атеистического мировоззрения», к представлению о том, что подлинно демократическое светское государство есть государство «атеистическое», а партия, со свойственной ей идеологией, должна играть ведущую роль в строительстве светского атеистического государства[223].

Журнал «Безбожник»

(1930. № 2). Обложка

[Из архива автора]

Особую активность предпринимала Антирелигиозная комиссия при ЦК РКП – ВКП(б). Ее председатель Ем. Ярославский призывал в своих погромных антирелигиозных статьях «вырвать почву из-под ног всякого церковного и религиозного проповедника»[224].

Ярославский мечтал превратить Комиссию в некий центр, целиком и полностью определявший и контролировавший «религиозную жизнь», «антирелигиозную пропаганду» и «церковную политику» государства на территории всей страны. В декабре 1928 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) с подачи Ярославского рассмотрело вопрос «О мерах по усилению антирелигиозной работы». В своем докладе он рисовал картину угрожающего и всеохватного «религиозного оживления» в стране. «Партия, – взывал докладчик, – слишком мало обращает внимания на то, что в лице религиозных организаций капиталистические элементы имеют сложный и сильный аппарат агитации и пропаганды, имеющий за собой опыт столетнего влияния и опирающийся на невероятную техническую, культурную отсталость сельского хозяйства, на все еще сильное влияние кулачества». Он буквально запугивал слушателей, сообщая о почти 40 тысячах культовых зданиях. Убеждал, что единственной силой, могущей противостоять «религиозникам», является антирелигиозное движение, Союз воинствующих безбожников. Но они не могут реализовать свои возможности, поскольку испытывают острый недостаток в средствах, имеют слабую материально-техническую базу, недостаточно поддерживаются и в центре, и на местах партийными и государственными органами. Выход из создавшегося положения докладчик видел в том, чтобы на первый план выдвинуть меры «административно-политического воздействия» на религиозные организации, преодолевать «пассивность в отношении реакционных попов», всячески активизировать антирелигиозную работу, рассматривая ее как одну из важнейших сторон деятельности партии, государства и общественных организаций, как часть «наступления на капиталистические элементы».

Вывод был краток и категоричен – Советскому государству и коммунистической партии противостоит «легальная организация, прикрывающая очень гибкими формами политическую антисоветскую деятельность». Ярославский намеренно вывел вопрос о свободе совести из мировоззренческой плоскости в политическую, соответственно и меры борьбы с «религиозными организациями и реакционными попами» предлагались исключительно уголовно-административные[225].

Проект резолюции по докладу Ярославского более месяца обсуждался специально созданной комиссией. Возникло мнение о необходимости выработки специального партийного постановления по «религиозному вопросу», которое одновременно было бы «руководящим документом» и для государственных органов. 24 января 1929 г. на заседании Политбюро, где присутствовали Н. И. Бухарин, К. Е. Ворошилов, М. И. Калинин, В. В. Куйбышев, В. М. Молотов, Я. Э. Рудзутак, А. И. Рыков, М. П. Томский, И. В. Сталин и Л. М. Каганович, было принято секретное постановление «О мерах по усилению антирелигиозной работы». Спустя почти месяц оно рассылается за подписью Л. М. Кагановича в виде письма ЦК ВКП(б) в республиканские, краевые, областные, губернские и окружные партийные организации.

Постановление Политбюро ЦК РКП(б) «О мерах по усилению антирелигиозной работы»

24 января 1929

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 766. Л. 9–9 об.]

В письме констатировалось, что в стране активно развивается «процесс изживания религиозности», который, однако, «тормозится», во-первых, недостаточным вниманием к этой работе со стороны «партийцев, комсомольцев, членов профсоюза и др. советских организаций», а во-вторых, оживлением деятельности религиозных организаций, их стремлением приспособиться к новым социальным условиям. Обосновывая необходимость преодоления этих «тормозов» в антирелигиозной работе, составители письма обращаются к характеристике политических позиций религиозных организаций. При этом, исходя из постулата об обострении классовой борьбы в ходе социалистического строительства, они зачисляют духовенство, активных рядовых верующих, органы церковного управления и религиозные организации в разряд противников социализма. Им предъявляются обвинения в «мобилизации» реакционных и малосознательных элементов в целях «контрнаступления на мероприятия советской власти и компартии». Присутствует в письме и упоминание о недопустимости применения в отношении религиозных организаций и верующих «административных мер», «поверхностной клерикальной борьбы с попами», но это не более чем проформы ради[226].

Отправленное на места письмо, по сути, развязало руки местным работникам, санкционируя силовое давление на религиозные организации. Наиболее нетерпеливые советские работники, активисты «антирелигиозного движения» осуществляли на местах массовое закрытие церквей, игнорируя настроения и желания верующих, с издевательством над их чувствами и надругательством над предметами культа. И все это подавалось как «проявление революционной активности», как исполнение желания масс «покончить со всем, что напоминает о религии». А право и желание большинства рассматривались как достаточное основание для проведения подобного курса. Ведь нельзя же, в самом деле, утверждали активисты, принимать во внимание настроение меньшинства, да еще, как правило, представляющего из себя «чуждый элемент», «врагов», лиц, нежелающих идти в колхоз. Под аккомпанемент таких заявлений на местах все большую популярность приобретала практика проведения сходов, собраний, митингов, на которых простым большинством голосов, зачастую в отсутствие «заинтересованной стороны», принимались решения: быть или не быть действующей церкви, мечети, синагоге, молитвенному дому в населенном пункте.

Принятое в начале 1929 г. постановление Политбюро «О мерах по усилению антирелигиозной работы» стало первым шагом на пути изменения государственной церковной политики. Вторым стало решение Политбюро о внесении изменений в Конституцию РСФСР. В протоколе заседания Политбюро от 28 февраля 1929 г. было записано:

«…внести на ближайший съезд Советов РСФСР предложение об изменении § 4 и 12 Конституции РСФСР следующим образом:

В конце § 4 слова: «а свобода религиозной и антирелигиозной пропаганды признается за всеми гражданами» заменить словами: «а свобода религиозных убеждений и антирелигиозной пропаганды признается за всеми гражданами».

В конце § 12 слова: «подвергающимся преследованиям за политическую деятельность или за религиозные убеждения» заменить словами: «подвергающимся преследованиям за революционно-освободительную деятельность»[227].

Время до созыва съезда было использовано властями для нагнетания антирелигиозной истерии.

Одновременно на апрель – май 1929 г. намечалось принятие нового республиканского нормативно-правового акта, касавшегося вопросов свободы совести. Фон, на котором происходила подготовка нового закона, хорошо передает содержание многочисленных аналитических материалов НКВД РСФСР, направляемых им в центральные партийные и советские органы. Так, 6 апреля 1929 г., накануне принятия нового закона о религиозных организациях, НКВД РСФСР писал, что «религиозники» везде и всегда примыкают к тем силам, которые противодействуют мероприятиям, направленным к «укреплению мощи Советского Союза и к ослаблению капиталистического сектора», организуют антисоветские выступления масс. При этом в документе подчеркивалось, что «возросшая антисоветская активность религиозников» приобретает все более многообразный характер: давление на низовые местные органы власти при перевыборах в Советы, создание подпольных контрреволюционных организаций, распространение антисоветских листовок, террор против активистов-безбожников, организация движения за открытие и постройку церквей и недопущение их закрытия[228].

8 апреля 1929 г. ВЦИК и СНК РСФСР принимают постановление «О религиозных объединениях», которое хотя и подвергалось в дальнейшем некоторому уточнению, редактированию и дополнению, но в целом сохранялось как действующее вплоть до начала 1990-х гг. Оно законодательно закрепило ставшее к тому времени господствующим мнение, что религиозные организации не вправе заниматься какой-либо иной деятельностью, кроме как удовлетворением религиозных потребностей верующих преимущественно в рамках молитвенного здания, и что следует «вытеснить» религиозные организации из всех сфер общества, где до этого времени они имели право действовать, и запретить им вообще какой-либо «выход» в общество. По сути, религиозные объединения превращались в РСФСР в некие «резервации» для исповедующих те или иные религиозные убеждения граждан.

На том же заседании при Президиуме ВЦИК была образована Постоянная комиссия по культовым вопросам, заменившая Секретариат по культам, действовавший при председателе ВЦИК М. И. Калинине. Ей поручалось рассмотрение вопросов, связанных с деятельностью религиозных организаций, и представление проектов решений по ним в Президиум ВЦИК. В состав комиссии вошли представители республиканских наркоматов юстиции, внутренних дел, просвещения, а также ОГПУ, ВЦСПС и ЦК ВКП(б). Возглавил комиссию П. Г. Смидович, и она приступила к своей деятельности в мае 1929 г.

8 апреля 1929 г. стал рубежом в советских государственно-церковных отношениях. С одной стороны, это означало, что в споре, ведшемся в 1926–1929 гг. во властных структурах (союзных и республиканских), о необходимости принятия общесоюзного закона о религиозных объединениях и создания общесоюзного органа «по делам религии» победили те, кто выступал против. Отныне признавалось целесообразным разрешать все вопросы «религиозной политики» в соответствии с мнением партийных и государственных органов в каждой из союзных республик в отдельности. С другой – принятое постановление свидетельствовало, что в РСФСР в высшем партийно-советском аппарате сильнее оказалась та его часть (И. В. Сталин, В. М. Молотов, Н. И. Бухарин и др.), что выступала за ужесточение вероисповедного курса государства, за отказ от «послаблений» периода нэпа.

Состоявшийся в мае 1929 г. XIV Всероссийский съезд Советов наряду с задачами экономического, культурного, социального развития страны много внимания уделил «религиозному вопросу». Причем его обсуждение шло по уже заранее заданному руслу утвердившейся в общественном сознании «теории» об обострении классовой борьбы в социалистическом обществе.

В докладах А. И. Рыкова о пятилетнем плане развития РСФСР и А. В. Луначарского о текущих задачах культурного строительства религиозной проблематике было уделено особое внимание. Оба докладчика исходили из посылки, что в классовой борьбе «религия и церковь» оказываются на стороне сил, препятствующих социалистическому строительству.

А. И. Рыков, характеризуя обстановку в обществе, сказал: «Остатки капиталистических классов – кулаки в деревне, нэпманцы в городе и представители старой идеологии, идеологии религиозного дурмана и частной собственности среди интеллигенции, – оказывают и будут оказывать всяческое сопротивление делу организации нового общества. Отсюда то обострение классовой борьбы, которое мы переживаем в настоящее время. Любое затруднение, встречающееся на нашем пути, классовый враг, конечно, использует для борьбы с диктатурой пролетариата и для того, чтобы создать щель и разлад в союзе рабочего класса с крестьянством»[229].

Еще более резко говорил о месте и роли религии и церкви А. В. Луначарский. По его мнению, культурное строительство должно сопровождаться борьбой «с двумя главными нашими культурными врагами, со всевозможными церквами и религиями, в каких бы то ни было формах. Это – враг социалистического строительства, и он борется с нами на культурной почве. Школа и все культурные учреждения – батареи, которые обращены против религии со всеми ее ужасами, пакостями, со всем позором узкого национализма, особенно сказывающимся в антисемитизме»[230].

Подобные заявления нашли горячую поддержку среди слушателей, ибо соответствовали настроениям делегатов, и они со своей стороны призывали усилить борьбу за закрытие церквей, изымать культовые здания под социально-культурные нужды, бороться с престольными праздниками, «поповским и религиозным дурманом», сокращать тиражи религиозной литературы, поддерживать коллективные обращения «активистов» о закрытии церквей, не позволять ремонтировать культовые здания, не поддерживать просьбы верующих об оставлении в их пользовании подобных зданий, снимать колокола.

Но в выступлениях Рыкова и Луначарского содержалась не только необходимая дань конъюнктуре идеологических установок Политбюро и ЦК. Они предостерегали от поспешности в антирелигиозной работе, от увлечения принудительными административными мерами, настаивали на необходимости соблюдать недавно принятый закон «О религиозных объединениях». По существу, то была скрытая полемика с победившим мнением большинства в партийно-советском руководстве страны, попытка донести до партийной массы ошибочность нового курса в вопросах религиозной политики.

Предупреждая об опасности и бесперспективности администрирования, А. В. Луначарский говорил:

«Губисполком вправе расторгнуть любое соглашение, любой контракт с группой верующих, но если они жалуются на это, то по нашей Конституции ВЦИК обязан это дело рассмотреть применительно к местным условиям. Мы, конечно, все за то, чтобы как можно скорее изжить религиозный дурман, но мы ни на одну минуту не должны забывать, что резкие административные меры без предварительной антирелигиозной пропаганды, которая в данной местности подготовила бы почву для них, создадут положение разрыва между передовыми рабочими и их партийными, и советскими органами, и огромными массами верующих крестьян и (правда, сравнительно небольшой) отсталой частью рабочего класса. Я присутствовал на собраниях в Москве, где предложения о закрытии церквей большинством голосов рабочих и работниц не только отвергали, но вызывали даже возмущение. Мы должны стараться закрывать церкви, но только предварительно подготовив общественное мнение. ВЦИК проявляет здесь необходимую и правильную осторожность»[231].

Именно эта часть выступлений Рыкова и Луначарского в защиту верующих, религиозных организаций и законности вызвала ропот и даже острое неприятие среди делегатов съезда. К примеру, представитель делегации от Владимирской губернии Никитин, полемизируя с Рыковым, призывавшим не спешить с закрытием церквей, заявил следующее:

«Теперь я хочу сказать относительно закрытия церквей. Вчера т. Рыков толковал по этому вопросу, но, по-моему, он не совсем удачно толковал. Возьмем, например, Владимирскую губернию: там закрыли целый ряд церквей. Что получилось? Кроме приветствия, ничего не получилось… Я думаю, что рабочее ядро всегда единогласно выскажется за закрытие церквей… Вообще, вопрос стоит так, что нужна не только одна агитация, а может быть, нужна и рабочая пролетарская рука, может быть, кое-где нужно ударить покрепче по этому дурману и стегнуть его получше»[232].

Показательно, что А. И. Рыков, отвечая в заключение на вопросы, записки и предложения, специально остановился на критике позиции административного давления на религию, призывов закрывать церкви, «ударить покрепче по дурману». Это было последнее, вплоть до эпохи «перестройки и гласности», публично высказанное несогласие с политикой партийного центра в отношении религии со стороны партийно-советских руководителей такого уровня. После съезда такая позиция станет прерогативой диссидентствующих да зарубежных советологов-кремлинологов. Рыков заметил:

«Вот такой идеологии, признаюсь, я боюсь. Что она означает? Она означает, что товарищ Никитин доказать вредность религии населению не может и аргументы, идеологическую борьбу думает заменить палкой. Где этот дурман, где его нужно уничтожить? Его нужно уничтожать в головах людей. О каких людях идет речь? О тех крестьянах и рабочих, которые до сих пор еще не расстались с религией. Здесь это не борьба с нэпманом. Речь идет о работе среди трудящихся классов населения. Конечно, нэпманы и кулаки поддерживают религию, находятся в союзе с попом. По отношению к нэпману и кулаку мы принимали и принимаем очень решительные меры борьбы, но по отношению к значительным группам трудящегося населения они едва ли уместны. Поэтому неправильно, когда в борьбе с религиозным дурманом прибегают к излишним административным мерам. Тогда попадают иногда совсем не туда, куда нужно. Они могут попадать, например, по тем средняцким и бедняцким группам, которые хотя и поддерживают соввласть, но не порвали еще с религиозными пережитками. Ссориться же нам с такими слоями, благодаря административным “увлечениям”, вовсе не с руки»[233].

Следуя закрытым решениям Политбюро по «религиозному вопросу», съезд совершил еще один шаг к законодательному закреплению административного диктата в отношении религиозных организаций: изменил статью 4 Конституции РСФСР. Вместо ранее зафиксированного права граждан на «свободу религиозной и антирелигиозной пропаганды» отныне эта статья гарантировала лишь «свободу религиозных исповеданий и антирелигиозной пропаганды». На практике это означало, что власть лишь «терпела» культовую деятельность, ограниченную молитвенным зданием, а все иные возможные формы религиозной деятельности жестко пресекала.

В стенограммах съезда не содержится какого-либо развернутого и убедительного объяснения причин, побудивших к этому изменению. Лишь указывается, что поправка «вносится в целях ограничения распространения религиозных предрассудков путем пропаганды, используемой весьма часто в контрреволюционных целях». Делегаты не только «приняли» такое обоснование, но многие из них при обсуждении приводили примеры «враждебной» деятельности религиозных организаций в своих регионах.

Стоит еще раз подчеркнуть, что данный тезис был намеренно неверен. Слов нет, отдельные факты нарушений законов со стороны верующих и духовенства были (в скобках заметим, что значительно больше их было со стороны представителей органов власти), но сами документальные материалы тех лет, сохранившиеся в архивных фондах НКВД и изученные нами, не дают оснований говорить о наличии со стороны религиозных организаций какого-либо целенаправленного политического противодействия советской власти. Не было среди них организации, которая ставила бы задачу ее свержения. Наоборот, религиозные организации практически всех конфессий делали неоднократные заявления о политической лояльности. Под «контрреволюционные деяния» власть умышленно отнесла требования верующих обеспечить им нормальные условия отправления религиозных потребностей.

На изменение статьи 4 Конституции РСФСР очень болезненно реагировали руководители всех религиозных организаций, оно воспринималось ими как наступление на права и свободы верующих. Вот почему сразу после съезда на страницах газет и журналов, в антирелигиозной литературе появилось немало материалов, направленных на то, чтобы убедить читателей в правомерности деяний власти. Сошлемся на статью Н. Орлеанского, в которой разъяснялось:

«Замена в законе понятия “свобода религиозной пропаганды” словами “свобода религиозных исповеданий” указывает на то, что деятельность верующих по исповеданию своих религиозных догматов ограничена средою верующих и рассматривается как тесно связанная с отправлением религиозного культа той или иной терпимой в нашем государстве религии. Привлечение же новых кадров трудящихся, особенно детей, в число сторонников религии… каковая деятельность, несомненно, вредна с точки зрения интересов пролетариата и сознательного крестьянства, конечно, никоим образом не может находиться под защитой закона и охватываться понятием “свобода религиозных исповеданий”. Всякая, следовательно, пропагандистская и агитационная деятельность церковников и религиозников – и тем более миссионерская – не может рассматриваться как деятельность, разрешенная законом о религиозных объединениях, напротив, рассматривается как выходящая за пределы охраняемой законом свободы вероисповедания и подпадающая под действие уголовных и гражданских законов, поскольку она им противоречит»[234].

Летом 1929 г. ситуация в «религиозном вопросе» резко ухудшилась. Взрыв религиозной нетерпимости серьезно повлиял на социально-политическую ситуацию в стране, особенно в деревне: недовольство, неповиновение со стороны верующей части населения, а в ряде районов вооруженные столкновения, перерастающие в локальные восстания. Стремясь скорректировать ситуацию, ЦК ВКП(б) направляет в партийные органы на места еще одно письмо (за подписью Молотова), получившее название «О тактичном подходе в деле закрытия церквей» (5 июня 1929 г.). В нем прямо указывалось, что «многие партийные организации недооценивают численность верующего населения, степень его неизжитых религиозных суеверий, преувеличивают рост антирелигиозного движения в массах и полагаются исключительно на антирелигиозные и комсомольские организации в борьбе с религиозными организациями и, в частности, в вопросе о закрытии церквей и других молитвенных домов. В таких случаях закрытие церквей проходит без необходимой и действительно хорошо проведенной предварительной массовой работы среди рабочих и крестьян, без соблюдения советских законов, а иногда и с прямым и вреднейшим для дела антирелигиозной пропаганды издевательством над предметами культа».

И хотя далее в письме ЦК «категорически» предложил всем партийным органам «повести решительную борьбу с… извращениями в практике закрытия церквей и других молитвенных домов», содержащиеся в нем правильные призывы, указания и предложения на улучшение обстановки в «религиозном вопросе» существенно не повлияли. На местах предпочитали быть подвергнутыми критике за поспешное, с нарушением закона проведенное закрытие молитвенных зданий, чем быть уличенными в отступлении от «идеологических установок» партии на «противоборство» с религией. Так как это автоматически зачисляло «сомневающихся» и «колеблющихся» в разряд лиц, отвергающих «генеральную линию» партии, что грозило им зачислением в разряд «внутренних врагов» партии, которые проявляют «оппортунизм» и «примиренчество» в борьбе с «религиозной идеологией» – «важнейшим препятствием на пути социалистического переустройства и преодоления буржуазного и мелкобуржуазного влияния на трудящиеся массы»[235].

«Духовная свора – кулакам опора»

Открытка

Художники Кукрыниксы. Цветная литография

Москва, Ленинград

1931

[Из архива автора]

«Борьба против религии – борьба за социализм»

Открытка

Художник М. Рабинович

Цветная литография

1930

[Из архива автора]

«Пером рабкора и светом науки разоблачайте сектантские штуки!»

Открытка

Художник А. Топиков

Цветная литография

Москва, Ленинград

1929

[Из архива автора]

«Крест и трактор»

Открытка

Художник М. Черемных

Цветная литография

Москва. 1929

[Из архива автора]

Нагнетанию враждебности по отношению к «религии и церкви» послужила и работа II съезда Союза воинствующих безбожников (11–15 июня 1929 г.). В его решениях «антирелигиозная борьба» рассматривалась как один из важнейших участков классовой борьбы, как одна из важнейших сторон социалистического наступления и в городе, и в деревне. Лозунгом антирелигиозного движения стал призыв: «Борьба с религией – есть борьба за социализм». О содержательной стороне его можно судить, в частности, по выступлению Н. И. Бухарина на этом съезде:

«Борьба с религией стоит в порядке дня, она актуальна. Она актуальна и с точки зрения всего реконструктивного периода в целом. Но она является актуальной и с точки зрения той особой, специфической оригинальной полосы, в которой мы живем, когда заострение классовой борьбы обрисовалось по всему фронту и когда наши противники используют формы религиозного лозунга, религиозного пароля, религиозной человеческой организации, начиная с церкви и кончая различными видами сектантских организаций, для борьбы с социалистической серединкой нашего хозяйства, для ожесточенного сопротивления повседневному продвижению социалистических форм нашего хозяйства, для использования в реакционных целях наших трудностей, наших прорех, наших болезней. Особенность переживаемой полосы заключается, между прочим, и в том, что всякий оттенок нашего классового противника хочет закрепиться в ряде организаций религиозного типа. Антирелигиозный фронт кричаще ясно виден как фронт классовой борьбы»[236].

В этих условиях немногие отваживались спорить с теми, кто выступал за «натиск на религию». Но они были, и первым следует назвать П. Г. Смидовича. Он в письме Е. М. Ярославскому в связи с обсуждением итогов II съезда Союза воинствующих безбожников следующим образом выразил свое видение характера «антирелигиозной деятельности»:

«Приписать правому оппортунизму терпимость к религии и религиозным пережиткам – значит, вызвать целый ряд недоразумений. Нетерпимостью к религии определить курс партии – это дать возможность прийти к заключению, что курс партии меняется, что начинается период открытого гонения на “религиозные убеждения”. Этот курс “нетерпимости” будет… проводить многомиллионная массовая организация Союза Воинствующих Безбожников, которая должна “превратить антирелигиозную работу в широкое массовое движение”. А между тем именно в антирелигиозной работе, прежде всего, важно качество, а между тем именно качество работы Союза Воинствующих Безбожников подкузьмляет нашу политику. Выше описанные перспективы грозят такому понижению качества, что политика в этом деле полетит окончательно к черту, не говоря уже о тактике. Циркуляр ЦК “О тактичном подходе от 5.06.29 г.”, который безбожниками и теперь, до осуществления вышеуказанных перспектив, в жизнь редко проводится. И теперь уже движение Воинствующих Безбожников часто выливается в формы стихийные и не считается с рамками революционной законности»[237].

Очень скоро опасения и предвидения П. Г. Смидовича оправдались. Трудности осени 1929 г. в ходе кампании по хлебозаготовкам и по мере развертывания коллективизации были отнесены на счет «кулацких элементов» и «служителей культа». Организуя и проводя кампании массового закрытия и сноса культовых зданий, прибегая к мерам административного ограничения деятельности религиозных организаций и духовенства, местные партийные и советские органы стремились заручиться поддержкой центра. В адрес ВЦИК и его комиссии, в НКВД РСФСР они направляют многочисленные обращения, в которых требуют изменения закона 1929 г., упрощения порядка закрытия культовых зданий и снятия с регистрации религиозных обществ, предоставления обл(край)исполкомам права окончательного решения этих вопросов, особенно и прежде всего в районах «массовой коллективизации».

Письмо военкома 1-го конвойного полка войск конвойной стражи Горячева

в административный отдел Моссовета

№ 111/с

29 августа 1929 г.

Срочно

Секретно

Ввиду увеличения войск конвойного полка и невозможности добавочного размещения в занимаемых казармах, что свидетельствуется постановлением Моссовета, разгрузочной комиссией при СТО (о непригодности и тесноте казарм), необходимо получение добавочной жилплощади в районе Замоскворечья или Баумановского и Пролетарского районов.

Неполучение помещения повлечет за собой невыполнение требований на конвой как по линии судов, [так] и прокуратуры.

Полк согласен занять подходящую церковь примерно на Елоховской площади. Помещение необходимо для размещения 350 чел. с адмаппаратом.

Военком 1-го конвойного полка ГорячевЦГАМО. Ф. 66. Oп. 18. Д. 1229. Л. 1. Подлинник.

Письмо заведующего секретной частью Президиума Моссовета И. Удалова

в 1-й конвойный полк войск конвойной стражи

19 сентября 1929 г.

На Ваше отношение за № 111/с от 29.VIII.29 г. – секретная часть Президиума Моссовета по распоряжению секретаря Президиума т. Козлова сообщает, что закрытие церкви Богоявления на Елоховской площади считает нецелесообразным.

Зав. секретной частью Президиума Моссовета И. УдаловЦГАМО. Ф. 66. Oп. 18. Д. 1229. Л. 3. Машинописная копия.

Об аргументации и настроении тех лет мы можем судить по письму Административного отдела Дальневосточного краевого исполнительного комитета в НКВД РСФСР (12 октября 1929 г.): «Несомненно, что между верующими и неверующими в период обсуждения вопроса о здании церкви происходит борьба, и подчас довольно значительная. Чаще всего на общих собраниях она заканчивается победой неверующих и дело направляется дальше. Вот тут и особенно важно, чтобы дела разрешались возможно скорее, и тем создавалось и упрочивалось то положение в глазах трудящихся, что Советская власть идет немедленно навстречу во всех их культурных начинаниях. Отсюда видно, что затяжка в разрешении дел создает как раз обратное положение и дает возможность церковникам демонстрировать перед населением свою якобы силу и значение в глазах органов власти. Насколько это выгодно, очевидно само собою»[238].

В своих обращениях в высшие инстанции местные органы власти, кроме упрощения порядка закрытия церквей, требовали и введения таких мер, как ограничение разъездов служителей культа, запрет подворного обхода для сбора денег, проведение религиозных съездов и собраний вне молитвенных зданий, закрытие «церковных библиотек» и изъятия «лишней» литературы для сдачи ее в макулатуру, ограничение деятельности епархиальных (и им подобных) управлений с постепенным их закрытием. Подчеркнем, что как эти, так и другие подобные предложения вносились в центральные органы зачастую со ссылкой на измененную статью 4 Конституции РСФСР. По мнению советских работников на местах, если гарантированная ранее конституцией «свобода религиозной пропаганды» включала в себя признание за религиозными организациями подобного рода деятельности, то «свобода исповеданий» ее уже не допускала. Более того, в информациях с мест постоянно подчеркивалось, что «статья 4 Конституции имеет в виду уничтожение религии», а «свободу исповеданий» нужно рассматривать лишь как «терпимость» к культовой деятельности, ограниченной церковным зданием.

В декабре 1929 г. решением Политбюро Антирелигиозная комиссия была упразднена. Вопросом антирелигиозной пропаганды отныне должен был заниматься непосредственно Секретариат ЦК. Произошло своеобразное разъединение идеологической и государственной линий в религиозном вопросе. Но внешнее выведение Постоянной комиссии по культовым вопросам из-под непосредственного ведения ЦК ВКП(б) по существу ничего не изменило. Ибо Секретариат ЦК столь же «заинтересованно» относился к делам П. Г. Смидовича, который был вынужден все принципиальные решения согласовывать с ним. Так что ее зависимость от партийных органов не уменьшилась, а даже возросла.

Так заканчивался 1929 г., похоронивший идею демократизации и совершенствования законодательства о культах.

1930 год открывал десятилетие, в течение которого Советское государство занимало наиболее жесткую позицию в отношении всех религиозных объединений, когда в центр вероисповедной политики была поставлена задача максимального сужения «поля» для религии и церкви в обществе, борьба с ними как с «антисоветскими и контрреволюционными» явлениями и организациями. Потому «обычными» средствами ее проведения со стороны партийных и советских работников были административно-уголовные меры, внесудебные акты и репрессии. В целом такая политика стала проявлением общеполитического избранного И. Сталиным и его соратниками курса, который в самом общем виде может быть охарактеризован как строительство «казарменного социализма» с минимумом личных прав и свобод для граждан СССР.

Имеющиеся в нашем распоряжении статистические сведения из архива Совета по делам религий при СМ СССР показывают резкое сокращение действовавших в стране религиозных объединений различных направлений. Если в 1917 г. в России их насчитывалось 120 757 единиц, в т. ч. православных 78 767; то в 1930 г. – 36 555 и 27 372, соответственно.

Комиссия П. Г. Смидовича не могла долго игнорировать требования местных партийных и советских органов, которым даже закон 1929 г. показался недостаточно жестким. Под давлением сложившихся обстоятельств на заседании 6 февраля 1930 г. Комиссия приняла решение: «Признать, что в связи с развертыванием кампании по закрытию молитвенных зданий закон об отделении церкви от государства от 8 апреля 1929 г. подлежит пересмотру в сторону упрощения процесса закрытия и увеличения радиуса прихода». Тогда же право окончательного решения вопроса о закрытии культовых зданий было передано краевым и областным Советам, что, конечно, развязывало руки местным властям и вместе с тем в значительной степени ограничивало возможности Комиссии по контролю за соблюдением законов, превращало ее в «регистратора» и «свидетеля» процесса «изживания религиозности».

Еще одним откликом на злобу дня стало постановление ЦИК и СНК СССР «О борьбе с контрреволюционными элементами в руководящих органах религиозных объединений» (11 февраля 1930 г.), принятое, как утверждалось в документе, в «целях борьбы с попытками враждебных элементов использовать религиозные объединения для ведения контрреволюционной работы». Правительствам союзных республик предлагалось при регистрации органов церковного управления исключать из них «кулаков, лишенцев и иных враждебных советской власти лиц» и отказывать в регистрации тем религиозным объединениям, где не соблюдено данное условие[239].

Внутри СССР такой политике противостоять и что-либо возражать было некому. Или, скажем так, отважиться на это могли единицы. Зато на Западе антирелигиозная деятельность коммунистической партии и Советского государства публично и демонстративно осуждалась как в светских, так и в церковных кругах.

В начале февраля 1930 г. в печать просочилось письмо Папы Римского Пия XI с осуждением государственной политики в СССР в отношении религии и церквей. Было очевидно, что во всем католическом мире разворачивается масштабная кампания, своеобразный «крестовый поход» в защиту веры и верующих в СССР. Чтобы как-то сгладить неблагоприятное впечатление, советские власти предприняли «ответ» – организовали заявления ряда руководителей религиозных организаций, протестующих против «инсинуаций Ватикана». Среди них был и митрополит Сергий (Страгородский).

15 февраля в дом митрополита Сергия в Сокольниках нагрянула необычная делегация – представители советской прессы[240]. Предупрежденный накануне о визите и характере возможных вопросов, митрополит Сергий вместе с четырьмя членами Временного синода встретил их в зале, где обычно проходили заседания Синода, усадил за стол и по русской традиции предложил чай. Журналисты были несколько смущены, старались незаметно для хозяина осмотреться, чтобы запомнить обстановку, а также фотографии и портреты, висевшие на стенах. После короткой «светской беседы» началось, собственно, то, ради чего гости пришли.

– Допускается ли в СССР свобода религиозной пропаганды и кто управляет церковью? – был первый вопрос.

– Перед вами члены Синода, – отвечал Сергий, – которые представляют и направляют религиозную жизнь многих миллионов граждан Союза ССР. Каждый из них может рассказать о своей епархии, о многих и многих церквах, о таинствах и обрядах, свершаемых в них.

– Добавлю, – заговорил архиепископ Алексий (Симанский). – Мы говорим проповеди, наставляем прихожан. А при необходимости и желании со стороны совершеннолетней молодежи наставляем ее в основах веры.

– Да, да, – в один голос подтвердили и другие члены Синода, – есть у нас приходские советы, есть епархиальные советы. А здесь, в Москве, находится центральное церковное управление – Патриархия… И всеми вопросами церковной жизни ведает заместитель патриаршего местоблюстителя митрополит Сергий.

– А кто может прокомментировать вопрос о необходимости или, если хотите, потребности для церкви материальной поддержки из-за границы?

– Давайте я скажу, – приподнялся из-за стола митрополит Саратовский Серафим (Александров) и продолжил: – Поддержка, которую нам оказывают верующие, вполне и вполне достаточна. У нас, у духовенства, все необходимое есть. Для себя мы считаем нравственно допустимым содержание нас верующими гражданами. Иная, зарубежная, иноверная или инославная, материальная помощь для нас морально неприемлема. Тем более что очень часто такая помощь оказывается не бескорыстно, а ради политических дивидендов. Это, повторяю, неприемлемо для нас, от какой бы церкви ни исходила помощь – католической, англиканской или какой-то иной. Неприемлемо, и все!

– Кстати, хочу добавить, – вновь вступил в разговор митрополит Сергий, – нас крайне удивляет недавнее выступление Папы Римского против советской власти. Не Католической церкви говорить о гонениях против инаковерующих. Да и странно, что сонм голосов церковных одновременно из Англии, Италии, Франции, Германии выступил «в защиту» Православной Церкви, которая об этом никого не просила[241].

– Не могу не спросить, – решился задать вопрос еще один журналист, – существует ли сейчас гонение на религию в СССР, закрываются ли церкви, подвергаются ли репрессиям священники?

Встал архиепископ Звенигородский Филипп (Гумилевский).

– Да, – заговорил он, – храмы закрывают. Но это не столько инициатива государства, сколько следствие недостаточной активности верующих, которые то ли не могут, то ли не хотят поддерживать церкви, а неверующие ставят вопрос о превращении культовых зданий в «полезные» для общества места – музеи, библиотеки, школы…

Казалось, журналисты хотели задать еще не один вопрос, но митрополит Сергий, ссылаясь на необходимость подготовки к вечерней службе в одном из московских храмов, завершил встречу. Журналистам было предложено оставить вопросы в письменной форме, чтобы руководство Православной церкви смогло на них подробно ответить. Так и сделали.

Спустя недолгое время в доме Сергия зазвонил телефон. Звонил Евгений Тучков, просил не затягивать с предоставлением письменных ответов журналистам и настойчиво напоминал, что подписать текст должны все наличные на тот момент члены Синода. Алексий (Симанский) свел воедино текст состоявшейся беседы и присовокупил к нему ответы на поставленные любопытными журналистами вопросы. Документ был подготовлен в двух экземплярах, оба подписали все иерархи. Один оставили для порученца Тучкова, который с минуту на минуту должен был появиться, второй – подшили в синодальные дела.

Не успели закончить одно дело, как раздался второй звонок от «внешних». На этот раз звонили из Президиума ВЦИК, от П. Г. Смидовича. Сообщили, что получили с нарочным Памятную записку митрополита Сергия, обещали по возможности быстрее рассмотреть и дать ответ. Записка состояла из 21 пункта, включающего вопросы страхового обложения церковных зданий; порядок защиты авторского права применительно к музыкальным произведениям, звучащим в храмах; обложение различными налогами и штрафами; наложение ареста на имущество общин; предоставление возможности совершения треб на дому у верующих; отказ от закрытия храмов по желанию неверующих; перерегистрация общин; приравнивание духовенства к лицам свободных профессий, а не к кулакам; упорядочение всякого рода обложений и местных налогов в отношении духовенства, чтобы у них была возможность иметь квартиры в пределах прихода; разрешение детям духовенства учиться в школах и вузах; защиту от исключения из профсоюза «за участие в церковном хоре»; открытие духовных учебных заведений; издание ежемесячного журнала[242].

Прошло несколько дней, и в квартире Сергия вновь раздался звонок, и вновь это был представитель ОГПУ. И опять, хотя и в мягкой форме, было предложено принять журналистов, на этот раз иностранных. На попытку Сергия узнать о судьбе своей Памятной записки последовал вопрос:

– А куда вы ее подавали?

– Во ВЦИК, – отвечал Сергий.

– Вот туда, – указали ему, – и обращайтесь, у нас сведений об этом нет.

– Но о каких же положительных изменениях смогу я сказать в таком случае? – спросил Сергий.

В ответ прозвучало:

– Не волнуйтесь, вам принесут и текст, и ответы.

Действительно, спустя полчаса принесли пакет. Сергий принял его и только собрался ознакомиться с его содержимым, как в дверь снова позвонили… То были иностранные корреспонденты[243].

– Чем могу служить? – встречая гостей, произнес хозяин.

– Мы хотим знать о положении Русской церкви.

– Проходите, пожалуйста, обсудим.

Митрополит проводил посетителей в зал, предложил садиться, сел сам и положил перед собой только что принесенные ему листки.

– Не могли бы вы предоставить нам статистические данные о церкви за послереволюционный период: количество храмов, монастырей, приходов, прихожан…

– До семнадцатого года Церковь не была отделена от государства и вся статистика велась органами государственными. Для нас это не имеет существенного значения, и данными мы не располагаем… Да и многие бывшие православные храмы перешли к сектантам… Кто их теперь сочтет?

– Но Союз безбожников утверждает, что число верующих минимально…

– Нет, это преувеличение штатных безбожников, они хотят казаться «победителями». Церковь поддерживают десятки миллионов… По нашим данным, количество православных «двадцаток» достигает примерно тридцати тысяч. Естественно, что священников больше, поскольку в общинах есть и по два-три священника… А еще у нас больше полутора сотни иерархов, есть храмы и духовные лица нашей Церкви в Литве, Китае, Японии, Франции… – Сергий отвечал, сверяя цифровые данные по листкам, лежащим перед ним.

Но вот, наконец, корреспонденты решились задать, по всей видимости, главные для них вопросы: «Что вы можете сказать по поводу репрессий против православного духовенства, как вы восприняли заявления Папы Римского и глав других церквей в защиту веры в СССР?»

– В основном мы, члены Синода, на эти вопросы ответили в опубликованной на днях беседе с советскими журналистами. Добавлю, что мы считаем Папу «врагом православия»… Например, только в Польше за прошлый год отобрано у православных пятьсот храмов, и мы не слышали, чтобы из религиозных деятелей кто-либо возмутился. Что до репрессий, то гонений на религию в СССР никогда не было и нет.

Содержание бесед русских иерархов с журналистами через газеты доведено было до сведения населения СССР. Надо сказать, что с большой заинтересованностью к нему отнеслось и русское зарубежье. Нежелание иерархов Русской церкви обострять отношения с властью и публично обвинять ее в «преследованиях и гонениях» не могло не отразиться на росте антипатии и протеста среди епископата к митрополиту Сергию. Известный своей нетерпимостью к каким-либо расколам в Русской церкви епископ Мануил (Лемешевский) в знак протеста даже перешел на некоторое время на сторону «не поминающих».

За пределами СССР интервью с митрополитом Сергием породило новую волну критики в его адрес, обвинений в «продажности безбожному государству». Мало кто захотел понять причины, подвигнувшие его на этот шаг.

Кстати, заметим, что представители не только Русской церкви давали в эти месяцы подобные интервью о положении своих церквей и религий в СССР. Вот что ответил, к примеру, апостольский администратор Минской области монсеньор Авгло на вопрос «Известны ли вам случаи преследования католического духовенства за совершение религиозных обрядов?»:

«Я должен заявить, что мне не известен ни один случай такого рода. Я знаю, что аресту подвергались священники, которые, к моему великому сожалению, занимались антиправительственной деятельностью, несовместимой с их прямыми обязанностями, некоторые из них были даже агентами иностранных государств. В этих условиях виновные призывались к ответу наравне со всеми другими гражданами, что вполне соответствует советским законам. Я не могу рассматривать эти аресты как гонения за веру в Советском Союзе»[244].

Папа Римский Пий XI, узнав о поступке своего викария, не высказал своего порицания и не отстранил его, а отправил ему распоряжение оставаться на своем месте.

И все же, несмотря на нападки «внешних» и даже вопреки им, в церковной среде положение Сергия постепенно упрочивается. Вокруг него объединяются (кто раньше, кто позже) те, кто еще недавно пребывал в «расколах», порвал отношения с ним, был среди «не поминающих» его имя за богослужением. И делали они это, подчас находясь в трагических для себя обстоятельствах. Так, известный московский священник В. П. Свенцицкий в предсмертном письме из заключения (11 сентября 1931 г.) к своим «духовным детям» раскаивался в совершенной им «духовной ошибке» и призывал к примирению и возвращению к митрополиту Сергию: «Ваш духовный отец сделал страшную духовную ошибку и тяжко согрешил. Три года тому назад я отделился от митрополита Сергия и увел свою паству из лона Православной церкви. “Горе тому, через кого в мир приходит соблазн” (Мф. 18, 7), а я соблазнил многих. Ошибка моя заключалась в том, что свое личное разумение и свое личное чувство я поставил выше Соборного разума, выразившегося в священных канонах. Я умираю. И перед лицом смерти сознаю этот свой страшный грех пред Святой Церковью и пред вами. Простите меня ради Христа и вернитесь вместе со мною в лоно Православной церкви, принеся покаяние в отпадении от Православия, в каковое вовлек я Вас, кто из Вас не потерял в меня веру как в духовного руководителя, несмотря на это страшное мое заблуждение, тот пусть останется со мной в единении».

…В один из последних дней февраля 1930 г., с самого утра в кабинете Петра Гермогеновича Смидовича, председателя Постоянной комиссии по культовым вопросам при ВЦИК, было многолюдно. Комиссия собралась в полном составе, к тому же подошли «наблюдатели» от ЦК ВКП(б), научных, профсоюзных, антирелигиозных организаций. И неудивительно: предполагалось обсудить вопрос о катастрофической обстановке, сложившейся вокруг религиозных объединений. Члены Комиссии и приглашенные молча слушали Смидовича, читавшего сухую, а потому еще более грозную информацию о тысячах закрытых храмов, об изъятии из них имущества, о раскулачивании служителей культа, об арестованных в административном порядке представителей духовенства и верующих активистах, о сосланных на лесозаготовки, о непосильном налогообложении духовенства, о глумлении над православными святынями и духовенством…

– Петр Гермогенович, – первым вступил в обсуждение Евгений Тучков, – не надо так волнительно воспринимать ситуацию. Ответственно заявляю, что жесткость действий коснулась лишь контрреволюционеров и антисоветского сброда, которых выявили в православной и сектантско-церковной среде…

– Да, о чем вы, Евгений Александрович! – перебил Смидович. – Что, в каждой из многих тысяч деревень притаились враги?

– Мне кажется, – встала представитель НКВД Владимирова, – надо дать туда, в глубинку, где творится безобразие, особое строгое предписание…

– Нина Петровна, – горячо заговорил Смидович, – по поступившим ко мне данным, – он приподнял над столом листок с цифрами, – только в Московской области в течение последних трех месяцев закрыто более шестисот православных храмов. А это, уж увольте, не провинция и не медвежий угол какой-то.

