Ефим Павлович Славский стоит в первом ряду создателей советской атомной отрасли. В Атомный проект он пришел имея за плечами службу в 1-й Конной, учебу в Московской горной академии, руководство гигантами алюминиевой промышленности. Первый промышленный реактор, первые советские ядерные и термоядерные заряды, первая в мире АЭС в Обнинске, первые атомные энергетические установки для флота – все это создавалось в сверхсекретном ведомстве под названием Минсредмаш. Славский возглавлял его почти тридцать лет. Он сумел заложить не только крепкую организационную основу отрасли, но и мощный хозяйственный механизм, способный решать множество смежных задач – от строительства до производства высокотехнологичных устройств.
Предлагаемая вниманию читателей биография Е.П. Славского воссоздана на основе рассекреченных документальных источников, свидетельств его соратников и коллег.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
v1.0 – Roland
© Самохин А.Е., 2023
© Фонд поддержки социальных исследований, 2023
© ООО «Издательство «Вече», 2023
Ефим Павлович Славский – человек-легенда, один из создателей и руководителей советской атомной промышленности. Его имя стоит среди таких организаторов Атомного проекта, как И.В. Курчатов, Б.Л. Ванников, В.А. Малышев, А.П. Александров, Ю.Б. Харитон, М.Г. Первухин. Славский проработал министром среднего машиностроения почти 30 лет – это само по себе уникальное явление.
Ефим Павлович пришел в атомную отрасль уже сложившимся человеком. Первый опыт руководящей работы Славский получил на металлургических предприятиях. Во время войны, под непрерывным артиллерийским огнем и бомбежками, руководил эвакуацией Днепровского алюминиевого завода. За это Славский получил свой первый орден Ленина. Как он сам позже признавался, в атомной отрасли ему пришлось начинать жизнь заново, практически с чистого листа. Но Славский был не тот человек, что пасует перед трудностями.
В атомной промышленности в полную силу проявился огромный организаторский талант Ефима Павловича. Он курировал выполнение правительственных заданий по созданию атомного оружия, изготовление ядерных реакторов и установок для атомных электростанций, надводного и подводного флотов, космических аппаратов. Под его руководством развивались атомная энергетика и атомная наука, создавались институты и КБ с передовой экспериментальной базой. Славский – организатор советской уранодобычи. По его инициативе разведаны огромные запасы урановых руд в Забайкалье, Средней Азии, Казахстане.
Ефим Павлович занимался не только производством и наукой. Огромное внимание он всегда уделял социальной сфере. Красивые благоустроенные закрытые города, санатории и дома отдыха, качественная медицина, театры и дома культуры в ЗАТО – все это его заслуга. Внимание к людям, их потребностям и нуждам отмечали все, кто его знал.
Заслуги Ефима Павловича Славского перед страной и государством были отмечены десятью орденами Ленина, орденами Октябрьской Революции, Отечественной войны I степени, двумя орденами Трудового Красного Знамени. Славский трижды Герой Социалистического Труда, лауреат двух Сталинских, Ленинской и Государственной премий, почетный гражданин нескольких городов.
Созданного им задела хватило на десятилетия вперед. Несмотря на трудности 90‐х годов, атомная отрасль сумела сохранить свои уникальные компетенции и сейчас является ключевой составляющей технологического суверенитета нашей страны. И в этом также огромная заслуга Ефима Павловича Славского, сумевшего вырастить достойных продолжателей своего дела.
Генеральный директор
госкорпорации «Росатом»
А.Е. Лихачев
Возглавлявший почти три десятилетия атомную отрасль Ефим Павлович Славский, по признанию академиков Игоря Васильевича Курчатова и Анатолия Петровича Александрова, стал «главным организатором советского Атомного проекта».
Это серьезное заявление. Ведь признанными творцами атомной эпохи считаются ученые и инженеры. Звездная плеяда их, бывшая некогда сверхсекретной, давно на слуху: Игорь Курчатов, Исаак Кикоин, Борис Зельдович, Юлий Харитон, Анатолий Александров, Абрам Алиханов, Виталий Хлопин, Евгений Забабахин, Лев Арцимович, Николай Доллежаль… Этот ряд можно продолжать и продолжать.
Но были и другие – те, без которых не родилось бы советское ядерное оружие и атомная энергетика, – руководители производства.
Ведь при всех организаторских и научных талантах Курчатова и ресурных возможностях Берии атомную бомбу не удалось бы сделать в срок, если бы промышленную часть проекта не реализовали люди, способные ежедневно решать сложнейшие проблемы – и технические, и организационные одновременно. Балансируя между оправданным риском и предупреждением роковых ошибок в этом абсолютно новом и смертельно опасном деле. Рискуя и чужим, и своим здоровьем.
Среди этих легендарных инженеров-организаторов был Ефим Павлович Славский – «Большой Ефим», как прозвали его в отрасли.
Перед исследователем предстает многоцветная картина личности в разрезе исторической эпохи. Причем та и другая неразделимы: можно сказать, что время создало Славского и также что Ефим Павлович был одним из творцов своего времени.
Родившись за два года до начала ХХ столетия, Ефим Славский не дожил месяца до официального роспуска Советского Союза, отразив в своей жизни последнее десятилетие Российской империи и всю историю СССР.
Он начал свой трудовой путь в Макеевке подпаском у помещика, обрабатывал снаряды для русской армии в Первой мировой, спускался в горняцкий забой. Окончив лишь три класса церковно-приходской школы, стал одним из командиров легендарной 1-й Конной армии С.М. Будённого. Мог бы вырасти в генералы, но предпочел начать все с нуля, пойдя по инженерно-промышленной стезе.
Как талантливый руководитель, Славский был замечен и поднят «сталинским социальным лифтом» до заместителя наркома цветной металлургии. А затем оказался соратником И.В. Курчатова по Атомному проекту и руководителем всей атомной отрасли СССР!
Став министром самого мощного и закрытого в Союзе министерства, «Большой Ефим» создал образец рационального и эффективного государственного управления, который отнюдь не утратил своего значения и сегодня.
Автор выражает искреннюю признательность за помощь в подготовке книги: заместителю директора Российского федерального ядерного центра ВНИИЭФ по развитию, советнику генерального директора госкорпорации «Росатом» Льву Дмитриевичу Рябеву; директору мемориального Дома-музея И.В. Курчатова Раисе Васильевне Кузнецовой; председателю Межрегионального общественного движения ветеранов атомной энергетики и промышленности Владимиру Александровичу Огневу, историку-архивисту, начальнику отдела ООФ ЦНИИ Атоминформ Владимиру Владимировичу Пичугину; историку атомной отрасли, ветерану атомной промышленности Геннадию Георгиевичу Понятнову; заслуженному ветерану атомной энергетики и промышленности, почетному строителю госкорпорации «Росатом» Николаю Петровичу Петрухину; дочери Е.П. Славского Марине Ефимовне Славской, сыну А.П. Александрова Петру Анатольевичу Александрову; Макеевскому художественно-краеведческому музею и лично научному сотруднику Диане Владимировне Ункури; председателю Совета ветеранов комбината «Маяк» (г. Оз ёрск) Геннадию Васильевичу Завгороднему и начальнику отдела коммуникаций ФГУП «ПО «Маяк» Надежде Сергеевне Жидковой.
7 ноября (26 октября ст. ст.) 1898 г. в поселке Макеевка области Войска Донского родился Ефим Павлович Славский в семье отставного солдата, крестьянина Павла Славского.
1909–1912 гг. – трехклассное обучение в церковно-приходской школе при Свято-Успенской церкви Макеевки.
1912–1913 гг. – работа подмастерьем на «старотруболитейном заводе» в составе Макеевского металлургического завода.
1913–1914 гг. – работа подручным слесаря на руднике Маркова в шахте «Капитальная».
1914 г. – работа обрубщиком снарядов на «новотруболитейном заводе» в составе Макеевского металлургического завода.
14 апреля 1918 г. – вступление в РКП(б).
Март 1919 – лето 1919 г. – воевал против сил ВСЮР («Белой армии» Деникина) в составе 9‐го Заднепровского Украинского советского полка 1‐й Заднепровской советской дивизии Южного фронта под командованием Павла Дыбенко.
Январь 1920 – май 1923 г. – служба в 1-й Конной армии С.М. Будённого – от комвзвода до комиссара.
1923–1928 гг. – служба военным комиссаром 61‐го кавполка Особой кавалерийской бригады в Москве, получение среднего образования в школе при Военной академии имени Фрунзе.
1928–1933 гг. – учеба в Московской горной академии / Институте цветных металлов и золота.
1933 г. – женитьба на Евгении Андреевне Храпковой.
1934 г. – рождение первенца Алексея (умер в 1936 г.).
1933–1940 гг. – работа на заводе «Электроцинк» в г. Орджоникидзе – инженером, начальником цеха, главным инженером, директором завода.
1937 г. – рождение старшей дочери – Марины.
1940 – октябрь 1941 г. – работа директором Днепровского алюминиевого завода (комбината) в Запорожье. (За эвакуацию завода на Урал получил первый орден Ленина.)
Июнь 1941 г. – назначение заместителем наркома цветной металлургии СССР.
1942 г. – рождение второй дочери – Нины.
Декабрь 1941—июнь 1945 г. – директор Уральского алюминиевого завода в Каменске-Уральском (были присуждены два ордена Ленина за расширение завода и ударный выпуск алюминиевой продукции для фронта).
1943 г. – знакомство с И.В. Курчатовым – вхождение в Атомный проект.
1946–1953 гг. – занимал пост заместителя начальника Первого Главного управления (ПГУ) при Совете Министров СССР. Одновременно в 1947–1949 гг. работал сперва директором, затем главным инженером завода (комбината № 817) на Урале, где строился первый промышленный атомный реактор.
1949 г. – удостоен Сталинской премии I степени, четвертого ордена Ленина и звания Героя Социалистического Труда за участие в создании атомной бомбы.
1951 г. – Сталинская премия I степени.
1953–1957 гг. – начальник Главного управления химического оборудования (ГУХО), заместитель министра Министерства среднего машиностроения (МСМ).
1953 г. – награжден орденом Трудового Красного Знамени.
1954 г. – второй раз присвоено звание Героя Социалистического Труда за работы по созданию водородной бомбы.
1956, 1958 гг. – дважды удостоен звания Героя Социалистического Труда с вручением двух орденов Ленина за пуск первой в мире АЭС и создание первой советской АПЛ.
1957 г., июль – назначен на должность главы Министерства среднего машиностроения (МСМ).
1958 г. – избран депутатом Верховного Совета СССР.
1961 г. – избран в члены ЦК КПСС (состоял до 1990 г.).
1962 г. – удостоен звания Героя Социалистического Труда за разработку и испытания самой мощной в мире 50-мегатонной термоядерной бомбы.
1963–1965 гг. – председатель Государственного производственного комитета по среднему машиностроению СССР (после этого – вновь Министерство среднего машиностроения).
1966 г. – второй орден Трудового Красного Знамени.
1980 г. – присуждена Ленинская премия.
1982 г. – смерть жены Евгении Андреевны.
21 ноября 1986 г. – отправлен в отставку с должности министра МСМ.
28 ноября 1991 г. – скончался Москве, в Центральной клинической больнице.
Некоторые итоги деятельности Е.П. Славского на посту главы Министерства среднего машиностроения с 1957 до 1986 г.:
ядерный арсенал страны, сравнявшись в середине 1970‐х с американским, достиг к 1986 г. 40 тысяч ядерных боеприпасов (ЯБП);
объем промышленной продукции за 30 лет вырос в 36,5 раза, составив 16,6 млрд рублей, из которых 5,5 млрд рублей приходилось на гражданскую продукцию;
объем строительно-монтажных работы вырос в 5 раз – до 2,7 млрд рублей;
обогатительные мощности превысили 40 % от мирового уровня;
производство плутония и обогащение урана выросло соответственно более чем в 12 и в 127 раз;
было построено 246 атомных подводных лодок с реакторами, спроектированными в МСМ, а всего 441 реакторная установка для флота общей мощностью 90 Гвт;
на космических аппаратах работали более 30 ядерно-энергетических установок;
мощность АЭС на территории СССР достигла 37 ГВт – вырабатывавших более 215 млрд кВтч;
производство особо чистого золота (пробы 99,99) предприятиями Минсредмаша достигло показателя более 50 тонн в год;
78 % работников отрасли имели отдельные квартиры.
Заслуги Ефима Павловича Славского были по достоинству оценены государством: тремя из десяти орденов Ленина он был награжден за работу на предприятиях Наркомцветмета (1942–1945 гг.), остальные ордена Ленина он получил за работу в Минсредмаше. Е.П Славский стал трижды кавалером «Золотой Звезды» Героя Социалистического Труда, был награжден двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденом Октябрьской Революции, орденом Отечественной войны I степени, медалью «За трудовую доблесть», а кроме того, орденами и медалями ГДР и ЧССР.
Славский – дважды лауреат Сталинской премии I степени, Ленинской премии и Государственной премии СССР.
Памятники и бюсты Ефиму Павловичу Славскому установлены на его родине в Макеевке, на площади перед проходной завода «Электроцинк», во Владикавказе, в Усть-Каменогорске (Казахстан), в Краснокаменске (Читинская область) в Москве перед зданием госкорпорации «Росатом». Памятные стелы Славскому имеются во множестве других городах и курортах, которые он строил. Его имя носят улицы, набережные, парки и скверы. В Москве имя Е.П. Славского присвоили короткой неприметной улице в Москворечье-Сабурове.
В эту поездку он собрался, как привык за всю жизнь, быстро и энергично. Но и с особым чувством: ведь он ехал на свою малую родину – в шахтерскую Макеевку, где не был уже десять лет. Скоро ему стукнет девяносто, он два года как на пенсии. И вот на юбилей порадовали земляки – пригласили на открытие его бюста в центре города. От волнения Ефим Павлович забыл прицепить к пиджаку три звезды Героя Соцтруда – оставил дома в наградных футлярах. Но и без них «иконастас» орденов и медалей на груди впечатлял.
До Донецка из Внукова долетели быстро за разговорами и воспоминаниями. Летели с новым замминистра Юрием Тычковым, с секретарем парткома Виталием Насоновым, председателем профкома Еленой Назаровой. Сперва планировали большой делегацией на министерском самолете, но у того оказались более важные полетные задания, чем возить бывших министров на юбилеи. Пусть и такие знаковые…
В аэропорту уже ждала обкомовская черная «Волга». То, что встречал не первый, а второй секретарь, не удивило и не расстроило. Понимал: он теперь не министр, а всего лишь пенсионер, хоть и «всесоюзного значения». Перестройка на Украину, особенно на рабочий Донбасс, доходит с некоторым отставанием, но все же доходит. И такие, как он, «зубры» – не самые модные ныне персонажи. О прохладном, мягко говоря, отношении к нему нынешнего генсека и других «прорабов перестройки» в партийных кругах не знает только ленивый: в Киеве и местном обкоме все взвесили… Да и сам здешний первый, как говорят, на волоске висит – вот-вот снимут: до встречи ли ему московского «бывшего»? Хорошо, хоть не референта позвали, а впрочем, кой чёрт разница! Он едет на родину… На ро-ди-ну!
«Волга» доставила в Макеевку с ветерком – за полчаса не успел даже толком рассмотреть родные просторы с нагромождением терриконов и отвалов. Весенний ветер из открытого окошка доносил, волнуя и пьяня, родной дух зацветавшей степи с чуть уловимым и тоже родным привкусом угольной пыли.
В гостинице лишь наскоро пообедали, обменявшись дежурными фразами со встречавшими. И тут же: нет-нет, спасибо – позже пообщаемся – сейчас поеду, свое детство проведаю. Отпустил обкомовскую «волжанку» с секретарем, к его полному удовольствию, и на приданной ему уже макеевской машине полетел с двумя средмашевцами на Красную улицу на окраине – в ту, старую Макеевку – поселок, где родился за два года до начала ХХ столетия, откуда вышел в жизнь.
Там, в бывшей деревеньке, а ныне городском районе, произошли тогда у бывшего министра радостные и грустные встречи с родственниками – Славскими и Патанами – по второму мужу его матери. О приезде Ефима Павловича были уже наслышаны и встречали, что называется, хлебом-солью. А точнее – традиционным борщом, салом, стаканчиком горилки. От борща отказался, а стаканчиком родичей уважил. Выяснилось, что одному из родственников нужна медицинская помощь в Москве – обещал помочь.
Пока сидел в просторной горнице у внучатой племянницы, в хату набились люди: на Славского приходили «подывытися» соседи с детьми и внуками. Ослабевший слух «патриарха» все же улавливал в почтительном шепоте: «Секретный министр». Ефим Павлович улыбался: что земляки еще знают о нем? Шутки и смех застолья с острым донецким словцом под тост – все почти как всегда: здесь он свой. Но тут же и грусть: из тех, кого помнил смолоду, почти никого не осталось – пережил он всех сверстников!