Обсуждения явно не получалось. Присутствующие сидели, потупив глаза, перебирали бумаги и не выказывали желания вступать в разговор. Смидович обвел взглядом собравшихся. Кажется, он уловил невысказанное общее настроение, потому предложил:

– Мы можем сделать только одно: честно изложить на бумаге то, что знаем, и с официальным докладом войти в Президиум ВЦИК, прося прекратить беззаконие… А теперь все свободны.

Спустя несколько минут в комнате остались двое: Смидович и Петр Ананьевич Красиков. Добрых 30 лет, со времен подполья и ссылок, продолжалась их дружба, у них не было секретов друг от друга. Первым заговорил Смидович:

– Что происходит в стране, Петр? Все поднято на дыбы. Ты знаешь, я только что приехал из национальных округов Крайнего Севера… И там неспокойно.

– Что происходит? – глухо повторил Красиков. – Я думаю, ты знаешь лучше меня. Говорят, тебе вчера об этом Хозяин сказал.

– Я к нему на прием не просился. Случайно встретил в Большом, куда он пришел уже во втором акте. Выхожу в антракте, смотрю – стоит. Стал ему рассказывать о поездке на Север, как приходит в упадок оленеводство, из-за того, что повсюду выискивают и ликвидируют «кулаков», как обезлюдели стойбища и поселки, как голод подкрадывается к тамошнему кочевому народу…

– И что же Сам?

– Молча слушал, опустив голову и рассматривая свои сапоги, а потом выдал: «Твои, Петр Гермогенович, закадычные друзья Рыков и Бухарин сыграли с тобой злую шутку – заразили тебя кулацким духом!»

– Выходит, мы с тобой «правые уклонисты и оппортунисты»?

– Пожалуй, что так… И быть нам битыми. Однако, как ты догадываешься, я тебя не для этого задержал.

– Помню, помню. Сегодня к тебе приедет митрополит Сергий, и ты должен держать ответ по своим…

Смидович сделал недовольный жест, и Красиков уловил его смысл.

– Понимаю, «не свои» ты давал обещания, твоими устами давало их государство.

Смидович утвердительно кивнул:

– Но нет у меня добрых вестей. Добиться для него почти ничего не удалось.

Дверь кабинета приоткрылась, и секретарша доложила:

– Только что звонили: митрополит Сергий выехал.

– Оставь документы, еще успею посмотреть… Но, Петр, что же я ему скажу?!

Автомобиль плавно притормозил на оживленном перекрестке двух московских улиц – Моховой и Коминтерна. Через стекло митрополит Сергий разглядел Кутафью башню, а немного дальше, за пеленой падающего снега, – Троицкую башню. Выйдя из машины и обернувшись в сторону святого Кремля, он неспешно перекрестился. Вышедший из расположенного напротив парадного служащий мягко взял митрополита под локоть и, минуя начинавшую собираться толпу любопытствующих, ввел в здание. Здесь, в приемной ВЦИК, на третьем этаже его ожидал член Президиума ВЦИК, а с недавнего времени и председатель Комиссии по культовым вопросам П. Г. Смидович.

Собеседники знали друг друга несколько лет, и им не нужна была дипломатическая увертюра к разговору. Тем более что и дата сегодняшней встречи была определена неделю назад. Тогда, 15 февраля 1930 г., митрополит Сергий согласился поговорить с журналистами и заявить, что «гонений на религию в СССР никогда не было и нет», лишь при условии положительного решения вопросов, заявленных им в поданной позднее правительству «Памятной записке о нуждах православной патриаршей церкви в СССР» (см. Приложение 5 к настоящей главе). Условленный срок истек, и Сергий пришел узнать о результатах.

– Иван Николаевич, – начал Смидович, – думаю, с ежемесячным бюллетенем у нас получится. Принципиальное согласие политической власти дано, тираж определен в три тысячи экземпляров, издателем будете выступать вы лично и сами будете финансировать издание.

– Петр Гермогенович, вот мое дополнительное заявление о характере и содержании предполагаемого журнала. Кстати, и название предлагаем дать – «Журнал Московской патриархии».

– Хорошо. Теперь об открытии в Ленинграде Высших богословских курсов. Как выяснилось, ранее существовавший там Богословский институт был закрыт в 1928 г. из-за допущенных его администрацией нарушений закона. Инвентарь за истекшее время утерян. Правда, говорят, что какую-то часть вывез бывший ректор Борис Титлинов. Может, спишетесь с ним?

– Это исключено. Нет и не может быть никаких связей с обновленцами.

– Скажу и то, что сами здания переоборудованы. Там теперь рабочие общежития, и выселять людей местная власть не хочет и не будет. В итоге… Ленинград отпадает… Жду ваших новых предложений.

– Выходит, мы в этом деле ни с чем остаемся, – проговорил митрополит Сергий. – А как же с обложениями и налогами на духовенство и церкви?

– Наркомфин «озабочен» нами в этой просьбе. Но все оказалось сложнее, чем виделось ранее. Финансистам нужны цифры, сводки. Вот и копаются в финансовых дебрях. Обещают к весне-лету составить проект инструкции по всем денежным вопросам.

– Ко мне и к правящим преосвященным, как мы писали в «Записке», продолжают поступать жалобы на то, что общества православные на местах не перерегистрируются, как этого требует закон от апреля 1929 г.

– Здесь мы целиком на вашей стороне. Все действовавшие до апреля прошлого года общества, если они хотят, должны быть перерегистрированы. Но с местным нормотворчеством и нам подчас бороться тяжеловато.

– Петр Гермогенович, поймите меня правильно. Как же мало сделано! И все какие-то проволочки, отсрочки, отговорки… Где же обещанное «понимание» и «благожелательность» к нуждам Церкви? Помнится, говорили вы, что навстречу друг другу каждой из сторон предстоит пройти свою часть пути. А на деле… С нашей стороны, кажется, пройдено столь много… И как нам это далось тяжко!

Смидович нервно теребил в пальцах карандаш, постукивая им по столу. На хмуром его лице читалось раздражение. Разговор явно принял неприятный для него характер, и видно было, что он ищет возможность прервать митрополита.

– Иван Николаевич, не будем столь категоричны. Государством делается немало для нормализации отношений с Церковью. Согласен, что не все, о чем договаривались, сделано. Но и вы учтите: старые представления о церкви как союзнице самодержавия, как силе контрреволюционной в годы Гражданской войны и изъятия церковных ценностей не так-то просто изживаются. Да к этому добавьте участие немалого числа духовенства в выступлениях против коллективизации, соучастие в антисоветских заговорах, шпионаже. Вы, надеюсь, понимаете, что не все зависит от меня. Я стучусь во все двери, предостерегаю, призываю… Но есть сферы политические… мне недоступные… И не я определяю курс церковной политики государства, а мной повелевают. Давайте учиться ждать и надеяться на лучшее, как бы ни было подчас тяжело и мучительно.

– Да помилуйте, как ждать! Ведь сколько лет я от вас и иных мужей государственных это слышу. Почитайте, что мне пишут!

Сергий из принесенной папки выложил перед Смидовичем кипу писем. На конвертах мелькнули пункты отправления: Москва, Киев, Псков, Уральск, Муром, Барнаул… Боясь, что собеседник прервет неприятный для него разговор, и спеша убедить его в своей правоте, митрополит из взятого наугад письма зачитывал:

– В Ижевской епархии служители культа задавлены непосильными обложениями, местами совершенно задушены принудительными работами. Облагают и мясом, и яйцами, и живностью, дичью и прочим. И все в чрезвычайно большом количестве. А за сим идут денежные обложения: сельскохозяйственный налог, облигации госзаймов, налоги на индустриализацию, тракторизацию, приобретение инвентаря, а еще самообложение. За невыполнение в срок этих повинностей, исчисляемый нередко всего лишь несколькими часами, следует опись имущества, выселение из домов, отдача под суд, ссылка.

Сергий отложил письмо, наугад взял другое и продолжал:

– В Саратовской епархии местная власть воспрещает отпевать умерших, крестить младенцев в домах верующих, а также отказывает священникам в квартирах, угрожая хозяевам квартиры описью имущества и его отобранием за то, что держат на квартире попа…

Смидович встал, показывая, что беседа окончена. Прощаясь, сказал:

– Я могу обещать вам лишь одно: то, что зависит от меня, я буду делать.

Завершившаяся встреча в душах обоих участников оставила горький осадок. Тяжелые раздумья одолевали митрополита Сергия все время, пока ехал он к себе в Сокольники. Тягостно было осознавать, что тот кратковременный период «замирения» государства и Церкви, начало которому положил 1927 г., подходит к концу. Митрополит чувствовал, что холодной отчужденности нового Советского государства к церковным организациям преодолеть не удалось. По-прежнему церковь оставалась под политическим подозрением, а духовенство зачислялось в разряд «социально чуждых элементов»… – «Ужель, – спрашивал себя Сергий, – усилия последних лет напрасны и тщетны возникшие было надежды?! А может, правы те, кто осуждал и отвергал меня, видел во мне отступника… Нет, нет, – гнал он прочь мрачные мысли. – Можно разочароваться в себе из-за своих ошибок и слабостей. Но в том, что делал не ради себя?.. Остановиться на полпути? Пусть даже и изменились внешние условия… миром правит Промысл Божий, и всё во власти Божественной воли. Пусть мир земной изменяется, Церковь одна останется неизменной, непоколебимой, верной своей задаче – возжигать в сердце человека при любых исторических обстоятельствах Божественный огонь, сошедший в день Пятидесятницы на апостолов… Но для этого Церковь должна быть, должна существовать, быть видимой, ей нельзя дать исчезнуть…»

Оставшись один в кабинете, Петр Смидович, не зажигая огня, сел в свое любимое мягкое кресло и задумался, вновь и вновь переживая разговор с митрополитом Сергием.

Петр Смидович, большевик с дореволюционным стажем, переживший тюрьмы, ссылки и эмиграцию, один из «революционных романтиков», кто бросился в борьбу ради светлых идеалов и чистых целей… И вот сейчас, на тринадцатом году советской власти, он испытывал чувство неудовлетворенности и раздвоенности. Идеалы освобождения и раскрепощения человека попраны. Обещания, в том числе и свободы совести для каждого гражданина, не исполнены. Не отпускало и чувство вины и даже предательства перед митрополитом Сергием. Еще за три дня до его встречи с журналистами ВЦИК и СНК СССР приняли постановление «О борьбе с контрреволюционными элементами в руководящих органах религиозных объединений», которое фактически вновь начинало «войну» с религией и Церковью. «Враги, враги, – стучало в висках, – враги иерархи, враги священники, враги верующие… Зачем их преследуют, мучают?» – задавал он себе вопрос. Уже давно Смидович видел бесперспективность и тупиковость такого курса, честно боролся с ним, как мог. Но сейчас чувствовал, что перед новой волной насилия он бессилен. И все же он не опустил руки, и те пять лет, что оставалось ему прожить, был среди тех немногих, кто осмеливался протестовать и противодействовать административному Молоху, пожиравшему очередную жертву в лице церкви и религии. И даже обстоятельства его смерти остаются тайной: что привело к ней – сердечный приступ или роковой выстрел?

Постановление ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении»

10 марта 1930

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 825. Л. 52, 58–61]

К весне 1930 г. ситуация в «религиозном вопросе» была критической. Уже нельзя было «не замечать», что коллективизации повсеместно сопутствовали «раскулачивание» служителей культа, неправомерное закрытие церквей и молитвенных домов. На духовенство и наиболее активных верующих обрушились судебные и несудебные расправы. Это вызвало в ряде районов страны волну недовольства и возмущения и верующих, и неверующих. Как отмечалось в информациях работников НКВД РСФСР с мест, нередко они носили «характер массовых выступлений», в которых принимали участие «середняки, бедняки, женщины, демобилизованные красноармейцы и даже представители сельских властей». В частности, в одном из докладов НКВД весной 1930 г. сообщалось:

«…Поступившие от административных управлений краев и областей сведения о подъеме антирелигиозного настроения, связанные с сообщением о чрезвычайно быстром темпе коллективизации сельского хозяйства, прекратились одновременно с прекращением преувеличенных сведений о все ускоряющемся темпе устремления широких середняцких масс в колхозы, под очевидным влиянием начавшейся ликвидации перегибов. Если осенью 1929 г. и прошлой зимой сводки пестрели донесениями об огромном количестве постановлений общих собраний граждан о ликвидации религиозных обществ, закрытии зданий культа, запрещении колокольного звона, то с февраля-марта текущего года мы имеем совершенно обратное положение: донесения из ряда мест говорят об отливе середняков из колхозов, сопровождающемся серьезным движением за открытие церквей, возвращение снятых колоколов, освобождение высланных служителей культа. Если до этого в административные отделы поступило большое количество ходатайств об оформлении закрытия церквей, то теперь усилилось поступление заявлений с просьбой об открытии церквей, о разрешении религиозных шествий и т. п.»[245].

Чтобы хоть как-то смягчить остроту проблем на «религиозном фронте», 10 марта 1930 г. Политбюро утвердило постановление ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении». В документе содержался специальный пункт, посвященный «религиозным проблемам»: «п. 9. Решительно прекратить практику закрытия церквей в административном порядке, фиктивно прикрываемом общественно-добровольным желанием населения. Допускать закрытие церквей лишь в случае действительного желания подавляющего большинства крестьян и не иначе, как после утверждения соответствующих решений сходов областными исполкомами. За издевательские выходки в отношении религиозных чувств крестьян привлекать виновных к строжайшей ответственности»[246].

Не остался в стороне и ВЦИК, направивший в адрес местных органов власти секретный циркуляр с осуждением административных перегибов и предлагая местным властям:

● пересмотреть факты неправомерного изъятия молитвенных зданий и расторжения договоров,

● проверить правильность страховой оценки молитвенных зданий и налогового обложения духовенства,

● отменить немотивированные ограничения в отношении служителей культа: раскулачивание, выселение из муниципального жилья, привлечение к каким-либо повинностям[247].

Письмо митрополита Нижегородского Сергия

(Страгородского) П. Г. Смидовичу по вопросу получения

детьми духовенства полного среднего образования[248]

№ 15159

Июнь 1930 г.

Москва

Тов. Петру Гермогеновичу Смидовичу

Дети духовенства теперь не допускаются во ВТУЗы, а только в вузы. Казалось бы, имея в виду тот чрезвычайный социальный переворот, какой мы переживаем, жаловаться на некоторое ограничение в карьере, по меньшей мере, неосновательно. Все-таки детям духовенства представляются поприща для завоевания себе места в новом строе, хотя, может быть, и не самые для них желательные.

Однако на деле поступить в вуз для огромного большинства детей духовенства оказывается почти фиктивным. Это зависит от того, что в вуз можно поступить, пройдя девятилетку, а дети духовенства допускаются только в семилетку.

Конечно, желающие могут подготовляться к вузу частным путем. Но на это нужны средства и иногда (например, для живущего в глуши) немалые. За редкими исключениями дети духовенства лишними средствами не располагают, в особенности дети духовенства сельского и низшего (дети дьяконов, псаломщиков). И вот двери вуза как будто бы и открыты, но войти в них могут только богатые из детей духовенства, тогда как в пролетарском государстве, казалось бы, должно быть как раз наоборот.

Указывая на эту несообразность в положении своих детей, духовенство и просит меня ходатайствовать о том, чтобы его детям было предоставлено право получать полное среднее образование, проходить девятилетку, чтобы и разрешение поступать в вузы для беднейшего большинства их не оставалось на бумаге.

Вполне разделяя изложенное желание духовенства, усердно прошу Вас обратить внимание на настоящее ходатайство и сделать с Вашей стороны возможное к его удовлетворению.

Сергий, митрополит НижегородскийГА РФ. Ф. Р-5263. Оп. 1. Д. 6. Л. 1. Подлинник.

Опираясь на эти документы, стремится активизировать свою деятельность и Комиссия по вопросам культов, которая в течение первого года своего существования в условиях «великого перелома» в вероисповедной политике Советского государства практически была парализована. При этом она опиралась на «указания» Политбюро в адрес президиумов ЦИК союзных республик, которым было направлено на исполнение постановление ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении»: «Предложить президиумам ЦИК союзных республик выслушивать жалобы по религиозным делам и исправлять допущенные искривления и перегибы».

И действительно на какое-то время процесс закрытия церквей и молитвенных зданий несколько приостановился. Комиссия отменяла ранее принятые несправедливые решения. Только в Московской области к июню 1930 г. верующим были возвращены 545 культовых зданий. К концу года были возвращены многие православные и старообрядческие храмы, костелы, синагоги и мечети в Татарской АССР, Москве, Ярославской, Брянской, Рязанской, Уральской, Вологодской, Вятской, Камчатской, Липецкой, Читинской, Нижегородской, Ленинградской и других областях. Нередко Комиссия обязывала местные власти привлекать к уголовной или административной ответственности должностных лиц, нарушивших закон. И такие прецеденты были[249].

Роль Комиссии в деле устранения «перегибов» в религиозном вопросе особенно возросла после того, как в декабре 1930 г. постановлением ЦИК и СНК СССР были упразднены наркоматы внутренних дел в союзных и автономных республиках. Согласно постановлению ВЦИК и СНК РСФСР (31 декабря 1930 г.), отныне Комиссия оставалась единственным центральным государственным органом, на который возлагалась «обязанность общего руководства и наблюдения за правильным проведением в жизнь политики партии и правительства в области применения законов о культах на всей территории РСФСР».

Заседание Временного патриаршего синода

Март 1931

[Из открытых источников]

Заседание Временного патриаршего синода

Май 1932

[Из открытых источников]

На местах – при Президиумах ЦИК АССР, краевых и областных исполкомов, горсоветов (по необходимости районных исполкомов) создавались аналогичные Комиссии. Как правило, их возглавлял один из членов президиума, а в состав входили представители прокуратуры, органов просвещения и отделов народного образования, других ведомств и организаций.

В практике работы Комиссии стали постоянными заслушивания отчетов республиканских (автономных), краевых и областных комиссий по культовым вопросам. В декабре 1932 г. на заседании Комиссии отчитывалась родная для Сергия (Страгородского) Нижегородчина – Горьковский крайисполком. Выяснилось, что здесь в течение 1930–1932 гг. были закрыты 305 молитвенных зданий, в основном православных. ВЦИК, рассмотрев обращения верующих, постановил вернуть 119 зданий как незаконно закрытых[250].

Стремясь улучшить учет и контроль за использованием имеющихся в республике молитвенных зданий, а также пресечь манипуляции со статистикой, что получило широкое распространение в краях и областях республики в целях сокрытия фактов административного сокращения числа религиозных обществ, Комиссия потребовала от местных комиссий предоставления соответствующих сведений, однако столкнулась с трудностями. Местные власти под всякими предлогами не представляли отчетности, или представленная ими статистика вызывала серьезные сомнения в ее достоверности, чаще всего в ней не показывались те культовые здания, которые были заняты административным путем, в обход существующего порядка. С большими сложностями Комиссия смогла собрать информацию и представить ее в вышестоящие органы. Выяснилось, что к началу 1933 г. в СССР были закрыты 15 988 культовых зданий (10 495 православных), оставалось действующими 36 010 культовых зданий (26 833 православных).

Информируя ЦК ВКП(б) о статистической неразберихе, Комиссия привела такой пример. В 1931 г. в Ленинградской области были учтены 2343 общества, а в 1932-м их осталось уже 1988, т. е. сокращение составило 355 единиц, тогда как за этот период ВЦИК утвердил закрытие лишь 32 церквей. Таким образом, только за год в области, по существу беззаконно, были закрыты 323 молитвенных здания. К сожалению, такое соотношение «законной» и «незаконной» практики характерно было и для многих других регионов РСФСР.

Собранные отчеты местных комиссий показывали, что проблемой номер один в их деятельности оставался вопрос о закрытии молитвенных зданий и их изъятие у религиозных обществ. Причем лишь очень незначительная часть поступающих к ним протестов от верующих получала положительное разрешение. Например, в 1931–1932 гг. в Воронежской области из 113 рассмотренных дел о закрытии культовых зданий только 13 были решены в пользу верующих; в Средне-Волжском крае 248 и 49, соответственно; в Крымской АССР 65 и 2. И такая картина была типичной по всей РСФСР.

Комиссия являлась органом, куда стекались многочисленные жалобы и обращения верующих и духовенства в связи с нарушениями законодательства о культах. Их количество из года в год росло: если в 1929 г. поступили 5242 жалобы, то в 1934 г. – 8229. Как правило, треть из этих обращений была связана с неправомерным закрытием культовых зданий.

И все же, как ни стремилась Комиссия выправить ситуацию в религиозной сфере, ей это не удавалось. Начиная с 1933 г. ее правозащитные действия все чаще становятся лишь эпизодами, которые тут же перекрываются все новыми и новыми отступлениями (зачастую вынужденными) перед теми силами в государственно-партийном аппарате, что ориентировались в решении религиозного вопроса на административный диктат. К примеру, в феврале 1933 г. Комиссия под давлением представителя ОГПУ приняла постановление «О состоянии религиозных организаций». В нем утверждалось, что перед лицом «консолидирующегося контрреволюционного актива в рамках религиозных организаций» необходимо «удвоить бдительность», «провести решительную линию по сокращению возможности влияния служителей культа в массах трудящихся». Подобные призывы «переводились» органами власти на местах в действия по сокращению числа религиозных обществ, групп и монастырей, по дальнейшему ограничению деятельности служителей культа. Эти же призывы служили оправданием для насаждения в обществе подозрительности и враждебности в отношении духовенства и верующих.

Храм Христа Спасителя. Открытка

1931

[Из архива автора]

Одна из последних фотографий храма до его сноса. В июне – июле 1931 г. Политбюро ЦК ВКП(б) и ЦИК СССР приняли решение о сносе храма и строительстве на этой территории Дворца Советов. Взрывные работы по сносу храма начались 5 декабря 1931

В выступлениях наркома юстиции РСФСР Н. В. Крыленко, популяризировавшего идею обострения классовой борьбы в СССР, выделялись в качестве основных ее следующие формы:

1) контрреволюционные организации;

2) элементы бандитизма и разложения в наших учреждениях и вне их;

3) спекулятивная торговля;

4) кулацкое сопротивление.

Во всех этих четырех формах классовый враг выступал, по логике наркома, в чистом виде. Религиозные организации были отнесены к «контрреволюционным организациям», что оправдывало применение по отношению к ним самых жестких мер воздействия[251].

В поступающих с мест в Комиссию отчетах красной нитью проходит мысль о том, что местные органы власти считают возможным «упрощенное разрешение» вопросов, связанных с деятельностью религиозных объединений, без какого-либо их документирования, без учета «действительной потребности населения в отправлении обрядов религиозного культа». Так, Комиссия Горьковского крайисполкома сообщала о многочисленных случаях нарушений законодательства о культах, в частности, в области наложения административных взысканий. Указывалось, что «штрафы налагаются сельсоветами в размерах до 500 рублей за несоблюдение противопожарных мероприятий, антисанитарию, невыполнение ремонта и т. д.; сроки для уплаты устанавливаются от “немедленно” до трех дней. Как выяснилось по некоторым делам, такие штрафы получаются потому, что штраф за одно и то же нарушение исчисляется путем умножения штрафной ставки (обычно в размере установленного законом максимума или даже выше) на количество членов церковного совета или на количество верующих, составляющих т. н. церковный приход. Такой же принцип используется и при взимании пошлины за подаваемые заявления о разрешении всякого рода шествий и церемоний: ставка пошлины в три рубля умножается на количество подписей на заявлении, в других местах – на количество сел и деревень, составляющих “приход”, и даже на количество участников того или иного шествия, для чего предварительно отбираются от церковного совета необходимые сведения»[252].

Единственно возможным выходом из создавшегося положения было, по мнению П. Г. Смидовича, создание общесоюзного органа, ответственного за «церковную политику», принятие общесоюзного акта по регулированию деятельности религиозных организаций. В январе 1934 г. в записке в Президиум ЦИК СССР он отмечает ненормальность положения, когда в республиках не было единства в решении одних и тех же вопросов, связанных с законодательством о религиозных культах, как не было и единой системы органов, отвечающих за проведение этого направления советской работы. И предлагает «расширить деятельность Постоянной культовой комиссии при Президиуме ВЦИК, развернув ее в орган союзного значения при Президиуме ЦИК Союза ССР».

К началу 1930-х гг. у учреждений Московской патриархии, образованных при заместителе патриаршего местоблюстителя, митрополите Нижегородском Сергии, появился новый адрес: Бауманский переулок, дом 6. Именно так было обозначено местонахождение редакции издаваемого Сергием «Журнала Московской патриархии», указанное на обложке его первого номера, вышедшего в 1931 г. Бауманский переулок (до 1924 г. именовавшийся Девкиным) ныне на карте Москвы не существует. С 1960-х гг. он является северным отрезком Бауманской улицы, проходящей по восточной окраине старинной городской местности – села Елохова. Этот район с XVIII в. входил в приход церкви Богоявления в Елохове – величественного храма, никогда не закрывавшегося и в 1938 г. ставшего кафедральным собором Москвы. Его настоятель с 1924 г. протоиерей Николай Колчицкий был преданным и деятельным сотрудником митрополита Сергия. По всей видимости, не без участия отца Николая помещение для митрополичьего дома было подыскано именно вблизи Елоховского храма, одного из самых вместительных и любимых верующими Москвы. В 1920–1930-х гг. район Бауманского переулка слыл дальней, неблагоустроенной городской окраиной, населенной фабричными и железнодорожными рабочими, сезонниками, служащими местных коммунальных учреждений. Значительная часть территории переулка была занята небольшими промышленными предприятиями и мастерскими, здесь же располагались известные в городе Елоховские (Девкины) бани и старообрядческий храм святой Екатерины, колокольня которого сохранилась до нашего времени в бывшем домовладении купца И. И. Карасева. Застройка переулка была в основном одно- и двухэтажной, с преобладанием деревянных строений. Между домами, в глубине участков, были устроены уютные дворы с палисадниками и цветниками. Одноэтажный деревянный дом с мезонином, построенный после 1913 г. и стоявший в глубине домовладения № 6 по соседству с заводом проволочных изделий, стал тем местом, где жил и работал со своими сотрудниками в то время возглавлявший Русскую православную церковь митрополит Сергий.

Москва. Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Красном селе

[Из открытых источников]

Полезная площадь первого этажа дома составляла всего около 70 квадратных метров. В тесном помещении, разделенном на две изолированные квартиры, размещалось не только жилище владыки Сергия, но и находились органы управления церковью и Московской епархией. «На Бауманском при м[итрополите] Сергии жил он сам, е[пископ] Питирим, келейник, несколько монахинь, ежедневно принимали как сам м[итрополит] Сергий, так и викарии Московские; останавливались приезжие архиереи, и я в их числе…» – вспоминал патриарх Алексий (Симанский) в 1948 г. Митрополита Сергия обслуживали монахини, одна из них, жившая неподалеку в Денисовском переулке, – матушка Александра была его домашним врачом. В те же годы в доме часто оставался на ночлег молодой иеромонах Пимен (Извеков) – будущий патриарх Московский и всея Руси, служивший регентом в кафедральном Богоявленском соборе в Дорогомилове.

В одной половине дома располагалась канцелярия патриаршего местоблюстителя и Временного патриаршего Священного синода, здесь трудились управляющие делами Московской патриархии и правители дел Синода; ответственный редактор «Журнала Московской патриархии». Вторая половина дома была отведена Московскому епархиальному управлению.

В тесном помещении было негде устроить домовую церковь или хотя бы моленную келью, и поэтому в качестве крестовой патриаршей церкви был избран располагавшийся относительно недалеко храм Покрова Пресвятой Богородицы в Красном Селе. Здесь молился и служил сам митрополит Сергий, здесь же совершались им монашеские постриги и архиерейские хиротонии вплоть до закрытия этого храма в 1934 г. В келье владыки Сергия в Архиерейском доме имелось множество старинных икон в драгоценных ризах и мощевиков.

В условиях антирелигиозного и административного разгула митрополиту Сергию все труднее становилось удерживать «на плаву» церковный корабль, по которому раз за разом наносились удары. На начало 1930 г. 37 архиереев отказались от административного подчинения его церковной власти. В храмах ряда областей духовенство «не поминало» за богослужением имени его как заместителя местоблюстителя. Он вынужден был отрешать от кафедр тех епископов, которых власть, инкриминируя им политические или уголовные деяния, осуждала на тюремное заключение. Заменить их было некем, ибо немногие в те годы решались на пастырское служение.

На страницах «антирелигиозной» прессы вновь появились призывы расправиться с религиозными организациями, творящими «вражеское дело», распространяющими «реакционные, враждебные социализму идеи».

Раскручивающийся в стране маховик репрессий не обошел стороной православное духовенство. Только среди иерархов церкви в 1931–1934 гг. было арестовано более 30 человек. Как правило, им предъявлялось обвинение в «контрреволюционной и шпионской деятельности». Дальнейшая судьба большей части из них трагична.

Доставалось в эти годы и самому митрополиту Сергию. То ему угрожают судебным преследованием за то, что «посмел» разрешить добровольные пожертвования на помощь пострадавшим от стихийных бедствий в Крыму, то пытаются отобрать здание Елоховского собора в Москве, то выдвигают на страницах «антирелигиозной» литературы вздорное обвинение в шпионаже в пользу японских спецслужб.

Журнал Московской патриархии (1933. № 13, 16–17; 1934. № 18–19). Передовицы

[Из архива автора]

И тем не менее церковная жизнь не сошла на нет. Выходили номера «Журнала Московской патриархии», ставшего своеобразной связующей нитью русского православия на всей территории Советского Союза. В 1930–1934 гг. в сан епископа были посвящены 22 человека; в 1932 г. Сергий был награжден предношением креста при богослужении – особой привилегией, усваиваемой предстоятелям поместных церквей; в 1933 г. все члены Временного патриаршего синода были возведены в сан митрополитов, а митрополиту Сергию присуждена ученая степень доктора богословия.

Письмо митрополита Нижегородского Сергия (Страгородского)

в Постоянную комиссию по вопросам культов

при Президиуме ВЦИК

№ 860

25 мая 1934 г.

В Московскую патриархию поступили сведения, что как по городу Москве, так и по ближайшим районам исполнительным органам предложено допустить техников для составления планов – внутреннего и наружного – зданий культов. Не возражая против этого, исполнительные органы ставятся в затруднительное положение теми цифрами, которые им предъявляются за составление означенных планов. Есть случаи, когда районные инспектора райжилсоюзов, через которые проводится распоряжение, назначают по рублю пятьдесят копеек с метра, что будет составлять для небольшого здания не менее тысячи рублей, а большие храмы должны заплатить более 2–3 тысяч. Плата должна вноситься немедленно.

Совершенно понятно, что это обстоятельство ставит в крайне затруднительное положение храмы, а невыполнение требования несет за собой штраф минимум 100 руб.

По инструкции Постоянной комиссии, да и все последующие распоряжения, регулирующие налоговые вопросы, отмечают, что здания культа выделяются из общего положения и находятся в ведении особого регистрирующего органа, и, казалось бы, райжилсоюзы, выполняя распоряжения своего центра, должны были бы согласовать этот вопрос с комиссиями культов, но, как видно из практики по Москве, это проходит помимо комиссии, что и создает такое обременительное положение.

Сообщая вышеизложенное, прошу Постоянную комиссию войти в рассмотрение этого вопроса и по возможности снизить плату за снятие планов со зданий культов.

Митрополит СергийЦГАМО. Ф. 4570. Oп. 1. Д. 188. Л. 26. Подлинник.

Свои нападки на церковь власть по-прежнему оправдывала ссылками на деятельность «карловацкого раскола», лидеры которого исповедовали и привносили в ряды русской эмиграции идеи реставрации монархии, борьбы с «большевизмом и Советами». В 1931 г. в одном из номеров газеты «Возрождение» было опубликовано обращение митрополита Антония (Храповицкого), призывавшего: «Властью, данной мне от Бога, благословляю всякое оружие против красной сатанинской власти подымаемое, и отпускаю грехи всем, кто в рядах повстанческих дружин или одиноким народным мстителем сложит голову за русское и Христово дело»[253].

Но в самой эмигрантской среде существовала сильная оппозиция этому политическому курсу, и тем более его не разделял митрополит Сергий, который неоднократно призывал «карловчан» не путать церковный амвон с политической трибуной. В июне 1934 г., считая, что время увещаний, ожиданий и отсрочек окончилось, Патриарший синод принял постановление о предании церковному суду заграничного духовенства «карловацкой группы» как восставшего на свое законное священноначалие и упорствующего в расколе и отстранил его от церковных должностей до суда. С этого времени каких-либо связей между митрополитом Сергием и «карловчанами» не поддерживалось.

Спустя некоторое время в неприметный домик в Бауманском переулке принесли конверт, сплошь покрытый штемпелями: видно, не одно почтовое отделение он прошел в поисках адресата. Внутри лежал лист бумаги. Неизвестное лицо, скрывшееся за псевдонимом «Наблюдатель», сообщало о том, какое тяжкое впечатление произвело на митрополита Антония (Храповицкого) предание его церковному суду. «Я посетил владыку, – писал незнакомец, – и в разговоре со мной он упоминал о Вас исключительно в добрых словах: “светлая голова”, “доброе сердце”; вспоминал совместный труд в Санкт-Петербургской академии, многолетнюю вашу дружбу. И хотя, – говорил он, – в последние годы Сергий перемудрил и политический курс его я принять не могу, но добрые чувства к нему сохраняю поныне. А в конце беседы Антоний показал когда-то Вами подаренную ему панагию с выгравированной надписью: “Дорогому учителю и другу!”».

А еще таинственный корреспондент писал о каком-то спасительном «елее», который в наступивший грозный для Православной церкви час Антоний предлагает своему бывшему ученику и другу, увещевая его отвергнуть сотрудничество с безбожниками большевиками и пойти на мученичество.

Мы-то понимаем, что речь идет о надписи, которую когда-то, в академические годы, сделал Сергий Страгородский на подарке Антонию Храповицкому, на панагии с изображением Владимирской Божьей Матери: «Дорогому учителю и другу. Дадите от елея вашего, яко светильницы наши угасают» (Мф. 25, 8).

Видимым признанием авторитета и особенного положения митрополита Сергия стало решение, принятое на расширенном заседании Патриаршего синода 27 апреля 1934 г. о переводе его с Нижегородской кафедры на Московскую кафедру, вдовствующую после кончины патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина), и о присвоении ему титула «Блаженнейший» с правом ношения двух панагий.

В заседании Синода митрополит Ленинградский Алексий (Симанский) от имени епископата Русской церкви огласил следующий адрес:

Ваше Высокопреосвященство,

Высокопреосвященнейший Владыко,

Милостивейший Архипастырь и дорогой

Отец наш!

Всеблагому Промыслу Божию угодно было судьбы Русской Православной Церкви вручить Вашему мудрому отеческому окормлению.

Уже девятый год, подчиняясь нелицемерно этой Божественной воле, Вы несете ответственное послушание по управлению Русской Православной Церковью. И это ответственное послушание Вы несете как истинный и верный сын Матери-Церкви, как истинный христианин, являя всем образец христианской любви и смирения.

И это мудрое руководство кораблем церковным – безграничная любовь Ваша к Матери-Церкви, братское любовное отношение к соепископам-братьям и отеческое ко всем чадам Церкви сделали Вас в общецерковном сознании фактически Первым епископом страны (Апостольское правило 34).

Такому особому и исключительному положению Вашего Высокопреосвященства в нашей Церкви, по нашему глубокому, единомысленному и единодушному суждению, должно соответствовать и особое Ваше иерархическое титулование не по святительской кафедре рядового епархиального города Русской Церкви, но по общеизвестному имени столичного града Москвы, олицетворяющего собою всю страну.

Посему, приняв во внимание вышеизложенное и продолжающееся вдовство кафедры Первого епископа страны, мы, митрополиты Русской Православной Церкви и члены Патриаршего Священного Синода, в безграничной преданности Вашему Высокопреосвященству, как к своему правящему Первоиерарху, единогласным решением своим положили: усвоить Вашему Высокопреосвященству, в соответствии Вашему высокому и особому положению правящего Первоиерарха Русской Церкви, титул Блаженнейшего митрополита Московского и Коломенского[255].

Под Адресом стояли подписи 21 архиерея[256]. Кроме того, Алексий озвучил поздравительные телеграммы, поступившие от митрополита Ташкентского Арсения (Стадницкого), митрополита Ярославского Павла (Борисовского), митрополита Японского Сергия (Тихомирова).

Москва. Богоявленский кафедральный собор в Дорогомиловской слободе

Середина 1930-х

[Из открытых источников]

Отметим, что в постановляющей части указа определена была и формула возношения имен архипастырей за богослужениями, подтверждающая преемственность канонической церковной власти в церкви и имевшая следующий вид:

«…а) на Великом выходе на возгласе “в первых помяни, Господи”, на многолетствовании и подобном возглашать: “Святейшие Патриархи Православныя, Патриаршего Местоблюстителя нашего Преосвященнейшего Петра, митрополита Крутицкого и Блаженнейшего Сергия, митрополита Московского и Коломенского”;

б) на ектениях – сокращенно (без упоминания епархиальных титулов), а именно: О Святейших Патриарсех Православных, о Патриаршем Местоблюстителе, Преосвященнейшем митрополите Петре и о Блаженнейшем митрополите Сергии…»

Формула была сообщена всем епархиальным архиереям Русской православной церкви, в том числе и находившимся за пределами СССР, восточным патриархам и главам автокефальных православных церквей.

Тем самым митрополит Сергий признавался правящим первоиерархом Русской церкви. Его кафедрой стал Богоявленский собор в Дорогомиловской слободе, а постоянной резиденцией – небольшой домик в Бауманском (бывший Девкин) переулке.

Николай Колчицкий, протоиерей

Середина XX в.

[Из открытых источников]

Москва. Богоявленский (Елоховский) собор

[Из открытых источников]

Заседание Временного патриаршего синода

1934

[Из открытых источников]

2 мая 1934 г. Сергий впервые в своем новом качестве возглавил службу в Богоявленском соборе в Дорогомилове[257]. По русской традиции нового правящего московского владыку хлебом-солью встречали многочисленное приходское духовенство, тысячи и тысячи верующих[258]. В торжественном богослужении в день возведения митрополита Сергия на Московскую кафедру архипастырю сослужили более 100 епископов, священников и дьяконов. Поздравительные телеграммы пришли не только из епархий, расположенных в СССР, но и от правящих епископов и прихожан Японии, Америки, Литвы.

Середина 1930-х гг. время тяжелое и для церкви в целом, и лично для митрополита Сергия (Страгородского).

Указ митрополита Московского Сергия (Страгородского)

архиепископу Воронежскому Захарии (Лобову)

№ 797 Мая

18 дня 1935 г.

Преосвященному архиепископу Воронежскому Захарии

Заместитель патриаршего местоблюстителя и при нем патриарший Священный синод слушали предложение Его Блаженства:

Устраивая восемь лет тому назад при себе Временный патриарший Священный синод в составе мною же назначенных постоянных членов, я отнюдь не считал такую форму управления ни окончательной, ни наилучшей для нашей патриаршей Русской церкви. Мое желание было: на первых своих шагах иметь около себя известных мне Преосвященных архипастырей, чтобы с помощью их организовать и надлежащим образом направить работу нашего центрального церковного управления. Некоторой поправкой, в смысле приближений нашей синодальной формы правления к соборной, было вскоре последовавшее привлечение к работам Синода всей вообще нашей иерархии чрез вызов архипастырей к присутствию в Синоде в порядке очереди по пяти в полгода и по десяти в год.

Однако жизнь не замедлила внести в наше управление свою и гораздо более существенную поправку. Из-за невозможности держать синодальных архиереев безвыездно в центре и, таким образом, отрывать их от вверенных им епархий, нам пришлось отказаться от главного преимущества синодальной формы, от непрерывности синодальных занятий перейти к так называемым пленумам (полным собраниям Синода), созываемым на короткое время по нескольку раз в сессию. Так как церковная жизнь не ждет и требует от центра распоряжений иногда немедленных, то в промежутках между пленумами дела, не терпящие отлагательства, приходилось решать самому Заместителю, в качестве первого епископа Русской церкви, по совету с теми архипастырями, которых он может привлечь к совету в данное время. Другими словами, волей-неволей, мы возвратились к тому порядку управления, какой существовал у нас раньше учреждения Синода и какой обычно существует в тех автокефальных православных церквах, где удержалось соборное управление, и иерархия в ее целом там разрешает церковные дела на соборах, в межсоборное же время управление ведет первый епископ, привлекая к управлению кого может из архиереев.

Таким образом, по тому же пути, каким мы шли до сих пор, приближая наше церковное управление к соборной форме, нам остается сделать еще один решительный шаг: перейти от синодальной формы управления к соборной не только фактически, но и формально.

По изложенным соображениям нахожу своевременно:

1. Учрежденный мною Временный патриарший Священный синод упразднить и

2. В дальнейшем для решения церковных дел, требующих соборного рассуждения, по мере надобности созывать собор Преосвященных областных архиереев. Соответственно сему, Управляющего делами Синода переименовать в Управляющего делами Московской патриархии.

Определением своим от 18 мая 1935 г. за № 50 постановили:

О состоявшемся распоряжении Его Блаженства уведомить Преосвященных архиереев к сведению и руководству в чем уведомить циркулярными указами.

О чем и посылается Вашему Преосвященству настоящий указ.

Подпись: Заместитель патриаршего местоблюстителя –Сергий, М[итрополит] МосковскийУправляющий делами Патриаршего Священного Синода – протоиерей А. ЛебедевГА ВО. Ф. 2565. Оп. 1. Заверенная копия. Машинописный текст.

Весной 1935 г. появились слухи о намерении властей в скором времени прекратить деятельность Синода при митрополите Сергии. Действительно, 18 мая поступило такое указание от НКВД, и Сергий вынужден был распустить Временный патриарший синод. Отныне управление епархиями осуществлялось непосредственно митрополитом Сергием при помощи викарного епископа Дмитровского Сергия (Воскресенского). Численность канцелярии была ограничена двумя штатными единицами – секретарь и машинистка.

Сергий направил указы епископам на места, но не имея возможности касаться политических обстоятельств произошедшего, он достаточно подробно нашел всему церковное объяснение и наметил последующие практические действия.

Как показывают обнаруженные в последние годы документы, именно так и происходило в дальнейшей церковной жизни, в деятельности высшего церковного управления. Иерархи приезжали в Москву под всякими благовидными предлогами (по вызову и без него) и собирались у Сергия (Страгородского) в домике в Бауманском переулке. Более того, отсутствие легального церковного центра и объективная в нем потребность вновь, как и в середине 1920-х гг., сделали актуальной идею избрания патриарха путем индивидуального опроса православных иерархов. На этот раз все осознавали, что единственной обсуждаемой кандидатурой мог быть только митрополит Сергий. Правда, как и десять лет назад, инициаторы поплатились свободой, будучи обвиненными в деятельности «нелегального центра».

Из показаний арестованных по делу «нелегального центра», возглавляемого митрополитом Сергием (Страгородским), мы узнаем, что, по мнению спеслужб, в него входили митрополиты Серафим (Чичагов), Серафим (Александров), Константин (Дьяков), Феофан (Туляков), Алексий (Симанский); архиепископы Сергий (Гришин), Питирим (Крылов), Мефодий (Абрамкин); епископы Иоанн (Широков), Сергий (Воскресенский) и Григорий (Козлов); священники А. А. Хотовицкий, Н. Ф. Колчицкий, А. П. Смирнов, Л. Д. Аксенов, Г. П. Георгиевский и др.