Родовая хата-мазанка, к которой подъехали по проселку, еще стояла, но уже на одном честном слове: остались лишь стены. Поддерживать их было уже некому – того и гляди, завалятся совсем. Посмотрел из окна авто, выходить даже не стал, чтобы не расстраиваться больше. Просить родственников восстановить? Все трудятся не покладая рук: когда им еще руинами заниматься?! А обратиться в горисполком, в горком… Не любил он этого. Если для дела что просить, а чаще требовать, выбивать – тут уж без сантиментов. А для себя… Не было у него никогда – ни личного автомобиля, ни личной дачи. Если решат в Макеевке, что надо, – сами восстановят без его просьб!
Примчался посыльный, запыхавшись, сообщил нервно, что ждут его уже в гостинице на ужин секретари горкома и исполкома, приехал и «первый» из Донецка, даже кто-то из Киева пожаловал. Улыбнулся опять: все же нашли время в республике для старика – опомнились, решили почтить «по высшему разряду».
Делать нечего – вернулся в гостиницу к богато накрытым столам. Поговорили – и о развитии области, и о новых и брошенных шахтах, и о том, что в мире делается. Меньше и осторожнее о «перестройке» и «гласности». Многим уже с тревогой виделось, что ведет эта генеральная линия партии куда-то не туда. Вот и на Украине зашевелились, начали откуда-то вылезать – пока исподволь – националисты-«руховцы». По старой аппаратной привычке придерживали языки на скользкую тему.
А когда разъехались секретари, захотелось Ефиму Павловичу продолжить вечер. Посидели они еще в номере с коллегами под изъятую со стола бутылочку и закуску, попели застольных русских, украинских, казачьих песен, которых он знал великое множество и любил «спивать» своим сильным голосом. Здесь, на родине, он словно скинул пару десятков лет – еле уговорили его спутники пойти спать в два часа: завтра такой ответственный день!
Но полночи еще ворочался бывший глава Средмаша, вспоминая весь тот день и прожитую жизнь. А в раскрытую форточку веяло степным макеевским детством…
Это отрывок из стихотворения Николая Тряпкина, положенного позже на музыку, изредка передавали по радио, и Ефиму Павловичу она запала в душу удивительным созвучием его характеру и судьбе.
Человек становится собой, неосознанно вбирая в себя прошедшие века и нравы отчего края. А непосредственные детские и отроческие впечатления остаются с ним на всю жизнь, иной раз определяя выбор на жизненных развилках. Вот и для Славского – большого человека большой страны – его малая донецкая родина всегда оставалась душевным «маячком». А с другой стороны – оселком, на котором выправил он свой характер и миропонимание.
Ефим родился в Макеевке, уже переставшей быть провинциальным казачьим и купеческим поселком, но еще не ставшей прославленным промышленным центром горняцкого Донбасса. К концу XIX века этот спутник Юзовки – будущего Донецка – уже имел не столь уж малую историю, свой стиль и «гений места».
Здешние бескрайние степи были когда-то для Руси Диким полем, откуда всегда грозило нашествие степняков. Прокатились по его буйным ковылям бесчисленные волны переселенцев, сменявших друг друга, схлестываясь в битвах, заключая союзы для совместных набегов. Скифы, сарматы, торки, булгары, печенеги, берендеи, хазары, авары, половцы, а позже греки, сербы – кого только здесь не побывало, каких кровей не перемешалось! Где-то здесь былинный Никита-Кожемяка одолел печенежского великана, томился в половецком плену незадачливый князь Игорь – герой первого русского литературного произведения.
Считали эту землю своим владением и Хазарский каганат, и Ногайская орда, и Крымское ханство. А в атласе знаменитого европейского картографа XVII века Алексиса-Юбера Жайо она обозначена как Territorium Kazakorym Donensium, граничащая с Московией. Персидские хронисты именовали ее «Земля кайсак».
Ефим Павлович в зрелом возрасте живо интересовался историей своей малой родины: в его библиотеке были исторические труды на эту тему с подчеркнутыми местами.
Самой Макеевке предшествовали древние казацкие урочища: Ясиновка, Землянки, Нижняя Крынка. Первое основали запорожские разбойники – харцызы, гайдамаки и «характерники» – казаки с паранормальными, как сейчас сказали бы, способностями. Они периодически вступали в стычки с донскими казаками: здесь на берегах рек Кальмиус, Крынка и Калиновая проходила историческая граница Екатеринославской губернии и области Войска Донского. А в конце XVIII столетия после ликвидации Екатериной II Запорожской Сечи сюда переселили семьи малороссийских крестьян, в том числе предков Славского по материнской линии.
Само имя Макеевка пришло от войскового старшины Мокея Осиповича Иловайского – из ставшего знаменитым позже дворянского рода Иловайских. Его потомки оказались одними из первых донецких углепромышлеников.
Искать и добывать «горюч-камень» в этих местах повелел еще Петр I. Но угольная лихорадка охватила Донецкую землю лишь во второй половине ХIХ века. Как грибы после дождя возникали акционерные общества, в Донецкий угольный бассейн потянулся иностранный капитал, предприниматели и инженеры из Европы.
В 1890‐х годах Макеевка уже стала «комплексным» поселком, промышленная часть которого была тесно связана с соседней Юзовкой – будущим Донецком. Все шахты и заводы сплетались железнодорожными ветками и дорогами – так рождалась огромная донецкая агломерация. Слободы и поселки разрастались вдоль удлиняющихся разработок угольных пластов, набухая узлами шахт, мастерских и заводов, выбрасывая вперед «пальцы» дорог.
Административным, торгово-промышленным и культурным центром Макеевского горного района был поселок Дмитриевский, превратившийся в ядро будущего города Макеевки. Рядом вознес в небо свои трубы крупнейший в регионе металлургический завод «Унион», построенный французским акционерным обществом «Генеральное общество чугунолитейных, железо- и сталеделательных заводов в России». Судьба Ефима Славского оказалась тесно связанной с этим заводом. Именно там он получит свою «путевку в жизнь».
Что же это было за время и что за место, где он рос? К 1910 году в Макеевском горном районе работало 37 шахт, которые давали четверть всего донбасского угля. Большинство из них принадлежали иностранному капиталу. Эксплуатация была жесткой, а условия труда шахтеров суровыми. При этом прирост населения промышленного Юга России в начале века перекрывал все другие регионы империи благодаря огромному потоку трудовых мигрантов со всей страны: строящиеся заводы и новые шахты требовали все больше рабочих рук. Жизнь здесь бурлила – не зря в эти годы Донбасс прозвали «Новой Америкой».
Александр Блок ярко выписал образ «Новой Америки» в своем одноименном стихотворении 1913 года:
Действительно, как и во время американского промышленного бума, в донской степи стремительно вырастали заводские корпуса и трубы. Инфраструктура была сугубо функциональной и, прямо скажем, весьма «классово дифференцированной» – Блок точно пишет про «города из рабочих лачуг».
В Макеевке, которая с легкой руки газетчиков получила прозвище «Донецкий Чикаго», каменные строения начинались и заканчивались в центре Дмитриевки. Здесь в особняках жило волостное начальство, представители Войска Донского, богатые купцы и лабазники, содержатели питейных заведений и доходных домов. Вместе с металлургическим заводом было возведено внушительное здание заводоуправления, появились изящные дома французских инженеров, роскошные гостиницы, электрическое освещение и водопровод. Для решения коммунальных вопросов ввели должность заведующего поселком. В 1912 году «завпоселком» Дмитриевский был, например… швейцарец Адольф Биз.
Рядом в плохо оборудованных шахтах периодически гибли от взрывов метана и обвалов горняки. В год рождения Ефима Славского на шахте «Иван» в 1898 году погибло 74 и было ранено 15 человек. И в том же году на шахте «София» засыпало 14 шахтеров.
В стихийно и хаотично возникавших рабочих поселках – «нахаловках» – часто проносились, кося людей, эпидемии холеры, оспы, сыпного тифа. Из губернского центра приезжали врачи и фельдшеры, но смертность оставалась высокой. В официальном рапорте от 11 октября 1908 года окружной врач так обрисовал быт горняков на шахте «Президент»: «В связи с появлением холерных заболеваний на рудниках франко-русского общества были осмотрены помещения рабочих. Казармы содержатся крайне грязно, стены, окна, двери, нары покрыты слоем грязи и угольной пыли и копоти, причем казармы переполнены рабочими – на одной наре спят двое. Вода берется из шахт и направляется к водоразборным кранам. Вокруг этих кранов стоят постоянные лужи грязной воды, от которых идут ручьи по всему селению, причем в этих ручьях постоянно копаются свиньи и различные птицы» [6].
В августе 1892 года в Юзовке и соседней Макеевке вспыхнул знаменитый «холерный бунт». Усмирять разбушевавшихся горнорабочих пришлось казакам и войскам.
Рабочий день на шахтах длился 12 часов, но в 1898 году, после стачки юзовских шахтеров, он был сокращен до десяти с половиной. Стачки были не редки. В начале века сюда активно проникали революционные пропагандисты, а кроме того, на Донбасс перебирались квалифицированные рабочие из старых промышленных центров России: Москвы, Петербурга, Сормова, Тулы, уволенные за «смутьянство». Донбассу опытных рабочих рук катастрофически не хватало, поэтому дирекция часто закрывала глаза на «неблагонадежность».
Первая русская революция 1905 также прокатилась волной забастовок и волнений по Донбассу и самой Макеевке. Об этих событиях судачили повсюду: на базарах, в трактирах, по домам. И хотя рос Ефим Славский как типичный сельский паренек, именно они в скором будущем определят его судьбу.
Если въезжать в Макеевку из Харцызска, центр ее оказывается за глубокой балкой, на дне которой небольшой прудик, гордо именуемый «Макеевским морем». Мутная река Грузская, речка Кривой Торец, балка Свинячья… Нынешнюю панораму составляет нагромождение рукотворных гор, лес заводских труб, огромный террикон шахты Глубокая: пузатые градирни, гигантские отвалы кокса и шлака, убегающие вдаль столбы высоковольтки. А в начале прошлого века здесь простирались лишь степи, холмы да яруги.
На окраине Макееевки, представлявшей собой типичное малороссийское село, жила семья отставного солдата Павла Славского, женатого на крестьянке Евдокии Петровне. Жила не богато, но и не бедно, пока не умер отец, справно трудившийся на своем наделе, выделенном ему по окончании службы.
Все еврейские энциклопедии, а вслед за ними и Википедия дружно записывают его в выкресты, то есть крещеные евреи, называя не Павлом, а Фавелом. Однако ни сам Ефим Павлович и никто из его родственником про «еврейство» отца никогда не говорил. Учитывая прямоту характера нашего героя, вряд ли он стал бы скрывать национальность отца – скорее нет-нет да и вспоминал бы с шутливой гордостью.
Мать будущего министра обычно называют русской, иногда добавляя «казачкой». Сам же Ефим Павлович уже на излете своей жизни рассказывал о родителях по-иному.
«Родился я в 1898 г. в семье крестьян-украинцев Павла и Евдокии Славских, на Украине, в области Войска Донского. Семья у нас была немалая. В глинобитной хате вместе с дедом Янушем и бабушкой Параской кроме отца с матерью дружно жили еще трое сыновей со своими семьями. Едва мне исполнилось пять лет, умер от воспаления легких отец. На руках у матери нас осталось трое: я, брат Федор и сестра Марфа – оба младше меня», – вспоминал на пенсии Ефим Павлович под запись директору мемориального Дома-музея И.В. Курчатова Раисе Васильевне Кузнецовой [85. С.12].
Здесь, правда, стоит внести коррективу в поздние воспоминания нашего героя. Никакой «Украины» в составе Российской империи как административной единицы не существовало. Да и «украинцами» тогда мало кто себя называл. Однако возникновение Украины – сперва гетманской, а затем советской – «заслонило» для Славского этот исторический факт как малозначащий. Сам себя он всегда считал именно украинцем, иной раз именовал даже «хохлом», любил украинские песни и кушанья. Хотя, разумеется, никогда не противопоставлял все это русскому – любой национализм был ему чужд. А если обратился бы к генеалогии, то наверняка нашел бы предков на западной, правобережной, части Малороссии. Ведь имя его деда Януш – польского происхождения.
После смерти отца-кормильца семья недоедала. Десятилетнему Ефиму пришлось наняться в подпаски – каждое утро гонять на выпас коровье стадо.
«С весны и до поздней осени пас «на отдыхе» яловый скот помещиков да богатых хуторян. Я – подпасок – хохол, а пастух – кацап. Жил в куренях (шалашах). Зимой учился в церковно-приходской школе. Сумел окончить три класса», – скупо вспоминает детство Славский.
В Верхнемакеевке, где жили Славские, до революции были две школы. Одна – трехклассная казенная, другая – церковно-приходская, открывшаяся в год рождения Ефима. Она действовала при Свято-Успенской церкви на правом берегу речки Грузской, располагаясь в половине церковной караулки. В другой половине жили звонари. Величественный храм на средства прихожан строили целых 13 лет – 1888 по 1901 год (в 1935‐м он был взорван).
По словам Ивана Яковлевича Славского, дальнего родственника нашего героя и старожила Макеевки, Успенскую церковь было видно на много верст вокруг. Священник Александр Марков преподавал в школе Закон Божий, а другие предметы – чтение, письмо, арифметику и пение – вели диакон Тимофей Попов и псаломщик Михаил Коротун. Давались также начальные знания по географии и истории.
Ефим Павлович с улыбкой вспоминал те свои первые штудии. Строгого дьякона, который мог и затрещину залепить за разговоры во время занятий, и ежедневный «Царю Небесный, утешителю…», с которого начинались уроки, и карту мира с диковинными названиями городов и рек. И как с детворой бросались снежками из-за угла в псаломщика. А тот, подслеповато улыбаясь, грозил им кулаком и возглашал, потрясая рукавицей: «Рех беззаконнующим, не беззаконнуйте!» И потихоньку прикладывался к шкалику, который прятал в глубоком кармане тулупа.
Вокруг уже вовсю возводились и дымили новые домны, врезались в землю угольные шахты, однако жизнь в слободе текла вполне сельская. Запахивались десятины под пшеничку и овес, мычали по дворам коровы и овцы, на рассвете «спивалы пывни». Большинство домов – саманные мазаные хаты или деревянные избы. Летом на улицах долго стояла пыль от проехавшей телеги, весной и осенью – непролазная грязь, в которой вязли сапоги. Зимой степной вьюговей пробирал до костей бедняков, не разжившихся или спустивших за еду, а то и пропивших свой полушубок иль овчинный тулуп.
Грань между сельским и городским населением Донбасса пролегала не столько в благосостоянии, сколько… в образовании. Рабочие, вопреки расхожему мнению, отнюдь не являли собой «темную» непросвещенную массу. По данным переписи 1897 года, уровень грамотности рабочих-металлургов Российской империи составлял 60,2 %, в том числе среди рабочих младше 40 лет – вообще 90 %! Для сравнения: в целом по стране уровень грамотности составлял всего 21,1 %.
Но эти сведения мало относились к семье Славских – крестьянской и к тому же бедной: образование у родителей его было самым скромным. Однако трудно поспорить вот с чем: если мать отправила Ефима в церковно-приходскую школу и он исправно там отучился – значит, хотела она, да и сам он стремился выйти к новым жизненным горизонтам. Всю свою последующую жизнь Ефим Павлович открывал эти горизонты на восходящих ступеньках знаний. И старт для этого восхождения в промышленно растущем Донбассе был не таким уж низким.
Жизнь в Макеевке текла поистине пестрая. Европейский лоск центра города резко контрастировал с бытом окраин, где-то традиционным казачье-крестьянским, где-то чумазым пролетарским. Шло диковинное смешение веков и обычаев, «французского с нижегородским». В пестром макеевском букете звуков сочетались колокольные призывы на церковную службу и фырканье первых автомобилей; английская и французская речь в лавках и сквернословие, накатывавшее волнами из рабочих поселков. А на другом конце слободы муэдзин звал татар-шахтеров в мечеть совершить намаз.
В Верхнемакеевке два раза в год, осенью и весной на Масленицу, разворачивалась широкая ярмарка. Приезжали на нее продать-купить и просто повеселиться со всех окрестных сел и городов. Сперва три дня торговали овцами, потом коровами и быками, ну а уж после – «красным товаром»: мануфактурой, платками, скобяными и керамическими изделиями. Рядом вертелись карусели, артисты в пестрых костюмах и масках «давали комедии». А вечером, когда закрывались кабаки, улицы оглашались многоязычным пением и шумом драк. На следующий день наступало тяжкое похмелье: купцы шли в лавки, разъезжались по домам, а шахтеры хмуро отправлялись в забой, чтобы в свете масляных ламп рубить уголек.
Выйдя из «пастушьего» возраста, тринадцатилетний подросток Ефим Славский для горняцкого дела был еще мал. И направился на «старотруболитейный» завод в составе Макеевского металлургического.
«Приняли в труболитейное производство готовить соломенные веревки, которые шли в технологию литья чугунных канализационных и водопроводных труб. Завод выпускал их в мирное время, хотя и был оборонный. Он и сейчас существует – мой завод.
Рабочий день начинался в шесть утра, а в восемь был перерыв на полчаса – завтрак. С собой приносили: сладкий чай в бутылке, кусочек сала, хлеб – много ли надо было молодому пареньку. А в двенадцать часов перерыв обеденный. Ну, мы, мальчишки, игру какую-нибудь затеем там. А взрослые где-нибудь прикорнут поспать. По гудку – снова за работу» [85, С.13], – вспоминал Ефим Павлович рабочую юность.