Известны и даты некоторых встреч архиереев, на которых они обсуждали вопрос об избрании патриарха опросным путем. В частности, в протоколах называются даты – февраль и 8–9 марта 1936 г., 24 января 1937 г. Однако все это так и осталось на уровне частных обсуждений, предварительного составления списков иерархов. Но для спецорганов и этого оказалось достаточно, чтобы подвергнуть аресту участников собраний.

В протоколе допроса епископа Иоанна (Широкова), состоявшегося 4 июля 1937 г., зафиксированы следующие его показания:

«В феврале 1936 г. у митрополита Сергия Страгородского состоялось нелегальное совещание, на котором присутствовали: Симанский, Дьяков, Лебедев, Аксенов, я, епископ Жевахов (б. князь), епископ Шипулин, митрополит Серафим Александров, священник Хотовицкий и другие. На этом совещании Дьяковым был возбужден вопрос о необходимости провозглашения митрополита Сергия Страгородского патриархом Православной церкви. В данном случае Дьяков выразил наше общее мнение, так как мы понимали, что избрание патриарха может положить конец церковным распрям и создаст возможность для широкой работы по объединению вокруг Страгородского всех церковных течений.

Так же отчетливо был поставлен вопрос об организации единства Церкви и на втором нелегальном совещании 24 января 1937 г., на котором участвовали в основном те же самые лица. Вскоре после этого совещания Аксенов приступил к практической работе по подготовке избрания патриарха; мы составили списки архиереев для голосования кандидатуры Страгородского, причем голосование должно было производиться путем индивидуального опроса архиереев, включенных в списки»[259].

Упомянутый в показании епископа Иоанна Л. Д. Аксенов тоже был арестован. Приведем диалог следователя и подсудимого по вопросу о составлении списков:

« – Вы составляли списки архиереев т. н. православной церкви?

– Да, составлял.

– Для какой цели?

– Списки архиереев я составлял для того, чтобы иметь возможность произвести опросным путем выборы патриарха, т. к. на созыв церковного собора в настоящих условиях рассчитывать не приходилось. Эта моя работа относится к последнему времени, и для указанной цели я составлял списки действующих архиереев. Вообще же я занимался составлением и списка всех архиереев, т. е. действующих, находящихся на покое и отбывающих наказание. Последний список составлялся мной для истории православной церкви. Составляя списки действующих архиереев, я имел в виду определить необходимое большинство для выборов патриарха опросным путем, но лично я, конечно, не имел намерения производить опрос архиереев.

– Кого вы имели в виду в качестве кандидата в патриархи?

– Лично я имел в виду митрополита Сергия Страгородского.

– Вопрос о присвоении митрополиту Сергию Страгородскому звания патриарха уже обсуждался?

– Специального обсуждения этого вопроса в моем присутствии не было. Однако 8–9 марта 1936 г. на собрании по случаю юбилея митрополита Сергия этот вопрос возник в форме тоста, произнесенного киевским митрополитом Константином Дьяковым, выразившим пожелание, чтобы Сергий Страгородский был патриархом. На этом юбилее присутствовало около 25 человек, из числа которых я помню Ленинградского митрополита Алексия Симанского, Казанского митрополита Серафима Александрова, епископов Сергия Воскресенского, Ивана Широкова и священника Лебедева. Так как со стороны присутствующих никаких возражений против этого не было, у меня сложилось, что вопрос о присвоении митрополиту Сергию Страгородскому звания патриарха возбуждается с ведома гражданской власти.

– Какие практические задачи преследовались избранием патриарха?

– Избрание патриарха могло бы повести к объединению вокруг него всех церковных течений, ныне находящихся в оппозиции к митрополиту Сергию Страгородскому, и послужить условием для прекращения раскола в Православной церкви»[260].

В 1936 г. под напором властей был прекращен выпуск «Журнала Московской патриархии». В 1936–1939 гг. наряду с массовым закрытием православных церквей обычным явлением стали судебные процессы по обвинению священнослужителей во «вредительско-шпионской деятельности, в связях со спецслужбами иностранных государств». В 1935–1937 гг. известны 84 случая привлечения архиереев к уголовной ответственности за «контрреволюционную деятельность».

Вопреки критическим обстоятельствам Сергий пытался отстаивать перед властями интересы рядовых верующих, обращавшихся к нему из многих и многих населенных пунктов Советского Союза.

В 1935 г. он получил из Арзамаса информацию о судьбах городских православных храмов. Горсовет закрывал храмы, несмотря на просьбы верующих передать их им в пользование. Ранее изъятые храмы были либо превращены в груды развалин, либо использовались не по назначению, либо просто стояли закрытые на замок. Власть всячески поддерживала обновленческую общину, насильно «внедряя» ее в Арзамасский зимний собор – последнее действующее культовое здание, находящееся в пользовании «сергиевской» общины. Ни для кого не было секретом, что обновленцы находились в сговоре с властями. Как только они в явочном порядке изгнали «сергиевцев», то сразу заявили о желании передать здание властям, которые намеревались использовать его «по ходатайству жителей города» для постройки Дома Советов.

Сергий в обращении в Постоянную комиссию по культовым вопросам при Президиуме ЦИК СССР просит разобраться в ситуации и удовлетворить просьбы православных верующих Арзамаса о возвращении им Воскресенского собора. Одновременно он указывает, что обновленческий священник Рубинский, которому передали собор, в свое время был лишен сана, а ранее его общине передавались один за другим два храма, оба потом приведенные в полную негодность из-за отсутствия средств. Комиссия на своем заседании признала факт незаконного закрытия Воскресенского собора и «указала» председателю Арзамасского райисполкома «на отсутствие политического подхода и допущенные им формальные нарушения установленных законом порядков при закрытии церквей». Однако, учитывая, что «собор фактически ликвидирован» (т. е. снята с учета православная община и у нее изъято здание), Комиссия постановление Президиума Горьковского крайисполкома о закрытии Воскресенского собора утвердила. «Сергиевцам» для культовых нужд общины было передано другое культовое здание. Справедливость была восстановлена лишь в патриаршество Сергия (Страгородского), когда собор возвратили верующим.

В конце июля 1936 г. заканчивался срок очередной ссылки митрополита Петра (Полянского). Церковная общественность с нетерпением ожидала его возвращения. Но неожиданно для всех в сентябре 1936 г. НКВД предоставил информацию о смерти митрополита Петра. В связи с этим 27 декабря 1936 г. Патриархия приняла особый «Акт о переходе прав и обязанностей местоблюстителя патриаршего престола Православной Российской церкви к заместителю патриаршего местоблюстителя, Блаженнейшему митрополиту Московскому и Коломенскому Сергию (Страгородскому)», который к тому времени 11 лет реально возглавлял Русскую церковь[261].

В связи с изменившимися обстоятельствами, Синод принимает и направляет на места указ о новой форме поминовения за богослужениями патриаршего местоблюстителя. Он гласил:

«Имели суждение о форме поминовения Патриаршего Местоблюстителя в церквах Московского патриархата и, в согласии с мнением Преосвященных архипастырей Русской Православной Церкви, определением от 27 декабря 1936 г., за № 147.

Постановлено: С 1 января наступающего 1937 г. ввести за богослужениями в церквах Московского Патриархата поминовение по следующей форме: после “Святейших Патриархов Православных” возносится имя “Патриаршего Местоблюстителя нашего Блаженнейшего митрополита Сергия”, а там, где полагается, полный титул: “Патриаршего Местоблюстителя нашего Блаженнейшего Сергия, митрополита Московского и Коломенского”»[262].

Сергий неустанно служил в храмах Москвы и ближайшего Подмосковья. Вряд ли мы сможем сегодня хотя бы в малой степени представить и ощутить его тяжелые душевные переживания. То были страшные годы в жизни митрополита Сергия (Страгородского), да и всей Православной церкви. Лишь немногие понимали всю чрезвычайность ситуации и, как могли, поддерживали его.

…Был праздничный воскресный день. Отец Сергий (Лебедев), сидя за своим рабочим столом, сосредоточенно разбирал принесенную почту для митрополита Сергия. Неожиданно внизу раздался звонок. Он открыл дверь: на пороге стояли двое – конвоир и… архиепископ Филипп (Гумилевский), о котором с момента его ареста ничего не было известно уже два года.

– Владыка, вы… – радостно и изумленно проговорил секретарь митрополита.

Они бросились в объятия друг друга, ибо их объединяла многолетняя дружба. Конвоир смущенно отошел в сторону.

– Где же владыка? – наконец спросил Филипп.

– Еще с утра уехал по приглашению служить где-то в пригороде.

– Как жаль… У меня очень мало времени. – Филипп посмотрел на конвоира. – Спасибо добросердечным людям… позволили заехать к вам по пути на новое место жительства. Но что же, что же делать? – нервно продолжил он. – Выходит, мне не дождаться Преосвященнейшего… Дайте-ка мне листок бумаги, хоть весточку оставлю о себе, а то, неровен час, и свидеться больше не удастся…

Часа через три вернулся Сергий Страгородский. Прочитав поданное секретарем письмо, поцеловал его и спрятал на груди со словами: «С таким письмом и на Страшный суд предстать нестрашно!» Потом прошелся по комнате. Сергий Лебедев молча наблюдал за всем происходящим: таким взволнованным и растроганным он митрополита не видел. Тот вновь развернул письмо и прочел его, но на этот раз вслух: «Владыко святый, когда я размышляю о Ваших трудах для сохранения Русской церкви, я думаю о Вас как о святом мученике, а когда я вспоминаю о Ваших ночных молитвах все о той же Русской церкви и всех нас, я думаю о Вас как о святом праведнике».

– Сережа, – обратился митрополит к своему секретарю, – после моей смерти будут всякие толки… многие будут осуждать меня. Сложно им всем будет понять, не зная всех трудностей, выпавших на мою долю, что я вынужден был делать в это страшное время, чтобы сохранить литургию, таинства… сделать их доступными для православных прихожан, защитить от гонений не только священнослужителей, но и молящихся… Возьми письмо, подшей в мое личное дело.

Через несколько месяцев стало известно, что архиепископ Филипп Гумилевский был застрелен следователем во время допроса… Хоронили его как простого монаха в закрытом гробу, а сестре сказали, что открыть гроб нельзя, так как владыка умер от инфекционной болезни[263].

1937 г. стал апогеем сталинского режима репрессий. К этому времени были закрыты 8 тысяч православных храмов, ликвидированы 70 епархий и викариатств, расстреляно около 60 архиереев.

Сергий (Страгородский), митрополит Московский и Коломенский, в своем кабинете

1937

[Из открытых источников]

В том же году судьба нанесла еще один удар Сергию (Страгородскому): погибла его родная сестра Александра Николаевна Архангельская. Она была арестована как «сестра митрополита Страгородского Сергия». Ее обвинили в том, что она «являлась участницей контрреволюционной церковно-фашистской организации, проводила вербовочную работу и вовлекала в организацию 3-х человек, для печатания контрреволюционных листовок хранила шрифт, имея связь с митрополитом Сергием, получала от него контрреволюционные установки для организации». Несмотря на полную абсурдность обвинений в отношении Александры Николаевны, приговор был приведен в исполнение 4 ноября 1937 г.

Александра Николаевна Архангельская

Январь 1937

[Из открытых источников]

Евгений Александрович Тучков

1930-е

[Из открытых источников]

В это же время в Москве был арестован и расстрелян келейник владыки Сергия – иеромонах Афанасий.

В начале октября 1938 г. после многочисленных обращений Сергию удалось добиться приема в ОГПУ. В здании на Лубянке его встретил Е. А. Тучков. В тот момент он уже был в новой должности – заместитель особоуполномоченного ОГПУ по Москве.

– Я просил принять меня, – начал Сергий, – чтобы узнать причины арестов епископов и иереев в Москве, Сибири и на Урале.

Тучков, в новой форме и при орденах, восседал за столом, перед ним – бумаги, бумаги. Мельком взглянув на гостя и вновь обратившись к бумагам, он проговорил:

– Арестованы участники антисоветских организаций, члены террористических групп.

– Но в письмах, поступающих ко мне от родственников, паствы и духовенства, говорится о их невиновности. Столь много обращений… неужели все они враги? Я не могу поверить в это. И потом, они под защитой конституции как граждане… Надо назначить дополнительное расследование, чтобы успокоить верующих.

– Иван Николаевич, вы же образованный человек, читаете газеты, знаете положение в стране. Партия и государство не могут миндальничать с врагами. И не надо за них просить, и не нужны никакие дополнительные расследования. Их вина уже доказана. Часть из них понесла высшее наказание. Другая – выслана на поселение.

– Зачем же такой скорый суд? Они люди, и жизнь дана им от Бога. Разве вы вправе решать…

– Послушайте, – перебил Тучков, – мы с вами много лет знакомы. Если я сказал: не надо, значит, разговор закончен. Лучше о себе подумайте.

Сергий удивленно посмотрел на собеседника и, помолчав, проговорил:

– Евгений Александрович, я по вашей милости был уже и контрреволюционером, и антисоветчиком, и агентом Англии, и японским шпионом… Что же вы еще про меня выдумаете?

– Не горячитесь. – Тучков встал, прошелся по кабинету: видно было, что он пытается сдержать раздражение. Вернулся к столу и продолжил: – Мы ничего не придумываем, а лишь действуем по проверенным данным. Если хотите знать, на вас имеется достаточно данных, изобличающих в антисоветской деятельности. Уж не знаю, кто там, наверху, он оттопыренным большим пальцем показал на потолок, в вас заинтересован. Но будьте уверены, долго на свободе вам не протянуть.

– Не верю я вам, и бояться мне нечего. Я много прожил, много сделал для Церкви и людей верующих. Церкви, как вам ни хотелось бы, не убить, она жива и будет жить, даже если имя мое ошельмуете. Надеюсь, придет время, и верные разберутся и позором не покроют мои седины. А вот за вами, Тучков, кровь, слезы, горе… Никто не вспомнит вас добрым словом. Прокляты вы будете в потомках. Да и свои со временем от вас отвернутся.

Тучков побелел, стиснул зубы, глаза налились злостью, и уже не проговорил, а прохрипел сдавленно и жутко:

– Не любил я вас всегда, и нутро мое меня не обмануло, контра вы… и кончать вас надо было еще тогда, в двадцать втором. А все наши партийные либералы… У-у-у, ненавижу их, и вас, и религию вашу с церковью вместе. К ногтю всех бы. Но теперь-то вы, патриарх несостоявшийся, от меня не уйдете! – При этих словах Тучков достал из стола несколько листков и бросил перед митрополитом. – Читайте, что о делах ваших братья ваши пишут! – Сергий отодвинул листки и привстал, показывая желание уйти.

– А-а-а, не хотите. Нет уж, присядьте да послушайте, я сам зачитаю кое-какие фрагментики из показаний дружка вашего Феофана Тулякова. – Тучков развернул бумаги и, водя пальцем по строчкам, искал нужное ему место.

– Вот… цитатка: «В конце 1934 г. по инициативе и под руководством Сергия Страгородского создан был церковно-фашистский центр, в который вошли представители крупного духовенства. Его задача состояла в развертывании контрреволюционной деятельности и объединении контрреволюционных церковных сил для борьбы с советской властью, с целью свержения ее и реставрации капитализма в СССР. Мы вели непосредственную работу по подготовке повстанческих и террористических кадров, сеяли возмущение и озлобление среди населения, совершали вредительские и террористические акты, поджоги…»

Сергий встал, негодование переполняло его. – Я вам не верю, ни одному слову… Вы клеветник! Я готов… я требую встречи с митрополитом Феофаном!

– Успеете, успеете, – проговорил, ухмыляясь, Тучков. – И если здесь нельзя, то там, – он ткнул пальцем вверх, – встретитесь. – И после паузы, наслаждаясь и торжествуя, словно хищник над поверженной жертвой, небрежно обронил: – А подельника вашего, Тулякова, недели две как приговорили, а вчера, кажется, и расстреляли.

В 1939 г. на свободе оставались, кроме митрополита Сергия, лишь три правящих архиерея – митрополит Ленинградский Алексий (Симанский), архиепископ Луцкий и Волынский Николай (Ярушевич) и архиепископ Дмитровский Сергий (Воскресенский). Еще несколько епископов пребывали «на покое» или в должностях настоятелей храмов[264].

Вторая мировая война, начавшаяся 1 сентября 1939 г. нападением фашистской Германии на Польшу, самым существенным образом повлияла не только на ход политической истории, но и на общее положение религий и церквей в Германии, в Польше, да и во всей Европе.

Адольф Гитлер с момента прихода к власти уделял постоянное внимание религиозной политике государства и Национал-социалистической германской рабочей партии (НСДАП). Несмотря на то, что Гитлер родился в католической семье, он весьма рано отверг христианство и публично демонстрировал свое негативное отношение к нему. В соответствии с установками фюрера и партии на территории рейха был взят курс на планомерное уничтожение «неполноценных» людей и религий. НСДАП декларировала в своей программе взгляд на «религиозный вопрос» следующим образом: «Мы требуем свободы для всех религиозных вероисповеданий в государстве до тех пор, пока они не представляют угрозы для него и не выступают против нравственных и моральных чувств германской расы. Партия, как таковая, стоит на позициях позитивного христианства, но при этом не связана убеждениями с какой-либо определенной конфессией. Она борется с еврейско-материалистическим духом внутри и вне нас и убеждена, что дальнейшее выздоровление нашего народного организма может быть достигнуто путем постоянного оздоровления внутри себя. Последнее возможно осуществить, реализуя принцип приоритета общественных интересов над своими личными»[265].

К 1939 г. приобрели конкретные очертания планы нацистской партии «строительства» новой религии и национальной государственной церкви Германии. В их основу была положена расовая теория, через призму которой рассматривались и проблемы религиозных свобод. Применительно к внутренней политике партии ставилась задача борьбы с «церковью». Под этим термином понимались все действующие на тот момент религиозные организации, а не только какая-либо одна конкретная религиозная организация, хотя чаще всего имелись в виду и назывались Католическая и Протестантские церкви. На их место должна была прийти «государственная религия», свободная от «недостатков» христианства. Она должна быть такой, какой ее знали в Древней Греции, – соединение музыкально-спортивных мероприятий и государственных праздников, и выражаться она должна была в форме торжественных представлений, соревнований и государственных актов. По мысли идеологов партии эта религия должна была опираться на «германско-нордическое движение», поддержку которому необходимо оказывать скрытно, постепенно внедряя присущие ему обряды и в частную жизнь граждан.

Основными методами борьбы с другими религиозными организациями объявлялись внедрение в религиозные организации «доверенных лиц» – шпионов и агентов, разделение и борьба групп в религиозных организациях. Кроме того, планировалось максимально привлечь науку, искусство, образование.

Окончательная реализация нацистского плана «строительства религии и церкви» ожидалась через 25 лет. Тогда «новая» религия объявляется государственной, т. е. обязательной для всех граждан. В ней отсутствует духовенство, речи будут произносить только «национальные государственные ораторы», являющиеся государственными служащими. Будут удалены из храмов иконы, кресты и другие предметы культа; отвергнуты многие из христианских таинств и обрядов; закрыты религиозные учебные заведения; запрещены Библия и иная христианская богослужебная и религиозная литература; повсюду в молитвенных помещениях изображена свастика; на алтарь вместо Библии положена книга фюрера «Mein Kampf», а слева от нее – меч.

Для реализации политики НСДАП в отношении религий и церквей в 1936 г. было создано Министерство церковных дел. С образованием в 1939 г. Главного управления имперской безопасности (РСХА) оно стало ведущей силой в реализации религиозной политики. IV управление РСХА (гестапо) имело специальный отдел («церковный реферат»), который осуществлял надзор за деятельностью христианских церквей и «религиозных сект», иудейских организаций и франкмасонов. Другие отделы гестапо, ведавшие делами на оккупированной территории и контрразведкой, также входили в непосредственный контакт со служителями культа и использовали их в своей работе. Добавим, что касательство к религиозно-церковным организациям имели и такие структуры, как СД – служба безопасности СС, разведывательное управление СС, а также зипо – полиция безопасности.

Усилия всех этих ведомств внутри Германии и за ее пределами сосредоточивались по двум направлениям: разрушение (внутреннее и внешнее) традиционных устойчивых церковных структур, «атомизация» конфессий и церквей; тотальный контроль за всеми проявлениями религиозной жизни. В соответствии с этим ставились практические задачи: негласное наблюдение за религиозными организациями всех направлений, изучение настроений духовенства и верующих, внедрение агентуры в церковные административно-управленческие структуры, вербовка агентуры из среды священно- и церковнослужителей, продвижение «нужных людей» на различные иерархические должности, а также в церковных и общественных фондах, комитетах и т. п.

Министерство церковных дел в отношении православных приходов, действовавших на территории рейха и принадлежавших к различным церковным юрисдикциям, ставило перед собой задачу их объединения («унификации»). В качестве «ядра» нового церковного объединения власть полагала Русскую зарубежную церковь. Это в большей мере объяснялось свойственными руководителям и активу церкви политическими взглядами – активные антисоветизм, антикоммунизм, клерикализм. Через единую Православную церковь, которой только одной будет предоставлено государственное признание, власти надеялись иметь возможность воздействовать на русскую эмиграцию, обеспечив ее политическую лояльность и поддержку военным действиям рейха.

В 1938–1939 гг. в связи с расширением территории рейха юрисдикция Германской православной епархии при поддержке Министерства церковных дел распространилась на православные приходы в Австрии, Чехии, Бельгии, Люксембурге, Лотарингии, Словакии, Венгрии. Отныне во всех епархиях и приходах верующие должны были возносить молитвы «о христолюбивых властях народа Германского, о державе, победе, пребывании в мире, здравии, спасении их и Господу Богу нашему наипаче поспешити и пособити им во всем и покорити под нозе их всякого врага и супостата». Во главе епархии был поставлен епископ Потсдамский Серафим (Ляде) с титулом «епископ Берлинский и Германский».

Однако план министерства создать некую влиятельную наднациональную Православную церковь не мог быть реализован, поскольку ведущими принципами церковной политики нацистского руководства оставались децентрализация православного мира и поддержка самостоятельных и независимых национальных православных церквей на оккупированных территориях. Так, после падения Польши единая Польская православная церковь была раздроблена на церковные организации по национальному признаку (русские, польские, украинские). По мере расширения рейха внимание обращалось и на другие Православные церкви – Болгарскую, Греческую, Сербскую, Румынскую. Их стремились также включить в орбиту влияния рейха и его церковной политики.

Еще до начала реализации своего плана «drang nah Osten» спецслужбы нацистской Германии активно «работали» с Русской православной церковью за границей – религиозной организацией, возникшей в начале 1920-х гг. на базе православных приходов, располагавшихся в Западной Европе и руководимых иерархами, покинувшими Советскую Россию в годы Гражданской войны или сразу после ее окончания. По своим политическим взглядам тогдашний глава Архиерейского синода Русской православной церкви за рубежом митрополит Анастасий (Грибановский) и другие иерархи были среди тех представителей русской эмиграции, которых не покидала надежда на крах коммунизма, падение ненавистных им советской власти и «Совдепии». Это, естественно, учитывалось Гитлером, и потому особых препятствий деятельности этой церкви на территории Германии не чинилось.

Не случайно 12 июня 1938 г. митрополит Анастасий (Грибановский) в благодарственном адресе Гитлеру за помощь, которая была оказана германскими властями в строительстве православного храма в Берлине[266], писал:

«Моления о Вас будут возноситься не только в сем новопостроенном храме и в пределах Германии, но и во всех православных церквах. Ибо не один только германский народ поминает вас с горячей любовью и преданностью пред Престолом Всевышнего. Лучшие люди всех народов, желающие мира и справедливости, видят в Вас вождя в мировой борьбе за мир и правду. Мы знаем из достоверных источников, что верующий русский народ, стонущий под этим рабством, ожидающий своего освобождения, постоянно возносит к Богу молитвы, чтобы Он сохранил Вас, руководил Вами и даровал Вам Свою всесильную помощь. Ваш подвиг за германский народ и величие германской империи сделал Вас примером, достойным подражания, и образцом того, как надо любить свой народ и свою родину, как надо стоять за свои национальные сокровища и вечные ценности»[267].

С началом Второй мировой войны Русская православная церковь за рубежом, как и в целом антисоветски настроенная часть русской эмиграции, достижение своих политических целей и осуществление надежд на возвращение в Россию увязывала с ходом войны, с перенесением военных действий на территорию СССР.

1 сентября 1939 г. митрополит Серафим (Ляде) в послании к пастве выразил политическое отношение церкви к начавшейся Второй мировой войне. Вопреки реальным историческим обстоятельствам, предшествовавшим войне, глава епархии возложил ответственность за войну и неизбежно ей сопутствующие страдания многих миллионов людей, не на Германию, а на «кровавые силы [Советский Союз. – М. О.], которые двадцать лет назад предприняли попытку санкционировать главенство и власть люмпенов, а побежденных обречь на бессилие, нужду и гибель, и этим попрали самым бесцеремонным образом Божественную и человеческую справедливость». Серафим призвал паству «доказать на деле свою благодарность Германскому правительству и германскому народу за пристанище, сочувствие и за все то хорошее, что они нашли в этой стране». Все это, по мысли иерарха, должно было вылиться в оказание всемерной помощи «жертвам кровопролития» и «самоотверженное выполнение воинского долга православными, сражающимися в рядах Германской армии» (см. Приложение 1 к настоящей главе).

Последовавшее в 1939–1940 гг. вхождение Прибалтики, Бессарабии и западных областей Украины и Белоруссии в состав СССР существенно изменили общую религиозную ситуацию в Советском Союзе. На этой территории действовали тысячи самых разнообразных религиозных объединений: православные, старообрядческие, католические, греко-католические, лютеранские, баптистские, пятидесятнические, адвентистские, иудейские… Десятки православных, католических и старообрядческих монастырей.

Здесь авторитет и влияние духовенства на население были гораздо сильнее, чем в других республиках, что не могла не осознавать центральная партийно-советская власть, и потому ею предписывалось проводить более осмотрительную церковную политику. В статье Ем. Ярославского «О задачах антирелигиозной пропаганды» (1940) об этом говорилось так: «Понятно, что в недавно присоединившихся к СССР союзных республиках вопрос о религии имеет особенное значение. Там еще сильна власть религии, которую всячески насаждали буржуазные режимы. Там в течение десятилетий обманывали население сказками о “религиозных гонениях” в СССР, о том, что будто бы у нас запрещают молиться и т. д. Вот почему нам нужно быть очень тактичными при объяснении вреда религии трудящимся новых советских республик. Конечно, и там произойдет та революция в сознании трудящихся, которая произошла в нашей стране за двадцать два года, но она пойдет гораздо быстрее, потому что эти народы получают советскую власть в готовом виде, а мы за советскую власть дрались на фронтах Гражданской войны. Они в готовом виде получают всю советскую организацию, все созданные советской властью учреждения и весь накопленный за это время опыт. Путь, пройденный нами, они с помощью всего Советского Союза пройдут гораздо скорее»[268].

Подтверждение существенности религиозного фактора на новых советских территориях содержится в многочисленных документах партийных органов, например, Белоруссии[269]. Правда, в соответствии с партийными антирелигиозными установками в этих документах, свершаемые в храмах, молитвенных домах и монастырях богослужения, обряды и таинства; звучащие проповеди духовенства и его призывы «укреплять веру», «следовать Библии», «молиться о Божием заступничестве», «надеяться на Бога, не падать духом и не унывать», «ходить в храмы и молиться»; присутствие множества молящихся, в том числе детей и молодежи, характеризовались и воспринимались партсовработниками как свидетельство противостояния и противодействия новой власти со стороны духовенства и верующих.

Новые территории, на которых действовало более 3 тысяч православных храмов и 60 монастырей и было 14 правящих архиереев, доставляли определенные проблемы Московской патриархии. Дело в том, что тамошние православные епархии в послереволюционный период заявили о своей церковной самостоятельности. Теперь, в новых политических обстоятельствах, неизбежно должны были вноситься изменения в их церковную жизнь. Патриарший местоблюститель, митрополит Московский и Коломенский Сергий стремился упорядочить здесь церковную жизнь и взять ее под контроль.

Сложная религиозная ситуация складывалась в Молдавской ССР, прежде всего на территории бывшей Бессарабии. Как отмечают исследователи, местные власти не формулировали и не объявляли о масштабных планах антицерковных мероприятий. Однако даже первые шаги в части приведения к общесоюзным требованиям, предъявляемым к действовавшим религиозным объединениям, – изъятие метрических книг, введение гражданской регистрации актов состояния, национализация церковной и монастырской собственности вызвали настороженность верующих, опасение, что будут ликвидированы все церкви и молитвенные дома[270].

Недовольство верующих молдавские власти попытались преподнести как политические, антисоветские действия, но не встретили «понимания» в Москве. Буквально за месяц до начала войны секретарь ЦК КП(б) Молдавии П. Г. Бородин вынужден был в директивном указании секретарям укомов, горкомов и райкомов КП(б) Молдавии предписать считаться с «глубокими религиозными чувствами населения Бессарабии»[271]. Более того, 7 июня 1941 г. в инструктивном письме секретаря ЦК КП(б) Молдавии М. М. Бессонова, касавшегося «антирелигиозной пропаганды» и необходимости ее улучшения[272], вновь указывалось на факты «администрирования и ущемления религиозных чувств трудящихся»: во время службы представители власти вошли в храм и стали изгонять оттуда детей; милиционер во время службы с папироской в зубах и в фуражке, насвистывая веселый мотив, прошел в алтарь и предложил священнику после службы явиться в милицию; председатель сельсовета вошла в храм, составила акт о закрытии церкви и предложила крестьянам пойти на полевые работы; учитель поймал собаку, прицепил ей на шею крест и пустил по селу, показывая ее крестьянам со словами: «Смотрите, бежит поп»[273]. Партийная власть требовала устранить эти «недостатки».

Центральные, а вслед за ней и республиканские партийно-советские органы не мешали Московской патриархии восстанавливать свою юрисдикционную власть на территории бывшей Бессарабии. Как известно, в 1918 г. Бессарабия была присоединена к Румынии и православные приходы были включены в состав Румынской церкви, но Московская патриархия не признала эти действия канонически верными. 3 декабря 1940 г. митрополит Сергий (Страгородский) подписал распоряжение о направлении епископа Тульского Алексия (Сергеева)[274] в Молдавию. В нем указывалось: «Он командируется в г. Кишинев по делам службы в качестве Управляющего православными общинами Кишиневской, Бельской, Измаильской и Черновицкой епархий сроком на 6 месяцев».

В мае 1941 г. «работа» епископа обсуждалась в Московской патриархии. Очевидно, признана она была положительной. Указ Московской патриархии, подписанный митрополитом Сергием, гласил: «Для пользы церковного дела в Бессарабии и Буковине нахожу целесообразным и благовременным Преосвященного Тульского, временно управляющего Кишиневской и др[угими] епархиями, утвердить на Кишиневской кафедре с присвоением ему титула архиепископа Кишиневского и Бессарабского, оставив в его управлении епархии Измаильскую и Белецкую и возложив на него общее попечение о самостоятельной Черновицкой епархии применительно к положению об областном архиерее».

Религиозная ситуация на вновь вошедших в состав Советского Союза территориях привлекала внимание органов НКВД и позднее выделенного из него НКГБ. Оба наркомата «традиционно» рассматривали своих «подопечных» – религиозные организации в качестве возможных политических противников советской власти. Но вместе с тем в их деятельности присутствовал и вполне очевидный прагматизм, т. е. стремление использовать религиозный фактор в целях сохранения социальной стабильности в новых советских регионах. Первостепенное внимание было направлено на православный епископат и приходские общества, в отношении которых ставилась задача установить «оперативный контроль» и предотвратить попытки «использования иностранными разведками и их агентурой церковных организаций для борьбы с советской властью».

Соответствующий разработанный план действий, после одобрения Сталиным, претворялся в жизнь. Его основными практическими пунктами стали, во-первых, роспуск самостоятельных православных епархий иных церковных юрисдикций и, во-вторых, перевод их в юрисдикцию Московской патриархии, с назначением туда в качестве епархиальных архиереев «агентов НКГБ СССР». Последнее указание надо воспринимать критически, поскольку для НКВД – НКГБ все, чья гражданско-политическая позиция приближалась или совпадала с видением этих наркоматов, причислялись, безотносительно их реальных официальных контактов со спецорганами, к «агентам» их влияния и исполнителям их воли. На самом деле, не отрицая единичных фактов официально оформленного сотрудничества священнослужителей со спецслужбами, признаем, что их было очень и очень мало, и таковые «агенты» присутствовали во всех более или менее крупных религиозных организациях[275].

Прежде всего православные общества в западных областях Украины и Белоруссии были выведены из-под юрисдикции Польской автокефальной церкви. «Самостоятельность» этой церкви не признавал ни патриарх Московский и всея России Тихон (Беллавин), ни патриарший местоблюститель митрополит Крутицкий Петр (Полянский). Митрополиту Московскому Сергию Страгородскому юрисдикционный вопрос удалось разрешить почти безболезненно, так как абсолютное большинство православного населения новых территорий признавало себя неотъемлемой частью Русской церкви. Соответствующие прошения о присоединении к Московскому патриархату подписали и подали большинство архиереев. В октябре 1940 г. митрополит Сергий (Страгородский) своим указом на базе западных епархий Украины и Белоруссии образует Западный экзархат. Экзархом и главой Волынско-Луцкой епархии с центром в Луцке назначается архиепископ Николай (Ярушевич)[276]. В марте 1941 г. он возводится в сан митрополита, в июле становится митрополитом Киевским и Галицким, экзархом Украины.

Сложнее ситуация была в Прибалтике. Действовавшие здесь православные епархии после революции 1917 г. кто раньше, кто позже заявили о своей церковной самостоятельности. Оказавшись на советской территории, они должны были определить свое отношение к Московской патриархии, т. е. перейти в ее юрисдикцию. Теоретически они могли этого и не делать, но на практике, в существовавших в СССР политико-правовых условиях, такое было невозможно.

По немногим из дошедших до нас писем митрополита Сергия (Страгородского) мы можем представить его точку зрения на церковные проблемы на данных территориях, к примеру, в письмах епископу Александру (Толстопятову) от 21 мая 1940 г. и 17 января 1941 г. соответственно:

«…наши новые области заставляют-таки беспокоиться. Новая заплата не сразу пристает к старой одежде. Все у них там как-то по-своему. В особенности трудно дается усвоить, что прежняя их автокефалия на церковном языке называется “раскол” со всеми следующими отсюда выводами: что все, признаваемое за ними, признается лишь “икономии” ради, а, строго говоря, по канонам ни на что они рассчитывать права не имеют. Они же представляют дело приблизительно вроде Вашего переезда из Череповца в Слободской: взял чемодан, купил билет и с Богом. Много еще придется с ними потерпеть, втолковывая таблицу умножения…

…Ждет устройства Бессарабия. Туда командирован епископ Алексий Сергеев. В Западную Украину и Белоруссию поехал (временно) экзархом архиепископ Николай Ярушевич. Теперь нянчимся с Латвией и Эстонией. Командирован в Латвию и Эстонию наш архиепископ Сергий. Латвия принесла покаяние, а об Эстонии пока не знаем»[277].

В 1940 г. митрополит Сергий предложил митрополиту Эстонскому Александру (Паулусу) и митрополиту Латвийскому Августину (Петерсону) вернуться в Московскую патриархию. После переговоров духовенство и приходы перешли в юрисдикцию Московского патриархата. На Таллинской кафедре правящим архиереем остался архиепископ Александр (Паулус), который дал клятву верности Московской патриархии.

В Литву в начале 1941 г. вместо скончавшегося митрополита Виленского Елевферия (Богоявленского) был направлен архиепископ Дмитровский Сергий (Воскресенский), с возведением в сан митрополита и с назначением главой учрежденного в марте 1941 г. Прибалтийского экзархата.

Однако очень скоро на «новые советские территории» во все более широком масштабе стал привноситься уже имевшийся опыт «урегулирования» отношений с религиозными организациями: ликвидировались религиозные партии и церковно-общественные объединения; закрывались философско-теологические факультеты в государственных учебных учреждениях, монастыри, храмы, церковные типографии и магазины религиозной литературы; национализировалась собственность религиозных обществ; депортировалась часть духовенства. В качестве оправдания этим и другим подобным мерам использовался тезис о том, что среди духовенства и церковного актива особенно много тех, кто борется с советской властью и выступает за возвращение старых порядков.

Накануне Великой Отечественной войны казалось, что правящая коммунистическая партия близка к достижению провозглашенной в области религиозных отношений цели. Количество православных храмов сокращалось день ото дня. В 1941 г. всего насчитывалось 3021 храм и 64 монастыря, которые обслуживали 28 епископов и 6376 священнослужителей. «Бесцерковные» и «безбожные» деревни, поселки, города, районы и даже целые области насчитывались десятками и сотнями. Согласно проводимым тогда официальным социологическим исследованиям и опросам, количество верующих сокращалось день ото дня. Государственно-партийные средства массовой информации и антирелигиозная литература свидетельствовали о «поддержке трудящимися массами» курса церковной политики государства как наиболее полно обеспечивающего принцип свободы совести.

Журнал «Безбожник» (1941. № 2)

Обложка

[Из архива автора]

Буквально в канун Великой Отечественной войны, в марте 1941 г., на встрече с работниками антирелигиозных музеев Ярославский, главный антирелигиозник страны, говоря о «результативности» антирелигиозной работы, отмечал, что граждане все реже обращаются с ходатайствами об открытии ранее административно закрытых культовых зданий, об организации религиозных общин. «Охотников, – резюмировал он, – обращаться с такими ходатайствами с каждым днем становится все меньше и меньше. А там, где такие ходатайства поступают, инициаторами их являются кулаки, служители культа и бывший церковный актив, единоличники»[278].

Но, конечно, религиозная жизнь в стране в ее реальном виде была совсем другой, чем представлялось «антирелигиозным мечтателям». В частности, это проявилось в те же мартовские дни 1941 г., когда в Москве прошли торжества по случаю сорокалетия служения в архиерейском сане митрополита Сергия. Тысячи православных верующих собрались в кафедральном соборе: москвичи, представители почти всех епархий, расположенных в СССР, гости из-за рубежа. Никогда старые стены Елоховского собора не слышали такого могучего многолетствования блаженнейшего юбиляра, которое пелось единодушно всеми молящимися. Когда же по окончании службы митрополит Сергий вышел на паперть собора, люди, заполнившие площадь, обнажили головы и стали забрасывать цветами своего глубокочтимого и горячо любимого «дедушку-владыку»[279].

В апреле 1934 г. на объединенном заседании Секретариата ЦИК СССР и ВЦИК было принято решение об образовании при Президиуме ЦИК СССР Постоянной комиссии по рассмотрению культовых вопросов. В ее состав вошли представители Верховного Совета СССР, Верховного суда СССР, НКВД, ВЦСПС, Прокуратуры СССР, ЦК ВКП(б), Института философии Коммунистической академии, Центрального союза воинствующих безбожников. Возглавил Комиссию П. Г. Смидович. В круг ежедневных дел, рассматриваемых Комиссией, включались разработка и предварительное рассмотрение проектов постановлений по вопросам, связанным с деятельностью религиозных организаций, внесение их на рассмотрение ЦИК СССР и его Президиума, общий учет религиозных организаций, сбор сведений о религиозной ситуации в стране.

Непросто складывались отношения Союзной комиссии с ЦИК союзных республик и их Комиссиями по культовым вопросам. Во второй половине 1934 г. Комиссия заслушала на своих заседаниях отчеты представителей Украины, Белоруссии, Узбекистана, Армении, Грузии. Были выработаны порядок и условия рассмотрения материалов о закрытии культовых зданий и коллективных жалоб верующих. Право окончательного решения по всем этим вопросам закреплялось за Президиумом ЦИК Союза ССР, а материалы к заседанию Президиума поручалось готовить и вносить Центральной комиссии.

Опираясь на достигнутые договоренности, Центральная комиссия пыталась воздействовать на правительства союзных республик, отказываясь выносить на утверждение Президиума ЦИК СССР неподготовленные материалы. Председатель Комиссии (с 1935 г.) П. А. Красиков справедливо указывал властям союзных республик на противозаконность ряда принимаемых ими решений.

Но очень скоро правозащитные действия Комиссии торпедировались республиками. Ссылаясь на отсутствие общесоюзного закона о религиозных культах, они добились признания за ними права окончательного решения вопроса о закрытии культовых зданий. За Комиссией оставалось право соответствующего оформления принятых решений, т. е. проведения их через Президиум ЦИК СССР. Возникновение подобной ситуации объясняется не только стремлением республик к расширению своей самостоятельности, но и в значительной степени той безучастностью, с которой Президиум ЦИК СССР относился к своей Комиссии, не оказывая ей должную организационную и материально-техническую поддержку.

В июне 1936 г. в центральных и республиканских газетах был опубликован проект новой всесоюзной конституции, вынесенный на всенародное обсуждение. Статья 124 проекта конституции, касавшаяся проблем обеспечения свободы совести в СССР, гласила: «В целях обеспечения за гражданами свободы совести церковь в СССР отделена от государства и школа от церкви. Свобода отправления религиозных культов и свобода антирелигиозной пропаганды признается за всеми гражданами».

Вместе с обсуждением принципиальных проблем проекта новой Конституции СССР в центре общественного внимания оказались и вопросы деятельности религиозных организаций, их прав и обязанностей, взаимоотношения с государством, дальнейшего возможного развития законодательства о культах.

В адрес Конституционной комиссии от граждан, государственных учреждений и общественных организаций поступали многочисленные поправки к проекту статьи о свободе совести. В большей своей части они содержали требования запретить все религиозные обряды, всяческое обучение детей религии, деятельность «сектантских течений», не предоставлять священнослужителям полноты гражданских прав, ужесточить действующее законодательство о религиозных культах. В значительной мере они были порождены той общественной атмосферой в стране, которая сложилась под воздействием партийной антирелигиозной пропаганды, волюнтаристской деятельности советских и административных органов.

На страницах официальной прессы, естественно, не находилось места для изложения позиции верующих по данным вопросам. Но о ней можно узнать, обращаясь к архивным материалам Комиссии по культовым вопросам при Президиуме ЦИК СССР. В одном из писем указывались следующие предложения верующих относительно статьи 124 Конституции СССР:

«1. Статью 124 соблюдать тверже и местную власть поставить в определенные рамки.

2. Непосильными налогами как храмы, так и духовенство не облагать, а делать процентные начисления доходов.

3. Запретить всякие “издевательства” над церковью, духовенством и верующими.

4. Разрешить беспрепятственно, без особых на это разрешений местных властей, собрания верующих и церковного совета, ходить духовенству по домам с молебнами и требами.

5. Не допускать давление на рабочих и служащих за религиозные убеждения.

6. Не закрывать путем административного давления храмов, если не будет на то согласия религиозной общины»[280].

Позиция Комиссии и ее председателя П. А. Красикова была выражена в специальной записке «Состояние религиозных организаций в СССР», поданной в ЦК ВКП(б). Оценка религиозной ситуации была весьма откровенной и прямой: «На основании имеющихся материалов в Комиссии необходимо отметить большое количество грубых нарушений советского законодательства о религиозных культах на местах. Причем количество нарушений за последние годы растет. Этот рост объясняется тем, что работники на местах недооценивают культовые вопросы, не понимают всей политической глубины».

Вывод Красикова заключался в том, что необходимо в срочном порядке принять самые серьезные меры к исправлению катастрофического положения в религиозном вопросе, устранить в действиях местных властей методы административного давления на верующих и религиозные организации, обновить законодательство о культах, выработать и принять общесоюзный закон о свободе совести и обеспечить его единообразное применение на всей территории СССР[281].