Два года провел он там, но не вечно же такому молодцу веревки вить!
«В пятнадцать лет я почувствовал себя взрослым для такого занятия. Но на серьезные заводские работы меня еще не брали – мол, мал еще. Поступил я на рудник подручным слесаря. По знакомству меня перетащили туда, чтобы я в будущем специалистом – слесарем стал. А тут – война. Первая мировая», – рассказывал он.
Первая мировая война, она же Великая, или Германская, пришла в Донбасс в августе 1914‐го. И как везде, вызвала патриотический подъем, пусть не «крикливый». Робкая попытка нескольких большевиков организовать антивоенные протесты привела к тому, что их с позором прогнали. Однако же многотысячных радостных толп с национальными флагами и патриотическими речевками, как в Петербурге, Москве и Киеве, здесь не наблюдалось.
Весть об объявлении кайзером Вильгельмом войны России в Макеевку привез конный связной из Харцызска. На колокольне ударили в колокола, сельчане поспешили на майдан.
Вот отрывок из воспоминаний старожила Ильи Прокофьевича Шевченко, воспроизведенный в книге Николая Хапланова «Макеевка. История города (1690–1917)»:
«Сходка собралась довольно быстро. Староста Игнат Никифорович Сушко по слогам прочитал бумажку об объявлении войны и приказ о мобилизации солдат. На сборы солдат оставались считаные часы. Завтра призывные должны явиться к воинскому начальнику. Женщины, у которых забирали на войну мужей, отцов, братьев, обливались слезами. В хатах, где готовили солдат к отправке, всю ночь из труб шел дым. Топили печки, пекли пышки и орешки, варили птицу и яйца им в дорогу» [122. С. 346].
Кроили и шили из домотканого полотна солдатам рубахи, подштанники, отмеривали на портянки… Рассвет наступил незаметно. Уходящих на войну собрали у волостного правления, откуда тронулись к памятнику Александру II, а потом к церкви. Здесь вокруг подвод, нагруженных мешками, узелками и сумками, собрались жители села от старого до малого. Отслужив молебен, священник благословил призванных на войну защищать царя и Отечество.
«Когда тронулись подводы на Харцызск, с новой силой поднялся женский крик. Они как мертвые, падали на руки уходящим на войну мужьям, отцам и братьям. Для некоторых солдат это был последний путь, так как многие из них не вернулись домой».
Провожать солдат вышла вся Макеевка, на заводе и шахтах объявили выходной, так что шестнадцатилетний Ефим Славский вместе с другими наблюдал эти душераздирающие сцены. Знал бы он, что через три с половиной года и сам возьмет винтовку и пойдет драться. Да не с немцами, а со своими – русскими…
Явившись на следующий день на рудник, не мог он не заметить, насколько тот обезлюдел. Стоял у шахты, потерянно озираясь.
– Шо ты там высматриваешь, малой? Давай, Ефимка, полезай ко мне, робить пора! – прервал его замешательство старший рудничный слесарь Петр, уже вошедший в клеть над шахтным спуском.
«Робить» каждый день приходилось по-разному: то в забое помогать
За сметливость, «подхватчивость» и силу не по возрасту ценили Ефима на шахте «Капитальная» на руднике Маркова. Прочили в забойщики, а то и в мастера в будущем. Рабочих рук сильно не хватало: по некоторым данным, после мобилизации 1914 года шахты лишились до половины своих работников, заводы – трети. При этом квалифицированные рабочие оборонных предприятий могли получить отсрочку от призыва, но многие пошли добровольцами.
Оправившись от первого шока из-за резкой убыли рабочей силы, хозяева нашли выход вполне в современном ключе.
– Смотри, Ефим,
«Чаньвань» – так почему-то прозвали в Макеевке китайцев, которых к середине войны на местных предприятиях стало хоть отбавляй. Работящие, неприхотливые и послушные, они готовы были исполнять тяжелые работы за гроши, не добиваясь каких-то «прав» и не участвуя в стачках.
Опираясь на такую удобную «рабсилу», а также условия военного времени, владельцы начали взвинчивать интенсивность труда и поплевывать на требования местных. Рост недовольства, брожение рабочих были ответом. Пробовали было бить «китаёзов», да те умело и дружно стояли за своих. В 1916 году у ряда предпринимателей возникла идея завозить в Донбасс еще и персов, но сделать это не успели. Зато здешние предприятия и поселки полнились пленными (в основном австро-венграми), которые сыграли заметную роль в грядущих революционных событиях. Они быстро учились русскому языку, завязывали знакомства с дончанами.
Ефим Славский, в начале войны работавший на шахте, в 1915‐м вернулся вновь на завод – уже построенный к этому времени «новотруболитейный».
«Так складывалось, что меня уже через годик могли призвать в армию, на войну. Тогда я скорей с этой шахты трахнул вновь на завод, откуда не призывали, поскольку вместо труб начали лить снаряды», – пояснял свой «переход» Славский в одном из документальных фильмов.
Его охотно взяли
Первая мировая война, принеся горе и беды, одновременно подстегнула развитие Донбасса. В то время как из прифронтовых губерний люди массово бежали в Центральную Россию, промышленные районы Юга стали главной базой военно-промышленного комплекса империи.
Макеевский металлургический завод быстро развивался. В самом начале войны он получил крупные госзаказы на изготовление артиллерийских снарядов и стволов для винтовок. Вступила в строй еще одна 40‐тонная мартеновская печь, пошел в прокатку металл на стане «600‐бидон».
В 1916 году предприятие достигло максимального выпуска чугуна, стали и проката. Здесь полыхали жаром три доменных и шесть мартеновских печей, громыхали металлом крупносортный, несколько среднелистовых и мелколистовых станов; напряженно гудели фасоннолитейный, кузнечный, транспортный, механический, строительный, труболитейный и карбидный заводы (цеха). Сырьем и топливом их снабжали девять угольных шахт.
Эта гулкая промышленная «симфония» с юности вошла в кровь Ефима – не раз позже он будет слушать ее вариации в своей жизни!
Снарядный цех, где трудился Славский, оказался, можно сказать, в самом центре работ для фронта. На заводах Макеевки и Харцызского трубного завода производились шрапнельные «стаканы» – корпуса снарядов.
Участок Ефима был технически несложный, но трудоемкий, требующий большой физической силы и определенной сноровки. Он вручную с помощью молотка и зубила очищал заготовки снарядов от заливов, наростов, заусенцев, остававшихся после того, как полый металлический корпус вынимали из чугунных изложниц.
«Стаканы» поступали один за другим, и Ефим быстро обрел нужные навыки. И так же быстро освоился в рабочей среде.
«Я же настоящий пролетарий! Промышленность у нас на юге сильно развита была. И революционная активность рабочих тоже. На заводе действовала социал-демократическая рабочая организация. Организовывали забастовки. Я в них участвовал. Боролись за восьмичасовой рабочий день. Ведь работали-то с шести часов утра до восьми вечера с получасовым перерывом в восемь утра и полуторачасовым на обед в середине дня. Выходных не было. Столовых не было. Бань на руднике, поликлиник – тоже не было. Бастовали, голосовали, требовали: «Сократить рабочий день! Правильно! Баню даешь! Поликлинику даешь! Столовую даешь!» Все наши требования были связаны с трудностями непосредственной жизни и условиями работы», – вспоминал Славский в записи Раисы Кузнецовой [85. С. 13].
Стоит заметить, что рабочая сноровка вместе природной силой осталась у него на всю жизнь. Уже будучи директором секретного атомного комбината № 817 под Кыштымом, в напряженные, нервные месяцы строительства первого промышленного реактора, когда многое сразу не получалось, он, по воспоминаниям очевидцев, однажды сам схватился за кувалду, с одного удара точно вправив непослушную деталь, вокруг которой уже четверть часа совещались инженеры.
Да, на строительстве такой тонкой вещи, как реактор, со всеми обеспечивающими его производствами находилось порой место и для грубой силы. Вместе с верным глазомером и сметкой, разумеется. Славского Бог не обидел ни тем, ни другим, ни третьим.
Судьба ли распоряжается человеком или человек сам кует свою судьбу? Этот сакраментальный вопрос можно усложнить, добавив к слову «судьба» понятие «история». Разумея под этим судьбу человека и историю страны. Расходясь и сходясь в сложном танце, они как будто совершенно разными путями сводят вместе в неких нужных точках людей и явления, которые по линейной логике не должны были бы пересечься. Что это – случайность или некий сверхсмысл?
Познавая уже «задним числом» истоки атомной отрасли, которую судьба привела его возглавить, Ефим Славский с удивлением выяснил, что первые шаги в этом направлении были сделаны еще в дореволюционной России.