Отстаивая свою точку зрения, Комиссия пыталась воздействовать на сложившуюся неблагоприятную ситуацию в религиозном вопросе и искала для этого союзников. В мае 1936 г. по представлению Комиссии Президиум ВЦИК направил в местные органы власти специальный циркуляр с требованием «прекратить административные меры борьбы с религиозными пережитками трудящихся масс» и предупреждением, что «впредь за нарушение постановления ВЦИК и СНК РСФСР от 8 апреля 1929 г. “О религиозных объединениях” виновные, невзирая на лица, будут привлекаться к строгой ответственности»[282].

В октябре 1936 г. Красиков обратился к прокурору СССР А. Я. Вышинскому, прося его расследовать многочисленные случаи нарушения действующего законодательства о культах со стороны органов власти. К таковым были отнесены незаконные ликвидация религиозных обществ и закрытие молитвенных зданий; изъятие культовых зданий под засыпку хлеба; отказ в регистрации религиозных обществ и служителей культа; закрытие храмов под предлогом невыполнения верующими предписаний местных властей о ремонте зданий; необоснованные штрафы духовенства и церковного актива.

Но обращение Красикова осталось без должного внимания. Прокуратура отвергала утверждение о масштабности нарушений законодательства о культах и соглашалась лишь с наличием единичных фактов, в отношении которых обещала провести расследование. Иными словами, серьезной помощи от органа, который призван был контролировать и обеспечивать исполнение закона, ожидать не приходилось.

В ноябре 1936 г. по инициативе П. А. Красикова вопрос о формировании союзного закона о культах рассматривался на специальном совещании с участием представителей Академии наук СССР, Центрального совета Союза воинствующих безбожников, ЦИК СССР, некоторых наркоматов и ведомств. В принятой резолюции отмечалось: «Состояние работы местных Советов в части правильного проведения в жизнь законодательства о религиозных культах в большинстве республик, краев и областей является неудовлетворительным. Наблюдаются многочисленные факты голого администрирования при закрытии молитвенных зданий без проведения соответствующей массовой работы»[283]. Участники совещания признали, что выработка и принятие союзного закона о культах становятся первоочередной задачей.

По данным Комиссии Красикова, к 1936 г. в СССР насчитывалось 30 862 не закрытых, т. е. состоявших на регистрации, молитвенных здания. Из них 20 908 зданий были действующими, а остальные (9954), хотя и числились зарегистрированными, но были изъяты у верующих в административном порядке и не действовали. Но следует признать, что официальные статистические сведения не отражали реальной ситуации. В лучшем случае лишь треть из общего числа «незакрытых зданий» (т. е. из 30 862 здания) действительно были действующими, остальные либо числились таковыми на бумаге, либо культовые здания этих организаций стояли закрытыми на замок по волевому решению местных властей. Вокруг этих зданий (действующих и недействующих) развернулась ожесточенная война между властью и верующими гражданами. Представление об этом можно получить из записки Красикова в ЦК ВКП(б):

«…Комиссии культов организованы не при всех ЦИК АССР, край- и облисполкомах… Там, где Комиссии имеются, их работа сводится только к обсуждению дел о закрытии молитвенных зданий. Единого закона о религиозных объединениях нет. Каждая союзная республика руководствуется своим законодательством…

Законодательство не дает права закрывать молитвенные здания ни сельсоветам, ни РИКам. Вопрос решается крайисполкомом, а при обжаловании – Президиумом ВЦИК. Однако этот порядок часто не соблюдается.

Комиссия имеет много фактов по всем республикам, краям и областям, когда изъятие церкви производится РИКом или сельским советом, даже не постановлением сельсовета, просто распоряжением председателя. Если церковь закрывается постановлением облисполкома или крайисполкома, это постановление не объявляется верующим, им не дается положенный срок для обжалования во ВЦИК, иногда, несмотря на обжалование, церковь ликвидируется до решения ВЦИК… Большинство церквей закрывается без проведения достаточной массовой антирелигиозной работы среди населения… без учета степени религиозности населения. При закрытии церквей не обращается внимания на то, остается ли поблизости другая функционирующая церковь, где бы верующие могли отправлять религиозные обряды»[284].

Повсеместное распространение мер административного давления на религиозные общества признавали и сами партийные лидеры на «закрытых заседаниях» различного рода. В частности, в декабре 1936 г. на совещании руководства Союза воинствующих безбожников Ем. Ярославский отмечал: «Мы, несомненно, имеем очень большие перегибы в смысле увлечения административными мероприятиями. Когда мы знакомились с последними данными относительно ликвидации церковных помещений, то мы пришли к единодушному мнению, что тут были допущены административные перегибы, которые объясняются тем, что не вели систематической антирелигиозной пропаганды, а шли по линии наименьшего сопротивления. Закрыть церковь легче всего, это наиболее короткий путь. Люди говорили, что незачем тут заниматься систематической антирелигиозной пропагандой, что можно закрыть оставшиеся церкви и этим дело будет исчерпано»[285].

Процесс «изживания» религии касался всех церквей, деноминаций, направлений и культов. Под огнем оказались не только здания, но и люди: духовенство, церковнослужители, церковный актив. Председатель ВЦИК М. И. Калинин в письме председателю Центральной контрольной комиссии ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе писал:

«В связи с проводимой партией и советской властью политикой коллективизации сельского хозяйства и раскулачивания, из разного ряда мест… поступают многочисленные заявления от служителей религиозного культа, в которых они жалуются на свое бесправное положение и полный произвол в отношении их со стороны органов местной власти. Действительно, положение их и семей их тяжелое. Никаких признаков элементарной революционной законности по отношению к ним, как лишенцам, не существует. На местах царит полный произвол и непонимание политики партии в этом политически важном вопросе. Все мероприятия органов местной власти направлены к тому, чтобы заодно с кулаками “раскулачивать” и служителей культа. Это незаконное “раскулачивание” производится под видом налогового обложения. Служителей культа стараются обложить по всем линиям и в таких размерах, чтобы они не смогли выполнить предъявленные им требования. И тогда у них конфискуется все имущество, даже самое необходимое для семьи, а семья выселяется. Такого рода мероприятия проводятся иногда в судебном, а чаще в административном порядке, причем это выселение не ограничивается только выселением из дома. Бывают случаи ссылки служителей культа в отдаленные места Союза ССР на ряд лет. Там, где проходят лесозаготовки, служители культа и члены их семей мобилизуются на эти работы, не считаясь ни с полом, ни с возрастом, ни со здоровьем. Местами эти преследования служителей религиозного культа переходят в буквальное издевательство. Например, случаи мобилизации служителей культа… для очистки свинарников, конюшен, уборных и пр.»[286].

Фактически в одиночку Комиссия пыталась отстаивать права верующих перед высшими органами власти. Ее члены понимали, что следует прежде всего сдерживать административное закрытие культовых зданий. В соответствии с советским законодательством о культах Комиссия готовила свои заключения на составленные союзными правительствами представления о закрытии церквей. Поэтому, рассматривая их, Комиссия под различными предлогами – закрывается последняя церковь в районе, не ясна перспектива освобождаемого здания, не проводилась должная разъяснительная работа среди верующих, налицо незаконные действия властей, нарушается формальный порядок рассмотрения вопроса о закрытии и т. д. – не соглашалась с предложениями местных властей о закрытии молитвенных зданий, затягивала принятие своего решения, присланные материалы возвращались на места, запрашивались все новые и новые документы, направлялись сотрудники для проверок обращений верующих, а некоторые из материалов направлялись на проверку в правоохранительные органы, партийные и советские инстанции. В 1934— 1937 гг. Комиссия отказала местным органам власти в закрытии 259 молитвенных зданий.

Но сдержать волну беззакония Комиссия, конечно, не могла. Сами ее попытки призвать к закону в партийно-советской среде воспринимались как «нарушение партийной линии». Стали обычным явлением «доносы» на членов Комиссии в высшие партийные органы по обвинению в намеренном сдерживании «наступления на антирелигиозном фронте». К примеру, на родине митрополита Сергия (Страгородского) Арзамасский горисполком, который закрыл все церкви и длительное время не реагировал на обращения Комиссии, прислал в конце концов такой иезуитский ответ: «Всякое отступление в вопросе ликвидации церквей вызовет новое оживление монашеского и поповского элемента, что, безусловно, внесет большой тормоз и прямой срыв работы в районе»[287].

25 ноября 1936 г. открылся VIII Всесоюзный съезд Советов, на котором должны были рассматриваться поправки к проекту Конституции и приниматься Конституция СССР. С докладом о проекте Конституции СССР выступил И. В. Сталин, который, касаясь поправок в отношении ее статьи 124, сказал:

«…Далее идет поправка к статье 124-й Конституции, требующая ее изменения в том направлении, чтобы запретить отправление религиозных обрядов. Я думаю, что эту поправку следует отвергнуть как не соответствующую духу нашей Конституции.

Наконец, еще одна поправка, имеющая более или менее существенный характер. Я говорю о поправке к 135-й статье проекта Конституции. Она предлагает лишить избирательных прав служителей культа, бывших белогвардейцев, всех бывших людей и лиц, не занимающихся общеполезным трудом, или же, во всяком случае, – ограничить избирательные права лиц этой категории, дав им только пассивное избирательное право, то есть право избирать, но не быть избранным. Я думаю, что эта поправка должна быть отвергнута. Было время, когда эти элементы вели открытую борьбу против народа и открыто противодействовали советским законам…

За истекший период мы добились того, что эксплуататорские классы уничтожены, а Советская власть превратилась в непобедимую силу. Не пришло ли время пересмотреть этот закон? Я думаю, что пришло время»[288].

Понятно, что мнение вождя не оспаривалось, и обе поправки были отклонены. Статья 124 Конституции была принята в редакции первоначального проекта конституции: «В целях обеспечения за гражданами свободы совести церковь в СССР отделена от государства и школа от церкви. Свобода отправления религиозных культов и свобода антирелигиозной пропаганды признается за всеми гражданами».

5 декабря 1936 г. Конституция СССР, за которой впоследствии закрепилось наименование «сталинская», была принята в окончательном виде. С ее принятием правозащитная деятельность Комиссии П. А. Красикова активизируется. Вновь и вновь она обращается к наиболее злободневному вопросу – незаконному закрытию органами власти культовых зданий. Во все ЦИК союзных республик направляется предложение о возвращении верующему населению незаконно отторгнутых зданий, а таковых повсеместно насчитывалось немало: в Киргизии – 76 (при 243 действующих молитвенных домах), в Узбекистане – 882 (663), в Грузии – 83 (281), в Азербайджане – 137 (69), в Армении – 45 (40), в Белоруссии – 238 (239).

Но лишь в единичных случаях республиканские власти положительно реагировали на предложение Комиссии. Характеризуя положение на местах, Красиков писал в ЦК ВКП(б): «…в ходу административные приемы, застращивания, репрессии. Отдельные работники всех верующих считают контрреволюционерами, а, следовательно, и не желают считаться с их просьбами, хотя и вполне законными. Некоторые ответственные районные работники считают, что сектантские религиозные объединения по советским законам должны преследоваться в уголовном порядке»[289].

Докладная записка Г. М. Маленкова И. В. Сталину об отношении к религиозным организациям с предложением отменить постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О религиозных объединениях»

20 мая 1937

Подлинник. Машинописный текст, подпись – автограф Г. М. Маленкова, резолюция – автограф И. В. Сталина

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 60. Д. 5. Л. 34–35]

Докладная записка председателя Комиссии по вопросам культов при Президиуме ЦИК СССР П. А. Красикова в Политбюро ЦК ВКП(б) о предложениях Г. М. Маленкова относительно постановления ВЦИК и СНК РСФСР «О религиозных объединениях»

29 июля 1937

[ГА РФ. Ф. Р-5263. Оп. 2. Д. 9. Л. 32–35]

В середине 1937 г. в настроениях партийного и советского актива и вовсе получило широкое хождение мнение о необходимости полной «ликвидации» законодательства о культах и, в частности, постановления ВЦИК и СНК РСФСР «О религиозных объединениях» от 1929 г. Можно упомянуть, что с таким предложением к Сталину непосредственно обращался Г. М. Маленков. Обосновывалось оно тем, что законодательный акт от 8 апреля 1929 г. создал «организационную основу для оформления наиболее активной части церковников и сектантов в широко разветвленную враждебную советской власти легальную организацию в 600 тысяч человек по всему СССР». А потому в качестве первостепенных задач выдвигались требования «покончить в том виде, как они сложились, с органами управления церковников, с церковной иерархией»[290].

Эти идеи и настроения находили отражение и на страницах антирелигиозной литературы, и в публичных выступлениях партийных функционеров[291].

Комиссия воспротивилась такой «ликвидаторской» позиции. В ее многочисленных письмах, докладах, записках, направляемых в высшие органы власти, указывалось на недопустимость навешивания ярлыка «ярые враги советской власти» на всех верующих, являющихся членами религиозных обществ и поддерживающих действующие молитвенные дома; на недопустимость использования административно-силовых мер в вопросах регулирования деятельности религиозных обществ, что сделает невозможным их «легальное» существование и будет способствовать «уходу в подполье», что в конечном итоге принесет один лишь вред, дестабилизирует обстановку в обществе.

Соглашаясь с тем, что в церковной среде присутствуют факты «антисоветской деятельности», П. А. Красиков обращал внимание на то, что обострение религиозной ситуации вызывается в первую очередь распространением на местах таких явлений, как «левачество, перегибы, неправильное применение закона, вредительское форсирование “ликвидации религии”».

В направляемых Красиковым письмах в партийные и советские органы союзных республик отстаивалась точка зрения, согласно которой основным направлением государственной политики в «церковном вопросе» должно быть не уничтожение законодательства, а, наоборот, его укрепление, совершенствование, строгое и единообразное соблюдение по всей стране. На это были ориентированы вносимые Комиссией в ЦИК и СНК СССР проекты союзных законов по вопросам культа, тексты которых сохранились в архивном фонде Комиссии.

Первый из них – «Об отправлении религиозных культов и о молитвенных зданиях». В его 18 статьях определялись порядок образования и условия функционирования групп верующих, получающих в пользование культовое здание. Второй законопроект – «О религиозных объединениях» (24 статьи) – касался деятельности религиозных обществ, т. е. объединений, не связанных жестко с получением здания и имеющих более широкие возможности для своей деятельности. Предполагалось этот закон увязать с другим – «Об общественных объединениях», который должен был регулировать деятельность всех видов «обществ». Для этого предлагалось внести в него статьи, касавшиеся конкретно деятельности религиозных организаций. В архивах Комиссии сохранился проект закона, относившийся к деятельности именно таких обществ.

Оба законопроекта несли на себе груз запретительства, сохраняли дискриминационные меры в отношении деятельности «групп» и «общин», которым не предоставлялось прав юридического лица, запрещалось иметь какую-либо собственность и заниматься «внекультовой деятельностью», не разрешались публичное отправление культа, «хождение по домам» и «производство колокольного звона». Сохранялась норма, согласно которой молитвенное здание могло быть закрыто по требованию большинства населения той или иной конкретной местности. Однако ставить в вину все эти недостатки разработчикам законопроектов было бы несправедливо, поскольку, частично сохраняя притеснения и запрещения, они во главе с П. А. Красиковым стремились отстоять пусть даже и ограниченные, но легальные условия существования религиозных общин перед административным Молохом, готового вообще покончить с религией и религиозными организациями.

В августе 1937 г. окончательные тексты законопроектов были направлены в союзные директивные органы, в ЦИК союзных республик, однако ответов не последовало. Весной 1938 г. Красиков вновь обратился в ЦИК и Верховный Совет СССР, а затем и к секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Андрееву с просьбой рассмотреть вопрос о реформировании законодательства о культах. Однако и на этот раз – молчание.

Более того, Комиссии не нашлось места во вновь формируемом тогда высшем органе власти – Верховном Совете СССР, и в апреле 1938 г. она была упразднена. Тем самым был ликвидирован орган, в той или иной степени осуществлявший связь между государством и религиозными организациями и отстаивавший права верующих и их объединений. С его ликвидацией исчезала сама возможность контактов между правительством и религиозными организациями. Такой исход стал закономерным следствием политики партийных и советских органов, направленной на построение «безрелигиозного общества». Усилий небольшой части партийных и общественных деятелей, стремившихся выправить неверный курс церковной политики государства, оказалось недостаточно.

На общесоюзном уровне оставалась только одна ведомственная структура, которая занималась проблемами религии и церкви, – НКВД СССР. В его недрах, в Секретно-политическом управлении, действовал специальный отдел «по борьбе с церковной и сектантской контрреволюцией». И сегодня мы не располагаем достаточной информацией о его работе, но можно утверждать, что отдел, как и наркомат в целом, в своей деятельности исходил из официальной политической оценки религиозных организаций как противников социализма и советского строя, а духовенства – как явной или скрытой контрреволюционной силы. К примеру, в учебнике для антирелигиозных кружков самообразования утверждалось: «Классовый враг, разгромленный внутри страны, еще не добит окончательно. Одним из его убежищ продолжает быть религиозная организация, распространяющая реакционные, враждебные социализму идеи. Выбитые из своих гнезд монахи и монашки, тысячи священников разных религий… еще не примирились с мыслью о том, что дело их окончательно проиграно… Все такие элементы поддерживают религию, используют религиозные предрассудки для того, чтобы творить свое вражеское дело»[292].

В идеологической работе партийных и общественных организаций по-прежнему одной из приоритетных объявлялась задача строительства «безрелигиозного общества» и борьбы с духовенством – «мракобесами в рясах, ермолках и чалмах». Всей антирелигиозной работе был придан характер политического противодействия «контрреволюционным силам» в лице духовенства и верующих.

К 1937 г. Советский Союз, согласно «безбожной пятилетке» Союза воинствующих безбожников, должен был превратиться в страну массового атеизма. Это было логичным, с их точки зрения, шагом, т. к. в этом же году ВКП(б) принимает второй пятилетний план, в результате выполнения которого в 1937 г. в Советском Союзе должно быть построено «бесклассовое социалистическое общество». Сразу же следует уточнить, что планы «безбожников» – это не планы государства, и потому их нельзя отождествлять и тем сводить вероисповедную политику Советского государства в трагических 1930-х гг. к планам законодательного запрета религии и полного закрытия всех церквей и молитвенных домов в СССР.

На февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г., хотя и не рассматривался специально «религиозный вопрос», но в речах некоторых докладчиков ему было уделено место. Секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Жданов высказал неудовлетворенность антирелигиозной работой, а Союз воинствующих безбожников обвинил в «примиренчестве с господом богом». Выступивший вслед за этим Ем. Ярославский – глава этого Союза в оправдание стал рассуждать о некоей «религиозной мощи верующих», о 39 тысячах зарегистрированных религиозных организациях, о миллионе активных членов… Выступивший И. В. Сталин предложил применять к «врагам» методы «выкорчевывания» и «разгрома». Вскоре они были обращены и на религиозные организации.

Центральный совет Союза воинствующих безбожников был активен в реализации и своих собственных планов, и государственных задач, как он их понимал. Его председатель Емельян Ярославский – главный антирелигиозник тех лет – продолжал призывать к активным, наступательным действиям на «антирелигиозном фронте», выступал против самоуспокоенности в рядах Союза воинствующих безбожников. О творимых на местах беззакониях в отношении религиозных объединений Ем. Ярославский знал по многочисленной почте, поступавшей в центральные партийные и советские органы, в том числе и к нему лично. Один из корреспондентов газеты «Безбожник», побывавший весной 1938 г. на Украине, писал о действиях инспекторов по культам при облисполкомах:

«…Они слишком упрощенно подходят к вопросам борьбы с религией. Люди стремятся поскорее прикрыть последние церкви, всеми правдами и неправдами организуя необходимые для этого подписи верующих. Инспектора решили, что-де, поскольку массовые заявления об открытии церквей, подававшиеся в первое время после принятия Конституции, теперь прекратились, то верующие, очевидно, примирились с фактом, и можно “добивать” оставшиеся единичные молитвенные дома.

…Я просматривал дела о закрытии, необходимое для формальности количество подписей в них собрано. Но, кроме этих подписей и постановления РИКа, здесь ничего нет. Ни один рядовой колхозник, как это видно из редких протоколов собраний, по этому вопросу не высказывался. Попадаются в лучшем случае только высказывания учителей или руководителей сельсовета и колхоза, причем в этих выступлениях часто именуются “ворогами” люди, не пожелавшие подписаться.

Попадались мне заявления отдельных лиц о том, что подписи за закрытие церкви взяты от них обманным путем, что комсомольцы подписывались и правой, и левой руками, чтобы увеличить число почерков, т. е. видимого числа подписей»[293].

Не в пример Красикову и его сторонникам, Ярославский ничего не предпринимал для защиты верующих и их организаций. Более того, тема «борьбы с церковниками» была вплетена в острую внутрипартийную борьбу с различного рода «течениями». Заместитель председателя Союза воинствующих безбожников Ф. Олещук писал в 1937 г.: «Реакционные церковники действуют в одном направлении с троцкистско-бухаринскими шпионами и диверсантами, буржуазными националистами и прочей агентурой фашизма». В феврале 1938 г. IV расширенный пленум Центрального совета Союза воинствующих безбожников в послании И. В. Сталину утверждал, что «перед трудящимися все ярче и ярче обнаруживается реакционная роль религии и гнусная контрреволюционная деятельность религиозных организаций, смыкающихся с фашистскими контрреволюционными элементами», ибо, по его мнению, «в лице религиозных организаций мы имеем прямых врагов социализма, прямых врагов народа, причем чем дальше развиваются успехи коммунизма, тем обостреннее становится борьба этих мракобесов, реакционеров против Советской власти, против народа»[294].

Повсеместно антирелигиозной работе партийных, комсомольских и других общественных организаций был придан характер политического противодействия «контрреволюционным силам» в лице духовенства и верующих. Емельян Ярославский, встречаясь в апреле 1939 г. с активом Союза воинствующих безбожников Москвы, разъяснял: «Враги социализма действуют через религиозные организации. А в тех районах, где нет религиозных организаций, где нет ни церкви, ни мечети, ни синагоги, нередко имеется переезжающий с места на место “бродячий поп”, “поп-передвижка” или осели бывшие обитатели монастырей, орудуют развенчанные вожаки религиозных сект, бывшие церковные старосты и тому подобные бывшие люди»[295].

22 июня 1941 г. в четыре часа утра без объявления войны германские войска вторглись на территорию Советского Союза. Полтора часа спустя министр иностранных дел СССР В. М. Молотов вызвал посла Германии Ф.-В. Шуленбурга. Посол сообщил, что по поручению своего правительства он обязан вручить ноту следующего содержания: «Ввиду нетерпимой долее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации, подготовки всех вооруженных сил Красной Армии, германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные меры». На вопрос Молотова, что означает эта нота, Шуленбург ответил, что, по его мнению, это начало войны. От имени советского правительства Молотов заявил, что «до последней минуты германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому Союзу. Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и тем самым фашистская Германия является нападающей стороной».

Войну ждали, к войне готовились. Еще в 1931 г. Сталин в одном из своих выступлений так определил дилемму, которая с неотвратимой жестокостью встала перед советской страной: «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут»[296].

К 1941 г., ровно через десять лет, СССР стал одной из трех-четырех стран в мире, способных производить любой вид промышленной продукции. Но скачок в развитии тяжелой индустрии, являющейся базой для всего промышленного комплекса, в том числе и для военных нужд, был куплен дорогой ценой: тотальной административной коллективизацией деревни, низким уровнем жизни всего населения, ограничением прав и свобод граждан, всевластием карательно-осведомительной системы.

Однако война все равно началась неожиданно, разделив советскую историю на то, что было «до войны», и то, что случилось со страной в годы войны.

Днем 22 июня 1941 г. от имени советского правительства с сообщением о нападении фашистской Германии на Советский Союз по радио выступил В. М. Молотов. Он выразил уверенность, что «все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду», и призвал «граждан и гражданок Советского Союза еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина»[297].

Воскресный день 22 июня 1941 г. был особенным днем для православных верующих. В этот день отмечался праздник Всех святых, в земле Российской просиявших. По традиции митрополит Московский Сергий служил в кафедральном Богоявленском соборе в Елохове.

Возвратившись после службы к себе в скромный деревянный домик, что в Бауманском переулке, он узнает трагическую весть: фашистские войска перешли советскую границу, бомбят города и поселки, пролилась первая кровь граждан Союза ССР. Молча удалился он в комнату-келью. Через некоторое время вышел оттуда с текстом обращения, в котором призывал православных «послужить Отечеству в тяжкий час испытания всем, чем каждый может… внести в общий подвиг свою долю труда, заботы и искусства»[298]. То был однозначный призыв главы церкви к своей многомиллионной пастве проявить патриотизм и в словах, и в делах. В послании присутствовали и строки, непосредственно касавшиеся духовенства. Священнослужители призывались ободрить малодушного, утешить огорченного, напомнить колеблющемуся о гражданском и церковном долге. Недопустимыми для пастыря объявлялась позиция «некасательства» к обстоятельствам, переживаемым страной и верующими, а тем более искательство «выгод на той стороне границы», что приравнивалось к измене Родине и Церкви.

По обстоятельствам военного времени публичное распространение каких-либо и кем-либо документов (воззваний, листовок, обращений и т. п.) требовало соответствующего разрешения. Именно поэтому обращение Сергия передается в органы НКВД – НКГБ. Его копия поступила и в партийные инстанции. Во всяком случае, именно в личном фонде Е. М. Ярославского сохранилась единственная из известных нам копий обращения митрополита Сергия. Партийный цензор не счел возможным что-либо менять в тексте митрополита. В виде листовки послание распространялось по епархиям, церквам и приходам на территории СССР, в том числе и на оккупированной, и позже вошло в изданную Московской патриархией летом 1942 г. книгу «Правда о религии в России»[299].

Отныне практически за каждым богослужением митрополит Сергий обращается к теме народной войны.

Послание патриаршего местоблюстителя, митрополита Московского и Коломенского Сергия (Страгородского) к духовенству и верующим в связи с началом Великой Отечественной войны

22 июня 1941

[РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 12. Д. 10. Л. 8–9]

Богослужения в Елоховском соборе

Июнь 1941

[Из открытых источников]

Сергий (Страгородский), митрополит Московский, за богослужением в Елоховском соборе

Август 1941

[Из открытых источников]

Вечером 26 июня в Елоховском соборе при огромном стечении народа состоялся молебен о победе русского оружия. Было оглашено и Послание митрополита Сергия. В проповеди своей митрополит вновь и вновь обращался к патриотическим чувствам верующих, призывая их на защиту Отечества. Он предупреждал их, что враг угрожает христианству, несет на штыках не только рабство, но и «инопоклонство, уничтожение родных православных святынь и веры». А потому долгом каждого православного должно было стать противостояние «нашествию идолопоклонников»[300].

12 августа, теперь уже в церкви Иоанна Воина, Сергий напоминает о неизменной обязанности верующего: молить Господа о даровании «силы, мужества, терпения в перенесении тяжких испытаний войны» всем тем, кто ведет «смертный бой с врагом, напавшим на нашу родину»[301].

Через десять дней после начала войны, 3 июля, по радио к стране обратился глава советского правительства и коммунистической партии И. В. Сталин. Это была одна из тех немногих его речей, которая обращена была не к «коммунистам, комсомольцам и беспартийным», а к сердцу каждого советского человека. Потому и начиналась она словами: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!.. Над нашей Родиной нависла серьезная опасность»[302].

Начавшаяся война объявлялась войной не двух армий, а всенародной освободительной Великой Отечественной войной, в ходе которой решались судьбы Советского государства и советских народов и вместе с этим судьбы порабощенных фашизмом народов Европы.

Указ Московской патриархии митрополиту Волынскому Николаю

(Ярушевичу)

15 июля 1941

[Правда о религии в России. М., 1942. С. 112–113]

…В условиях начавшегося «похода на Восток» лидеры православных церквей в Германии и на оккупированных ею территорий безоговорочно поддержали вероломное вторжение фашистов на советскую землю.

Архиепископ Берлинский Серафим (Ляде) в послании к пастве, и тоже в День памяти всех русских святых, выразил свое личное, епископата и мирян отношение к новой политической ситуации. Его нельзя и невозможно трактовать иначе, чем как призыв к единению с фашистами в «крестовом походе» против народов Советского Союза, пресмыкательство перед «христолюбивым вождем германского народа» и иудину радость предательства интересов Отчизны. День, ставший прелюдией к четырехлетним неимоверным мучениям, жертвам и страданиям многомиллионного населения Советского Союза, в том числе и миллионов православных верующих, объявляется «Днем свершения Божественной справедливости и предначертания, Пасхального утра и Триумфа Божественной правды». Митрополит Серафим фактически призывал «О Господе возлюбленных братьев и сестер» к братоубийству, когда писал:

«Будьте участниками новой борьбы, так как это – и ваша борьба, продолжение той борьбы, которая уже была начата вами в 1917 г., но трагически закончилась, главным образом, вследствие предательства тех бывших ваших союзников, которые теперь направили свое оружие против германского народа.

Каждый из вас может найти свое место в новом антибольшевистском фронте.

Каждый может приложить свои силы, чтобы содействовать свержению советской власти и освобождению Родины от красной диктатуры.

Пусть каждый найдет свое место на новом поприще борьбы и служения Родине.

Используйте любую возможность, чтобы превратить ваши антибольшевистские убеждения и настрой, и вашу любовь к Родине в активные, героические и исполненные готовности к жертвам поступки.

Самозабвенно принимайте участие в святом деле помощи жертвам войны. Щедрыми пожертвованиями в пользу Красного Креста вы должны внести свой вклад в облегчение страданий раненых и калек, ведь солдаты Германской армии проливают свою кровь и за спасение ваших братьев и сестер.

Усильте ваши молитвы Богу, Господу, Тому, кому благочестивый вождь германского народа доверил свое войско.

Пробудите совесть и национальное самосознание у всех, кто еще стоит в стороне от всеобщего воодушевления, у всех равнодушных, колеблющихся, у всех, кто еще не проникся осознанием своего христианского и национального долга. Прогоните всех пораженцев из вашего круга!

Да благословит Господь новую борьбу всех антибольшевистских борцов и пошлет им победу над врагами»[303].

Руководители Зарубежной церкви, иерархи и духовенство приветствовали нападение фашистской Германии на Советский Союз, рассматривая его как первый шаг на пути к «освобождению» России. Официальный орган Архиерейского синода излагал позицию Церкви вполне определенно: «По всему земному шару Русская зарубежная церковь с напряженным вниманием следит за ходом войны на Востоке, молитвенно поддерживая самоотверженных бойцов против безбожников и всегда готовая по мере своих сил и возможностей помогать этой борьбе»[304].

На таком понимании своей «патриотической миссии» эта церковь оставалась и в последующие военные годы.

Октябрь 1941 г. был для страны тяжелым месяцем. Фронт приблизился к Москве, в городе были введены военное положение и комендантский час. На улицах появились первые военные укрепления, беженцы. Ходили упорные слухи о возможной сдаче столицы. По решению Моссовета началась эвакуация правительственных учреждений, заводов, фабрик, институтов и культурно-просветительских и общественных организаций. Подлежащим эвакуации в централизованном порядке были отнесены и религиозные центры, располагавшиеся в то время в Москве: Московская патриархия, Всесоюзный совет евангельских христиан, митрополия Обновленческой церкви, Старообрядческая архиепископия.

Решение об эвакуации было объявлено представителю Московской патриархии 7 октября[305]. Местом нового размещения, предположительно, назывался г. Чкалов[306]. Начались сборы, но дата отъезда переносилась из-за болезни Сергия, как-никак ему шел 75-й год. В эти тяжелые дни, казавшиеся ему последними в «земной юдоли плача и печали», митрополит составляет завещание и намечает преемника.

День отъезда, 14 октября, совпал с праздником Покрова Пресвятой Богородицы. В праздничном послании к московской пастве Сергий вновь призывает верующих исполнить достойно свой религиозный и гражданский долг, не щадя жизни встать на защиту Отечества.

К вечеру того же дня Сергий с группой ближайших сотрудников отправился на Казанский вокзал[307]. В ее состав входили митрополит Николай (Ярушевич); архиепископы Иоанн (Соколов) и Сергий (Гришин); управляющий делами протоиерей Николай (Колчицкий), протоиерей Александр (Смирнов), протодиакон Георгий (Антоненко), келейник митрополита иеродиакон Иоанн (Разумов); еще несколько человек обслуживающего персонала.

На запасных путях Казанского вокзала формировался специальный эшелон. К вагонам подъезжали одна за другой грузовые и легковые автомашины, сновали грузчики, носильщики с баулами и тюками, толпы возбужденных эвакуируемых. Царила обычная для вокзала суета. Необычным было лишь то, что вокруг поезда стояли вооруженные патрули, тщательно проверявшие документы. Руководил ими генерал, одетый в форму НКВД. Казалось, он знал всех прибывших к эшелону, безошибочно указывал каждому из обратившихся к нему, где какой эшелон стоит и каков кратчайший путь к нему.

Вот и очередной автомобиль. Вышел элегантный, интеллигентного вида человек с внешностью киноактера, в модном осеннем пальто и мягкой шляпе. С ним рядом седобородый, высокий, богатырского вида старец. Первый был Александр Введенский – обновленческий первоиерарх Московский и всех обновленческих церквей в СССР, второй – митрополит Виталий (Введенский), один из обновленческих правящих архиереев. С ними рядом стояли миловидная, хорошо одетая молодая блондинка и пожилая женщина в черном платье, похожая на монахиню. Франтоватый молодой человек с усиками, похожий на Александра Введенского, и другой молодой человек с рыжей бородой и с безумными блуждающими глазами, от которого пахло водкой, хлопотали возле багажа. То была семья обновленческого первоиерарха.

В вагоне, куда они вошли, уже находились попутчики: несколько скромно одетых людей – руководители баптистской церкви страны и такой же скромный бородатый человек – старообрядческий архиепископ Московский и всея Руси Иринарх (Парфенов).

Едва уселись по местам – в дверях опять суматоха, занесли чьи-то вещи, кто-то громко говорил около вагона. Открылись двери, и в сопровождении нескольких человек вошел среднего роста старик с седой окладистой бородой, в золотом пенсне, одетый в рясу и монашескую скуфейку.

– Какая встреча! – бросился к нему митрополит Александр.

Улыбнувшись, митрополит Сергий, а это был он, промолвил:

– Да уж, встреча!

Последний раз они виделись осенью 1922 г. Тогда Введенский был преуспевающим молодым протоиереем, заместителем председателя обновленческого Высшего церковного управления, а «старик» являлся членом этого управления. Теперь Введенский – не молодой и не такой уж преуспевающий – был первоиерархом Обновленческой церкви, а вошедший носил титул патриаршего местоблюстителя Русской православной церкви. Рядом с Сергием стоял петроградский товарищ юношеских лет Введенского – митрополит Киевский Николай (Ярушевич). Всем им теперь предстоял совместный долгий путь в неизвестность.

Наконец в 16:40 состав медленно отошел от перрона вокзала. За окнами продолжалась московская жизнь, а в вагоне уже думали о том, каков будет путь к конечному пункту и как скоро они туда доберутся. На перроне кто-то махал платком и утирал слезы, слышались возгласы прощания. Проплывали в окне военные, железнодорожники, обыватели… и никто не обращал внимания, никто не мог и догадаться, что поезд увозил на Восток руководителей религиозных организаций СССР.

Медленно, лишь иногда набирая скорость, состав шел с частыми остановками по Подмосковью. Один из участников переезда протоиерей А. П. Смирнов вспоминал впоследствии:

«Москва скрылась из глаз… Поезд пробегает дачные места… Задерживается долго в Раменском. На горизонте ежеминутно вспыхивают зарницы заградительного огня. В памяти оживают сообщения о бомбежке немцами многих пассажирских поездов…

Темная ночь. Приближаемся к Коломне. Близко Москва-река. Поезд идет по высокой насыпи. Допуская возможность присутствия во тьме врагов – диверсантов и десантников, поезд идет этим местом тихо, как бы шагом, и перед мостом через Москва-реку останавливается. Охрана, сопровождающая поезд, отправляется на разведку, и, наконец, поезд переходит на быстрый ход»[308].

Но тревожны были не только внешние обстоятельства продвижения состава. В ночь на 16 октября Сергию внезапно стало плохо: температура подскочила почти до 40 градусов, он бредил. В ожидании худшего больного причастили. Митрополит Николай, бывший в эти напряженные минуты рядом с Сергием, передавал потом слова митрополита: «Я готов к смерти. Да будет воля Божия во всем». Впервые тогда в вагоне прошелестело в воздухе имя возможного преемника митрополита Сергия – Алексий… митрополит Ленинградский.

Однако через день болезнь так же неожиданно отступила. Когда эшелон стоял в Пензе, приходил военный врач, осмотрел митрополита и сказал, что его здоровье опасений не вызывает и он может следовать далее. Понемногу успокоились и бывшие рядом с митрополитом Сергием люди. Но все же решено было испросить у властей разрешения изменить конечную точку маршрута на не столь отдаленный пункт. Был предложен Ульяновск, может, то была инициатива протоиерея Александра Смирнова, уроженца Симбирской губернии.

Поздно ночью 19 октября 1941 г., в воскресенье, эшелон наконец-то прибыл в Ульяновск, в то время небольшой приволжский провинциальный городок Куйбышевской области, принявший и продолжавший принимать тысячи и тысячи эвакуированных. Здесь практически не было заводов и фабрик, а для жителей по-прежнему диковинкой оставался автомобиль. Но с появлением эвакуированных заводов и учреждений, множества новых людей жизнь этого города резко преобразилась.

Городские власти, всего за пару дней получившие срочную телеграмму о направлении в Ульяновск эвакуируемых руководителей религиозных центров, судорожно искали для них хоть какие-то помещения. Город, являвшийся в то время одним из главных пунктов эвакуации, был переполнен предприятиями, организациями, учебными заведениями, работниками наркоматов и учреждений, воинских подразделений из Ленинграда и Москвы, Украины и Белоруссии, центральных областей России… Руководство горисполкома, ссылаясь на отсутствие открытых церквей и молитвенных домов, заикнулось было о «продвижении чуть далее» Ульяновска религиозных деятелей, но понимания не встретило и должно было озаботиться их размещением. Правда, представители евангельских христиан и Старообрядческой церкви не докучали властям, заявив, что найдут приют у своих единоверцев. Достаточно быстро съехали на частную квартиру и представители Обновленческой церкви[309].

Ульяновск. Обновленческие архиереи в эвакуации 1942-1943

[Из открытых источников]

Из воспоминаний заместителя председателя Ульяновского горсовета И. М. Солнцева

(записаны краеведом А. Блохинцевым)

«Когда Солнцев вошел в кабинет, то Погоняев (председатель президиума Ульяновского горсовета) страшно матерился, ходя по кабинету. В кабинете сидел полковник, вероятно, из госбезопасности. Погоняев возмущенно говорил, что ко всему тому, что разместили в городе, надо еще разместить “этих длинноволосых”, т. е. попов, а вернее, наместника патриарха с его синклитом. Нужно было открыть три закрытые церкви. Все это было поручено Солнцеву. Он поехал рассматривать помещения бывших церквей. На улице Водников, где был когда-то польский костел, на Куликовку и на кладбище, где была церковь (она и ныне есть). На улице Водников в здании было размещено общежитие завода Володарского, на Куликовке – ремонтная мастерская ПриВО по ремонту оборудования. Туда привозили обмундирование с раненых, залитое кровью. Там его выстирывали и ремонтировали. Кладбищенская церковь была пустая, свободная. Иконы, иконостасы, ризы и прочая церковная утварь находилась в складе горфо во дворе горисполкома на ул. Толстого. В течение суток нужно было освободить помещение на ул. Водников и на Куликовке. Особое сопротивление оказал при этом директор завода Володарского Елян. Его Солнцев вызвал к себе в горсовет, т. к. по телефону об этом говорить было невозможно. Елян приехал, но узнав суть дела – вспыхнул и не хотел выполнять указание о передислокации общежития (там было очень грязно, нары до потолка). Елян пошел к Гребню [первый секретарь ульяновского горкома ВКП(б)]. Последний вызвал Погоняева и Солнцева. После жесткого разговора Елян ушел и затем выполнил указание. Общежитие было перевезено, куда – Солнцев не знает. Мастерская по ремонту оборудования так же была переведена. Нужно было срочно эти помещения привести в порядок и передать церкви. Представителем наместника патриарха являлся какой-то гражданин с бородкой клинышком [очевидно, протоиерей Н. Колчицкий. – М. О.]. Подмышкой он носил портфель. С помощью 5-го треста помещения быстро были приведены в порядок и переданы в ведение этого гражданина. Ему же были выданы из склада горфо – иконы, ризы и вся церковная утварь. Ее хватило только на кладбищенскую и Куликовскую церкви. А в церковь, где был польский костел (на ул. Водников), население само принесло иконы, расшитые полотенца, их развесили над иконами. Так был декорирован кафедральный собор. Встал вопрос о размещении самого наместника патриарха. Его звали, кажется, Сергий. Свободных квартир и зданий в городе не было. Население города к этому времени возросло с 100 000 человек до 200 000 человек. Солнцев посоветовал гражданину с бородкой обратиться к верующим для подыскания квартиры. Через некоторое время этот гражданин доложил, что с квартирами все в порядке. Они были найдены где-то в районе улицы Водников».

Алексий Скала, протоиерей. Церковь в узах. История Симбирско-Ульяновской епархии в советский период (1917–1991 гг.). Ульяновск, 2007. С. 791–792.

С православными было сложнее: им требовались не только жилые и служебные помещения для многих лиц, но, что очень удручало власть, молитвенные помещения! Сверху был спущен приказ: открыть три церкви! Первые несколько дней по приезде Сергий и сопровождавшие его жили в вагоне, в котором прибыли из Москвы. Поначалу власти предложили для нужд Патриархии отдельный особняк, но от него пришлось отказаться из-за дальности расположения от центра и плохого с ним транспортного сообщения. Затем нашли небольшую квартирку в частном доме, куда Сергий и переселился.

Ульяновск. Воскресенская кладбищенская церковь

[Из открытых источников]

Историческая справка

Храм возводился в 1906–1911 гг. по проекту архитектора Ф. О. Ливчака в русско-византийском стиле, освящен 22 мая 1911 г. Газета «Симбирянин» писала: «Маленький, очень красивой архитектуры храм был переполнен народом, который также запрудил всю окружающую храм площадь». В июне 1930 г. с деревянной звонницы, расположенной вблизи храма, сняли колокола общим весом 88 пудов 22 фунтов (около 1420 кг). А еще через несколько лет Воскресенская церковь осталась единственной действующей в Ульяновске.

Митрополит Сергий пытался защитить общину от нападок властей и в марте 1940 г. назначил туда штатного священника Г. И. Кузнецова. В выданной ему в Патриархии справке за подписью Сергия Страгородского было записано: «Настоящая дана протоиерею Кузнецову Гавриилу Ивановичу в том, что он назначается штатным священником к Кладбищенской церкви г. Ульяновска Куйбышевской области. Состоит в общении с Московской патриархией и в священнослужении не запрещен».

Однако это не помогло, и через некоторое время церковь перешла к немногочисленной общине раскольников – «григориан». Но все же 2 августа 1941 г. храм был закрыт, как объясняла власть, ввиду распада «двадцатки» и отсутствия верующих, желавших взять его на попечение. После вывоза церковного имущества его планировалось передать коммунхозу «и сдать в аренду под засыпку хлеба Ульяновскому заготпункту Заготзерно». Но с эвакуацией в Ульяновск руководства Московской патриархии все кардинально изменилось. Церковь в короткое время была приведена в порядок, и в ней начались службы. Остается она действующей и в настоящее время.

Первое соборное богослужение с участием всех прибывших из Москвы в Ульяновск священнослужителей во главе с митрополитом Сергием состоялось 26 октября в Воскресенской церкви. Храм еще недавно принадлежал общине раскольников-григориан, но служивший в нем молодой иеромонах принес покаяние и вместе с общиной перешел в Патриаршую церковь. В течение октября – ноября здесь регулярно проходили богослужения. Однако по своим размерам и техническому состоянию церковь явно не подходила для архиерейских богослужений, на которые день ото дня собиралось все больше верующих, прослышавших о приезде в Ульяновск главы Православной церкви. Да и далековато она была от центра города, с которым связывал ее один трамвайный маршрут по улице Карла Маркса.

Начался поиск более подходящего церковного здания. Но это было трудно сделать, поскольку большинство из действовавших в городе до Октябрьской революции храмов и монастырей были снесены. Не пощадили даже Никольскую церковь, в которой 29 апреля 1870 г. был крещен Владимир Ульянов. Несколько церквей в историческом центре города, хотя и не были снесены, но бездействовали и были столь радикально переделаны, что и думать об их возрождении не приходилось.

Симбирск. Троицкий кафедральный собор. Открытка. Собор был снесен в 1936

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Симбирск. Никольская церковь. Закрыта в 1931, снесена в 1932

[Из открытых источников]

Метрическая книга симбирской Николаевской церкви с записью о рождении и крещении В. И. Ульянова (Ленина)

10(22), 16(28) апреля 1870

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 4. Д. 1. Л. 3 об.]

Историческая справка о костеле в г. Симбирске

Первые свидетельства о католиках в Симбирске относятся к 1840-м гг. В конце XIX в. их насчитывалось не более 300 человек: поляки, литовцы, немцы, по разным обстоятельствам, вольно или невольно, оказавшиеся здесь. В 1886 г. построена первая деревянная каплица (часовня). В 1894 г. завещанный одним из прихожан дом был перестроен в костел и освящен во имя Воздвижения Святого Креста Господня. Храм был сравнительно невелик. На площади в 100 с небольшим квадратных метров находились четыре деревянных алтаря и восемь скамей для прихожан.

Начиная с 1912 г. католики хлопотали о строительстве нового каменного костела, но этим планам не суждено было осуществиться. К тому же большая часть прихожан в годы войн и революций покинула Симбирск. Костел пришел в запустение. В феврале 1919 г. в метрической книге была сделана последняя запись, службы прекратились. Приходское имущество было разворовано, частью изъято властями. В 1931 г. община была официально снята с регистрации, а костел закрыт[310].

Симбирск. Римско-католический костел.

Открытка

1910-е

[Из открытых источников]

Кто-то вспомнил о некогда существовавшем в Ульяновске отдельно стоящем здании костела. Отец Александр Смирнов отправился на розыски. Действительно, нашли это здание на улице Водников, 15 (бывшая Шатальная). Двухэтажное деревянное здание, хорошо потрепанное жизнью, занимало в тот момент общежитие одного из эвакуированных заводов. Это было «лучшее из худшего», и Патриархия сочла здание (с примыкающим домиком священника и садом) наиболее подходящим для обустройства и размещения в нем и храма, и духовенства. Удачным было и расположение бывшего костела – в центральной части города, что делало его удобным для верующих.

Руководство завода вроде бы пыталось «сопротивляться», но пришли «люди из органов» и… помещение в 24 часа освободили. Власти предоставили рабочих и необходимые строительные материалы. Верующие в изобилии принесли в храм иконы, покрывала, церковную утварь. 24 ноября, в преддверии первого богослужения в новом здании, митрополит Сергий обратился к пастве с третьим патриотическим посланием «Близок час нашей победы». «У русских людей, у всех, кому дорога наша Отчизна, – говорилось в нем, – сейчас одна цель – во что бы то ни стало одолеть врага. У истинного патриота не дрогнет рука для истребления фашистских захватчиков. Сердце христианина для фашистских зверей закрыто, оно источает только уничтожающую смертельную ненависть к врагу»[311].

Любопытный факт, о котором тогда, конечно, никто не думал, – новое здание Патриаршего собора находилось в прямой видимости (700–800 метров) от дома на бывшей Стрелецкой улице, где родился Ленин. В нем с конца августа 1941 г. проживал находившийся в эвакуации в Ульяновске младший брат В. И. Ленина – Д. И. Ульянов со своей семьей. В годы войны в Ульяновске продолжал действовать дом-музей В. И. Ленина, расположенный на Московской улице в доме, которым владела в Симбирске семья Ульяновых в 1878–1887 гг. Сохранились сведения, что сюда в нерабочие дни музея привозили Дмитрия Ильича. К тому времени он перенес тяжелые операции и не мог самостоятельно передвигаться, почти все время находясь на автоматической инвалидной коляске, которую когда-то купил в Англии для его брата – В. И. Ленина нарком Л. Б. Красин. Часами ездил он по комнатам, которые для него были полны давно ушедших, но, убежден, живших в его памяти и сознании, образов[312].

Симбирск. Дом, где родился В. И. Ульянов (Ленин)

[Из открытых источников]

В одном из ульяновских архивов удалось найти свидетельство отношения партийных властей к посланию митрополита Сергия (Страгородского) «Близок час нашей победы», в виде белых листочков формата А-4, раздаваемых в храме во время богослужений. Горком партии недоумевал, призывал партийные ряды не забывать об «антирелигиозной пропаганде», намечал конкретные «контры» в отношении религии. Их понять можно, они впервые столкнулись с такой «религиозной пропагандой». Но все же дело до каких-либо запретов и уголовно-административных мер не дошло, и в последующем в Казанском и Воскресенском храмах звучала проповедь и распространялись послания митрополита Сергия.

30 ноября 1941 г. митрополит Сергий освятил как патриарший Казанский собор новую церковь во имя самой чтимой в бывшей Симбирской губернии Казанской иконы Божией Матери. Сам местоблюститель переселился 19 декабря в бывший домик ксендза при костеле, там же разместилась его канцелярия. Дом на улице Водников стал центром Русской православной церкви. Как писал протоиерей Александр Смирнов: «Митрополит Сергий, находясь далеко от Москвы – центра церковного управления, продолжал оставаться главным средоточением всей Русской церкви. Находящиеся в его административном ведении иерархи… ведя переписку с Блаженнейшим митрополитом, считали также своим долгом и лично посетить его в Ульяновске, чтобы испросить непосредственно его мудрых советов в деле управления своими епархиями, а пребывавший в это время в Москве и временно управляющий Московской епархией митрополит Николай Ярушевич при всяком необходимом случае вел переговоры с митрополитом Сергием по телефону, иногда по несколько раз в неделю. За всю историю город Ульяновск и верою живущие в нем не видели у себя такого стечения иерархов, как за время пребывания Блаженнейшего митрополита»[313].

В ноябре 1941 г. пустовавшая четыре года Ульяновская кафедра обрела своего архиерея. Им стал архиепископ Иоанн (Соколов). Находившийся до этого на покое по болезни (после освобождения из заключения), он прибыл в Ульяновск в небольшой свите митрополита Сергия в качестве его личного духовника. В августе 1942 г. архиепископ Иоанн был переведен в Ярославль, а потому с августа 1942 по август 1943 г. обязанности Ульяновского архиепископа исполнял сам митрополит Сергий.

Немалый вклад в патриотическое служение в годы войны внесли священнослужители и верующие Ульяновской области. Только от Ульяновского Казанского патриаршего собора в Фонд обороны было внесено около 100 тысяч рублей. За оказание помощи в построении танковой колонны имени Димитрия Донского и за патриотическую работу митрополит Сергий 5 июля 1943 г. пожаловал наперсный крест священнику с. Ивановка Чердаклинского района Константину Конареву.

Не так много осталось документальных свидетельств пребывания митрополита Сергия в Ульяновске. Молчат об этом и исследованные нами ульяновские архивы. Удивил и такой факт: просмотрев основную партийную газету этого периода «Пролетарский путь» (Ульяновская правда»), я не нашел ни одного (!) материала о пребывании митрополита Сергия в Ульяновске, о религиозной жизни в городе, о патриотическом вкладе верующих в Победу…

Как рассказывают очевидцы, патриарший местоблюститель сохранял обычный для себя распорядок дня, заведенный со дня монашеского пострижения: вставал в пять утра; вычитывал положенные правила; совершал часовую прогулку на свежем воздухе, рекомендованную ему врачами; затем завтракал и в девять часов утра начинал прием посетителей; затем – рассмотрение неотложных церковных дел. В три часа дня – скромный обед, а после небольшого отдыха – чтение поступавшей корреспонденции и подготовка ответных писем и церковных документов, чтение Библии – так называемый библейский урок. Вечером – скромный ужин, к которому приглашались все бывшие в тот момент в доме и за которым велись задушевные беседы. И так день за днем.

Особо любимым местом, где гулял митрополит Сергий в хорошую погоду и когда позволяло самочувствие, стали волжские откосы – Старый и Новый венцы.

Симбирск (Ульяновск). Новый венец. Открытка

Начало XX в.

[Из открытых источников]

В декабре 1941 г. враг был остановлен около Москвы, первые военные победы Красной армии похоронили надежды немецко-фашистских захватчиков на повторение европейского блицкрига. В освобожденных районах можно было воочию убедиться в том, какой «новый порядок» несли фашисты народам Советского Союза, в том числе и в отношении религии, верующих, церковных организаций.

Информация об этом была представлена митрополиту Сергию, и он спешил оповестить свою паству о том, что творилось на ранее оккупированных территориях: «Храмы разрушены. Взорван, например, единственный в своем роде памятник церковного зодчества, знаменитый храм в Новом Иерусалиме, копия храма Воскресения в Старом Иерусалиме. Взорван древний собор в Можайске. Множество церквей разрушено в Калининской области, в Верейском, Боровском и других районах; церкви, больницы и другие благотворительные и культурные учреждения преданы огню, причем в них заживо сожжены и лежавшие там больные, и раненые красноармейцы. По улицам расставлены виселицы с висящими на них трупами граждан, повешенных, по звериному обычаю фашистов, лишь “ради острастки населения”, иначе говоря, повешенных заведомо без личной вины. Все, что можно взять, разграблено, все, что можно осквернить и загадить, загажено с каким-то обезьяньим упоением»[314].

Сергий заботился о том, чтобы храмы открывались не только в Ульяновске, но и в примыкавших к нему пригородных селах. В одном из сохранившихся документов можно прочитать: «Протоиерею г. Москвы А. П. Смирнову. Поручаю Вам отправиться в село Полдомасово, принять ключи от местного храма, составить двадцатку и приступить к исполнению священнических обязанностей впредь до усмотрения».

Митрополит Николай (Ярушевич) –

митрополиту Сергию (Страгородскому)

22 февраля 1942 г.

Ваше Блаженство,

Блаженнейший Владыко

Все пятеро случайно съехавшихся в Москву архипастырей (я, А[рхиепископ] Алексий Палицын, А[рхиепископ] Алексий Сергеев, А[рхиепископ] Сергий Гришин и Е[пископ] Питирим) единодушно решили совершить сегодня, в неделю Православия, совместно Торжественную литургию в кафедральном соборе. Собор был переполнен до отказа. В служении литургии, кроме пяти архиереев, принимали участие 15 протоиереев (во главе с протоиереем Л. Сахаровым) и 5 протодиаконов. Перед многолетием я передал народу привет и благословение от Вашего Блаженства и прочитал телеграмму патриарха Христофора. За запричастным слово произнес Е[пископ] Питирим. После литургии мы, пятеро архиереев, отправили патриарху Христофору телеграмму, текст которой я прилагаю при сем в отдельном рапорте. Отправлением этой телеграммы я, быть может, превысил свои полномочия, Блаженнейший Владыко, так как мы адресовали ее главе автокефальной церкви, но ввиду исключительности переживаемого момента покройте это Вашей любовью, дорогой Владыко!

А[рхиепископ] Алексий Палицын до сих пор занят с утра до вечера сбором пожертвований на юбилейные подарки Красной Армии. Намеченная Вами сумма уже перевыполнена. Завтра утром мы все сдадим. А[рхиепископ] Алексий собирается выехать в Куйбышев приблизительно через недельку. А[рхиепископ] Алексий Сергеев будет ждать копии Вашего указа и толкует, кроме того, о каких-то личных делах, которые ему необходимо здесь выполнить. А[рхиепископ] Сергий и Е[пископ] Питирим ждут возможности выехать в свои епархии. Так как неизвестно, сколько времени придется пробыть Преосвященным в Москве, я временно причислил всех к храмам и для некоторого заслуженного пособия, и для пособия в путь.

Живем мы в Вашем уютном доме вчетвером. Готовит нам Лариса.

Отец Сергий Даев эти дни засиживается у нас до вечера, занят отчетностью о пожертвованиях на Красную Армию и подсчетом денег.

Видел сегодня за литургией Григ[ория] Петровича, который шлет Вам свой низкий поклон. В следующее воскресенье после литургии он придет к нам пить чай.

А[рхиепископ] Алексий не только сохранил всю сумму, какую Вы оставили ему, Блаженнейший Владыко, при отъезде, но и увеличил ее на 7 тыс.

Земно кланяюсь Вам, Блаженнейший Владыко! Помолитесь о нас.

Всем приветы от всех нас.

Вашего Блаженства нижайший послушник

М[итрополит] НиколайОтечественные архивы. 1994. № 2. С. 69–70.

Митрополит Николай (Ярушевич) –

митрополиту Сергию (Страгородскому)

23 июня 1943 г.

Ваше Блаженство,

Блаженнейший Владыко

Пользуюсь случаем послать Вашему Блаженству мой сыновний поклон и горячие пожелания крепкого здоровья на долгие годы!

Я уже писал Вашему Блаженству о том, что Великобританский посол, навестив меня, установил в беседе со мной месяцем приезда английской делегации (Англиканской церкви) – сентябрь. Состав делегации еще не определился, и он обещал мне сообщить об этом несколько позже, когда это выяснится.

Вчера мы совершали молебен о даровании победы (в Елоховском соборе). Народу собралось больше, чем в Пасху. Не вместившись в храме, народ окружил собор настолько, что было задержано трамвайное движение против храма. За молебном я прочитал Ваше обращение к верующим, а перед молебном произнес речь. В богослужении участвовало человек 40 священников и человек 15 протодиаконов. Мне сослужил епископ Димитрий. Первая половина молебна была заснята кино (съемка и запись звука), а затем волны народа, набившегося в храме, сбили с ног кинооператоров, да и так ток прервался. Патриотический подъем в храме был необычайный.

Я писал недавно Вашему Блаженству о том, что в личной жизни Копытова есть какие-то неясности (замешана женщина), и когда я проверю его семейное положение, я окончательно доложу Вашему Блаженству о его кандидатуре в монахи и епископство.

Епископ Питирим еще не вернулся из Воронежа. Ал[ександр] Павл[ович] Смирнов неудовлетворительно выполнил свою миссию: не привез списка храмов Ростовской епархии, всех послужных списков, списка духовенства; привез очень мало актов о разрушениях и издевательствах немцев, да и привезенные им акты оформлены не так, как я подробно его инструктировал. Его увлекла, видимо, внешняя сторона его поездки, и на дело он мало обратил внимания.

Дай, Господи, Вашему Блаженству крепких сил для дальнейшего славнейшего служения св. Церкви Христовой.

Посылаю с Ал[ександром] Павл[овичем] катетеры, но, к сожалению, в последнюю минуту оказалось, что не все, какие просил о. Николай. Но больше никак, при всех усилиях, здесь не найти. И шприца тоже никак не найти.

Примите мой земной поклон, Ваше Блаженство.

В первый половине июля мне опять придется совершить поездку, как члену Комиссии, по прифронтовым местам.

Братски целую владыку Варфоломея. Всех сердечно приветствую.

Вашего Блаженства нижайший послушник

М[итрополит] НиколайИсторический архив. 1995. № 1. С. 96.

В дом на улицу Водников поступала корреспонденция из епархий, правительственных инстанций и из-за рубежа; с докладами приезжали епископы, и здесь же совершались епископские хиротонии, проводились совещания органов церковного управления, намечались планы устроения церковной жизни в условиях военного времени; впервые оглашались послания митрополита к пастве, отсюда же направлялись полномочные представители патриархии в освобождаемые районы для устроения церковной жизни. Регулярно из Москвы поступали письма от митрополита Николая (Ярушевича), временно управлявшего Московской епархией и поддерживавшего необходимые контакты с правительственными и иными инстанциями, остававшимися в Москве. В письмах содержалась информация о наиболее важных событиях в жизни московских церквей, сборах на патриотические нужды. Все это позволяло митрополиту Сергию быть в курсе основных политических, военных и церковных проблем, откликаться на них своими посланиями и обращениями.

Сергий (Страгородский), митрополит Московский

Ульяновск. 1943

[Из открытых источников]

Послание патриаршего местоблюстителя, митрополита Московского и Коломенского Сергия (Страгородского) к духовенству и верующим, находящимся на временно оккупированной советской территории

13 декабря 1942

[РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 12. Д. 10. Л. 73–73 об.]

Митрополит Сергий морально поддерживал паству, оставшуюся на оккупированной территории, призывал верующих участвовать в партизанском движении и помогать ему. В послании от 13 декабря 1942 г. говорилось:

«Народ наш не думает отказываться от вас. Он не мирится с захватом ваших областей фашистами. Готовый на всякие жертвы ради родины, он не положит оружия, пока не прогонит врага вон. Поэтому и в оккупированных областях враг в общем встречает не покорность и малодушное прислужничество, а партизанскую войну, которая подтачивает с каждым днем его силы и доставляет ему беспокойства немногим меньше, чем война на фронте. Участник партизанской войны не только тот, кто с оружием в руках нападает на вражеские отряды. Участник и тот, кто доставляет партизанам и хлеб, и все, что им нужно в их полной опасности жизни; кто скрывает партизан от предателей и немецких шпионов; кто ходит за ранеными и пр. Помоги Бог и вам внести в общенародное дело все, что каждому посильно и подручно. Не дайте врагу чувствовать себя хозяином вашей области, жить в ней сытно и безопасно. Пусть и тыл для него не будет лучше фронта, где громит его наша Красная Армия, неуклонно гоня врагов все ближе и ближе к нашей западной границе. Уже не так далек день, когда вы будете радостно встречать ваших братьев-освободителей»[315].

В 1942 г. в Советском Союзе широко развернулось движение по сбору средств на строительство самолетов, торпедных катеров, танков и другого вооружения. На деньги советских граждан – колхозников, рабочих, комсомольцев, пионеров, молодежи было построено более сотни танковых колонн. Митрополит Сергий 30 декабря 1942 г. призвал паству присоединиться к общесоюзному движению и жертвовать средства на строительство особой танковой колонны – имени Димитрия Донского. «Пусть наша церковная колонна имени Димитрия Донского, – писал митрополит, – понесет на себе благословение Православной нашей церкви и ее неумолчную молитву об успехе русского оружия. Нам же всем даст утешительное сознание, что и мы не останемся стоять в стороне, что и мы по нашей силе и способности участвуем в святом деле спасения родины»[316].

5 января 1943 г. в газете «Правда» была опубликована телеграмма митрополита Сергия, направленная Сталину, с информацией о начавшихся сборах на строительство танковой колонны: «Сердечно приветствую Вас от имени Православной церкви. Молитвенно желаю в Новом году Вам здравия и успеха во всех Ваших начинаниях на благо вверенной Вам родной страны. Нашим особым посланием приглашаю духовенство, верующих жертвовать на постройку колонны танков имени Димитрия Донского. Для начала Патриархия вносит 100 тысяч рублей, Елоховский кафедральный собор в Москве – 300 тысяч, настоятель собора Колчицкий Николай Федорович – 100 тысяч. Просим в Госбанке открыть специальный счет. Да завершится победой над темными силами фашизма общенародный подвиг, Вами возглавляемый»[317].

Телеграмма, в которой патриарший местоблюститель, митрополит Московский и Коломенский Сергий Страгородский) поздравляет И. В. Сталина с 25-й годовщиной Октябрьской революции

7 ноября 1942

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 60. Д. 32. Л. 3]

Телеграмма И. В. Сталина патриаршему местоблюстителю, митрополиту Московскому и Коломенскому Сергию (Страгородскому) с благодарностью

25 февраля 1943

[РГАСПИ. Ф. 628. Оп. 1. Д. 224. Л. 64]

Послание патриаршего местоблюстителя, митрополита Московского и Коломенского Сергия (Страгородского) к пастве о сборе средств на строительство танковой колонны имени Димитрия Донского

30 декабря 1942

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 188. Л. 2]

Телеграмма патриаршего местоблюстителя, митрополита Московского и Коломенского Сергия (Страгородского) И. В. Сталину

1 января 1943

[РГАСПИ. Ф. 628. Оп. 1. Д. 224. Л. 59]

Телеграмма И. В. Сталина патриаршему местоблюстителю, митрополиту Московскому и Коломенскому Сергию (Страгородскому) об открытии счета Московской патриархии в Госбанке

5 января 1943

[РГАСПИ. Ф. 628. Оп. 1. Д. 224. Л. 58]

Телеграмма патриаршего местоблюстителя, митрополита Московского и Коломенского Сергия (Страгородского) И. В. Сталину о продолжении сбора средств на строительство танковой колонны имени Димитрия Донского

23 февраля 1943

[РГАСПИ. Ф. 628. Оп. 1. Д. 224. Л. 66]

Разрешение было дано, о чем также сообщалось в центральной прессе, и православные приходы начали перечислять средства в патриотические фонды. В последующем информация о патриотических взносах стала регулярно поступать в Московскую патриархию. В телеграмме главнокомандующему Красной Армией И. В. Сталину по случаю ее 25-летия патриарший местоблюститель сообщал о собранных за короткое время 6 миллионах рублей на постройку танковой колонны и о продолжении сбора необходимых средств[318].

По просьбе Всеславянского комитета борьбы с фашизмом митрополит Московский Сергий в 1942–1943 гг. обращался с воззваниями к православным церквам Европы, духовенству и верующим, солдатам из Греции, Югославии, Чехословакии, Румынии, сражавшимся на Восточном фронте.

Постоянной заботой митрополита Сергия было положение православной паствы и состояние церковной жизни на оккупированной территории. Подверглись жесткому осуждению действия тех немногих епископов, что вступили на путь сговора с немецкими оккупантами.

В марте 1942 г. обсуждался вопрос о церковной ответственности епископа Поликарпа (Сикорского), провозгласившего об образовании неканонической автокефальной Украинской православной церкви, опиравшейся в своей деятельности на содействие и поддержку немецких властей. Московская патриархия осудила раскольническую деятельность Поликарпа, за которую он подлежал лишению священства, а совершаемые им хиротонии признавались безблагодатными, распоряжения же в адрес православных приходов не подлежащими к исполнению. Немаловажным был тот факт, что позиция Московской патриархии нашла понимание и поддержку восточных патриархов, о чем они сообщили в специальных телеграммах.

Пасхальное послание митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия (Симанского) к духовенству и верующим оккупированной территории с призывом бороться в тылу врага и помогать партизанам

25 апреля 1943

[РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 956. Л. 1–1 об.]

В сентябре 1942 г. обсуждалось поведение четырех прибалтийских епископов, которые публично выразили поддержку немецким оккупантам, направив приветственное обращение Гитлеру. Позиция Русской церкви была выражена в Определении Московской патриархии. В нем от архиереев Прибалтики было потребовано объяснение по факту их политического выступления и принятие «мер к исправлению допущенного ими уклонения от линии поведения, обязательной для архиереев, состоящих в юрисдикции Московской патриархии».

В послании патриаршего местоблюстителя Сергия (Страгородского) православной пастве Прибалтики специально разъяснялась позиция в отношении проступков прибалтийских иерархов. Митрополита Сергия особенно возмутили заявления митрополита Сергия (Воскресенского) о «вынужденности патриотических заявлений» патриаршего местоблюстителя: «Прибалтийские архиереи (или те, кто водил их руками) пытаются набросить тень на меня: я-де пишу свои послания против фашистов и призываю народ на борьбу против них, принуждаемый к тому соввластью. Не буду напоминать, что наша Патриаршая церковь, начиная с покойного Святейшего патриарха Тихона и доселе, неизменно признает соввласть богоустановленной в СССР. Лично же для меня достаточно и одной любви к Родине и моему народу, чтобы и без чьих-либо просьб и тем паче принуждений всячески противиться фашизму и порабощению им нашей страны. Да будет же стыдно пытающимся свое малодушие спрятать под клеветническими выпадами против родной Церкви и меня, ее возглавителя»[319].

Определение № 12 от 28 марта 1942 г. патриаршего местоблюстителя с Собором русских архиереев по делу епископа Поликарпа (Сикорского)

[Правда о религии в России. С. 141–142]

Определение № 27 Московской патриархии по делу митрополита Сергия (Воскресенского)

22 сентября 1942

[РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 12. Д. 10. Л. 65]

Митрополит Сергий высказывался с осуждением и в отношении некоторых других иерархов и священников, оказавшихся на оккупированной территории и пошедших в услужение к немцам[320].

В годы вынужденной эвакуации в Ульяновске и сам митрополит Сергий, и бывавшие у него иерархи неоднократно обращались к теме восстановления патриаршества в Русской церкви. Они считали, что это не только будет возвращением к традиционно-каноническому устройству церкви, но и послужит росту авторитета русского православия за пределами СССР, а внутри страны поспособствует прекращению сохранявшихся остатков церковных расколов и течений. Не случайно же окружавшие в те годы Сергия люди не раз слышали от него: «Православная Русская церковь не всегда будет находиться в таком плачевном положении,.. мы еще доживем до времени ее расцвета и объединения». С начала лета 1943 г., когда явственно обозначился перелом в ходе войны, митрополит настойчиво ставил вопрос перед властями о своем возвращении в Москву. В последние дни августа такое разрешение было дано[321].

Митрополит Сергий и архиереи

Ульяновск

Июль 1943

[Из открытых источников]

31 августа поезд, на котором возвращался митрополит Сергий, прибыл на Казанский вокзал. Православные верующие Москвы с почетом встретили истосковавшегося вдали от своей паствы Первосвятителя. Присутствовавший при этой встрече епископ Молотовский Александр (Толстопятов) оставил описание возвращения Сергия в свой домик в Елохове:

«С нескрываемой радостью Блаженнейший вошел в свои скромные покои в Бауманском переулке. Все было ему любо, все по душе: и привычная мебель, и угольник с иконостасом, и портреты святителей на стенах, и живые лица любезных ему москвичей. Все располагало его к спокойствию и уюту, к уединенной молитве, к размышлениям и трудам. Иноческие подвиги прочно сложили монашеский быт Первосвятителя Русской Православной Церкви, и его душа не искала и не хотела ничего большего, ничего лучшего. Блаженнейший принципиально отрицал богатство и роскошь в личном имуществе, всю жизнь уклонялся от личной славы и не без труда уступил, когда перед ним развернулись перспективы ожидающих Русскую Церковь событий в ближайшие дни»[322].

Митрополиты Алексий и Николай сообщили Сергию Страгородскому, что «компетентные органы» предложили на ближайшие дни встречу со Сталиным. В состоявшемся обсуждении все были единодушны в том, что надо соглашаться и воспользоваться встречей для постановки наиболее животрепещущих вопросов церковной жизни: созыв Архиерейского собора, открытие церквей, монастырей, семинарий…

Великая Отечественная война потребовала мобилизации не только всех организационных, финансовых, материальных ресурсов, но и ресурсов моральных, духовных, патриотических. Для партийно-советского руководства еще со времен Всесоюзной переписи 1937 г. не было секретом, что значительная часть населения Советского Союза относила себя к категории верующих. В первые же месяцы войны выявилась неправильность и пагубность сформировавшейся в 1930-х гг. государственной политики в отношении религии и церкви. Иллюзии об успешном и повсеместном «преодолении» религии и о победе «безбожного движения» рассеялись, уступив место правде жизни – в стране насчитывались миллионы верующих, которые были несправедливо ограничены в возможностях свободно и открыто удовлетворять свои религиозные потребности. Существенным потенциалом влияния на эту категорию граждан могли быть действовавшие в стране религиозные организации и духовенство различных конфессий.

Молчаливое признание этого факта содержится в позиции государства, которое в течение первых двух военных лет фактически заняло позицию невмешательства в церковную жизнь страны. В результате разрешались общецерковные сборы средств и внекультовая деятельность; не чинились препятствия массовым богослужениям и церемониям; возобновлялась издательская деятельность церквей; признавались де-факто религиозные центры, и им разрешалось устанавливать связи с зарубежными религиозными организациями.

Впервые после двадцатилетнего перерыва в различных районах Советского Союза, хотя и без юридического оформления, но начали открываться церкви и молитвенные здания. К примеру, в 14 районах Ярославской области в 1942–1943 гг. стала функционировать 51 православная церковь, бо́льшая часть из них была закрыта в предвоенное время в административном порядке, без принятия соответствующих правовых решений, хотя ключи от зданий оставались в руках верующих.

На страницах официальной прессы (партийной и советской) появляются статьи о патриотической деятельности Православной церкви, а затем и обо всех других конфессиях, действовавших в СССР. В кинохронику, показываемую на фронте и в тылу, включались кадры церковных служб, обращения к бойцам Красной армии духовенства, крестные ходы, встречи верующими и духовенством с иконами советских солдат-освободителей.

Постепенно менялась и направленность деятельности авангарда антирелигиозного движения – Союза воинствующих безбожников. Если в первые месяцы войны функционеры-безбожники шлют в Москву панические сообщения о «реакционной деятельности духовенства и сект», то вскоре они перестают «пугать» власти «происками религий и церквей», и включаются в общую патриотическую работу, помогая верующим и духовенству в организации денежных и иных сборов в Фонд обороны страны. В лекционной работе уходит в прошлое антирелигиозная конфронтационная тематика, уступая место сообщениям о патриотической деятельности религиозных объединений и верующих, об отношении фашистов к религиям народов Советского Союза, о положении религий и церквей в странах антигитлеровской коалиции.

Абсолютное большинство религиозных организаций в Советском Союзе заняли патриотическую позицию и призывали свою паству к защите Отечества. Общим было и осуждение тех служителей культа, которые осознанно перешли на сторону врага, добровольно стали орудием идеологической пропаганды, помогая насаждать «новый порядок» на оккупированной советской территории.

По сложившейся довоенной традиции информацию о состоянии религиозных объединений в СССР собирал Наркомат внутренних дел (НКВД). Ему же было поручено это делать и в отношении религиозной политики немцев на оккупированной территории, о политической позиции религиозных центров, поведении духовенства и верующих на захваченной территории и в прифронтовых районах. Материалы поступали из самых различных источников: подразделений НКВД, разведывательных органов, действующей армии, партизанских отрядов, местных партийных и советских органов. Они обобщались и анализировалась в центральном аппарате НКВД, а затем уже наркомат доводил ее до правительства и ЦК ВКП(б), и он же выходил с инициативами по проведению тех или иных акций в отношении религиозных организаций во внутренних районах Союза ССР, на оккупированной советской территории и даже за пределами СССР.

К концу 1941 – началу 1942 г. отчетливо проявилась политическая значимость религиозного вопроса как для ситуации на оккупированной немцами территории, так и для внутриполитической обстановки в Советском Союзе. Она основывалась на наиболее больной проблеме: отношение Советского государства и немецких оккупационных властей к самой крупной религиозной организации – Русской православной церкви, члены которой оказались разделенными фронтом, и от их политической позиции во многом зависел исход войны.

Думается, что именно этим объясняется то, что Советское государство все в большей мере выделяло из общего числа религиозных объединений именно православные приходы, предоставляя им все большую степень свободы и разнообразия культовой и внекультовой деятельности.

Докладная записка НКВД в ЦК ВКП(б) о проведении Пасхи в Москве и в других городах

31 марта 1942

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 60. Д. 5. Л. 49а]

Несмотря на осадное положение в столице, на Пасху 1942 г. распоряжением коменданта Москвы было разрешено беспрепятственное движение по городу всю ночь. По данным Управления НКВД по Москве и Московской области, в действующих православных храмах на пасхальные богослужения собралось более 160 тысяч верующих. И, как отмечалось в справке управления, «верующее население и духовенство в связи с религиозным праздником Пасхи, а также полученным разрешением беспрепятственного хождения населения г. Москвы и районов Московской области в ночь с 4 на 5 апреля реагировало положительно»[323].

Православная церковь привлекается к участию в деятельности государственных и общественных организаций. 2 ноября 1942 г. митрополит Николай (Ярушевич) был приглашен в состав Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. Комиссии поручалось засвидетельствовать и учесть ущерб, причиненный оккупантами религиозным организациям страны, факты разрушения и осквернения культовых зданий, разграбления церковной утвари, издевательств, насилия и убийств духовенства и верующих. В написанных митрополитом докладах, статьях, сообщениях и публичных выступлениях передавалась страшная картина «разрушения и смерти», оставленная немецкими захватчиками на советской земле. Об этом и сегодня нельзя читать без боли и гнева.

Церковь приняла активное участие в работе Всеславянского комитета борьбы с фашизмом, призванного способствовать сплочению славянских народов, переходу их на сторону антигитлеровской коалиции, объединению усилий общественных, в том числе религиозных, антифашистских сил в странах со славянским населением. В распоряжение комитета предоставлялись материалы по темам «О свободе совести в СССР», «Бог благословляет народную справедливую войну против гитлеровских захватчиков», «Участие духовенства и верующих в помощи Красной Армии», «Немцы – злейшие враги христианства», авторами которых выступали митрополиты Алексий (Симанский), Николай (Ярушевич), архиепископы Лука (Войно Ясенецкий), Фотий (Топиро) и другие. Они печатались на страницах советских и зарубежных средств массовой информации, передавались по радио, распространялись в виде листовок на оккупированной территории и в странах антигитлеровской коалиции, в частях неприятеля и прифронтовой зоне.

В мае 1943 г. митрополит Николай (Ярушевич) впервые появился в президиуме III Всеславянского митинга в Москве. В своей речи, которая позже была опубликована, он призвал к единению славян в борьбе с общим врагом. В день двухлетия начала войны в особом послании «К братьям-славянам» митрополит Николай писал: «Братья-славяне! Приблизился час великих событий на фронтах. Предстоят решающие бои. Пусть не будет ни одного среди нас, кто бы не содействовал всеми своими силами и возможностями победному разгрому нашего общего ненавистного врага и на полях брани, и в тылу, и мощными ударами народных мстителей-партизан. Будем все, как один, в предстоящих битвах! С нами Бог, дорогие братья!»[324]

«Религиозный вопрос» имел и внешнеполитический аспект. Для союзников по формирующейся антигитлеровской коалиции вопрос о религиозной свободе в СССР был очень важным. Им всем надо было убедить свое население в необходимости выступить против Германии на стороне СССР, и сделать это можно было, лишь снимая или существенно сокращая общественные предубеждения против антицерковной политики внутри Советского Союза.

Планы президента США Ф. Рузвельта объявить войну Германии широко обсуждались в американском обществе и имели существенную поддержку. Однако они встречали и определенное противодействие. Как пример можно привести резолюцию американского Совета церквей Христа, в которой указывалось, что участие США в войне на стороне Советского Союза недопустимо, ибо Советский Союз – это «безбожное государство», где не обеспечена религиозная свобода. Опросы общественного мнения показывали, что, хотя большая часть американцев выражала надежду на победу СССР, но вместе с тем до половины из них выступали против оказания американской финансово-технической помощи советской стране.

Ф. Рузвельт в обращениях к руководству СССР призывал уделить внимание вопросу расширения религиозной свободы, сделать все, чтобы ею могли пользоваться самые широкие слои советского общества. Это, по его словам, позволило бы преодолеть отрицательное отношение сената к выделению средств на помощь СССР. Президент США поручил своему посольству в Москве собрать и представить материалы о реальном положении различных религиозных общин в СССР.

Прибывший в Москву в конце сентября 1941 г. посол А. Гарриман в беседах со Сталиным и Молотовым подтверждал заинтересованность США в либерализации религиозной политики в Советском Союзе. Его собеседники воспринимали это с пониманием. Советским послам в странах формирующейся антигитлеровской коалиции было предписано донести до общественного мнения этих стран, что в СССР религиозные свободы будут в значительной степени восстановлены.

Публикации последних лет дают основание предполагать, что именно в это время советское правительство вступило в определенные контакты с Русской церковью по вопросу делегирования в Америку представителя Русской церкви для информирования американской общественности о позиции церкви в войне и расширения ее контактов с американской общественностью. По просьбе власти митрополит Сергий представил справку об Американской епархии Русской православной церкви. Митрополит убеждал власть, что сохранение епархии имеет не только церковное, но и общественное значение в условиях войны, послужит «рассеянию разных недоразумений касательно и общей советской политики, и действий Московской патриархии»[325].

Сергий Страгородский считал необходимым направить в Америку в качестве заместителя экзарха митрополита Вениамина (Федченкова) одного из представителей Московской патриархии. Можно предполагать, что под этой кандидатурой подразумевался митрополит Николай (Ярушевич). Однако по не вполне понятным основаниям в визе со стороны США было отказано.

Корреспонденты американских изданий неоднократно встречались с представителями религиозных организаций в СССР, публикуя информацию о религиозной жизни в стране. В конце декабря 1941 г. корреспондент агентства «Ассошиэйтед Пресс» взял интервью у архиепископа Саратовского Андрея (Комарова). Корреспондента интересовали следующие вопросы: чем и как Церковь помогает государству в войне; каковы взаимоотношения Церкви с государством; существуют ли ограничения на деятельность церкви и открыты ли новые возможности для церковной деятельности[326].

К вопросу о религиозных свободах в России американский президент вновь обратился в последних числах декабря 1941 г., когда работал над проектом «Декларации 26 государств», которая должна была стать формальным завершением образования антигитлеровской коалиции. Рузвельт в разговоре с новым послом СССР в США М. М. Литвиновым предлагал и настаивал, чтобы в Декларацию было включено словосочетание «свобода религии». Советская сторона согласилась с этим, и в окончательный текст «Декларации Объединенных Наций», опубликованной в газете «Известия» 3 января 1942 г., были включены слова: «…будучи убеждены, что полная победа над их врагами необходима для защиты жизни, свободы, независимости и религиозной свободы [курсив мой. – М. О.]».

Необходимо подчеркнуть, что внешний фактор включал в себя и ряд других положений. Так, перед союзниками – Великобританией и США – стояла задача снять острый антисоветизм и нежелание поддерживать СССР в войне, широко распространенные среди лидеров крупнейших и авторитетнейших религиозных организаций и тем обеспечить общественную поддержку политики, направленной на сближение с СССР. Не сразу, но им это удалось, и таким образом вероисповедная проблематика способствовала укреплению межсоюзнических отношений.

К внешнему фактору относятся и поддерживаемые на дипломатическом уровне странами-союзниками по антигитлеровской коалиции возобновляющиеся и расширяющиеся контакты и обмен делегациями между религиозными организациями, с одной стороны, СССР, с другой – США, Великобритании, стран Ближнего и Среднего Востока. К этому следует добавить и тот факт, что немалое число религиозных организаций в этих странах активно выступили в поддержку борьбы Советского Союза с фашистской Германией: Англиканская церковь, восточные православные церкви, зарубежные епархии Армянской апостольской церкви, протестантские церкви, мусульманские и иудейские объединения.

Еще одним элементом «информационной кампании» СССР стало издание литературы о религиозной жизни в стране. В начале марта 1942 г. нарком внутренних дел Л. П. Берия в докладной записке на имя Сталина писал:

«Из официальных и агентурных источников известно, что немцы пытаются использовать Православную церковь и духовенство в своих захватнических целях. Оказывая через церковь влияние на население временно оккупированных территорий, немцы распространяют клеветнические измышления о положении Православной церкви в СССР, как, например, 9 февраля сего года германское радио сообщило о расправах и убийствах духовенства и верующих, якобы произведенных Красной Армией после освобождения города Можайска от фашистско-немецких войск. В связи с этим НКВД СССР считает целесообразным подготовить в ближайшее время и издать силами работников Московской патриархии книгу-альбом с материалами, изобличающими немцев в варварском отношении к Православной церкви и духовенству. Книгу-альбом предназначить для распространения в церковных кругах за границей, на территории, временно оккупированной немцами, а также и среди верующих в СССР»[327].

Сталин дал согласие, и в кратчайшие сроки книга была выпущена большим тиражом на нескольких иностранных языках. Она распространялась в европейских странах и США, сыграв существенную роль в изменении отношения населения этих стран к внутренней политике Советского Союза.

В канун первой годовщины нападения фашистской Германии на Советский Союз, 20–21 июня 1942 г., 15 тысяч религиозных общин США устроили особые моления за русских христиан, чтобы поддержать их в справедливой борьбе с агрессором и ширящееся в Америке движение в поддержку народов Советского Союза. По данным опроса Гэллапа, в Англии, например, уже в июле 1942 г. 62 % опрошенных считали, что Россия более популярна, чем США, а в 1943 г. «Святая Русь» стала в стране темой года[328].

Симпатии усилились после впечатляющих побед Красной Армии под Сталинградом зимой 1942/43 г. В годы войны авторитет СССР, несшего основную тяжесть в мировой войне, неизмеримо вырос во всех странах мира. Сочувствие к сражающемуся народу изменило в глазах мировой общественности и образ Советского государства в целом.

Докладная записка Л. П. Берии В. М. Молотову о подготовке книги-альбома «Правда о религии в СССР» (утверждена постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) 10 марта 1942 г.)

10 марта 1942

Подлинник. Машинописный текст, подписи – автографы Л. П. Берии, В. М. Молотова и И. В. Сталина

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 680. Л. 3–4]

План книги-альбома «Правда о религии в СССР»

10 марта 1942

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 680. Л. 5–8]

5 июня 1943 г. постановление Государственного комитета обороны «Об утверждении мероприятий по улучшению зарубежной работы разведывательных органов СССР» впервые отнесло религиозные организации за рубежом к категории интересов советской внешней разведки. Понятно, что это надо было делать в преддверии освобождения советской территории и развития внешнеполитических связей с союзниками и другими странами.

Таким образом, патриотическая позиция духовенства и верующих Русской православной церкви, других религиозных организаций вступала в противоречие со стереотипами тех социально-политических воззрений, которые насаждались официальной пропагандой в общественном сознании накануне войны. Верующие ожидали и требовали, чтобы государство сделало еще более решительные шаги навстречу Русской православной церкви и другим религиозным объединениям.

Задолго до 1941 г., определяя цели своей восточной политики, Гитлер написал в «Mein Kampf» о судьбе СССР: «Это огромное государство на Востоке созрело для гибели». В генеральном плане «Ост» достижение этой цели определялось путем «разгрома государства с центром в Москве и разгрома русских как народа», установлением «нового порядка» на огромной восточной территории. Исконные русские национальные центры Москва и Ленинград планировалось сравнять с землей.

Гитлеровская стратегия уничтожения СССР в ходе «молниеносной войны» во многом строилась в надежде на то, что тяготы жизни советских людей, имевшееся недовольство населения политическим режимом, в том числе его национальной и религиозной политикой, будут достаточными, чтобы стать своеобразными «союзниками» Третьего рейха в борьбе с большевизмом и Россией. Отсюда проистекало то внимание, которое уделялось в пропагандистских усилиях националсоциалистов национально-религиозным вопросам и теме религиозных свобод.

На оккупированной советской территории в качестве основного органа управления было создано рейхсминистерство восточных земель. Его возглавил Альфред Розенберг – идеолог нацистской партии, непосредственно занимавшийся церковными вопросами и являвшийся руководителем внешнеполитической службы НСДАП. На министерство возлагалась задача общего руководства проведением в жизнь религиозной политики нацистов.