В 1911 году, когда он пощелкивал кнутом, выгоняя в донецкую степь коров, в Санкт-Петербурге была создана Радиевая лаборатория Академии наук под руководством академика Владимира Вернадского: таким образом официально стартовала урановая программа Российской империи. Годом ранее правительство с одобрения императора выделило Вернадскому 14 тысяч рублей на создание специальной лаборатории для исследования радиации. А в Госдуму было внесено предложение о выделении 100 тысяч рублей на поиск месторождений радиоактивных минералов. К правительственному запросу прилагалось подробное целевое обоснование геологоразведки. В частности, перспективы применения радиоактивных минералов в медицине – то, к чему в СССР реально приступили лишь в конце 1940‐х.
А в 1912‐м начала постоянную работу Радиевая экспедиция на месторождении урановых руд Тюя-Муюн в Ферганской долине (первый уран добыт еще в 1904 году). На средства купца Павла Рябушинского были организованы урановые экспедиции в Среднюю Азию и Забайкалье.
Этот ранний старт крепко пригодился позже пионерам советского Атомного проекта. Когда запасы урана станут для страны вопросом жизни и смерти, по следам дореволюционных поисковиков пойдут советские геологи.
Вернадский уже в те годы пророчески изрек: «Перед нами открываются в явлениях радиоактивности новые источники атомной энергии, превосходящие в миллионы раз все источники энергии, какие только человеческое воображение способно представить… перед которыми по силе и по значению бледнеют сила пара, сила электричества, сила взрывчатых химических веществ» [45. С. 59].
Мог ли великий русский ученый предвидеть, что через три с лишним десятка лет перед атомной силой побледнеют не только источники энергии, но и сами земляне, увидев тени, только и оставшиеся от живых людей на мостовых Хиросимы, почувствовав содрогание самой планеты от взрыва термоядерной супербомбы над Новой Землей? Мог ли он знать, что к последнему будет напрямую причастен неграмотный пастушок, гонявший коров за угольными терриконами в Донбассе?
Невероятно долог и тернист оказался путь к овладению энергией ядра. Разразившаяся в России социальная катастрофа, две революции, иностранная интервенция и Гражданская война, казалось, навсегда закроют ей путь в будущее. Однако связующая нить к Атомному проекту СССР протянулась через того же Вернадского. И через три десятка лет «захватила с собой» Ефима Павловича Славского.
Но тогда – в 1917‐м – молодого макеевского рабочего Ефима закружил иной вихрь – волна революционной стихии, поднявшая страну на дыбы.
Как приходили в революцию такие люди, как Славский? Наверное, можно сказать, что это не они приходили, а революция
Таким как раз и был крестьянский сын Ефим – отнюдь не грезивший в детстве о «богине-революции», как подростки в «прогрессивных» интеллигентских семьях. Не до грез было! Он сам и все вокруг тяжко трудились с детства, верили в батюшку-царя и в сильное Отечество, ходили в церковь по праздникам, косо смотрели на пришлых бузотеров. Но время однажды поменяло «оптику».
Поздние советские выкладки о якобы всегдашней тотальной «революционности» рабочих Донбасса были, мягко говоря, преувеличены. Теодор Фридгут – профессор славистики Иерусалимского университета – в своем фундаментальном исследовании «Юзовка и революция. Жизнь и труд в российском Донбассе, 1869–1924», опубликованном в Принстонском университете в рамках авторитетной программы исследований Института Гарримана (The Harriman Institute), констатирует высокий патриотизм и монархизм рабочих Донбасса вплоть до революции семнадцатого. Например, в 1897 году, в день тезоименитства государя императора Николая II, группа рабочих фабрики Джона Юза явилась в дом шефа полиции Рубцева, высказав свое неудовольствие тем, что над полицейским управлением не висят государственные флаги, как даже над самыми бедными домами Юзовки [134. P. 143].
В начале века и особенно накануне первой русской революции 1905 года на Донбассе стали проявлять активность социал-демократы. Так, на Щербиновском и Нелеповском рудниках с 1901 года возникли первые революционные кружки, в которых работал Г.И. Петровский – депутат Государственной думы Российской империи IV созыва, в дальнейшем видный большевик, партийный и государственный деятель. На Берестовском и Богодуховском рудниках, в Юзовке социал-демократическую ячейку организовал «товарищ Артём» (Федор Сергеев), впоследствии основатель и глава Донецко-Криворожской советской республики, близкий друг Сергея Кирова и Иосифа Сталина. Однако в Макеевке, несмотря на близость с Юзовкой, революционное движение до поры до времени оставалось как бы приглушенным.
В родном поселке Ефима, как и везде в Донбассе до осени 1917‐го, менее всего влияния было у большевиков. Смотрели на них как на неких опасных чужаков. Донецкий политолог, историк и публицист Владимир Корнилов в своей книге «Донецко-Криворожская Республика. Расстрелянная мечта» пишет: «О большевиках же во многих районах Донбасса чаще всего вообще не слыхивали. Во времена Первой мировой войны в Юзовке, к примеру, насчитывался всего десяток членов РСДРП(б)» [81. С. 15].
Вот характерный пример из книги того же Фридгута. С началом Германской войны, когда в других промышленных центрах России собирались демонстрации против военного призыва рабочих, в Юзовке и Макеевке, наоборот, происходили массовые митинги в поддержку «войны до победного конца». Робкая попытка нескольких большевиков организовать антивоенные протесты привели к тому, что их с позором изгнали юзовцы, большинство из которых были именно рабочими.
В марте 1917‐го в Макеевском районе возникли Ясиновский, Ханжонковский, Бурозовский рудничные Советы рабочих депутатов с преобладанием, как и в других местах, эсеров и меньшевиков. Рабочей власти противостоял «благородный» Дмитриевск (бывший поселок Дмитриевский), который наконец обрел летом 1917‐го статус города. Здесь власть держали Общественный комитет, городская дума, воинские и казачьи командиры.
По свидетельству Троцкого, в июле 1917 года после неудачной попытки большевистского переворота в Петрограде 2 тысячи донецких шахтеров на коленях, с непокрытыми головами, в присутствии 5‐тысячной толпы торжественно присягали: «Мы клянемся нашими детьми, Богом, небесами и землей, всем, что нам священно в этом мире, что мы никогда не откажемся от свободы, доставшейся кровью 28 февраля 1917 года; веря социалистам-революционерам и меньшевикам, мы клянемся, что никогда не будем слушать большевиков-ленинистов, ведущих своей агитацией Россию к разрушению».
Впрочем, как свидетельствует тот же Троцкий, уже к сентябрю «мнение шахтеров относительно большевиков резко изменилось» [108. С. 12].
Завод и окрестные шахты осенью семнадцатого бурлили. Приходя на работу, Ефим видел, что неизвестно откуда в цехах появлялись люди в городских пиджаках, разносившие листовки: «Товарищи рабочие Донбасса! К вам обращаются ваши братья – рабочие Петрограда и Москвы. Власть министров-капиталистов Временного правительства свергнута революционным народом во главе с партией большевиков. Берите в свои руки власть на своих предприятиях и в местных Советах! Только большевики смогут установить в стране крепкий народный порядок, отразить внешнего врага, отобрать у капиталистов награбленное. Мир народам! Земля крестьянам! Фабрики рабочим! Вступайте в РСДРП(б)!»
Тут и там возникали стихийные сходки, производство все чаще останавливалось. Подходил, прислушиваясь, и юноша Славский: речи большевиков с Ясиновского рудника нравились ему все больше. Мать заплакала, когда нашла под кроватью у Ефима стопку листовок. А в декабре на станцию Никитовка с севера уже прибыло несколько вагонов с винтовками и пулеметом для рабочих.
Мать отговаривала от «бузы», хватала за руки: «Убьют же тебя, сынку! Казаки прийдут – всех вас повбивают!» Но Ефим только отшучивался – вихрь революции уже нес его.
Хмурые донцы и правда скоро прибыли: их встретили хлебом-солью, сытно накормили и с музыкой проводили обратно заметно подобревших. Впрочем, скоро всё пошло гораздо жестче…
Генерал Алексей Каледин, избранный войсковым атаманом уже 26 октября (8 ноября), ввел военное положение в горнопромышленном районе области Войска Донского, разгромив все местные Советы и разместив по городам и поселкам казачьи соединения. В своем воззвании к рабочим он заявил, что казаки вошли в Донбасс лишь для «наведения порядка» и не будут вмешиваться в «борьбу народа с капиталом». Главных смутьянов сперва не казнили, а лишь высылали с семьями за пределы области. Славского эти репрессии не коснулись.