На временно оккупированных советских территориях создавались новые административно-территориальные образования – рейхскомиссариаты: «Остланд» во главе с X. Лозе и «Украина» во главе с Э. Кохом. Они, в свою очередь, делились на округа, области, районы, уезды и волости. Через эти органы управления министерство намеревалось реализовывать свое видение церковной политики на Востоке.

Летом и осенью 1941 г. было принято множество официальных документов различных ведомств, которые непосредственно были призваны осуществлять партийную политику в отношении религии и церкви на Востоке, в том числе

● директива шефа полиции и СД Р. Гейдриха оперативным группам и командам полиции безопасности и СД от 2 июля 1941 г.

● указания министерства занятых восточных территорий военным организациям об отношении к религиозному вопросу на оккупированных территориях СССР от 3 августа 1941 г.

● приказ верховного командования вермахта, подписанный Кейтелем 6 августа 1941 г.

● оперативный приказ Главного управления полиции безопасности и СД № 10 «Отношение к церковному вопросу в занятых областях Советского Союза» от 16 августа 1941 г.

● циркуляр «О понимании церковных вопросов в занятых областях Советского Союза» Главного управления имперской безопасности от 1 сентября 1941 г.

● приказ командующего области тыла группы армий «Юг» о поведении войск в религиозном вопросе по отношению к гражданскому населению от 2 октября 1941 г.

● оперативный приказ № 13 Главного управления имперской безопасности «Теологические факультеты в занятых русских областях» от 15 октября 1941 г.

● директива Главного управления имперской безопасности «О разрешении церковного вопроса в оккупированных восточных районах Советского Союза» от 31 октября 1941 г.

Во всех этих документах определялся общий подход к религиозной политике применительно ко всем религиозным организациям на оккупированной территории. Учитывая роль православия, мероприятиям в отношении Русской православной церкви уделялось особое внимание. В своих стратегических замыслах руководство Третьего рейха ориентировалось на уничтожение Русской православной церкви как исторического и национально-культурного феномена русского и других православных народов СССР. Ее место должна была занять та самая «новая» религия и государственная церковь, планы создания которых вынашивались идеологами нацизма. На этом пути в отношении православных организаций предусматривалось:

– не препятствовать и не поощрять религиозной деятельности населения на местном уровне, хотя и не запрещать открытие церквей;

– не передавать в собственность приходских общин культовое имущество, предоставляя его исключительно только в аренду;

– не разрешать открытие православных духовных учебных заведений;

– не допускать объединения приходских общин под руководством единого религиозного центра, ориентирующегося на Москву;

– не допускать вхождения образующихся православных епархий в юрисдикцию Зарубежной церкви;

– не препятствовать развитию сектантства, противопоставляющего себя православию;

– требовать от православного духовенства политической лояльности к оккупационному режиму и воспитания в том же духе паствы;

– поощрять создание самостоятельных национальных православных церквей на территориях Прибалтики, Белоруссии и Украины;

– тщательно изучить деятельность «Живой» (обновленческой) церкви, не предоставляя ей возможности широкой деятельности, поскольку она рассматривалась как «орган советского правительства»;

– разрешать осуществлять религиозную деятельность в лагерях военнопленных на советской территории только лицам из числа военнопленных.

Оккупанты настойчиво «рекомендовали» священнослужителям в проповедях и во время церковных церемоний выражать верноподданнические чувства к Гитлеру и Третьему рейху, а также проводить специальные молебны за победу германской армии и «спасение родины» от большевиков. На оккупированной территории было вновь открыто порядка 6,5 тыс. православных храмов. Согласно данным советской разведки, они были переполнены верующими, в них совершалось большое количество религиозных обрядов, многотысячными были крестные ходы и молебны под открытым небом. Массовым тиражом издавалась религиозная литература, действовали семинарии и различного рода курсы по подготовке духовенства, в начальные школы вводился Закон Божий. И вместе с тем жестоко преследовались малейшие попытки духовенства привнести в жизнь общины элементы критического отношения к политической действительности на оккупированных территориях. Немецкие оккупационные власти, учитывая патриотические позиции патриаршего местоблюстителя, митрополита Московского Сергия, всячески препятствовали деятельности тех священников и приходов, которые заявляли о канонической подчиненности Московской патриархии. Запрещалось и преследовалось распространение (устное и письменное) каких-либо документов митрополита Сергия.

Сразу после завершения летней кампании 1941 г. в Берлине состоялось совещание под руководством шефа гестапо Мюллера. Доклады касались положения православия на Востоке и Балканах, взаимоотношения Православной церкви с иными христианскими церквами. Общая позиция была выражена одним из докладчиков, унтерштурмбаннфюрером СС Вандеслебеном, который подтвердил, что ни о каком воссоздании в завоеванном восточном пространстве «инфицированной большевизмом» Русской церкви не может быть и речи. Предлагалось во внутренней политике на Востоке делать все, чтобы поддерживать постоянное напряжение между католическими и православными приходами, всячески поддерживать религиозные меньшинства в противовес крупным церквам и, кроме того, максимально внедрять «достаточное количество доверенных лиц» в религиозные группы для получения информации и поддержания борьбы всех против всех.

В апреле 1942 г. Гитлер в кругу приближенных изложил свое видение религиозной политики на Востоке. Оно включало в себя

– насильственное дробление церквей;

– принудительное изменение вероисповедного статус-кво на оккупированных территориях;

– запрещение устройства каких-либо централизованных конфессиональных органов и центров;

– формирование «марионеточных» религиозных органов управления;

– использование религии и духовенства в собственных политических целях.

Русская зарубежная церковь надеялась, что с началом военной кампании против Советского Союза она будет призвана нацистским руководством к непосредственному участию в его религиозной политике на оккупированной территории.

В ожидании своего «торжественного въезда» на территорию Советского Союза «Карловацкая церковь» разрабатывала план восстановления организации высшей церковной власти в СССР. К числу схизматических организаций были отнесены обновленцы, липковцы, григорьевцы, с которыми не могло быть никаких контактов. Категорически были неприемлемы и какие-либо отношения с митрополитом Сергием (Страгородским), который, как считали «карловчане», изменил «православной вере в форме компромисса с безбожниками и подчинения им церкви». Было отказано и в праве какой-либо другой Православной автокефальной церкви, например, Константинопольской, участвовать в «устроении церковных дел в России». Единственной силой, могущей разрешить вопрос о высшем церковном управлении в России, называлась Зарубежная церковь, а ее глава митрополит Анастасий (Грибановский) должен был стать временным местоблюстителем патриаршего престола с поручением сформировать патриарший Синод и подготовить проведение Поместного собора (в Ростове или Ставрополе) для избрания патриарха Московского и всея Руси.

Но этим надеждам и планам Зарубежной церкви не суждено было сбыться. Германские власти посчитали политически более выгодным не допускать эмигрантское духовенство на советскую территорию, где у него, как они считали, не было серьезной социальной поддержки. Власти понадеялись на то, что православное духовенство и верующие «тихоновской» ориентации обладают достаточным запасом ненависти к коммунизму и советской власти и потому окажут содействие немецкой армии в выполнении ее «исторической миссии» – разгроме и уничтожении Русского государства, русского народа.

К осени 1942 г. стало ясно, что религиозное движение на временно завоеванной территории не вписывается в политические ожидания оккупантов. Им не удавалось разыграть «религиозную карту» в нужном политическом направлении. Война затягивалась, и оккупационным властям было необходимо считаться с религиозными объединениями как с долговременным фактором внутриполитической ситуации на Востоке. С одной стороны, надо было найти более эффективные способы и формы «включения» религиозных организаций в политическую поддержку властей; с другой – в отношении к ним было необходимо проявлять большую публичную лояльность и терпимость. Конечно, то была вынужденная, в силу складывающихся военно-политических обстоятельств, псевдотерпимость, и проявлялась она по-разному в рейхскомиссариатах «Остлан» и «Украина».

В Прибалтике, надеясь на максимальный политический эффект, оккупанты мирились с сохранением Прибалтийского православного экзархата под возглавлением митрополита Литовского Сергия (Воскресенского), который добровольно остался под немцем. В рамках своей религиозной деятельности митрополит Сергий ставил задачи сохранения единства в православной, но многонациональной среде и возрождения церковной жизни, в том числе за пределами экзархата – в оккупированных областях Северо-Запада РСФСР, где была организована Псковская православная миссия. Но необходимо подчеркнуть, что эта определенная свобода культовой деятельности признавалась немецкими властями исключительно на конкретных условиях, а именно: политическая лояльность; сотрудничество с военными и гражданскими властями и со спецорганами; публичное осуждение патриотической позиции митрополита Московского Сергия (Страгородского); поддержка коллаборационистов; призыв к населению о поддержке «нового порядка»; информирование органов власти о действиях партизан и лиц, сочувствующих им; вербовка людей на работу в Германию и в отряды власовской Русской освободительной армии. Обо всем этом как-то «забывают» все те, кто пытался и пытаются утверждать о «патриотическом» характере деятельности Миссии и митрополита Сергия (Воскресенского).

Митрополит Сергий (Воскресенский) в центре группы насельников монастыря и представителей немецких оккупационных властей

Псково-Печерский монастырь. 1943

[Из открытых источников]

Внутренние и внешние факторы, сложившиеся к лету 1943 г., предопределили шаги советского правительства в дальнейшем развитии государственно-церковных отношений. Властям необходимо было определить, в отношении какой из религиозных организаций будет сделан первый шаг в установлении официальных публичных связей. Собственно, на первом этапе речь могла идти только о русском православии, но либо о «сергиевской» («тихоновской») церкви, либо об Обновленческой церкви, возглавляемой митрополитом Александром Введенским. Сталин подошел к выбору с прагматической позиции.

Ареал распространения, число приходов Обновленческой церкви, а, следовательно, и количество верующих были несопоставимы с Патриаршей церковью. Да и за рубежом среди автокефальных православных церквей обновленцы не были признаваемы, воспринимались как «раскольники» и «узурпаторы власти церковной». В противоположность им «тихоновская» церковь имела широкую поддержку среди верующих. Зарубежные православные церкви именно ее рассматривали как наследницу тысячелетнего Русского православия и желали восстановления с ней отношений. Принимался во внимание и тот факт, что на оккупированных территориях немцы закрывали обновленческие храмы, обвиняя его духовенство в политической поддержке советских властей, и одновременно не препятствовали открытию «тихоновских» храмов и монастырей, полагая, что священники и рядовые верующие этой церкви, испытывая резкую антипатию к большевикам, положительно воспримут оккупационный режим.

Таким образом, политическая и религиозная ситуация в стране и за рубежом диктовала Сталину выбор в пользу «тихоновской» Церкви.

И. В. Сталин

1940-е

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1665. Л. 7]

В. М. Молотов

1940-е

[РГАСПИ. Ф. 421. Оп. 1. Д. 548]

Г. М. Маленков

1940-е

[РГАКФД. 4-10427]

Л. П. Берия

1940-е

[РГАСПИ. Ф. 421. Оп. 1. Д. 70]

Среди тех, кого Сталин допустил к обсуждению вопроса о взаимоотношениях государства и Православной церкви, были заместитель председателя Совнаркома СССР В. М. Молотов, начальник управления кадров ЦК ВКП(б) Г. М. Маленков, нарком внутренних дел Л. П. Берия, нарком госбезопасности В. Н. Меркулов. Надо было решить, какому органу поручить проведение новой религиозной политики. Первоначально мыслилось оставить это право за только что воссозданным (апрель 1943 г.) Наркоматом государственной безопасности СССР (НКГБ). Но останавливал тот факт, что перестроиться ему будет трудновато. К примеру, именно по требованию НКГБ в мае 1943 г. была запрещена такая форма патриотического служения Русской церкви, как шефство епархий над военными госпиталями, снабжение их продуктами питания, проведение концертов и посещение раненых бойцов представителями приходов и духовенством. Это расценивалось органами как недопустимые попытки «со стороны церковников входить в непосредственные сношения с командованием госпиталей и ранеными под видом шефства»[334]. К тому же среди религиозных организаций наркомат воспринимался как «наследник» ВЧК – ГПУ – ОГПУ. Для внешнеполитического имиджа СССР тоже было лучше вывести (если не совсем, то хотя бы внешне) религиозные организации из-под контроля спецслужб.

Докладная записка НКГБ о деятельности епископа Калужского Питирима (Свиридова)

17 мая 1943

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 188. Л. 13]

Докладная записка наркома госбезопасности В. Н. Меркулова А. С. Щербакову о реэвакуации из Ульяновска в Москву патриаршего местоблюстителя Сергия (Страгородского), обновленческого митрополита Александра (Введенского) и руководства Всесоюзного совета евангельских христиан

3 июля 1943

Автограф В. Н. Меркулова

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 188. Л. 18]

В конце концов, было решено для связи правительства с Русской православной церковью создать специальный орган. Тогда же родилась идея встречи Сталина с иерархами Русской православной церкви. К ней начали интенсивно готовиться. В канун планируемой встречи нарком госбезопасности В. Н. Меркулов активно ставил вопрос о возвращении в Москву из эвакуации руководителей религиозных центров, находившихся в тот момент в Ульяновске. В обращениях в ЦК ВКП(б) нарком, с одной стороны, отмечал «недовольство» митрополита Сергия Страгородского длительным пребыванием вдали от Москвы, его «опасение» быть отстраненным от руководства церковью, с другой – необходимость перемещения церковных центров в Москву связывал с предполагаемым приездом в СССР делегации Англиканской церкви и необходимостью активизации патриотической работы через церковные структуры на оккупированных территориях, где были открыты многие культовые здания.

Органами госбезопасности были собраны обстоятельные материалы о состоянии церкви, сведения о ее здравствующих иерархах, патриотической деятельности духовенства и т. д. С ними тщательно ознакомился Сталин, которого интересовали не только социально-политические взгляды церковных лидеров, но и подробности их личных судеб, быта и жизни в годы войны. Приведем выдержку из биографической справки на митрополита Сергия, подготовленную в недрах спецорганов:

«Как крупный церковный деятель широко известен в СССР и за границей. Владеет несколькими иностранными языками (японским, финским, английским, греческим, древнееврейским). Вступив на пост патриаршего местоблюстителя, мало чем отличаясь от предшественников в своих антисоветских взглядах, он, однако, резко отошел от политики демонстративной и открытой борьбы с Советской властью, провозгласив новую церковную политику на основе т. н. лояльного отношения к Советской власти. В этом сказалась некоторая прогрессивность митрополита Сергия. Осуществляя этот принцип, он вместе с тем стремится возродить церковь в прежних ее масштабах. С начала войны сам занял патриотическую позицию, организовал патриотическую деятельность во всей церкви и этой деятельностью руководит в настоящее время»[335].

Судя по всему, предстоящая встреча должна была стать первым шагом к налаживанию постоянных взаимоотношений между Русской православной церковью и Советским государством. Параллельно шли поиски того, кто мог быть назначен на пост вновь создаваемого государственного органа по связям с Московской патриархией.

…Самолет летел над самым лесом, почти касаясь верхушек деревьев. Дождь, облака, скрывавшие луну, заставляли летчиков чертыхаться и напряженно всматриваться во мглу. Однако условного огня все не было. Но вот налетевший порыв ветра на короткое время разогнал тучи, и внизу, справа, показались костры.

Спустя несколько минут в землянке, где располагался штаб партизанских отрядов на Украине, посланник с Большой земли передавал почту – всего один пакет. Раскрыв его и быстро пробежав глазами текст, командир бросил посыльному:

– Полковника Карпова в штаб! – Повернувшись к присутствующему здесь же летчику, добавил: «Обсушитесь у огня, чайку партизанского попейте».

Вскоре в землянку торопливо спустился моложавый, плотно сбитый, с приятным открытым лицом военный.

– Товарищ командир, полковник Карпов по вашему приказанию прибыл, – отрапортовал он.

– Садись, полковник. Знаю, ты с группой только что вернулся с задания, но, – командир указал на летчика, – ситуация резко изменилась. Короче, пришел приказ – быть тебе срочно в Москве.

– Товарищ командир, – подал голос летчик, – ночь на исходе… нам бы в путь, времени в обрез, да и погода…

– Ну что же, давай прощаться, Георгий Григорьевич, может, свидимся когда-нибудь.

На исходе дня 5 августа 1943 г. Карпов входил в здание Наркомата госбезопасности на Лубянке. В приемной его уже ждали и сразу же провели к наркому В. Н. Меркулову. Разговор был краток, но конкретен.

– Полковник, вам предстоит вернуться в центральный аппарат наркомата и вновь возглавить отдел по борьбе с церковно-сектантской контрреволюцией. Хотя, признаюсь, придется над названием подумать, да и направление работы… будет несколько иным. Но об этом в другой раз. Сейчас о главном. В директивных органах принято решение официально легализовать религиозно-церковную жизнь в стране. С этой целью обсуждается вопрос об органе, которому будет поручено это дело. Что это за орган и каковы его полномочия, пока полностью не определено. Хотя суть ясна: быть опосредующим звеном между правительством и Православной церковью. Но Вы его и возглавите, и доработаете все, что необходимо. Вам дается ровно месяц, чтобы вникнуть во все проблемы Православной церкви в стране и за рубежом. Через тридцать дней будете представлены Верховному и дадите все необходимые пояснения о Церкви и работе нового органа.

На одном дыхании изложив перспективы, нарком наконец остановился. После паузы спросил:

– Вопросы есть?

– В чьем непосредственном подчинении я буду находиться?

– В моем и только моем.

– Будет ли мне придан оперсостав?

– Для начала можете отобрать себе троих. Дальше видно будет.

– Допуск к текущей информации и к архиву?

– Без ограничений, вас уже ждет рабочий кабинет, машина и все необходимое на первое время. – Нарком встал и, крепко пожимая подчиненному руку, произнес напоследок: «За работу, полковник. Это твой шанс. Желаю удачи!».

Пожалуй, еще никогда за свою 45-летнюю жизнь Карпов не работал так напряженно. Поиск, сбор и обобщение информации о положении Православной церкви в стране и за рубежом, на оккупированной территории, в европейских странах, на Ближнем Востоке. Обработка сведений, поступающих в НКГБ из партизанских отрядов и действующей армии, от подпольщиков и нелегалов, из самых различных источников информации за рубежом. Перехваты радиопередач немецких радиостанций и их союзников. Чтение церковных изданий, советской и иностранной прессы. И встречи, встречи, встречи – со всеми, кто мог дать сколько-нибудь полезную информацию о Православной церкви, иерархах, духовенстве, активистах-мирянах.

Карпов со своими сотрудниками негласно посетил все действующие в Москве и ближнем Подмосковье храмы как православные, так и обновленческие. Обошел он и все мало-мальски известные православные соборы и монастыри, закрытые в разные годы, проверяя собранную информацию о их состоянии и использовании.

К началу сентября все три иерарха – Сергий (Страгородский), Николай (Ярушевич) и Алексий (Симанский) были в Москве. После церковных служб они собирались в маленьком деревянном домике в Бауманском пер., 6, где располагалась Московская патриархия. Здесь они общались, обсуждая насущные проблемы. В один из таких вечеров раздался телефонный звонок. Митрополит Николай подошел к аппарату, поднял рубку:

– Митрополит Николай слушает.

Громкий, по-военному сухой, четкий и незнакомый голос проговорил:

– По нашим сведениям здесь, кроме Вас, проживают митрополиты Сергий и Алексий. Так?

– Да.

– Где они?

– Мы все вместе… здесь… разговариваем… А кто говорит и что, собственно, случилось?

Но в ответ он только услышал: «Не отлучайтесь, к вам придут».

Действительно, спустя полчаса в дверь позвонили. Иподиакон Сергия Страгородского открыл дверь. На пороге стояли три человека.

– Где митрополиты? – прямо с порога поинтересовался один из них.

– В доме.

Спрашивавший по-хозяйски вошел внутрь дома, двое других остались у дверей снаружи дома.

– Вот здесь можно повесить плащ.

– Спасибо – прозвучал вежливый ответ. Мимоходом взглянул в зеркало и, поправив галстук, вошел в комнату. Взволнованные митрополиты стояли вокруг стола.

– Владыка, к Вам, – едва успел промолвить иподиакон.

– Прошу прощения за поздний визит. Разрешите представиться: Карпов Георгий Григорьевич, исполняю поручение правительства. Буду краток. В правительстве есть намерение предоставить Патриархии более комфортное здание, а мне поручено узнать о нынешних нуждах и потребностях Православной церкви. О, вы чаевничаете? Простите. Карпов отошел в прихожую к своему плащу. Вернувшись, поставил на стол пакет, из которого посыпались печенье, конфеты, шоколад, лимон… – простите, маленькое угощение.

Митрополиты постепенно приходили в себя от столь неожиданного визита, вежливость и обходительность гостя заметно их успокоили. И хотя гость повторял, что пришел ненадолго, не хочет никого утомлять, но… разговор затянулся на час. Зато казалось, что обо всем вспомнили и основные «нужды» обозначили. Уже уходя, гость попросил: «Будьте завтра, часиков в 6–7 вечера на месте, как и сегодня. Все трое».

Вечером в субботу, 4 сентября, митрополиты после утренней службы в Елоховском вновь собрались в домике в Бауманском переулке…

А в это время далеко от Елоховского собора и Бауманского переулка разворачивались события, напрямую затрагивавшие всех и каждого верующего человека и в целом Православную церковь.

Полковник госбезопасности Г. Г. Карпов стоял у окна своего служебного кабинета. Осенний дождь, словно ситцевой занавеской покрывал стекло, но еще можно было разглядеть на привычном месте, пусть и в камуфляже, кремлевские башни и стены.

Со слов комиссара госбезопасности он знал, что оттуда должен последовать вызов к Верховному и там будет необходимо назвать имя возможного нового патриарха Московского.

На зеленом сукне стола лежали подготовленные краткие справки о кандидатах на патриарший престол: митрополит Киевский Николай (Ярушевич), митрополит Ленинградский Алексий (Симанский) и митрополит Московский Сергий (Страгородский).

Зазвонил аппарат.

– Полковник Карпов… – скорее утвердительно, чем вопросительно, произнес незнакомый голос в трубке.

– Так точно. Слушаю.

– Можете выезжать. Маршрут изменен, Вас ждут на Ближней даче.

Ближняя дача И. В. Сталина

[Из открытых источников]

В точно назначенный час Карпов входил в дом. Дежурный молча открыл дверь и провел в кабинет. В глубине, за столом, сидел Сталин. Подняв голову на звук открываемой двери, он сосредоточенно смотрел на вошедшего. Затем рукой показал на один из стульев. Перед Сталиным лежали документы из личного дела Карпова, а также материалы о Православной церкви и ее руководителях. Сталин начал сразу же по делу:

– Что собой представляют митрополит Сергий и другие архиереи? Каков их авторитет среди православных верующих, отношение к власти?

– Старший из всех митрополит Сергий Страгородский: и по возрасту, и по авторитету. Живет скромно. Лоялен. Остальные во всем ориентируются на него. При их службах храмы полны народа. Много говорят патриотических проповедей, собирают деньги в патриотические фонды. На это же агитируют паству.

– Кто у нас был последним патриархом?

– Тихон, Московский и всея России.

– Как его избирали?

– На Поместном соборе, в ноябре семнадцатого года.

– Как живут Православные церкви на Балканах, на Ближнем Востоке? Имеется ли связь с ними у нашей церкви?

– Достаточной связи нет. Поступают отдельные послания и информации. Но наладить это возможно и необходимо, поскольку Православие в этих районах имеет сильные исторически обусловленные позиции в обществе и в государственных сферах. Русская православная церковь до революции там была неплохо представлена. Память о ней жива, и многие хотели бы возродить отношения на постоянной основе.

Отчетная карточка Г. Г. Карпова на партбилет № 0555507

29 июня 1936

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 99]

Регистрационный бланк Г. Г. Карпова на партбилет № 00188710

10 июня 1954

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 107]

Хотя вопрос о назначении Карпова был предрешен, Сталин все же задал анкетные вопросы:

– Национальность?

– Русский.

– С какого года в партии?

– С 1920 г.

– Образование и почему знаком с церковными вопросами?

– Высшее, на протяжении ряда лет занимался «церковно-сектантскими» делами[336].

Немного помолчав, как бы усваивая сказанное собеседником, Сталин продолжил разговор:

– Есть мнение, что нужно плотнее и на постоянной основе работать с Церковью и дать согласие на избрание патриарха. Кроме того, предполагается создать специальный орган, который бы осуществлял связь с ее руководством. Какие у вас есть предложения?

– Товарищ Сталин, по первым двум вопросам – согласен. Но по последнему предложению не готов дать развернутый ответ.

– Не готовы… А мы… – Сталин повел головой в сторону, и только сейчас Карпов увидел сидящих у стены Л. П. Берию и Г. М. Маленкова, – выдвигаем Вас в качестве руководителя этого органа…

– Но, – поторопился завершить фразу Карпов, – но… может, вернуться к опыту прошлого и организовать при Верховном Совете отдел по делам культов?

– Сейчас это делать не следует. Речь должна идти не о Верховном Совете, а о правительстве, Совнаркоме. А вот что при нем… Совет или комитет, мы и должны определить… Вы как считаете?

– Затрудняюсь, товарищ Сталин.

– Тогда так… При Совнаркоме организуем совет, назовем… Совет по делам Русской православной церкви. На него будет возложено осуществление связей между правительством Союза и патриархом. Совет самостоятельных решений не принимает, докладывает и получает указания от правительства. – А как вы думаете, – вновь повернулся Сталин в сторону Маленкова и Берия, – может, следует принять митрополитов в Кремле? Вопрос и к вам, товарищ Карпов.

– Надо бы, – подали голос Берия и Маленков.

– Я тоже «за», – добавил Карпов.

– Хорошо, все «за», значит, пора реализовать. Сталин вопросительно посмотрел на Карпова: «Хорошо, хорошо… Так вы согласны с новым назначением?»

– Я солдат партии и народа. Выполню все, что будет поручено.

– Раз так, делайте свое первое предложение. Кто будет у нас патриархом?

Карпов достал из папки пакет и, передавая Сталину, четко и громко произнес:

– Сергий, митрополит Московский!

Помня наставление Меркулова проявлять понимание и инициативу, не тушеваться, Карпов понял, что наступает момент его «боевого крещения» в новой должности. Он подошел к телефонному аппарату, набрал уже известный ему номер телефона в квартире митрополита Сергия.

…Елохово. Дом митрополита Сергия Страгородского… Субботний день 4 сентября подходил к вечеру… Все три митрополита были заняты обычными делами… Разговор вроде бы шел обо всем, но каждый прислушивался: не зазвонит ли телефон, как обещал вчерашний вечерний посетитель… Наконец телефон зазвонил! Сергий Страгородский поднял трубку. Вежливый и показавшийся знакомым голос проговорил:

– С вами говорит представитель Совнаркома Союза ССР. Правительство имеет желание принять Вас, а также митрополитов Алексия и Николая, выслушать ваши нужды и разрешить имеющиеся у вас вопросы. Правительство может принять вас сегодня же, через час-полтора. Если это вас не устраивает, то прием может быть организован завтра, в воскресенье, или в любой день следующей недели.

– Спасибо, что правительство сочло возможным о нас побеспокоиться. Мы принимаем предложение и готовы прибыть на встречу сегодня же.

Спустя несколько часов, когда город растворился в осенней темноте и в светомаскировке, а на улицах практически уже не было никого, правительственный лимузин подкатил к незаметному деревянному домику в Бауманском переулке. Казалось, здесь уже ждали, тотчас из дверей вышли митрополиты Сергий, Алексий и Николай, сели в машину, и уже через 15 минут она въезжала в Троицкие ворота Кремля. Водитель, ориентируясь на едва видные белые полосы на асфальте, подкатил вплотную к зданию, где размещался Совнарком и прочие правительственные учреждения, проживали партийные и советские руководители.

Поднявшись в сопровождении красноармейца по лестнице на второй этаж, митрополиты остановились пред столиком, за которым сидел дежурный, тотчас же поднявшийся при приближении необычных посетителей. Откуда-то из-за угла вдруг появился А. Н. Поскребышев, личный секретарь Сталина, жестом приглашая подойти к одной из дверей, которую он открыл и впустил митрополитов в кабинет. К открывающимся дверям уже шел хозяин кабинета – И. В. Сталин. Он поздоровался с каждым за руку и пригласил к общему столу. Когда все сели, представил гостям присутствовавших здесь же Молотова и Карпова[337] и начал разговор с необычными гостями.

– Правительство Союза знает о проводимой вами лично и приходскими общинами на местах патриотической работе в церквях с первого дня войны. В Совнарком, да и в другие центральные органы приходит немало писем в поддержку патриотической линии церкви, духовенства и верующих. Война есть война, жить, конечно, всем трудно, проблемы есть у всех. Есть они, убежден, и у Православной церкви. Хотел бы услышать от вас, уважаемые гости, о назревших личных и общественных, но неразрешенных вопросах.

– Да, есть у церкви, – митрополит Сергий первым вступил в разговор, – такие… и наиболее назревший о центральном руководстве церкви. Синода нет с 1935 г. Я почти 18 лет являюсь патриаршим местоблюстителем… и при малом числе помощников управляю церковными делами. Думаю, настала пора церкви обрести законного возглавителя – патриарха.

– Как будет называться патриарх? Когда может быть собран Архиерейский собор и нужна ли какая помощь со стороны правительства для успешного проведения Собора? – спросил Сталин, ничуть не удивляясь прозвучавшей просьбе.

– Вопрос о титуле мы предварительно обсуждали и полагаем правильным, чтобы он звучал так: «Патриарх Московский и всея Руси». С Собором, думаю, в месяц управимся.

Улыбнувшись, Сталин спросил: «А нельзя ли проявить большевистские темпы?» – Обернувшись к Карпову, добавил: «Как вы думаете?» Тот заметил: «Если можно было бы помочь самолетами для быстрейшей доставки епископата в Москву, то Собор мог бы быть собран и через 3–4 дня».

– Тогда, – завершил разговор по этой теме Сталин, – будем ориентироваться на 8 сентября. Как бы что-то вспомнив, добавил: А средства на его проведение нужны? Если нужна какая помощь со стороны правительства: деньги, транспорт, помещения, то скажите, и мы все предоставим.

– Нет-нет, – поспешил ответить митрополит Сергий, – денег не требуется, у нас все есть.

– Товарищ Сталин, – вновь вступил в разговор Сергий, – наши церкви нуждаются в пастырях, а их у нас очень и очень мало… не хватает. К тому же и готовить их негде, все духовные школы не работают.

– Так, открывайте академии, семинарии… – отвечал Сталин. – Готовьте кадры.

– Нам можно было бы начать и с богословских курсов… на первых порах, – отвечал митрополит Сергий.

Его поддержал митрополит Алексий: «Для открытия Духовной академии или семинарии у нас еще очень мало сил и нужна соответствующая подготовка, когда Церковь будет иметь соответствующий опыт работы с богословскими курсами, встанет этот вопрос, но и то организационная и программная сторона семинарий и академий должна быть резко видоизменена».

– Да вы не подумайте, что я против, – воскликнул Сталин. – Поступайте, как хотите, это дело ваше. Если сегодня удобнее богословские курсы, то начинайте с них. Но помните, что правительство не имеет возражений против открытия семинарий и академий.

– А еще, – продолжил Сергий, – нам нужен церковный журнал.

– Так выпускайте, – как о чем-то само разумеющемся сказал Сталин.

Быстрое положительное разрешение основных проблем бытия церкви прибавило смелости спутникам митрополита Сергия. Они наперебой заговорили о необходимости открывать церкви, поскольку их уже много лет не открывают, а требования об этом со стороны верующих идут со всех сторон…

– Так предлагайте и откроем, препятствовать не будем, – коротко ответил Сталин.

Тотчас же были подняты вопросы о праве приходов и епархий отчислять некоторые суммы для содержания Патриархии и Синода: об организации свечных заводов и прочих необходимых церкви мастерских, о предоставлении духовенству отсрочек от армии и уменьшении налогообложения…

На все Сталин отвечал утвердительно и лишь повторял, что церковь может рассчитывать на всестороннюю поддержку правительства во всех вопросах, связанных с ее организационным укреплением и развитием внутри СССР. Как бы «закрывая» эту тему, он сказал, обращаясь к Карпову:

– Надо обеспечить право архиерея распоряжаться церковными суммами. Не надо делать препятствий к организации семинарий, свечных заводов и т. д.

Затем И. В. Сталин, обращаясь к трем митрополитам, поинтересовался:

– Вот мне доложил т. Карпов, что Вы очень плохо живете: тесная квартирка, покупаете продукты на рынке, нет у Вас никакого транспорта. Поэтому правительство хотело бы знать, какие у Вас есть нужды и что Вы хотели бы получить от правительства.

– Если это возможно, – проговорил Сергий, – то мы просили бы предоставить для размещения Патриархии и проживания патриарха игуменский корпус в бывшем Новодевичьем монастыре.

– Нет, это не годится. Товарищ Карпов там был и все осмотрел. Корпус неблагоустроенный, сырой, холодный, требует капитального ремонта. А мы хотели бы вам предоставить обустроенное и подготовленное помещение немедленно. А потому завтра же в ваше ведение перейдет для размещения в нем Патриархии особняк по адресу Чистый переулок, дом пять. – Заметив на лицах собеседников тень недоумения и тревоги, Сталин, понимая, чем это вызвано, сказал: Это советское здание, в нем лишь временно размещался до войны немецкий посол в СССР Шуленбург. Да и к тому же предоставлено будет вам и все находящееся в нем имущество, и прилегающая к дому территория.

В этот момент в кабинет вошел А. Н. Поскребышев и положил на стол план усадьбы, о которой зашла речь. Он хотел было уйти, но Сталин остановил его словами:

– Александр Николаевич, дайте нам небольшое пояснение по плану.

– Иосиф Виссарионович, архивистами к плану подготовлена обстоятельная записка. Если позволите, зачитаю выдержку?

– Пожалуйста.

Поскребышев нашел в пачке документов нужные ему листы и зачитал:

– Главный корпус усадьбы представляет собой одноэтажный деревянный дом на каменном фундаменте, с мезонином и антресолями. На первом этаже тринадцать светлых комнат, четыре темных чулана и коридор. Деревянная лестница ведет в мезонин, в котором темная комната и три светлых. Полезная площадь особняка была увеличена устройством антресолей – низких помещений в полуэтаже над помещениями первого этажа. В антресолях четыре светлые комнаты, имеющие одиннадцать окон, выходящих во двор. В каменном подвальном этаже находятся помещения людской, кухни, столовой и поварской. Дом имеет печное отопление, водопровод и канализацию. За главным зданием есть небольшой сад и хозяйственный двор с двумя каменными амбарами и служебными постройками: конюшнями, погребами, кладовыми, сторожками и дворницкими.

– Так как, подходит? – улыбаясь и обращаясь сразу ко всем иерархам, спросил Сталин.

– Да-да, вполне…

– Тогда еще мы прибавим для нужд Патриархии два-три легковых автомобиля.

Свертывая план и собирая документы и материалы, Поскребышев как бы невзначай бросил: «Одной из последних владелиц усадьбы была Мария Протопопова, и фронтон фасада главного дома, выходящий в переулок, украшен ее вензелем “МП”, но теперь он может получить и другое толкование».

Москва. Храм Успения Богородицы на Могильцах

[Из открытых источников]

Москва. Усадьба М. Протопоповой (Чистый пер., д. 5)

[Из открытых источников]

Историческая справка

История дворянской усадьбы в Чистом переулке, д. 5 начинается в XVIII в., когда здесь обосновался капитан А. А. Обухов. По его фамилии и переулок носил некоторое время наименование «Обуховский» и «Обухов». В 1796 г. этот участок земли перешел к дворянской семье Офросимовых. С 1805 г. владельцем был генерал-майор П. А. Офросимов (1752–1817), а после его смерти – супруга, А. Д. Офросимова (1753–1826). В 1856 г. владение от сына П.А. и А. Д. Офросимовых – А. П. Офросимова перешло к генерал-майорше В. С. Ершовой, в 1877–1899 гг. оно находилось в собственности потомственных почетных граждан Баклановых.

Конечно, за эти годы и десятилетия облик усадьбы претерпевал изменения, особенно существенные после московского пожара 1812 г. На пепелище возникла по проекту архитектора Ф. К. Соколова типичная старомосковская усадьба: главный дом в глубине владения, два флигеля по бокам… Дома то расширялись, то перестраивались их части, то надстраивались мезонины, то украшались внешними архитектурными деталями – портиками уличных фасадов с балконами. Менялась и внутренняя планировка, интерьеры.

Можно сказать, что свой нынешний вид усадьба получила в самом конце XIX в., когда ее владелицей стала М. И. Протопопова (1849–1923). Как это было принято в то время в купеческих семьях, домовладение на ее имя записал муж, мануфактур-советник, почетный гражданин С. А. Протопопов (1843–1916), приобретя ее за 239 тысяч рублей у семьи разорившегося фабриканта-текстильщика Н. Е. Бакланова (1837–?). Долгие годы С. А. Протопопов был старостой храма Успения Пресвятой Богородицы на Могильцах, располагавшегося неподалеку от дома.

С. А. Протопопов, крупный московский предприниматель и банкир, был известен в городе как щедрый благотворитель: на его средства были построены и содержались убежище для детей-сирот (открыто в 1896 г.), богадельня и детский приют (построен в 1902 г.), а также другие учреждения.

За главным зданием, на заднем дворе, как и положено, располагались амбары, конюшни, погреба, кладовые, сторожки, дворницкие. Правый деревянный флигель имел шесть комнат на первом этаже, две – в мезонине и четыре – в антресолях. Левый флигель был перестроен в комфортабельный каменный двухэтажный особняк и сдавался состоятельным квартирантам.

В 1918 г. усадьба Протопоповых была реквизирована и использовалась под жилье и размещение учреждений. После установления дипломатических отношений между Советской Россией и Германией в 1922 г. усадьба в Обуховом переулке (переименованном в том же году в Чистый переулок) была передана в ведение Наркоминдела для сдачи в аренду главе дипломатической миссии Германии в Москве. В доме поселился германский посол Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, в гостях у которого неоднократно бывал народный комиссар по иностранным делам РСФСР Г. В. Чичерин. В этой же усадьбе проживали и другие германские послы, включая последнего – графа Фридриха-Вернера фон дер Шуленбурга. Контрразведка Главного управления госбезопасности НКВД СССР, используя свою агентуру в посольстве, обеспечила возможность проникновение в здание советского разведчика Н. И. Кузнецова, который составил план помещений, описал кабинет посла и даже предметов на его рабочем столе.

22 июня 1941 г. опергруппа НКВД заняла здание резиденции посла, произвела там тщательный обыск и вывезла всю обнаруженную документацию. Дом был опечатан и зачислен на баланс Бюро по обслуживанию иностранных представительств в Москве при НКИД СССР.

В конце беседы всплыли и «неудобные вопросы»: о судьбах иерархов, в разные годы осужденных и находившихся в местах лишения свободы, о снятии ограничений по прописке и выборе места проживания для духовенства, отбывшего свои сроки. Сталин дал обещание разобраться в каждом отдельном случае и поручил Карпову лично заняться этими проблемами.

Когда со стороны приглашенных просьбы и пожелания были исчерпаны, Сталин спросил гостей, нет ли у них еще каких-либо вопросов к нему. Они молчали.

– Ну, если у Вас больше нет к правительству вопросов, то, может быть, будут потом. Правительство предполагает образовать специальный государственный аппарат, который будет называться Совет по делам Русской православной церкви, и председателем Совета предполагается назначить т. Карпова. – Тот встал. – Обращаясь к нему, Сталин обронил:

– Подберите себе двух-трех помощников, которые будут членами вашего Совета, образуйте аппарат. Но только, во-первых, помните, что вы не обер-прокурор, а во-вторых, в своей деятельности больше давайте самостоятельности Церкви.

Вступил в разговор и до сего времени молчавший В. М. Молотов:

– Когда руководство Русской церкви могло бы принять делегацию Англиканской церкви, желающей нанести визит в Москву?

– Думаю, сразу же после Архиерейского собора это можно было бы сделать, – ответил Сергий.

– Наверное, у вас будет много дел и до, и сразу после Собора… Давайте наметим приезд Англиканской делегации через месяц.

– Мы будем готовы.

Обращаясь к Молотову, Сталин предложил:

– Надо будет довести до сведения населения информацию о сегодняшней встрече и потом об избрании патриарха.

– Может, следует вызвать фотографа?

– Пожалуй, поздно, второй час ночи… поэтому сделаем это в другой раз.

– Давайте тогда составим информацию для завтрашних газет, – предложил Молотов.

Получилось коллективное творчество: каждый из участников встречи вносил замечания и делал поправки. После завершения проекта текста митрополит Сергий выступил с благодарственным словом в адрес правительства и лично Сталина.

Сталин стал прощаться с митрополитами, провожая их до дверей своего кабинета.

Ближе к двум часам ночи митрополиты возвратились в Елохово. Поздний час и усталость давали о себе знать, но все были взволнованы, радостны и полны радужных надежд. Сергий был под впечатлением от встречи. По обыкновению, несмотря на поздний час, он ходил по своей маленькой комнате и о чем-то думал. Келейник Иоанн (Разумов) вдруг услышал: «Какой он добрый! Какой он добрый!»

Келейник то ли сам себе сказал, то ли спросил:

– Так он неверующий? Разве можно от такого ждать добра?

– А знаешь, Иоанн, – остановившись напротив, сказал Сергий, – кто добрый, у того в душе живет Бог[338].

После непродолжительного отдыха, ранним утром 5 сентября митрополит Сергий прибыл в Богоявленский собор. Несмотря на ранний час, храм был переполнен. Неясные слухи и предположения о ночной поездке владыки в Кремль уже витали в воздухе. Все ожидали разъяснений. В завершении службы митрополит Сергий кратко сообщил о состоявшейся беседе со Сталиным и о Соборе епископов, который намечено созвать в самые ближайшие дни, а также о переезде учреждений Патриархии в новое здание, где уже кипела работа по его расконсервации и необходимому ремонту.

Утренние газеты вышли с сообщением ТАСС о встрече Сталина с митрополитами Русской церкви. Из него читатели не только в СССР, но и за рубежом поняли, что в Советском Союзе начинаются новые времена для церкви.

Прием т. И. В. Сталиным митрополита Сергия,

митрополита Алексия и митрополита Николая

4 сентября у председателя Совета народных комиссаров СССР т. И. В. Сталина состоялся прием, во время которого имела место беседа с патриаршим местоблюстителем митрополитом Сергием, Ленинградским митрополитом Алексием и экзархом Украины Киевским и Галицким митрополитом Николаем.

Во время беседы митрополит Сергий довел до сведения председателя Совнаркома, что в руководящих кругах Православной церкви имеется намерение в ближайшее время созвать Собор епископов для избрания патриарха Московского и всея Руси и образования при патриархе Священного синода.

Глава правительства т. И. В. Сталин сочувственно отнесся к этим предположениям и заявил, что со стороны правительства не будет к этому препятствий.

При беседе присутствовал заместитель председателя Совнаркома т. В. М. Молотов.

Правда. 1943. 5 сентября.

В этот же день митрополиты Сергий, Николай и Алексий написали «дорогому Иосифу Виссарионовичу» письмо с «благодарностью» за «исторический день свидания» и подчеркнули, что «Русская церковь никогда не забудет того, что признанный всем миром Вождь – не только Сталинской Конституцией, но и личным участием в судьбах церкви поднял дух всех церковных людей к еще более усиленной работе на благо дорогого Отечества»[339].

Письмо патриаршего местоблюстителя, митрополита Московского и Коломенского Сергия (Страгородского), митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия (Симанского) и митрополита Киевского и Галицкого Николая (Ярушевича) И. В. Сталину с благодарностью за встречу и участие в судьбе церкви

5 сентября 1943

Автографы митрополитов и И. В. Сталина

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 806. Л. 140]

Очевидно, что события прошедшей ночи и шаги, которые необходимо было предпринять для возрождения церкви, вновь и вновь обсуждались и между иерархами, и совместно с другими церковнослужителями. Понятно, что наиболее сложным было наметить ту линию практических взаимоотношений с государством, которая позволяла бы реализовать состоявшиеся договоренности и вместе с тем сохранять внутреннюю свободу церкви.

Сразу после встречи церковных деятелей со Сталиным началось практическое претворение в жизнь достигнутых договоренностей.

8 сентября в новом здании Патриархии, наскоро преображенном (прежде всего в главном доме усадьбы был устроен крестовый храм в честь Владимирской иконы Божией Матери, зал заседаний Синода – Красный зал, другие представительские помещения и личные покои святейшего владыки Сергия) собрался Архиерейский собор Русской православной церкви. Съехались 19 иерархов: три митрополита, одиннадцать архиепископов и пять епископов. Удивление и волнение читалось на лицах собравшихся, многие из которых не видели друг друга много лет и даже десятилетий, будучи насильно отторгнутыми от церковной деятельности, да к тому же буквально только что сошли с трапа самолетов или с поездов, доставивших их в Москву.

В 11 утра пением тропаря Казанской иконе Божией Матери «Днесь светло красуется славнейший град Москва» открылись заседания Собора. Его повестка включала семь вопросов, касавшихся устроения церковной жизни, но все понимали, что главным будет вопрос об избрании патриарха Московского и всея Руси.

Открыл Собор патриарший местоблюститель митрополит Сергий. Он прочитал доклад о патриотической деятельности церкви в военное время, напомнил о выпущенных им 23 посланиях и ряде посланий правящих архиереев; о сборе средств и других пожертвований на оборону страны. Отдельно прозвучала информация о встрече со Сталиным и достигнутых в ходе нее договоренностей. Ключевыми фразами, объяснявшими патриотическую позицию церкви, стали следующие слова митрополита к собравшимся: «О том, какую позицию должна занять наша Церковь во время войны, нам не приходилось задумываться, потому что прежде, чем мы успели определить как-нибудь свое положение, оно уже определилось – фашисты напали на нашу страну, ее опустошали, уводили в плен наших соотечественников, всячески их там мучили, грабили… Так что даже простое приличие не позволило бы нам занять какую-нибудь другую позицию, кроме той, какую мы заняли, то есть безусловно отрицательную ко всему, что несет на себе печать фашизма, печать враждебности к нашей стране»[340].

Докладная записка НКГБ СССР И. В. Сталину об открывающемся Архиерейском соборе Русской православной церкви

7 сентября 1943

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 60. Д. 4. Л. 2]

Заседание Архиерейского собора

8 сентября 1943

[Из открытых источников]

Затем перед иерархами с докладом «Долг христианина пред Церковью и Родиной в эпоху Отечественной войны» выступил митрополит Алексий (Симанский). Все содержание доклада было посвящено ответу на вопрос, который митрополит сам же перед собой и поставил: «Где же и как выковывается победа?» Его ответ заключался в том, что для победы нужны не только «усовершенствованные орудия борьбы: воздушные истребители и бомбардировщики, бронепоезда и танки, пулеметы и артиллерия», но и «нравственные условия победы», дающие воодушевление воинству и народу, помогающие переносить лишения и жертвы и зовущие к Победе. А это – твердая вера в Бога, религиозный подъем духа, сознание правды ведомой войны, сознание долга пред Богом и Родиной[341].

По окончании доклада он обратился к главной теме, ради которой, собственно, и собрались иерархи, – к избранию патриарха. Алексий говорил:

– В настоящее время мы здесь собрались Собором епископов, чтобы избрать святейшего патриарха. Я думаю, что этот вопрос бесконечно облегчается для нас тем, что у нас имеется уже носитель патриарших полномочий… Я считаю, что никто из нас, епископов, не мыслит себе другого кандидата, кроме того, который положил столько трудов для Церкви в звании патриаршего местоблюстителя.

Обращение митрополита было встречено с восторгом, раздались возгласы:

– Просим, просим! Аксиос! (Достоин!)

– Может быть, есть другое мнение? – спросил митрополит Сергий, привстав из-за стола.

В ответ раздалось:

– У нас полное единение, епископат единодушен в своем мнении.

Все встали и трижды пропели: «Аксиос!».

Услышав единогласное мнение Собора, митрополит Сергий ответил кратким прочувствованным словом: «Это избрание меня патриархом будет продолжением того служения, которое выпало мне много лет назад. Но теперь оно делается только более ответственным, потому что сопровождается такой необычной почетностью, которая требует и необычайного исполнения этого служения. Я благодарю за то, что вы остановились на мне и вручаете мне продолжение служения в новом звании. Прошу у всех молитв и всяческого содействия»[342].

Митрополит Алексий объявил формулу поминовения святейшего патриарха, которая звучала отныне так: «Святейшего Отца нашего Сергия, патриарха Московского и всея Руси».

В общем воодушевлении члены Собора встали и пропели тропарь Святой Троице «Благословен еси, Христе Боже наш». Протодиакон произнес первое официальное публичное многолетие: «Блаженнейшему Сергию, митрополиту Московскому и Коломенскому, избранному патриарху Московскому и всея Руси». Так свершилось главное дело Собора. Церковь обрела своего возглавителя.

Сергий довел до сведения собравшихся информацию об организации при патриархе Священного синода, который будет состоять из шести членов Синода: трех постоянных и трех временных. Он пояснил и порядок формирования Синода: «Составлен список архиереев по старшинству хиротоний и разделен на три группы: северо-восточная группа, центральная и южная. Из каждой группы будут вызываться Преосвященные в порядке старшинства. Постоянными членами Синода будут два митрополита и третий – Преосвященный архиепископ Горьковский. Синодальный год разделяется на два полугодия или сессии: летняя сессия и зимняя сессия. Временные члены Синода вызываются для присутствия на полгода. Оставаться вне епархии всем архиереям, конечно, очень неудобно для епархий. Поэтому Синод собирается, смотря по делам, ежемесячно на неделю или на две, после чего члены разъезжаются по епархиям, оставляя, может быть, кого-нибудь для текущих дел. По окончании полугодия уезжают одни временные члены и на место их вызываются другие, следующие по старшинству»[343].

Декларация Архиерейского собора

Осуждение изменников вере и Отечеству

Рядом с отрадными явлениями патриотической деятельности православного духовенства и мирян тем печальнее видеть явления противоположного характера. Среди духовенства и мирян находятся такие, которые, позабыв страх Божий, дерзают на общей беде строить свое благополучие: встречают немцев как желанных гостей, устраиваются к ним на службу и иногда доходят до прямого предательства, выдавая врагу своих собратий, например, партизан и других, жертвующих собою за Родину. Услужливая совесть, конечно, всегда готова подсказать оправдание и для такого поведения. Но иудино предательство никогда не перестанет быть иудиным предательством. Как Иуда погубил свою душу и телом понес исключительное наказание еще здесь, на земле, так и эти предатели, уготовляя себе гибель вечную, не минуют и каиновой участи на земле. Фашисты понесут справедливую кару за свои грабежи, убийства и прочие злодеяния. Не могут ожидать себе пощады и эти приспешники фашистов, думавшие поживиться за их спи-ной на счет своих братий.

Святая Православная церковь, как Русская, так и Восточная, уже вынесла свое осуждение изменникам христианскому делу и предателям Церкви. И мы сегодня, собравшиеся во имя Отца, Сына и Святаго Духа, подтверждаем это осуждение и постановляем: всякий виновный в измене общецерковному делу и перешедший на сторону фашизма, как противник Креста Господня, да числится отлученным, а епископ или клирик – лишенным сана. Аминь.

Журнал Московской патриархии. 1943. № 1. С. 161[344]

В тот же день состоялись выборы первого состава Священного синода. Его постоянными членами стали митрополиты Алексий (Симанский) и Николай (Ярушевич), архиепископ Горьковский Сергий (Гришин), временными – архиепископы Куйбышевский Алексий (Палицын), Красноярский Лука (Войно-Ясенецкий) и Ярославский Иоанн (Соколов).

Обращение Собора преосвященных архиереев Русской православной церкви к советскому правительству

Сентябрь

1943

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 60. Д. 4. Л. 19–19 об.]

Митрополит Сергий читает обращение (декларацию) Архиерейского собора о том, как смотрит Православная церковь на изменников Родины.

Ко всем христианам мира

Обращение Собора епископов

Русской православной церкви

Братья христиане всего мира!

Все мы переживаем сейчас исключительную историческую годину; весь мир охвачен военным пожаром, кровь заливает поля Европы, Азии, Африки и Америки; мирное население многих стран, занятых немцами, терпит неслыханные надругательства, порабощается, истребляется; наши святыни уничтожаются, ценности вековой культуры гибнут; фашизм всюду несет разрушение и смерть.

Наша Родина-Мать приняла на себя основной удар немецкого нападения, но с помощью Божией, с напряжением всех сил, блестящими победами своей героической Красной Армии вытесняет вероломного врага из своих пределов, наносит ему, уже истекающему кровью, но все еще сильному, тяжелые раны и вместе со всеми свободолюбивыми народами борется за полное уничтожение кровавого фашизма во всем мире, ибо нет ничего вожделеннее и благороднее в порывах человеческого духа, как нанести смерть самой войне.

В эти исторические дни Русская православная церковь, переживая со всей страной и своим народом обрушившиеся на нас тяжелые испытания, обращается к христианам всего мира с призывом: дружно, братски, крепко и мощно объединиться во имя Христа для окончательной победы над общим врагом.

Голосом Собора всех епископов, собравшихся сейчас в Москве для поставления патриарха, Православная церковь призывает христиан всего мира к напряжению всех усилий в этой мировой борьбе за попираемые Гитлером идеалы христианства, за свободу христианских церквей, за свободу, счастье и культуру всего человечества.

Русская православная церковь обращается, прежде всего, к вам, братья-воины христиане, сражающимся сейчас в армиях всех союзных с нами стран. С крепкой верой в сердце, в твердом убеждении в правоте своего дела, с ясным сознанием, что эта война – война идейная, война подвига, война за угнетенных, война за спасение вековых святынь, – с этой верой идите, во имя Господа, восстановить захваченные врагом земли, освободить порабощенные им народы, прекратить его беспримерные злодеяния, сказать узникам: выходите, и тем, которые во тьме: откройтесь.

Православная церковь зовет и вас, христиане всех союзных стран, работающих на оборону родных земель от общего врага, удесятерить свои силы для помощи фронту, для полной победы над гитлеровскими полчищами.

Она призывает христиан всех стран, временно оккупированных Гитлером, всеми возможными средствами помогать в тылу врага общему делу спасения угнетенных народов в уверенности, что близок час победы и освобождения от фашистского ига.

Она просит христиан всех стран слиться в общей молитве пред Господом о даровании скорейшей победы в этой исторической кровавой битве во имя торжества христианских и общечеловеческих идеалов над несущим всему миру гибель фашизмом.

Она надеется, что напряженными усилиями христиан всех союзных стран в этот благоприятный момент, когда наша родная русская Красная Армия, победоносно вытесняя врага с родных пределов, отвлекала на себя большие неприятельские силы, создастся, наконец, давно ожидаемый второй фронт и приблизит победу и мир народам.

Она верит, что беззаконие и неправда не могут увенчаться успехом, что нападение фашистов обратится на их собственные головы, что, по слову Христа, «взявший меч от меча и погибнет», что справедливый и святой гнев, которым сейчас охвачены христиане всех союзных стран, прорвет все преграды, какие ставит всем нам Гитлер на пути к мирной и спокойной жизни, и бурным стремлением затопит и сметет фашизм с лица земли и вернет миру спокойствие, свободу и счастье.

Да благословит же Господь всех вас, братья во Христе, на борьбу за правое дело, за торжество в мире свободы, добра и правды.

«Господь крепость людем Своим даст, Господь благословит люди Своя миром!»

Сергий, митрополит Московский и КоломенскийАлексий, митрополит ЛенинградскийНиколай, митрополит Киевский и Галицкий Лука, архиепископ КрасноярскийИоанн, архиепископ СарапульскийАндрей, архиепископ КазанскийАлексий, архиепископ КуйбышевскийСтефан, архиепископ УфимскийСергий, архиепископ Горьковский и АрзамасскийИоанн, архиепископ Ярославский и РостовскийАлексий, архиепископ РязанскийВасилий, архиепископ Калининский и СмоленскийВарфоломей, архиепископ Новосибирский и БарнаульскийГригорий, архиепископ Саратовский и СталинградскийАлександр, епископ МолотовскийПитирим, епископ КурскийВениамин, епископ КировскийДимитрий, епископ УльяновскийЕлевферий, епископ РостовскийЖурнал Московской патриархии. 1943. № 1. С. 14–15.

Следующим документом, который огласил митрополит Сергий, стало обращение Архиерейского собора к советскому правительству: «Глубоко тронутые сочувственным отношением нашего всенародного Вождя, Главы советского правительства И. В. Сталина к нуждам Русской православной церкви и к скромным трудам нас, ее смиренных служителей, приносим правительству нашу общесоборную искреннюю благодарность и радостное уверение, что, ободренные этим сочувствием, мы приумножаем нашу долю работы в общенародном подвиге за спасение Родины.

Небесный же Глава Церкви да благословит труды правительства своим зиждительным благословением и да увенчает нашу борьбу за правое дело вожделенной победой и освобождением страждущего человечества от мрачных уз фашизма»[345].

По поручению митрополита Сергия архиепископ Саратовский Григорий (Чуков) зачитал обращение Собора епископов Русской православной церкви ко всем христианам мира.

Провозглашенные документы всеми принимаются единогласно. Соборное заседание заканчивается пением молитв «Достойно есть» и «Егда снисшед».

Интронизация новоизбранного патриарха Московского и всея Руси Сергия (Страгородского)

12 сентября 1943

[Из открытых источников]

Вручение жезла новопоставленному патриарху Московскому и всея Руси Сергию (Страгородскому)

12 сентября 1943

[Из открытых источников]

Заявление патриаршего местоблюстителя, митрополита Московского и Коломенского Сергия (Страгородского) И. В. Сталину о решении Архиерейского собора об избрании его патриархом Московским и всея Руси

9 сентября 1943

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 60. Д. 4. Л. 18]

12 сентября, в День памяти святого князя Александра Невского, покровителя земли Русской, в Богоявленском кафедральном соборе состоялась интронизация (возведение на престол) новоизбранного патриарха. Встреченный всем Собором епископов и представителями московского духовенства и паствы патриарх, приложившись к кресту, поднесенному кафедральным протоиереем, взошел на кафедру посередине храма. Протоиерей Колчицкий огласил Деяние Собора об избрании митрополита Сергия и присвоении ему звания Святейшего патриарха Московского и всея Руси. Весь сонм духовенства, а за ним и вся полная народу церковь провозгласили троекратное «Аксиос!». Митрополит Киевский Николай поднес патриарху куколь, тот возложил его на себя. Вслед за этим митрополит Ленинградский Алексий поднес Святейшему патриарший жезл. Протодиакон вновь возгласил многолетие.

Затем последовали выступления маститых иерархов, из их речей зримо предстал жизненный путь патриарха – выдающегося богослова и церковного деятеля. Особенно выделялась его деятельность во времена «раздора и разброда в Церкви» в 1920–1930-х гг., заслуги его как «церковного кормчего» в период местоблюстительства.

В день интронизации Сергий обратился к пастве со своим первым патриаршим посланием. Извещая верующих о «восприятии патриаршего сана», Сергий призвал их «трудиться над очищением церковной ограды от всяких нестроений», устроить церковную жизнь по церковным правилам, охранять православную веру, всемерно участвовать в общецерковном подвиге противостояния захватчикам[346].

С избранием на патриарший престол патриарх Сергий получил множество телеграмм, писем, посланий от духовенства и верующих Советского Союза, а также из-за границы – из Стамбула, Дамаска, Иерусалима, Бейрута, Лондона, Нью-Йорка…

Избрание патриарха Московского воспринято было с одобрением не только в Советском Союзе миллионами верующих, но и большинством Зарубежных автокефальных православных и иных христианских церквей. Поздравительные послания по случаю своего избрания Сергий получил от патриархов Константинопольского, Александрийского и Антиохийского. Эти свидетельства восстановления, пока заочно, связей с зарубежными религиозными центрами давали надежду, что в самом ближайшем будущем станут возможны и посещения Москвы главами и делегациями христианских церквей, и поездки делегаций Русской церкви за рубеж.

Первой за многие годы иностранной церковной делегацией, посетившей СССР, стала делегация Англиканской церкви: архиепископ Йоркский доктор С. Ф. Гарбетт, священники Ф. Г. Хаус и Г. М. Уаддамс[347].

Письмо патриарха Московского и всея Руси Сергия (Страгородского) И. В. Сталину о возобновлении общения Русской православной и Грузинской православной церквей

22 ноября 1943

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 60. Д. 5. Л. 52–52 об.]

Журнал № 1 заседания Священного синода

13 сентября 1943

[ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 2а. Л. 1–1 об.]

За те дни, с 18 по 28 сентября 1943 г., в течение которых делегация была в Советском Союзе, ее члены встречались с патриархом и иерархами Русской церкви, посещали московские церкви, участвовали в богослужениях в кафедральном Елоховском соборе, выезжали в Новоиерусалимский монастырь и в с. Коломенское. Делегацию интересовали различные аспекты религиозной жизни в СССР, будь то наличие действующих церквей, восстановление разрушенных и открытие новых храмов, мобилизация духовенства в армию, возможность изучения религии в школах, наличие духовных учебных заведений и открытых монастырей, деятельность «Живой церкви».

На прощальной встрече с патриархом Сергием архиепископ Йоркский С. Ф. Гарбетт, выражая благодарность за гостеприимство, пригласил делегацию Русской церкви посетить Великобританию. Говоря о своих впечатлениях от Москвы, состоявшихся встречах и возрождающейся церковной жизни, он заявил: «По приезде в Англию меня будут осаждать корреспонденты, они будут спрашивать меня: “Есть ли в России свобода отправления религиозного культа”, и я отвечу, что, безусловно, да»[348]. Так и произошло. По возвращении архиепископ С. Ф. Гарбетт неоднократно выступал публично и на страницах печатных изданий, делясь своими впечатлениями о церковной жизни в СССР. В одной из статей он писал: «Не может быть никакого сомнения в том, что церковная служба ничем не ограничена. Православные священнослужители говорили нам об этом со всей категоричностью. Сталин является мудрым государственным деятелем, который сознает, что Церковь больше не поддерживает старый режим, она лояльно принимает существующий строй, она душой и телом стала помогать общенародному делу, она возносит молитвы и трудится во имя победы, и сделала она это сразу, без малейших колебаний, в первый же день, как была объявлена война»[349].

Внешнеполитический эффект от визита был огромным и, несомненно, оказал воздействие на позицию союзников, готовившихся в эти дни к встрече в Тегеране (28.11–1.12.1943) для обсуждения злободневного вопроса об открытии второго фронта.

Новоиерусалимский монастырь

1940-е

[Из открытых источников]

Храм Казанской иконы Божией Матери в Коломенском

[Из открытых источников]

Москва. Богоявленский (Елоховский) собор

[Из открытых источников]

Прием делегации Англиканской церкви в Москве. В первом ряду слева направо: митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (Симанский), архиепископ Йоркский С. Ф. Гарбетт, патриарх Московский и всея Руси Сергий (Страгородский), митрополит Киевский и Галицкий Николай (Ярушевич); во втором ряду: архиепископ Горьковский Сергий (Гришин), священник Ф. Г. Хаус, священник М. Г. Уаддамс, архиепископ Рязанский Алексий (Сергеев), управделами патриархии протоиерей Н. Ф. Колчицкий

23 сентября 1943

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 500. Л. 8]

Сталин и Русская церковь

Отныне все православные сербы, болгары, румыны, часть поляков, греков и народов стран Прибалтики обращают свои взоры к митрополиту Сергию. В результате этого крупного маневра, восстанавливающего старый союз православной церкви с царской политикой, Сталин, может быть, сорвал все попытки создать тот самый «санитарный кордон», который неотступно раздражает его. Таким образом, он подготовляет себе важный выход на юг и дает новое содержание традиционным намерениям России. Чувствуя, что военное счастье укрепляет его внутреннюю позицию, благоприятствует внешнеполитическим планам, советский режим может теперь позволить себе роскошь и допустить свободу вероисповедания.

Журналь де Женев. 1943. 13 сентября.

В первый же месяц после кремлевской встречи Сталин мог сделать заключение о верности своего курса в религиозном вопросе и его воздействии на внешнеполитическую ситуацию в Европе по многочисленным откликам в зарубежных средствах массовой информации.

Из передовицы газеты «Таймс»

Главное значение возрождения патриархии и Синода надо усматривать в национальной жизни внутри России. За последние 7–8 лет советские вожди критически пересмотрели идеи, которые были приняты в качестве догмы во время революции 1917 г., подкрепив и укрепив одни из них, изменив и отказавшись от других. Идея патриотизма и преданности родине освобождена от того пренебрежения, с каким к ней относились в первые годы большевизма, теперь она глубоко почитается. Восстановлена поруганная и осмеянная в свое время святость семьи и семейных уз… Частью этого общего процесса является новое признание религии как идеи, с которой должен считаться новый политический порядок, при каком обоюдная лояльность вполне совместима. Избрание патриарха… можно понимать как признание русскими свободы вероисповедания.

Таймс. 1943. 17 сентября.

Избрание патриарха, став логической точкой в политике власти в выборе «основного партнера» из двух православных ветвей – «тихоновской» и «обновленческой», гибельным образом отразилось на положении Обновленческой церкви. Все чаще духовенство и верующие сталкивались с проблемами при открытии храмов, регистрации священнослужителей по месту службы, издании религиозной литературы. Появились, пока единичные, случаи возвращения обновленческих храмов в Патриаршую церковь. Некоторые из обновленческих иерархов в обход Александра Введенского вступили в негласные переговоры с иерархами Патриаршей церкви об условиях возможного возвращения в Патриаршую церковь. Как выразился историк обновленчества, «на сентябрьском рубеже 1943 г. это слово (обновленчество. – М. О.) теряет смысл даже и для активнейших деятелей обновленчества, и они бегут из этого стана, как мыши с тонущего корабля»[350].

Обобщив поступившие в Совет материалы, Карпов в середине октября 1943 г. в докладной записке на имя Сталина, испрашивая его указаний, писал: «Совет по делам Русской православной церкви при СНК СССР, исходя из того, что обновленческое течение сыграло свою положительную роль на известном этапе и последние годы не имеет уже того значения и базы, и принимая во внимание патриотические позиции сергиевской церкви, считает целесообразным не препятствовать распаду обновленческой церкви и переходу обновленческого духовенства и приходов в Патриаршую сергиевскую церковь»[351]. Записка Сталину понравилась. Красный карандаш его начертал: «Правильно. Согласен с Вами».

В течение октября – декабря 1943 г. обновленческая проблематика заботила и Патриаршую церковь. На специальном заседании Синода обсуждался порядок возвращения в лоно Православной церкви обновленческого епископата и духовенства. Патриарх Сергий считал, что наступил момент, когда церковь «выходит навстречу блудному сыну и содействует его обращению». Вместе с тем обновленческий епископат не мог рассчитывать на «автоматическое» прощение своих прегрешений перед церковью. Каждый из возвращающихся должен был покаяться перед духовником, указанным церковной властью, и отказаться от всех наград, полученных в расколе. Предусматривалось, что те клирики, которые «усмотрены будут содействующими для воссоединения других и поставлены каноническими архиереями, могут быть приняты в сущем сане», и покаяние они должны будут принести до Пасхи 1944 г. Для некоторых из обновленческих деятелей предусматривались «индивидуальные исключения».

5 ноября 1943 г. в зале заседаний Священного синода в Москве был совершен чин приема в Патриаршую церковь первого обновленческого архиерея – архиепископа Михаила (Постникова). Он публично принес покаяние за уклонение в обновленческий раскол. «Придя к сознанию всего совершенного мною, – читал он текст своего покаяния, – я глубоко сожалею, что находился с обновленческой корпорацией, и искренно в этом раскаиваюсь. Ни на какие чины, полученные как награда, я не претендую, я только смиренно прошу принять меня в общение со святою Православною церковью, причем заявляю, что всякое сношение с обновленчеством порываю»[352]. Михаил был принят в сане епископа как рукоположенный еще в 1922 г. до возникновения обновленческого раскола

Через месяц путем покаяния последовали другие обновленческие архиереи: митрополит Корнилий (Попов), архиепископ Андрей (Румянцев), епископ Сергий (Ларин) – всего около 40 обновленческих архиереев. Покаяние рядового духовенства совершалось келейно – в алтаре храма. Епархии, особо «пораженные обновленчеством», принимались в состав Патриаршей церкви специально назначаемыми патриархией епископами, которые выносили окончательное решение после их тщательной «ревизии». Спустя некоторое время по стране прокатилась волна ликвидации обновленческих общин, возвращения духовенства и верующих в Патриаршую церковь.

Докладная записка Г. Г. Карпова И. В. Сталину об Обновленческой церкви

12 октября 1943

[ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 3. Л. 7–8]

По мере возрождения церкви Сергий стремился к тому, чтобы каждый храм имел священника. Большие надежды при этом возлагались на духовные учебные заведения, управление которыми должен был взять на себя Учебный комитет во главе с митрополитом Ленинградским Григорием (Чуковым) в составе Н. Ф. Колчицкого и профессора С. В. Савинского. Комитет, понимая, что в короткое время ему не удастся найти достаточное количество преподавателей, просил разрешения на въезд в СССР нескольких профессоров-богословов из-за рубежа, речь шла даже о бывшем протопресвитере военного духовенства Г. Шавельском, но, в конечном итоге, эта просьба не нашла поддержки. Уже в конце октября 1943 г. были разработаны основные документы, относящиеся к деятельности богословского института и богословско-пастырских курсов в Москве. Церковь первоначально надеялась, что под нужды школ будут возвращены здания бывших духовных учебных заведений: в Харитоньевском переулке, на улице Ордынка или на территории бывшего Новодевичьего монастыря. В основу программ богословских школ были положены соответствующие программы дореволюционных академий и семинарий.

В ноябре 1943 г. патриарх специально для обсуждения «образовательных программ» приехал в Совет.

– Георгий Григорьевич, – после приветствия начал Сергий, – еще на Архиерейском соборе мы условились начать практическую работу по открытию богословского института. Я хотел бы услышать ваше мнение о кандидатуре протоирея Боголюбова, которого мы хотели бы поставить во главе института.

– Иван Николаевич, – по заведенной традиции Карпов чаще всего именно так обращался к патриарху, – дело ваше… – Председатель встал, подошел к книжному шкафу в глубине своего кабинета и продолжил: – Здесь у меня томики «Деяний» Поместного собора 1917–1918 годов. Закладки разные… Могу зачитать, что Боголюбов говорил о большевиках, о власти советской, его призывы к борьбе…

– Да ведь это все в прошлом, – заверил Сергий. – Сейчас другое время, другие условия. Что этим попрекать.

– Всё так. Но нам не хотелось бы, чтобы молодое поколение православного духовенства начинало свое образование у этого человека.

– Ну, раз так, и по-другому нельзя, – со вздохом проговорил патриарх, – пусть будет по-вашему. Только трудно нам будет иного сыскать… Кадров-то церковных нет.

– Ваше Святейшество, – спросил вдруг Карпов, переводя разговор на другую тему, – не слышно ли чего о митрополите Александре Введенском?

– Как не слышно, на днях аудиенцию просил. Не принял я его. Не о чем мне с ним говорить.

– Так-то оно так, по-церковному, может, и не о чем. Но нам-то как быть? Кое-где церкви обновленческие действуют и верующие их поддерживают. Хотя, по правде говоря, все же зачастую они «на ладан дышат». С мест сообщают, что отдельные священники и верующие поговаривают о возвращении в Патриаршую церковь.

– Что касается самого Введенского, то при всем желании он не может быть принят в Православную церковь не то что епископом, но и простым священником. Рядовых же батюшек и верующих при определенных с их стороны заявлениях и действиях будем по возможности принимать в лоно церковное.

– И еще у меня есть к вам вопрос. Наши друзья просили узнать: нет ли возможности… – Карпов помолчал, подыскивая слова, – обучить, проэкзаменовать и проинструктировать нескольких лиц из сербских и румынских военнопленных, назвавших себя священниками? Предполагается направить их полковыми священниками в формирующиеся национальные воинские части.

– Почему нет? Даже очень рады помочь братским церквам.

Рождественское послание патриарха Московского и всея Руси Сергия (Страгородского) к пастве

1943

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 60. Д. 4. Л. 34–34 об.]

Постановление СНК CCCР об открытии богословского института и богословско-пастырских курсов

28 ноября 1943

[ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 1. Д. 221. Л. 1]

В начале декабря 1943 г. патриарх Сергий вновь был на приеме в Совете по делам Русской православной церкви. Уже в начале встречи Карпов сообщил приятные известия по ранее подымавшимся вопросам: дано было разрешение на издание церковного православного календаря на 1944 г., тиражом в 15 тысяч экземпляров; не было возражений и по поводу назначения Савинского на должность проректора православно-богословского института[353].

Кроме того, председатель Совета поставил в известность Сергия о Постановлении Совнаркома, определявшем порядок открытия церквей. Он указал и на то, что как на местах, так и в центре будут учитываться мнения правящих епископов и Московской патриархии о необходимости открытия церквей в тех или иных населенных пунктах. Сергий сразу же отреагировал, указав, что желательно скорейшее открытие церкви в Мордовской республике, откуда поступает множество письменных просьб и прибывают ходоки. И в течение всех последующих встреч с Карповым Сергий будет интересоваться, как и где идет открытие православных церквей, и предлагать населенные пункты, где срочно требуется открыть церковь.

В этот приход в Совет для Сергия главным было согласовать архиерейские назначения.

– Георгий Григорьевич, по прежним нашим переговорам я составил список кандидатов на кафедры и хочу сообщить свои предложения: Красноярского архиепископа Луку (Войно-Ясенецкого) – в Пензу; епископа Филиппа (Ставицкого) – в Астрахань; епископа Корнилия (Попова) – на Сумскую епархию.

– У Совета нет возражений, – коротко сказал Карпов.

Сергий раскрыл несколько других листков. – Ко мне, – начал он разговор, – прибывают епископы и кандидаты в епископы с освобожденных территорий. Понимая, что назначать их так сразу на кафедры с моей стороны было бы поспешно, хотел предварительно знать мнение Совета, чтобы ни у них, ни у меня при последующем назначении не было бы административных проблем…

– Кого Вы имеете в виду?

– Это следующие иерархи: архиепископ Черниговский Симон (Ивановский) и епископ Нежинский Панкратий (Гладков). Поставить планируем архимандрита Нектария (Григорьева), прибывшего из Нежина.

После некоторого раздумья Карпов попросил Сергия временно воздержаться от назначения этих лиц, поскольку, как он выразился, они «плохо изучены самим патриархом» и «вовсе неизвестны Совету».

Восстановление епархий и образование новых требовало все большего числа иерархов. Из сохранившихся записей бесед Карпова с патриархом Сергием видно, что этот вопрос был одним из самых обсуждаемых. Часть из вакансий заполнялась либо епископами, воссоединенными с Патриаршей церковью, либо рукоположенными из числа вдовствующего белого духовенства. Усилия патриарха Сергия давали результат: уже к концу 1943 г. епископат состоял из 25 правящих архиереев, в марте 1944 г. насчитывалось 29 архипастырей. Но этого было недостаточно. И если в первоочередном порядке назначались епископы в епархии на освобождаемой от оккупантов территории, то епископские кафедры в «тыловых» областях страны оставались длительное время незамещенными или епископам приходилось окормлять приходы в двух, а то и в трех епархиях.

Известные на сегодня документы Священного синода и Совета по делам Русской православной церкви касательно вопросов посвящения, назначения и перемещения иерархов периода патриаршества Сергия (Страгородского) показывают, что инициатива всегда исходила от патриарха Сергия, что в абсолютном большинстве случаев Карпов просто соглашался с его предложениями, что задержки или отказ в положительном решении всегда были связаны с позицией органов государственной безопасности.

Еще одной попыткой решить «кадровый голод» стало стремление патриарха Сергия добиться освобождения иерархов, в разное время осужденных и отбывавших наказание в лагерях и тюрьмах. Помня слова Сталина на сентябрьской встрече о том, что каждое такое обращение будет рассмотрено, патриарх в октябре 1943 г. направил Карпову письмо с просьбой об амнистии ряда иерархов, которых он хотел привлечь к церковной работе.

Сергий (Страгородский), патриарх Московский и всея Руси

Сентябрь 1943

[Из открытых источников]

В январе 1944 г. Сергий пришел в Совет.

– Есть вопрос, мучающий меня, – сразу начал он встречу. Помнится, осенью прошлого года подавал я в правительство прошение об амнистии иерархам. Столько времени прошло, а известий все нет.

Патриарх говорил, а сам смотрел на Карпова, пытаясь по выражению его лица угадать предполагаемый ответ. Тот, казалось, ждал этого вопроса. И почудилось патриарху, что собеседник хочет ответить отрицательно. Спеша упредить его в этом и до конца разъяснить свою позицию по столь щекотливому вопросу, патриарх продолжил:

– Я не беру на себя решение вопроса, насколько эти лица заслужили наказание, но питаю уверенность, что, окажи им правительство милость, это побудит их показать свою полную лояльность к гражданской власти, загладить свою вину.

– Иван Николаевич, Совет пытался собрать полные сведения о лицах, коих вы упоминали в письме. Но узнать удалось немного, лишь о двенадцати из двадцати шести, и только это обстоятельство заставляло нас не торопиться с ответом. Но раз вы настаиваете…

Заявление патриарха Московского и всея Руси Сергия (Страгородского) председателю Совета по делам Русской православной церкви при СНК СССР Г. Г. Карпову с просьбой об амнистии иерархов церкви, с приложением списка иерархов

27 октября 1943

Автографы Сергия (Страгородского) и Г. Г. Карпова

[ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 5. Л. 1, 2–2 об.]

Карпов встал, прошел в угол кабинета и отдернул штору, за которой оказался сейф – в его дверце уже торчал ключ. Повернув его, председатель достал тощую серую папку. Вернувшись к столу, положил ее на стол и раскрыл.

– Раз вы настаиваете, – повторил он, – зачитаю сведения, полученные из архивов НКГБ. – Он стал медленно, словно нехотя, читать: «По наведенным справкам в разное время в местах заключения умерли: Павел Петрович Борисовский – митрополит Ярославский Павел; Николай Федорович Кузнецов – архиепископ Сарапульский Алексей; Петр Кузьмич Крошечкин – архиепископ Могилевский Павлин; Владимир Сергеевич Козлов – епископ Уфимский Григорий; Андрей Алексеевич Широков – епископ Волоколамский Иоанн; Владимир Сергеевич Смирнов – епископ Пензенский Феодосий.

Отбыли свое заключение и освобождены, но нынешнее местожительство неизвестно: Сергей Алексеевич Козырев – епископ Бежецкий Григорий; Илья Константинович Попов – епископ Бугурусланский Ираклий.

В отношении нижеследующих лиц Совет не имеет сведений о их судимости, а равно и местожительстве: Виталий Александрович Алентов – епископ Тамбовский и Мичуринский Венедикт; Павел Петрович Абрамкин – архиепископ Петергофский и Буденновский Мефодий; Иван Иванович Никифоров – епископ Орловский Иннокентий; Василий Федорович Шкурко – епископ Яранский Вячеслав».

Карпов смолк. Подавленно молчал и патриарх. Многих он знал лично, и теперь трагическое известие ставило точку в судьбе многих, кто бесследно исчез в мрачные 1930-е гг.

– А что же с остальными? – подал наконец голос Сергий.

– С остальными?.. О них сведений нет… Но мы не оставляем надежды что-либо узнать и уведомим вас о результатах в ближайшее время.

Обо всех своих встречах с патриархом председатель Совета докладывал, как правило, заместителю председателя СНК СССР В. М. Молотову, а в некоторых случаях, по подсказке последнего, писал официальные рапорты на имя Сталина. Получая письменные или устные распоряжения от этих руководителей, Карпов и выстраивал свою линию поведения. Карпову пришлось действовать в непростых обстоятельствах, поскольку в партийных сферах к «возрождению» Церкви относились весьма недоброжелательно. В архивах сохранилось немало «сигналов» тех, кто не одобрял «линии Совета» на нормализацию отношений с церковью и хотел бы возвращения к былым временам, к твердости, решительности и «наступательности» по отношению к «попам». Председателю приходилось лавировать, скрывая свои действия от «любопытствующих» под грифом «секретно» или «для служебного пользования». История распорядилась так, что лишь в самом конце 1980-х гг. стала возможной публикация этих интереснейших документов.

С осени 1943 г. начинается возрождение и монастырской жизни. На тот момент в СССР действовало более 30 монастырей, в большинстве своем открытых в период оккупации. Во всех монастырях насчитывалось более 3 тысяч монашествующих. В дни религиозных праздников монастыри посещало огромное количество паломников. Почти все монастыри вели свое хозяйство: земледелие, ремесла, различные промыслы. Московская патриархия ходатайствовала перед правительством не препятствовать их деятельности. Такой же позиции придерживался и Совет, и ему удалось на тот момент отстоять статус-кво: деятельности монастырей не препятствовали; за ними сохранялись жилые и служебные помещения, земли, скот, сельскохозяйственный инвентарь и подсобные мастерские.

Активизируется в 1943–1944 гг. издательская деятельность Русской церкви. Выпускались настольные и настенные календари, молитвенники, богослужебная литература. К изданной в 1942 г. книге «Правда о религии в России» добавилась новая – «Русская православная церковь и Великая Отечественная война» (1943).

Церковь приступила к изданию своего основного информационного печатного органа – «Журнала Московской патриархии». В нем публиковались статьи о патриотической деятельности церкви, героизме Красной Армии и советского народа, о преступлениях фашистов в отношении народов Советского Союза и религиозных объединений, информация об участии духовенства в работе Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию немецких злодеяний. Постоянно присутствовали материалы по исторической тематике и культурному наследию славянских народов, о памятниках письменности, иконописи, храмоздательстве.

Из обращения редакции к читателям

…По благословению Святейшего патриарха Московская патриархия, с Божией помощью, приступает к изданию печатного органа, который будет содержать официальные распоряжения Святейшего патриарха по церковным вопросам, его послания, постановления и определения Святейшего патриарха и Священного синода, патриотические выступления Святейшего патриарха и других церковных деятелей, статьи богословского характера, календарные сведения и различные заметки, касающиеся жизни Церкви. Потребность в издании такого печатного органа давно назрела, и потому редакция надеется, что появление его будет встречено духовенством и всем церковным обществом с живейшим сочувствием.

Церковь информировала через журнал свою паству об антихристианской сущности фашизма. Публиковались статьи, в которых подвергались осуждению стремления идеологов нацизма построить «новую религию». К примеру, ее содержание и направленность так характеризовал протоиерей Александр Смирнов в статье «Противники Креста Христова»:

«Вместо Христа – фюрер; вместо креста – языческая свастика; вместо вечной книги жизни Библии – фашистская книжонка “Моя борьба”; вместо воскресенья – вечер субботы; вместо священников, пасторов, капелланов, чтецов – один лишь только лектор; вместо крещения, причащения, покаяния, венчания – произнесение фашистской клятвы с прикосновением правой руки к мечу и т. п. С такими новыми обрядами фашисты и вознамерились создать в Германии новую национальную церковь, которая должна, по их замыслам, служить одной только доктрине: “Народ и раса” и не допускать на подвластной ей территории никаких других форм церковных объединений, в особенности же таких, в которых согласно завету Христа и Его апостолов проводится дух христианской интернациональности, то есть где нет разницы в духовных правах ни для Еллина, ни для Иудея, ни для других национальностей (Колос. 3, 11)»[354].

Много материалов «Журнал Московской патриархии» посвящал отношению оккупантов к историческим и церковным памятникам. В статье митрополита Николая (Ярушевича) «Фашисты – злейшие враги культуры» изложены его впечатления от увиденного в ходе поездки летом 1943 г. в освобожденные Красной Армией районы Калининской, Тульской, Калужской, Смоленской областей. Он свидетельствовал о разграблении и уничтожении исторических, религиозных и культурных памятников на территориях, бывших под временной оккупацией[355].

В работе территориальных комиссий по расследованию злодеяний фашистов участвовал не только митрополит Николай, но и другие иерархи и священнослужители Православной церкви. Их наблюдения, свидетельства и выводы передавались в государственные органы, помещались на страницах церковной литературы. К примеру, митрополит Ленинградский Алексий (Симанский), побывав в январе 1944 г. в освобожденных Петергофе и Пушкине, писал:

«Прекрасный Петергофский собор стоит с разобранными куполами, с которых немцы содрали золоченые листы, с разбитыми стенами, зияющими окнами. Говорят, они простреливали из пистолетов иконы в Петергофском соборе. Другие церкви представляют еще более удручающее зрелище. Разбита церковь бывшего Серафимо-Дивеевского подворья, совершенно разрушена кладбищенская церковь в Старом Петергофе. Там собрались, спасаясь от бомбежек, верующие и все, кто только мог добежать до нее, – старики, дети. В неимоверной тесноте – их была не одна тысяча, – задыхаясь в спертом воздухе, в течение нескольких дней и ночей, выбегая, чтобы глотнуть свежего воздуха, просидели эти несчастные люди в храме. Но это их не спасло: немцы упорно бомбили храм, затем обстреливали его из орудий и в конце концов превратили его в груды развалин, под которыми нашли свой ужасный конец несчастные петергофцы. Теперь как памятник позорного фашистского зверства лежит на земле огромная груда красных, напоенных кровью русских жертв германского злодейства кирпичей»[356].

Особое внимание патриарх Сергий (Страгородский) уделял сборам средств на танковую колонну имени Димитрия Донского. 7 марта 1944 г. колонна, построенная на церковные средства, была передана Красной армии – 38-му и 516-му танковым полкам, расположенным близ деревни Горелки в пяти километрах северо-западнее Тулы. Выступая перед танкистами, митрополит Николай говорил: «От имени патриарха Сергия, от имени всей нашей Церкви я хочу сказать вам, братья-воины, из глубины сердца: Бог в помощь вам в вашем светлом деле зашиты Родины! Пусть эти боевые машины, руководимые вашей крепкой, как гранит, волей к победе, несут мщение и смерть фашистским палачам нашего народа, истерзавшим и залившим кровью часть нашей священной Родины, сатанистам – врагам культуры и народного счастья, врагам человечества, недостойным носить человеческое имя, недостойным жить на земле!»[357]

21 марта 1944 г. на встрече с Карповым Сергий сообщил о поездке митрополита Николая (Ярушевича) в Тульскую область и передаче Красной Армии построенной на церковные деньги танковой колонны имени Димитрия Донского. Спустя неделю, 27 марта, в Совете был устроен специальный прием, на котором присутствовали руководители Московской патриархии во главе с патриархом Сергием, военачальники, ответственные сотрудники Совета. Представители армии передали Московской патриархии фотоальбом, рассказывающий о танковой колонне имени Димитрия Донского[358].

В благодарственном письме командования полка на имя митрополита Николая говорилось:

«От имени личного состава мы благодарим Вас за врученную нам грозную боевую технику и заявляем, что она находится в верных и надежных руках. Освобождая нашу священную Родину, мы будем громить и преследовать немецких захватчиков, пока видят глаза, пока бьется сердце в груди, не зная пощады к злейшим врагам человечества. Имя великого русского полководца Дмитрия Донского, как немеркнущую славу оружия, мы пронесем на броне наших танков вперед на Запад, к полной и окончательной победе»[359].