Но взаимное ожесточение нарастало, и начальная «гуманность» все больше уходила в прошлое. Характерный разговор 14 ноября 1917 года генерала Михаила Алексеева с атаманом Калединым приводит еженедельник «Донская волна», издававшийся в Ростове во время Гражданской войны:
«Каледин. Трудновато становится. Главное – меня беспокоят Ростов и Макеевка.
Алексеев. Церемониться нечего с ними, Алексей Максимович. Видите ли, вы меня простите за откровенность, по-моему, много времени у вас на разговоры уходит, а тут если сделать хорошее кровопускание, тут и делу конец» [111. С. 78].
Вооруженной борьбы с большой кровью действительно было уже не избежать. Сформированные на Ясиновском руднике отряды Красной гвардии захватили санитарный поезд, идущий с фронта на Дон. А затем на станции Лозовая сагитировали и разоружили несколько казачьих эшелонов, возвращавшихся домой. 24 декабря по приказу из Петрограда красногвардейцы на неделю заняли Ясиновский рудник, объявив там «Ясиновскую комунну».
Ефим в эти дни работал на своем уже национализированном заводе: платили продуктами и углем – он не мог оставить семью в голоде и холоде. Однако слухи один тревожнее другого быстро долетали из соседней Ясиновки. Вместе с оборванными, ранеными людьми, которым удалось убежать оттуда.
Донские казаки пошли штурмом на рудник и в итоге взяли его с большими потерями от пулеметного огня оборонявшихся. Говорили, что за пулеметом сидел австрийский военнопленный. Рассвирепевшие казаки забросали гранатами барак, где жили австрийцы, и расстреляли больше сотни красногвардейцев. Вытаскивали раненых из хат, где те пытались укрыться, и секли шашками вместе с прятавшими их хозяевами.
Именно тогда Ефим принял решение вступить в партию большевиков и сражаться за революцию. Он не мог объяснить это, но, как многие из его заводского окружения – сверстники и старшие товарищи, чувствовал, что именно за большевиками будущее. Они знали, что хотели – предлагали не улучшить или «подкрасить» прошлые порядки, а несли на своих знаменах новый порядок. Сумели заронить в сердца образ невиданного еще общества без капиталистов и сословных перегородок, в котором ему – простому рабочему парню из крестьянской семьи – будут открыты все пути.
Славский обратился к знакомому, партийному уже молотобойцу Степану, чтобы он записал его в партию. Тот в ответ лишь крякнул, оглядев Ефима с ног до головы, как будто заново. И пообещал: «Погоди, паря, вступишь еще – ячейку скоро первичную создадим. Работай пока!»
И действительно, еще четыре месяца Ефим трудился на своем заводе, осваивая новые специальности. На Макеевском металлургическом, как и на споро реанимированной после боев Ясиновской шахте, восстановилась строгая революционная дисциплина: Красной республике был нужен и уголь, и металл.
«В 1917 году завод национализировали. 14 апреля 1918 года вступил я в ряды большевистской партии. В начале Гражданской войны и после обращения В.И. Ленина спасать республику ушел добровольцем в Красную Армию», – рассказывал Славский Р.В. Кузнецовой.
После выступления против большевиков донских казаков под руководством атамана Каледина в ноябре 1917‐го явственно проступили контуры будущей Гражданской войны. И едва ли не виднее всего это было на Донбассе. С одной стороны – претендовавшая на весь Донецкий угольный бассейн Украинская народная республика (УНР), которую сменила «Держава» гетмана Скоропадского и Директория Симона Петлюры. С другой – формирующаяся на Юге России Добровольческая армия со значительной частью донского казачества. С третьей – Красная гвардия из донбасских заводчан и отряды Красной армии с Севера России. Вскоре возникнет и четвертая сила – крестьянское повстанческое «зеленое» движение.
Шестого (19) декабря Совнарком РСФСР образовал Южный революционный фронт по борьбе с контрреволюцией. Главнокомандующим назначили большевика Владимира Антонова-Овсеенко. В Харькове был организован штаб командования революционными войсками, поступало оружие с Тульского оружейного завода, спешно формировались полки.
В Донбассе тем временем интенсивно собирались отряды Красной гвардии. Их численность к середине декабря достигла уже 16 тысяч человек. Большинство было из рабочих, вернувшихся с войны – с боевым опытом, а часто и с оружием. Ефим Славский – с юности прямой и решительный – рвался вступить в их ряды, но старшие товарищи «придержали» горячего парня.
Между тем Донецкий угольный бассейн, соседствовавший с Украиной и донскими казачьими станицами, – с его промышленным и людским потенциалом – становился «стратегическим регионом» Гражданской войны.
Уроженец села Ясиноватая, видный большевик и активный участник Октябрьской революции Николай Скрыпник (будущий нарком труда и промышленности Украины) вряд ли сильно переоценивал роль Донбасса, когда заявлял
За три года здесь сменилась власть рабочих Советов и Каледина, Украинской народной республики Советов (УНРС) и Донецко-Криворожской советской республики (ДКР); Донской республики, кайзеровской оккупационной администрации, Директории УНР, деникинской диктатуры – и вновь советской власти. В этих жарких схватках за Донбасс промышленные Юзовка с Макеевкой всегда оказывались в самом горниле событий.
Макеевский рабочий Ефим Славский, вступивший в ВКП(б) в «горячие» апрельские дни 1918‐го, в полной мере изведал всю страсть, мужество и ужасы «Гражданки».
Оккупировав, согласно «Брестскому миру» Украину, с запада на Донбасс двигались кайзеровские войска вместе с петлюровскими гайдамаками и синежупанниками.
Уроженец Бахмутского уезда, железнодорожный рабочий и большевик со стажем, председатель Луганского совета (будущий Маршал СССР и член Политбюро ВКП(б) Климент Ворошилов 5 марта 1918 года обратился с горячим призывом к рабочим Донбасса и трудовым крестьянам: «Грозный час настал, немецкие белогвардейцы под ликующий вой российской буржуазии двинулись на нашу дорогую, нашей собственной кровью омытую, Российскую советскую федеративную социалистическую республику. Нашей революции, нашим завоеваниям грозит смертельная опасность. (…) Товарищи! Все, кому дороги идеалы пролетариата, все, кто ценят пролитую кровь наших братьев за освобождение России, все, кому дорог международный социализм, освобождающий человечество, все до единого – к оружию!» [70. С. 60].
Именно этот призыв Ворошилова, повторенный во множестве копий для предприятий Донбасса вместе с известным февральским «декретом-воззванием» СНК РСФСР «Социалистическое отечество в опасности!», сподвиг множество рабочих-дончан оставить свои рабочие места и влиться в ряды Красной армии.
В Макеевке в вестибюле заводоуправления были наскоро организованы призывные пункты, где шла запись добровольцев
Тогда Ефим Славский получил свою первую красноармейскую винтовку. И, даже не зайдя в родную хату проститься, отправился защищать Донбасс от вражеского нашествия.
«Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй», – писал Михаил Булгаков в «Белой гвардии». Много событий уместилось для Ефима и в этом, и в следующем – еще более страшном – году.
Сопротивление рабочего Донбасса немецким интервентам оказалось нешуточным. Численность набранной армии, получившей имя «Первой Донецкой», достигла 40 тысяч штыков. До 5 тысяч из них были «интернационалисты»: чехи, сербы, китайцы и даже… немцы.
Несмотря на изоляцию и острую нехватку сырья, вновь заработала военная промышленность Донбасса: Луганский патронный завод, например, перешел на круглосуточный выпуск боеприпасов. Под Конотопом немцев атаковал и обратил в бегство луганский бронепоезд, только что построенный на заводе Гартмана.
Но силы были неравны, кайзеровцы, сняв дивизии с Западного фронта во Франции, стянули на Левобережье слишком крупные силы. К тому же разнообразие воинских отрядов разной принадлежности (Советской России, УНРС и ДКР, батьки Махно) с разными штабами создавали полный хаос в управлении войсками. Дисциплина и воинская подготовка многих отрядов была откровенно слабая. Юзовка и Макеевка пали в один и тот же день, 22 апреля, а вскоре весь Донбасс оказался «под немцем».
По приказу из новой столицы РСФСР – красной Москвы – 4 мая 1918 года командующий советскими войсками на Украине Антонов-Овсеенко официально объявил о прекращении сопротивления германским, австро-венгерским войскам и о роспуске армий Советской Украины.
После водворения в Макеевке немецкой оккупационной администрации под фиговым листком «Украиньской державы» Скоропадского Ефим Славский вновь оказался на своем заводе, участвуя в подпольной работе. Об этом он иногда без подробностей вспоминал в застольных беседах с близким кругом средмашевцев.
В каких условиях проходила эта работа и как вообще жилось в ту пору дончанам, в своей книге «Немецкая оккупация 1918 г. и партизанская борьба» описал донецкий большевик Иван Змиёв из села Чернухино, работавший тогда в Дебальцеве.