Возросли сборы и отчисления в Фонд обороны страны и в другие патриотические фонды, активизировались на местах епископы и местные общины. По мере продвижения Красной Армии на запад православные общины в освобожденных районах включались в общецерковную патриотическую деятельность, помогая Родине продуктами питания, деньгами, ценностями, своим трудом. Общая сумма денежных средств, собранная православными верующими за годы войны, составила более 300 миллионов рублей. К этому следует добавить значительное число драгоценностей, цветных металлов, облигаций, переданных верующими в другие патриотические фонды. Тогда же становятся известными факты патриотических поступков духовенства и верующих на оккупированных ранее территориях. О них сообщалось в поступавших в Московскую патриархию письмах от верующих и в докладах священнослужителей, посылавшихся на освобожденную территорию для организации церковной жизни.

Телеграммы из Воткинска, Челябинска, Грозного и Винниц о перечислении денежных средств на строительство танковой колонны имени Димитрия Донского

1943

[РГАСПИ. Ф. 628. Оп. 1. Д. 224. Л. 108; Д. 402. Л. 23, 92, 120]

Танки из колонны имени Димитрия Донского в московском Донском монастыре

2005

[Из открытых источников]

Совет по делам Русской православной церкви при СНК СССР

Параллельно с церковными событиями, ставшими возможными после встречи митрополитов Русской церкви с главой правительства СССР И. В. Сталиным, проходили организация и становление нового государственного органа – Совета по делам Русской православной церкви. Совнарком СССР 14 сентября 1943 г. принимает постановление «Об организации Совета по делам Русской православной церкви» и 7 октября 1943 г. «Об утверждении Положения о Совете по делам Русской православной церкви».

Совет становился частью системы центральных государственных учреждений и был отнесен к непосредственному ведению правительства СССР. Все центральные учреждения и ведомства обязывались предварительно согласовывать проводимые ими мероприятия, связанные с вопросами, относящимися к ведению Совета, и предоставлять запрашиваемые материалы и сведения.

Представление НКГБ СССР в ГКО об организации Совета по делам Русской православной церкви при СНК СССР

9 сентября 1943

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 498. Л. 18]

Постановление СНК СССР «Об организации Совета по делам Русской православной церкви»

14 сентября 1943

[ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 1. Д. 218. Л. 179]

Положение о Совете по делам Русской православной церкви

7 октября 1943

[ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 1. Д. 219. Л. 90–91]

Стоит заметить, что Сталин первые несколько лет после достижения «конкордата» лично рассматривал церковные проблемы, требовал предоставления регулярной информации о ситуации в Православной и иных церквях. Все принципиальные решения по церковной политике принимались исключительно с его личной санкции. Признанием вклада религиозных организаций в противостояние врагу можно считать и слова из доклада И. В. Сталина, произнесенные в день 26-й годовщины Октябрьской революции: «Все народы Советского Союза единодушно поднялись на защиту своей Родины, справедливо считая нынешнюю Отечественную войну общим делом всех трудящихся без различия национальности и вероисповедания».

Со стороны правительства деятельность Совета в 1943–1944 гг. курировал В. М. Молотов – заместитель председателя СНК СССР и нарком иностранных дел. Он рассматривал представляемые Карповым доклады, записки, отчеты, письма. Как правило, решения принимались при личных встречах Молотова и Карпова, носивших достаточно регулярный характер. К ним Карпов тщательно готовился, накануне составляя перечень вопросов, которые намеревался обсуждать, а по результатам встреч – итоговые записи, служившие своеобразным ориентиром в практической деятельности Совета.

Письмо Совета по делам Русской православной церкви при СНК СССР

в органы власти на местах

по вопросам деятельности Обновленческой церкви

№ 3/с

16 октября 1943 г.

Секретно

В 17 адресов (см. на обороте)[360]

Совет по делам Русской православной церкви при Совнаркоме СССР сообщает для сведения, что в тех случаях, когда обновленческое духовенство по своему желанию переходит из обновленческой ориентации в Патриаршую Сергиевскую церковь, препятствовать не следует.

Также не следует препятствовать переходу групп верующих или в целом приходов по желанию верующих из Обновленческой в Сергиевскую церковь.

Условия приема митрополитов, епископов и священников обновленческой ориентации устанавливает патриарх Сергий и на месте его епископат.

Председатель Совета по делам Русской православной церкви при СНК СССР Г. Г. Карпов ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 3. Л. 11. Копия. Машинописный текст.

Одна из таких встреч состоялась в ночь на 14 октября. Молотова интересовало, что удалось Совету сделать за месяц после его организации. Карпов прежде всего рапортовал о поддержке Сталиным его позиции в отношении Обновленческой церкви. Молотов согласился с такой позицией и после просмотра проекта письма в адрес местных органов власти рекомендовал срочно его направить на места.

Первым вопросом Молотова стало:

– Как проходит организация Совета, имеются ли какие трудности?

– Дело двигается, но медленно.

– Что так?

– Во-первых, не закончен внутренний ремонт особняка, отведенного для Совета. Во-вторых, не полностью укомплектован штат Совета, и сотрудники, направляемые отделом кадров Управления делами СНК, идут на работу в Совет неохотно.

Молотов тут же набрал номер управляющего делами Совнаркома:

– Яков Ермолаевич, у меня тут товарищ Карпов из Совета по делам Русской православной церкви. Дело его новое, не все это, к сожалению, понимают и не дают ему людей, а те, кого выделают, отказываются от работы в Совете. Нужно ему помочь. Думаю, надо весь личный состав Совета поставить в привилегированное положение. Выдайте соответствующие пайки для сотрудников аппарата. Да и другие его просьбы рассмотрите положительно.

– Я принимал сегодня, – продолжил беседу Молотов, – английского посла Арчибальда Керра. Он просил мнения о визите в СССР из Англии руководителя баптистов. Я ответил, что мне ничего не известно о приглашении руководителя баптистов. Да и, принимая во внимание обстановку военного времени, наверное, целесообразно пока воздержаться от каких-либо визитов.

– К нам обращение на эту тему не поступало. Будем ориентироваться на Ваше указание. Но вот патриарх Сергий на двух последних приемах в Совете интересовался, на какой месяц можно ориентироваться для посылки делегации в Англию.

– Давайте так… От посылки в Англию церковной делегации следует воздержаться. В разговоре с патриархом, если он будет напоминать, скажите, что в силу национальной гордости нам не следует кланяться и так быстро реагировать на их предложение, к тому же и воюют они еще плохо. Одно дело, когда они приезжали к нам на поклон, другое дело нам ехать туда. Я считаю, что нужно воздержаться. Так вежливо и скажите патриарху… Что-то у Вас еще припасено для меня?

– Ломаю голову над тем, как юридически оформлять открытие церквей.

– Я считаю, что этим делом должен заниматься ваш Совет, прямо и непосредственно, а юридически оформлять это будут местные облисполкомы.

– Если это возлагается на Совет, то я хотел бы получить линию в работе, и будут ли решения Совета по вопросу открытия церквей окончательными?

– Пока не давайте никаких разрешений на открытие церквей, а сделайте вот что: имеющиеся в Совете заявления об открытии церквей перешлите на места на заключение, чтобы разобрались в обстановке: где, сколько заявлений, о каких храмах конкретно идет речь. Обобщите эти сведения, узнайте мнение патриарха и затем представьте правительству записку со своими конкретными предложениями о местах открытия церквей. В последующем каждый раз вносите аналогичные предложения и только по получении согласия спускайте указания в облисполкомы. Думаю, открывать церкви придется, но процесс этот все же нужно придерживать.

– Не все понятно с уполномоченными. Будут ли они на союзном бюджете или на местном?

– Поступим так: в первую очередь уполномоченных назначать в области, освобожденные от немецких захватчиков, а также в области, где имеется большое количество церквей. Причем в первом случае хотелось бы, чтобы это были чекисты. По конкретным кандидатурам связывайтесь с Маленковым, так как вопросом подбора уполномоченных на местах должны заниматься обкомы партии.

– У меня есть и личного характера вопрос. До сегодняшнего дня я свои обязанности председателя Совета совмещаю с исполнением обязанностей начальника отдела НКГБ. Как мне быть: продолжать совмещать или покинуть службу?

– Сейчас я Вам не могу сказать, мы еще подумаем. Если Ваше должностное положение в НКГБ не публикуется в газетах и не придано официальной гласности, то я считаю возможным совмещение, но решим это позднее[361].

В течение осени – зимы 1943/1944 г. Карпов решал первоочередную для себя задачу – сформировать центральный аппарат Совета и его уполномоченных на местах. В состав членов Совета по делам Русской православной церкви, кроме его председателя Г. Г. Карпова, входили четыре человека: заместитель председателя, два члена и ответственный секретарь. Кандидатуры на эти посты утверждались непосредственно Совнаркомом по представлению Карпова. Отметим, что посты председателя и заместителя председателя Совета относились к номенклатурным должностям и их утверждение проходило на заседании Секретариата ЦК ВКП(б).

Штат центрального аппарата Совета – референтский, инструкторский и обслуживающий персонал – формировался усилиями отдела кадров Управления делами Совнаркома. В 1944 г. в аппарате работали 25–27 человек, примерно 60— 70 % от утвержденного штатного расписания. Медлительность, с которой шел процесс заполнения вакансий, объясняется отсутствием необходимого числа подготовленных кадров. Методом проб и ошибок складывалась и структура центрального аппарата.

По мнению Карпова, в Белоруссии и на Украине, где действовало значительное число церквей и была чрезвычайно сложной религиозная ситуация, следовало бы непосредственно при Совнаркомах образовать Советы по делам Русской православной церкви, а в остальных регионах учреждать должности уполномоченных союзного Совета при обл(край)исполкомах. Предложение о союзных Советах принято не было, и повсюду вводились должности уполномоченных Совета при исполнительных органах власти. В первоочередном порядке уполномоченные назначались в области, освобождаемые от временной немецко-фашистской оккупации, и приоритет при выборе кандидатур отдавался сотрудникам чекистских органов. К подбору кадров привлекались и местные партийные органы. Процесс был медленным, сложным, поскольку кадров соответствующей квалификации не хватало. Подчас Карпов сталкивался с нежеланием или нерасторопностью органов власти на местах, а то и намеренной волокитой в деле подыскания кадров для назначения на должность уполномоченных. Отсюда постоянные «грозные» телеграммы Совета в адрес советских органов и жалобы в партийные инстанции. Отметим, что организационное и материальное обеспечение уполномоченных по сравнению с другими работниками соответствующих советских органов было явно ущемленным. Все это приводило к текучести кадров среди уполномоченных, сказывалось на авторитете Совета в целом и его деятельности по нормализации государственно-церковных отношений.

Согласно положению о Совете, его уполномоченные «наблюдали» за правильным и своевременным проведением в жизнь постановлений правительства и других указаний, касающихся деятельности церкви; «представляли» заключения в СНК СССР по вопросам компетенции Совета; «вели» общий учет молитвенных зданий. В соответствии с этим на уполномоченных в республиках, краях и областях СССР возлагались установление связей с епархиальными архиереями и благочинными; регистрация духовенства, церковнослужителей и другого обслуживающего персонала; рассмотрение заявлений верующих об открытии (закрытии) культовых зданий и регистрации религиозных обществ и подготовка необходимой документации в центральный аппарат Совета; учет и регистрация всех действующих и недействующих православных церквей и молитвенных домов; информирование Совета о деятельности религиозных объединений и местных органов власти по соблюдению законодательства о религиозных культах; реализация и контроль за исполнением принимаемых Советом решений.

Из архивных материалов усматривается, что порядок в проведении этой работы устанавливался чрезвычайно трудно. Многими уполномоченными эти правила нарушались. Не случайно, рассматривая на своих заседаниях итоги поездок инспекторов в Горьковскую, Курскую, Молотовскую, Пензенскую, Ярославскую и некоторые другие области в первом квартале 1944 г., Совет отмечал, что учет церквей и культового имущества находится в неудовлетворительном состоянии, заявления верующих о регистрации общин не рассматриваются в срок и надлежащим образом, не налажен учет духовенства.

От уполномоченных Совета требовалось ежеквартальное предоставление отчетов о состоянии религиозных объединений и практике деятельности органов власти. Уже их первая информация в Совет свидетельствовала о постепенном возрождении религиозной жизни на территории СССР, в том числе и в ранее оккупированных районах. Уполномоченные сообщали о количестве заявлений верующих об открытии церквей, ходе и результатах их рассмотрения местными властями, об отношении духовенства и верующих к новому церковному курсу государства, о конфликтных ситуациях на местах, фактах администрирования в отношении религиозных общин, патриотической деятельности духовенства и верующих.

Материалы уполномоченных служили для центрального аппарата Совета основой при составлении докладных записок и иных документов в СНК СССР и другие ведомства. Укажем, что в них Карпов не уходил от острых проблем и писал о произволе по отношению к верующим и духовенству со стороны партийных и государственных органов, несоблюдении на местах законодательства о религиозных организациях, стремлении кое-где уклониться от реализации нового курса государства в церковных вопросах.

Одной из наиболее важных проблем для Совета и его уполномоченных стал вопрос об открытии православных церквей как во внутренних районах страны, так и на территориях, освобождаемых от оккупации. Не было сомнений, что, по мере того как информация о нормализации государственно-церковных отношений и работе Совета будет распространяться среди верующих и религиозных объединений, увеличится и количество обращений по вопросам открытия церквей.

Первоначально Карповым было предложено несколько вариантов порядка рассмотрения заявлений об открытии молитвенных зданий:

а) рассматриваются и решаются на местах, в исполкомах краевых и областных советов депутатов трудящихся;

б) рассматриваются патриархом;

в) рассматриваются в предварительном порядке в Совете; протокол о решении представляется в Совнарком и затем направляется для исполнения на места;

г) рассматриваются и решаются Советом.

Карпову казался наиболее предпочтительным порядок рассмотрения заявлений, определяемый пунктом «в». В одной из докладных записок в партийно-советские органы он так его раскрывает: «Полученные от патриарха, Синода или от верующих заявления рассматриваются аппаратом Совета, запрашивается местный исполком о состоянии храма, о гражданских правах заявителей и их мнение о целесообразности открытия храма. После этого дело рассматривается на заседании Совета и выносится предварительное решение. Протокол заседания утверждается в СНК (зам. Председателя). По утверждении протокола Совет дает указания в местный исполнительный орган о данном решении и праве на регистрацию, уведомляет заявителя»[362].

Спустя месяц, в течение которого был проведен первоначальный учет культовых зданий, Карпов обратился к Молотову со специальной запиской, посвященной открытию церквей. В ней он сообщил, что возрастает поток обращений верующих, что местные власти, хотя и могут в соответствии с действующим законодательством самостоятельно решить этот вопрос, но, перестраховываясь, пересылают заявления в вышестоящие инстанции. Отсюда неоправданная волокита при рассмотрении заявлений об открытии церквей. Совет предлагал ускорить принятие правового акта, который внес бы ясность в вопрос об открытии церквей и определил обязанности всех сторон, участвующих в этом. На уполномоченных предполагалось возложить всю работу по приему, учету и предварительному рассмотрению заявлений.

Совет наблюдал за ситуацией, сложившейся в обновленческой среде. Карпов регулярно информировал Молотова о ходе распада обновленчества. При встрече в январе 1944 г. председатель Совета сообщил о переходе обновленческих приходов и иерархов в Патриаршую церковь в Ленинградской, Московской, Тульской областях, Краснодарском и Ставропольском краях, Средней Азии. По его словам, обновленчество переживало глубокий кризис, но вместе с тем его интересовало, следует ли проводить «специальные мероприятия», прежде всего в Краснодарском и Ставропольском краях, остававшихся «оплотами обновленчества».

Думается, что одним из таких «специальных мероприятий» стала ситуация с возвращением в январе 1944 г. митрополита Введенского из Ульяновска. На железнодорожном вокзале при проверке документов произошла заминка: пропуск на въезд в Москву был признан недействительным, и Введенскому пришлось больше запланированного времени оставаться в Ульяновске. Каждый день он звонил в Москву и из разговоров с архиепископом Андреем (Расторгуевым) узнавал все новые удручающие известия: московские храмы один за другим отходили от обновленчества и возвращались в Патриаршую церковь. Не лучше обстояли дела и в провинции, Средней Азии, на Кубани и Северном Кавказе. Когда вопрос о проезде в Москву был улажен и Введенский вернулся в столицу, его ожидали нерадостные известия: в Москве верными ему остались всего два епископа – митрополит Виталий (Введенский) и митрополит Северно-Уральский Филарет (Яценко). Фактически распались все обновленческие епархии, да и в самой Москве действовал только один обновленческий храм – преподобного Пимена Великого.

В феврале 1944 г. по собственной инициативе Введенский пришел в Совет на встречу с Карповым. Он ставил вопрос о предоставлении ему одного из недействующих в Москве культовых зданий или возвращении Воскресенского храма в Сокольниках, о перемещении епископов и назначении новых епископов на обновленческие кафедры. Ответ Карпова был неутешительным: здания передаются по просьбам верующих, а таковых от обновленческих общин не поступало, а назначение епископов в регионы СССР, где нет действующих обновленческих общин, недопустимо[363].

Введенский пытается еще как-то реанимировать церковь, ведет работу с остающимися ему преданными иерархами и духовенством, заклиная их оставаться верными подлинной Православной церкви – Обновленческой. Но это мало помогало. Продолжались возвращения иерархов в Патриаршую церковь, а вслед за ними – духовенства и приходов. Порой обновленческие иерархи просто изгонялись из епархии как «обманщики и лиходеи церкви» возвращающимися в Патриаршую церковь верующими.

Особенно тяжело был воспринят Александром Введенским уход в марте 1944 г. из обновленчества и принятие, через покаяние, в Патриаршую церковь бывшего первоиерарха Обновленческой церкви митрополита Виталия (Введенского), который своим авторитетом, как законный по рукоположению епископ, был идейной опорой обновленцев. Это было болезненно, поскольку Введенский помнил, как еще месяц тому назад убеждал Карпова в жизнестойкости обновленческого Пименовского храма в Москве, где служил Виталий и куда к нему на службу стекалось огромное число богомольцев, и свои слова, что митрополит Виталий «скорее умрет, чем перейдет в Патриаршую церковь».

Оставшись в одиночестве, теснимый со всех сторон, Введенский предпринимает попытки примирения с Патриаршей церковью, тем более что до окончания срока приема обновленческих архиереев времени уже почти не оставалось. О первой из них мы узнаем из письма патриарха Сергия епископу Молотовскому Александру (Толстопятову) от 20 апреля 1944 г.:

«…А. И. Введенский, по-видимому, собирался совершить нечто грандиозное или, по крайней мере, громкое. Прислал мне приветственную телеграмму: “Друг друга обымем!”. Меня называет представителем русского большинства в нашем православии, а себя представителем меньшинства. А закончил какой-то арлекинадой, подписался первоиерархом, доктором богословия и доктором философии.

Я ответил: “Введенскому А. И. Воистину Христос Воскрес! Патриарх Сергий”. Дело, мол, серьезное и дурачиться при этом совсем не к месту. Кстати, на второй день праздника я служил в Сокольниках, в бывшем гнезде обновленцев. В числе сослужащих был епископ Виталий, их первоиерарх, а настоятелем Расторгуев, протоиерей – бывший архиепископ»[364].

Москва. Храм Воскресения Христова в Сокольниках

[Из открытых источников]

Безрезультатно закончилась эта попытка «личного воссоединения» Введенского с Русской церковью. Патриарх Сергий категорически отказался «воссоединяться» и настаивал на полном признании обновленцами своего «греха отступничества».

Представление Совета по делам Русской Православной церкви в СНК СССР об открытии православных церквей

3 марта 1944

[ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 3. Л. 65–67]

Обновленческий первоиерарх служил в единственном обновленческом храме Москвы – Пименовском храме вместе с митрополитом Филаретом (Яценко). Храм производил жуткое впечатление: давно не ремонтировавшийся, с осыпающейся штукатуркой, потускневшей живописью, стены от влаги, проникавшей внутрь через протекавшую крышу, имели красноватый оттенок. Храм нес на себе печать «мерзости запустения».

В соответствии с новым порядком открытия церквей Совет уже в феврале – марте 1944 г. представил в Совнарком список более полусотни церквей, открытие которых он поддерживал: в Архангельской, Горьковской, Ивановской, Кировской, Курской, Молотовской, Московской, Новосибирской, Тамбовской, Сталинградской, Челябинской областях, во Владивостоке и Узбекской ССР.

Распоряжение СНК СССР

о даче разрешения на открытие православных церквей

г. Москва. Кремль

11 марта 1944 г.

№ 5474-рс Экз. № 2

Секретно

Одобрить решение Совета по делам Русской православной церкви при Совнаркоме СССР о даче разрешения на открытие 29 церквей в населенных пунктах, согласно прилагаемому перечню.

Зам. председателя Совета народных комиссаров Союза ССР В. МолотовГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 9. Д. 1. Л. 11. Заверенная копия. Машинописный текст.

Как и предполагалось, поток заявлений возрастал, возрастала и настойчивость верующих, тогда как количество открываемых церквей оставалось весьма незначительным – менее половины от числа просимых верующими. Нельзя не отметить, что Карпов относился к этому весьма встревоженно, считая, что процент удовлетворенных заявлений должен быть более высоким. Поскольку Совет не мог «приказать» или «обязать» местные власти увеличить число открываемых церквей, его председатель прибегал к своеобразной форме «давления» на Молотова, обрушивая на него цифры, факты и подталкивая к «нужному» решению. Так, во время их встречи в мае 1944 г., после обширного доклада Карпова о ходе рассмотрения обращений граждан об открытии церквей, Молотов сказал то, что от него и ждал председатель Совета: «Вопросы об открытии церквей нужно будет рассматривать посмелее и, соответственно проориентировать места через своих уполномоченных, а в нужных случаях переговорить от имени СНК с председателями Совнаркомов республик и с председателями обл(край)исполкомов»[365].

Выполняя указание заместителя председателя Совнаркома СССР, Совет разослал на места уполномоченным и властям специальное циркулярное письмо, касавшееся вопросов открытия церквей. Но положение не слишком быстро менялось – за май – июль 1944 г. поступили 454 заявления; из них облисполкомы отклонили 403, удовлетворили «ввиду многократных и настойчивых ходатайств» – 51.

Статистика за первое полугодие 1944 г. тоже не радовала. В Совет поступили 3045 ходатайств. Учитывая, что за каждым из заявлений стояли подписи десятков, сотен, а иногда и тысяч верующих, следует признать, что обращения об открытии церквей были настойчивыми и массовыми. Из общего числа поступивших заявлений край(обл)исполкомами были рассмотрены 1432, из которых отклонено 1280, а принято всего 152 решения об открытии церквей.

В Марийской АССР, Пензенской, Саратовской, Тамбовской и Тульской областях почти все обращения верующих отклонялись. Нередко делалось это грубо, с оскорблением чувств верующих и даже с помощью обмана. Например, в Курской области в Октябрьском районе Жерновецкий сельсовет в качестве условия открытия церкви выставил верующим требование бесплатно отремонтировать помещение сельсовета и клуба. Верующие выполнили полный ремонт обоих зданий, но в возвращении церкви им было отказано. Такое отношение властей к просьбам верующих толкало их на действия без регистрации. И количество подобных религиозных общин из месяца в месяц возрастало, подчас существенно превышая количество зарегистрированных православных общин, что осложняло обстановку в регионах и между верующими и местными органами власти.

Все это неопровержимо доказывает, что власти на местах – от сельсоветов до областных советов депутатов трудящихся и совнаркомов автономных и союзных республик – заняли в большинстве случаев позицию игнорирования просьб верующих, открытого и скрытого противодействия.

По мере освобождения советской территории остроту приобретал вопрос о храмах и молитвенных домах, открытых в годы оккупации. Во множестве случаев они занимали здания, где ранее располагались общественные и государственные учреждения – клубы, школы, магазины, музеи, местные советы, администрации учреждений. На Украине, например, в Сталинской области, до 60 % церквей размещались в бывших государственных и общественных зданиях; в Харьковской области – до 50, Киевской – 30, в Полтавской – до 40 %.

Председатели колхозов и сельсоветов, не дожидаясь указаний из центра и основываясь на своих практических интересах и нуждах, начали «изгнание» религиозных обществ. В некоторых регионах, например, в ряде областей Украины (Винницкая, Ворошиловградская, Днепропетровская, Сумская, Черниговская), в Ставропольском крае, эти действия приобретали характер жестких административных кампаний, нередко сопровождавшихся выбрасыванием предметов церковного имущества на улицу, запрещением духовенству совершать богослужения. Председатель Ставропольского крайисполкома весной 1944 г. издал приказ освободить все занятые здания, в которых проводятся молитвенные собрания, а если других зданий религиозным объединениям возможности предоставить нет, то общины эти распустить.

Такого рода решения и действия вызывали недовольство верующих, рождали конфликтные ситуации, подрывали политическую лояльность людей на освобожденных территориях, а иногда их итогом становились столкновения верующих с органами милиции.

Обращения Совета непосредственно к руководителям партийных и советских органов этих регионов, призывы к уполномоченным противодействовать такого рода церковной политике не приносили положительных результатов. Карпов был вынужден обращаться в правительство, указывая на возможные политические последствия в случае бездействия центральных властей, и предлагал меры по смягчению ситуации.

Парадоксальность ситуации заключалась и в том, что, изгоняя верующих из общественных зданий, власти не возвращали им типовые культовые здания, почти три тысячи которых и в конце войны оставались не переоборудованными и не перестроенными под какие-либо хозяйственные и иные нерелигиозные нужды. И это несмотря на то, что верующие активно добивались их возвращения религиозным общинам.

«Разрушение и ограбление монастырей, церквей и костелов, синагог и других учреждений религиозных культов» – раздел из Отчета Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию немецко-фашистских злодеяний

30 декабря 1945

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 329. Л. 8, 71, 78]

Проблемы с молитвенными зданиями для религиозных объединений осложнялись тем, что на освобождаемой территории многие из них были перестроены, а то и просто разрушены, потеряли церковный вид. К уничтоженным в 1930-х гг. культовым зданиям добавились сотни новых потерь. По данным (далеко не полным) Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков на временно оккупированной территории, были сожжены или полностью уничтожены, разграблены или осквернены 1670 церквей, 237 костелов, 69 часовен, 59 синагог и 258 других зданий религиозных организаций. Среди них бесценные памятники истории, культуры и архитектуры, относящиеся к XI–XVII вв., в Новгороде, Чернигове, Смоленске, Полоцке, Киеве, Пскове. Только в Московской области уничтожены 50 православных церквей, в Литве – 40 костелов. В груды развалин превращены церкви и монастыри Петергофа и Пушкина в Ленинградской области, древние монастыри в Новгородской области, Новоиерусалимский монастырь в Истре, Киево-Печерская лавра в Киеве. (Заметим, что эти и многие другие памятники были впоследствии восстановлены «безбожным» государством.) Немало культовых зданий было превращено оккупантами в тюрьмы и места пыток, в конюшни и скотобойни, кабаре и казармы, гаражи и общественные уборные. Обо всем этом сообщалось в многочисленных докладах православного духовенства и верующих в Московскую патриархию. Часть этих сведений позднее была опубликована в книге «Правда о религии в России», и эти факты варварства стали достоянием общественности, в том числе и за рубежом.

При отступлении оккупанты вывозили из молитвенных зданий предметы культовой утвари, иконы, картины, книги, изделия из драгоценных металлов. Они были выявлены, собраны и подготовлены к отправке специальными военными, полувоенными и гражданскими учреждениями и организациями – «Изобразительное искусство», «Наследие», «Восток», «Кунсткомиссия», «Остланд» и другие. Им было предоставлено право «проверять библиотеки, архивы и иные культурные организации всех видов» и конфисковывать найденные там ценности для последующего их вывоза в Германию. Идеологами ограбления выступили министр по делам оккупированных территорий на востоке А. Розенберг, министр иностранных дел И. Риббентроп, рейхсфюрер Г. Гиммлер. Заметим, что возвращение похищенного, за исключением единичных случаев, так и не состоялось.

В первые же месяцы работы Совета стало очевидным, что новый курс правительства в отношении религии и церкви требует изменения своей правовой базы – законодательства о религиозных культах. Еще в декабре 1943 г. юрисконсульту Совета было поручено подготовить соответствующие предложения, заключавшиеся в следующем: «1. а) пересмотреть закон 1929 г. в целом, изучить, что отменяется полностью, что видоизменяется, что сохраняется в прежнем виде; б) составить на основании этой работы проект нового постановления СНК. 2. Подготовить вопрос о юридических правах церкви. Внести изменения в ч. II, п. 6; ч. III, п. 9 и целиком в пп. 10 и 12 декрета “Об отделении церкви от государства и школы от церкви”».

По итогам проделанной работы в январе 1944 г. Карпов представил в Совнарком проект нового союзного закона «О положении церкви в СССР». В докладной записке он обосновывал этот шаг тем, что декрет об отделении церкви от государства (1918) и постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О религиозных объединениях» (1929) устарели и требовали исправления. По его мнению, законы союзных республик о религиозных объединениях должны быть заменены общесоюзным законом, что позволило бы проводить единую общегосударственную линию в вопросах взаимоотношения государства с религиозными объединениями. Одновременно на рассмотрение правительства предлагалось вынести и инструкцию для уполномоченных Совета, которая конкретизировала бы их практическую деятельность по надзору, контролю, учету, регистрации и отчетности по вопросам деятельности объединений Русской православной церкви.

Однако надеждам Г. Г. Карпова не суждено было сбыться: правительство так и не пошло на принятие общесоюзного закона о религиозных объединениях.

Председателю Совета отводилась роль посредника между правительством и церковью и одновременно «проводника» в жизнь сталинской модели свободы совести. У Карпова сложились деловые, а в чем-то даже и доверительные отношения с патриархом Сергием. Первая их официальная встреча состоялась 29 октября 1943 г., а последняя – 4 мая 1944 г. Во время встреч патриарх и председатель могли спокойно обсуждать все самые сложные проблемы жизни Русской церкви в СССР и за ее пределами. Об этом можно судить по сохранившимся записям бесед, сделанных Карповым, и это, конечно, облегчало для обоих поиск выхода из самых сложных и запутанных ситуаций. Безусловно, Карпов в своих поступках не был свободен ни от власть предержащих, ни от собственных заблуждений и ошибок во взглядах на роль и место Церкви в обществе, на формы и методы, дозволенные государству при регулировании деятельности религиозных организаций. Но все же он стремился проводить политику благоприятствования деятельности Церкви, и его заслуги в деле возрождения церкви бесспорны.

Докладная записка Совета по делам Русской православной церкви в СНК СССР о праздновании 77-летия патриарха Московского и всея Руси Сергия (Страгородского)

27 января 1944

Подлинник

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 498. Л. 21–21 об.]

21 января 1944 г. по телефону Карпов доложил В. М. Молотову о приближающемся дне рождения патриарха Сергия, которому 23 января должно было исполниться 77 лет.

– Что Вы предлагаете? – услышал он в ответ.

– Считаю, что можно было бы сделать патриарху подарок из промышленных и продуктовых товаров на сумму до 10 тысяч рублей.

– Правильное предложение, но… 10 тысяч как-то маловато для патриарха. Давайте условимся, что сделаем патриарху подарок на сумму в 30–35 тысяч рублей.

– Будет исполнено.

– Да. Только предварительно хорошенько продумайте, что покупать и как преподнести.

– Есть мнение купить карманные золотые часы, шелковый бархат для патриаршей мантии, шелковый репс, шелковое полотно на 6 пар белья. Учитывая различного рода официальные приемы и визиты к патриарху, добавить 10 бутылок коньяку, 10 бутылок шампанского, 10 килограммов фруктов, икры, шоколад.

– Хорошо… Вот что еще, сами сходите на праздник и потом доложите мне.

– Вячеслав Михайлович, может, стоит практику награждения развернуть шире и иметь в виду ближайших к патриарху архиереев? Например, приурочить вручение подарков к пасхальному празднику?

– Разумно, но не увлекайтесь количеством.

Патриарх отклонил предложения о торжествах в Елоховском соборе по случаю своего 77-летия и принял у себя, в Патриархии, лишь ближайших сотрудников. Литургия служилась в домовой церкви. Патриарху сослужили протоиерей Николай Колчицкий и келейник архимандрит Иоанн (Разумов). Помолиться собрались все служащие Московской патриархии, бывшие в Москве иерархи, а также московские благочинные. Несмотря на всю простоту и скромность обстановки, у собравшихся было торжественное и молитвенное настроение. Они горячо, проникновенно молились и просили Господа продлить годы жизни старца-патриарха.

Неспешно шла беседа за скромной трапезой. Вдруг в прихожей послышались голоса, шум и в зал вошел неожиданный гость – председатель Совета Г. Г. Карпов. От имени правительства и от себя лично он пришел поздравить патриарха с днем рождения и преподнес просто царские по тому времени подарки: разнообразные материалы и ткань для пошива одежды и облачения патриарха. Сергий был тронут. Улыбались и оживленно обсуждали произошедшее гости. Карпов при всех подарил патриарху часы с золотой цепочкой, пожелал ему здоровья. Как нельзя кстати пришлись принесенные для юбиляра коньяк, шампанское, икра, фрукты.

Священники блокадного Ленинграда, награжденные медалью «За оборону Ленинграда». Слева направо: протоиерей Михаил Славницкий, протоиерей Владимир Дубровицкий, митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (Симанский) и протоиерей Николай Ломакин

15 октября 1943

[Из открытых источников]

Именно Г. Г. Карпов, высоко оценивая патриотическую деятельность Русской церкви, предложил представлять к государственным наградам иерархов, духовенство, активистов-верующих. Первое большое награждение состоялось в октябре 1943 г., когда была отмечена деятельность ленинградского духовенства в дни блокады города.

Трудно переоценить роль и значение Совета по делам Русской православной церкви при СНК СССР в нормализации отношений между Советским государством и Русской церковью, в «возрождении» русского православия в Советском Союзе, в расширении патриотической деятельности Церкви и верующих в годы войны в СССР и за его пределами, а в итоге – в общественной стабилизации в стране и формировании единства фронта и тыла в противостоянии немецко-фашистскому агрессору.

Остается только сожалеть, что государство не успело выразить свою благодарность патриотическому деланию патриарха Сергия… Может, это сделают власти сегодняшние?

Письмо председателя Совета по делам Русской православной церкви при СНК СССР Г. Г. Карпова в СНК СССР с просьбой разрешить проведение пасхальных служб в православных церквах Москвы и других городах

6 апреля 1944

[ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 3. Л. 74]

Докладная записка Г. Г. Карпова И. В. Сталину о пасхальных богослужениях в церквах Москвы и Московской области

19 апреля 1944

[ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 2. Л. 56–56 об.]

В воскресенье 14 мая 1944 г. в московском Ризоположенском храме, что расположен неподалеку от Донского монастыря, было столпотворение верующих – шла патриаршая служба. Как всегда, она оставляла впечатление большой церковности, духовности и одновременно простоты. Все собравшиеся испытывали чувства благости, душевности, соборности. Было много сослужащих патриарху, пел замечательный хор. И все это рождало ощущение большого семейного торжества, от которого исходят теплота и вера.

Москва. Храм Ризоположения на Донской улице

[Из открытых источников]

Естественным продолжением службы стало возведение архимандрита Макария (Даева) во епископа Можайского. Хиротонию возглавил патриарх Сергий в сослужении с митрополитами Крутицким Николаем (Ярушевичем), Ленинградским Алексием (Симанским), епископом Дмитровским Иларием (Ильиным).

Сергий вернулся к себе в Чистый переулок радостным и бодрым. Прямо с порога заявил своим ближним, что не нуждается и не имеет желания или надобности в отдыхе, а пригласил бывших у него в доме священников и иерархов в сад. Они гуляли по саду, где уже зазеленели деревья и кусты. Выбрав в тени скамеечку, Святейший пригласил спутников посидеть с ним. Преосвященный Иларий, усаживаясь поудобнее, повредил спинку скамейки, и она едва не отвалилась. Это развеселило Сергия, и его безобидная ирония сопровождала «катастрофу». Сидя на скамейке, Святейший заявил, что за всю весну он не чувствовал себя так хорошо, как сегодня: ни усталости, ни слабости. Потом Сергий радушно угощал домочадцев обедом, а вечером вернулся в сад вместе с протоиереем Н. Колчицким, чтобы побеседовать с ним о делах.

В половине восьмого утра 15 мая 1944 г. в квартире Карпова в Доме на набережной раздался звонок. Привыкший к утренним неожиданным известиям Карпов поднял трубку и услышал трагическую весть о внезапной кончине патриарха Сергия.

Через полчаса Карпов прибыл в Чистый переулок. В доме толпились близкие патриарха. У одра почившего собрались члены Священного синода. Митрополит Крутицкий Николай совершил первую панихиду. Возгласы и общее пение были тихими, скорбными, то и дело прерывавшиеся слезами, которые нельзя было удержать и которых никто не стеснялся.

Карпов прошел в рабочий кабинет. Здесь были иерархи, духовенство. Вызвали келейника патриарха архимандрита Иоанна (Разумова), который рассказал о последних часах жизни Сергия Страгородского. «Патриарх проснулся рано утром, – говорил он, – и поскольку до назначенного времени визита домашнего врача оставалось еще немало времени, Сергий решил прилечь. Когда я вернулся спустя час и вошел в спальню, меня поразила необычайная бледность лица патриарха. Я подбежал, окликнул, но он не отвечал… Прибывший врач констатировал кровоизлияние в мозг».

Москва. Дом на набережной

[Из открытых источников]

В комнату тихо вошел митрополит Алексий (Симанский), подал знак, прося пройти за ним. Карпов прошел в личные покои патриарха. Находившиеся здесь митрополиты Алексий и Николай вместе с управляющим делами Московской патриархии протоиереем Н. Ф. Колчицким осмотрели письменный стол. В одном из ящиков был обнаружен пакет, скрепленный сургучной печатью Сергия и с датой, написанной рукой патриарха, – 12 октября 1941 г. То было завещание патриарха, составленное еще накануне эвакуации в Ульяновск. Первый пункт его гласил: «В случае моей смерти или невозможности исполнять должность патриаршего местоблюстителя, эта должность во всем объеме присвоенных ей патриарших прав и обязанностей переходит к Преосвященному митрополиту Ленинградскому Алексию Симанскому». На экстренном совещании Синода было постановлено исполнить волю патриарха.

Журнал № 51 экстренного заседания Священного синода

15 мая 1944

[ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 2а. Л. 83–86]

Докладная записка председателя Совета по делам Русской православной церкви при СНК СССР Г. Г. Карпова В. М. Молотову с сообщением о смерти патриарха Московского и всея Руси Сергия (Страгородского) и вступлении в должность патриаршего местоблюстителя митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия (Симанского)

15 мая 1944

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 498. Л. 23–23 об.]

По церковному уставу патриарх был переодет иподиаконами в полное архиерейское облачение и митру. Тело усопшего было перенесено в соседний с домовой церковью зал. Гроб патриарха был покрыт патриаршей мантией, осенен рипидами, окружен принадлежностями патриаршего служения: куколем, посохом, трикирием и дикирием. Начатое митрополитом Ленинградским Алексием чтение Евангелия беспрерывно совершалось московским духовенством по особому расписанию весь день и всю ночь.

Карпов вернулся в Совет, где сотрудники озабоченно сновали по кабинетам, выполняя поручения председателя о необходимых мерах по подготовке к похоронам патриарха. Пройдя в свой кабинет, Карпов буквально за несколько минут написал срочное секретное письмо Сталину с докладом о смерти патриарха Сергия, его завещании и с информацией о местоблюстителе. Здесь же высказывалась мысль о возможности захоронения почившего патриарха в Богоявленском соборе.

Во вторник, 16 мая, в два часа дня гроб с почившим патриархом в сопровождении архиереев был торжественно перевезен в кафедральный Богоявленский собор. Здесь уже собралась многочисленная толпа верующих, желавших проститься со своим патриархом. Гроб был установлен посреди собора. Наполовину он был закрыт зеленой патриаршей мантией, на ней лежал венок из живых белых роз. В ногах на особом возвышении были поставлены икона и белоснежный патриарший куколь, тут же находились предносный патриарший крест и посох, а вокруг гроба множество живых цветов. В левом Никольском приделе собора была приготовлена могила для патриарха.

Два дня, 16 и 17 мая, Москва прощалась с патриархом. К Богоявленскому собору стекались тысячи и тысячи верующих, делегации епархий и приходов.

Забрезжил рассвет третьего дня… Длинной вереницей потянулся народ в кафедральный собор… Богомольцы заполнили огромный зал…

Отпевание патриарха Московского и всея Руси Сергия (Страгородского)

Москва, Богоявленский (Елоховский) собор. 16 мая 1944

[Из открытых источников]

На правой солее расположились представители дипломатического корпуса и военных миссий. Здесь же в качестве представителя советского правительства находился Г. Г. Карпов. В час дня началось отпевание. Все участвующее духовенство (11 епископов и 100 человек московского духовенства) выстроилось в два ряда, тянувшихся от середины храма вокруг гроба и в алтарь. А вокруг престола образовался еще третий ряд. Надгробное, очень прочувствованное, слово произнес патриарший местоблюститель митрополит Ленинградский Алексий:

«Не только отца лишились мы с кончиной святейшего патриарха, мы лишились в нем доброго пастыря и мудрого кормчего корабля церковного. Церковь православная скорбит об его утрате. Он весь принадлежит Церкви Божией… На короткое время судил ему Господь восприять высокое звание патриарха Московского и всея Руси, главы Церкви Российской, как бы для того только, чтобы дать ему полноту славы церковной в воздаяние его великих заслуг церковных, и для того, чтобы увенчать его церковные заслуги.

Не одна Русская церковь, но и весь православный Восток приветствовал его избрание и свидетельствовал о его высоких достоинствах… Когда страну нашу постигло испытание вражеского нашествия, тогда с особой силой проявилась в почившем патриархе присущая ему горячая любовь к Родине. В многочисленных посланиях и обращениях к пастырям и пастве он призывал всех русских людей стать на защиту любимой Родины…

Господь не судил ему дожить до победного конца, но он непрестанно молился о нашей победе, предвидел ее и уверенно говорил в одном из своих посланий, что “уже ясно занимается заря победы и вместе с нею радость освобождения от немецкого ига всех, имевших несчастье попасть в руки фашистов”. Патриотизм и деятельность в Бозе почившего Святейшего Отца нашего поставит его в ряды продолжателей дела печальников Русской земли – патриарха Гермогена и преподобного Сергия»[366].

После слезного целования – прощания с умершим – священники подняли гроб и величественным крестным ходом обнесли его вокруг храма по улицам, наполненным толпами народа. Впереди несли патриарший крест, хоругви и запрестольные иконы. Длинными рядами в белых облачениях, по два в ряд, шли диаконы, священники, протоиереи и архимандриты, за ними – архиереи. Шествие замыкал патриарший местоблюститель митрополит Алексий. Западными дверями крестный ход вернулся в собор, и гроб поднесли к могиле. Архиереи закрыли гроб крышкой и опустили его в могилу. Установили надмогильную плиту, расставили подсвечники и среди них поставили на аналое икону, с которой почивший патриарх не расставался всю жизнь, – изображение преподобных Сергия и Германа Валаамских.

Бесчисленные свечи затеплились над почившим – молитвенная жертва любящих сердец…

Мы плачем, скорбим все и горько рыдаем,Любимый отец наш родной, дорогой,С печалью великой тебя провожаемВ мир горний, блаженный, святой, неземной…