«Приходилось удивляться слабой активности украинских властей и немецкой контрразведки против нашей подпольной деятельности, – пишет он. – Первых, видимо, удерживало быстро растущая вражда и ненависть всего украинского народа против немецких грабителей и их ставленника гетмана Скоропадского. Немцы ничем не интересовались в пользу Украины и ничем не занимались на Украине, кроме грабежа. Они, как разбойники с большой дороги, самым беззастенчивым образом отбирали у крестьян хлеб, скот, сало – паковали всё это в посылки и отправляли в Германию. Почта день и ночь работала только на немцев. Их командиры, коменданты, начальники гарнизонов издавали свирепые приказы и за всякие нарушения их – грозили смертью, контрибуциями. Пороли безвинных людей шомполами. Вешали десятками на перекладинах неизвестных людей (больше рабочих) и не разрешали снимать трупы с виселиц подолгу. Держали весь народ в вечном страхе» [66].
Уже 18 мая 1918 года в Донбассе за саботаж были прилюдно расстреляны 44 шахтера. Немцы массово вывозили продовольствие в фатерлянд, где по сравнению с Малороссией царил настоящий голод. Тем самым приводя этот голод уже в «независимую Украину».
В конце июня – начале июля 1918 года екатеринославский губернский староста докладывал в Киев, что «ввиду полного отсутствия хлеба», вывезенного интервентами, создалось катастрофическое положение в Мариуполе, а также в Луганске и Славяносербском уезде, где «с апреля не получено ни одного вагона хлеба; на почве голода рудники и заводы закрылись».
Из-за нехватки топлива и сырья остановились и металлургические заводы. К осени 1918‐го из 65 доменных печей Донбасса работало только две, а из 102 мартеновских печей – семь. С января по октябрь 1918 года добыча угля сократилась втрое. К концу того же 1918‐го из 120 тысяч человек, работавших на 18 металлургических заводах Юга России, осталось только около 10 тысяч.
Голод вплотную приблизился и к семье Славских. До времени выручали дальние родственники по линии матери, крестьянствовавшие под Екатеринославом. Да Ефиму удавалось зарабатывать хлеб и сало мелкими слесарными работами, которые он освоил, еще работая в шахте перед войной. На отопление потихоньку копали в сумерках уголек на полузаброшенных шахтах.
«Ненависть к немецким палачам-паразитам и их ставленнику гетману Скоропадскому клокотала, росла не по дням, а по часам, – продолжает Змиёв. – Народ, затаив дыхание, терпел, но вражда накоплялась до предела. Нужна была только искра, чтобы вспыхнуть. Это благоприятствовало для подпольной деятельности. Все ждали, что где-то должно начаться».
И началось! Стачки прокатились по всей Украине. В конце июля – августе бастовали металлурги и шахтеры Юзовки, Макеевки, металлисты Бахмута, горнорабочие Гришинского района. Входил в подпольный стачечный комитет и молодой коммунист Ефим Славский. Немецкое командование пыталось возобновить работу угрозами расстрелов, но дни кайзеровцев в шишкастых шлемах в чужой стране были сочтены: Германия проиграла войну, там назревала собственная революция.
Немцы уходили, а с Дона и Кавказа на Донбасс уже надвигались казачьи сотни атамана Шкуро и дивизия Добрармии под командованием генерала Май-Маевского. Их поддерживали английские и французские интервенты, чьи корабли бросили якоря в Севастополе, Одессе, Херсоне.
Гражданская война вступала в свою главную фазу. И в ней крепко поучаствовал молодой макеевец Ефим Славский.
«Был зачислен в 9‐й Заднепровский Украинский советский полк и около года воевал на юге под руководством Дыбенко. Заболел. Когда поправился, полк был уже далеко», – скупо вспоминал на склоне лет пенсионер союзного значения Ефим Павлович Славский [85. С. 13–14].
Память человеческая избирательна и многое оставляет за кормой в пене времени. А есть еще вещи, которые помнить слишком хорошо, тем более повествовать о них было бы неосмотрительно. Долгая жизнь и работа в закрытом ведомстве страны научили Ефима Павловича «фильтровать» слова и воспоминания. И те месяцы боев: ярких побед и тяжких поражений 1919‐го, а особенно личности командиров, под чьим началом ему пришлось тогда повоевать, не напрашивались в мемуары. Хотя рассказать Славскому наверняка было бы что.
Первая Заднепровская дивизия (4 тысячи штыков, 50 пулеметов, 18 пушек), куда входил и 9‐й Заднепровский полк, была сформирована в феврале 1919-го.
Начдивом был назначен Павел Дыбенко, начальником политотдела – его «гражданская жена» – Александра Коллонтай (Домонтович) – небезызвестная «аристократка-большевичка», позже министр первого советского правительства и посол СССР в Швеции.
Сам Дыбенко был весьма колоритным и, мягко говоря, своеобразным даже для революционного времени персонажем. Кронштадтский полуграмотный «братишка-матрос» с кудрявой черной бородой, пьяным стрелявший и топивший офицеров в полыньях Кроншдатского льда, в феврале 1917‐го, он стал одним из видных «символов» Октябрьского переворота (именно по его приказу выстрелил крейсер «Аврора») и был за это назначен Лениным на адмиральскую должность наркома Военмора.
А 23 февраля 1918‐го (в день, объявленный позже праздником становления Красной армии) под Нарвой он, бросив фронт, бежал со своими матросами от наступавших на Петроград немцев. За что был исключен из партии и отстранен от должности наркома. Дзержинский и Троцкий хотели его арестовать, судить, а последний – так и расстрелять за дезертирство. Когда беглого Дыбенко чекисты все же выловили, его страстно защищала Александра Коллонтай. А еще – матросская «братва», пообещавшая обстрелять Кремль и начать убивать большевистских вождей в случае казни своего кумира.
Расстрелянный в 1937‐м – чуть позже Михаила Тухачевского, с которым вместе подавлял Кронштадтский мятеж балтийских матросов, восстание тамбовских крестьян и на которого потом писал доносы, – Павел Дыбенко был по свей человеческой сути очень далек от Ефима Славского.
Осмелимся это утверждать несмотря на то что уже на пенсии, рассказывая про свою жизнь в кинофильме, Славский как-то отозвался о Дыбенко: «Какой командир и человек был! Оболгали его, погубили». Думается, что это была поздняя «романтизация образа». Хотя кто знает: возможно, именно таким он ему запомнился. А вот про более непосредственного своего командира Ефим Павлович вообще никогда не распространялся. Почему – будет понятно из дальнейшего рассказа.
Командование новой дивизии планировало сформировать шесть полков, сведенных в три бригады, однако позже бригад оказалось четыре, а полков – девять. Командиром одной из бригад был назначен феодосийский рабочий Котов, другой командовал хозяин Гуляй-поля батька Махно. Третьим командиром позже стал Никифор Григорьев – слабо управляемый «атаман», штабс-капитан и авантюрист, поднятый пеной смуты в «народные военачальники» и послуживший до этого и гетману, и Директории. Его бригада цветисто именовалась «Первой Херсонской дивизией Атамана повстанческих войск Херсонщины, Запорожья и Таврии Н.А. Григорьева».
Как и Махно, Григорьева поначалу объединила с красными борьба с петлюровцами и с белой Добровольческой армией, приступившей в начале девятнадцатого к активным наступательным действиям. Отряды Махно вошли в дивизию Дыбенко на правах отдельной бригады с выборными командирами, черным флагом и лозунгом «Анархия – мать порядка».
В архиве Российского военно-исторического общества содержится несколько упоминаний о 9‐м Заднепровском Украинском советском полке, где служил Ефим Славский.
Читаем в «Приказе по группе войск харьковского направления о создании Заднепровской украинской советской дивизии. 19 февраля 1919 г. за подписями «Врид. командующего группой Скачко, Врид. начштаба Картышев»:
«…Из 19‐го и 20‐го полков образовать 3‐ю бригаду под командой т. Махно, в составе которой должны образоваться 7‐й, 8‐й и 9‐й Заднепровские пехотные стрелковые полки» [10].
В приказе также поясняется, что в состав дивизии входят бронепоезд № 8 «Грозный», авиаотряд, броневой дивизион, артиллерия в количестве 15 орудий и 1‐й Екатеринославский кавалерийский дивизион.
Согласно этому документу, донецкий рабочий, большевик Ефим попал служить в Красную армию под команду батьки Махно! Если он сам в воспоминаниях не путает номер полка (а это вряд ли – такие вещи отпечатываются в памяти навсегда), то понятно, почему он не считал нужным обозначить тот свой период боевых действий хоть какой-то конкретикой. Учитывая последующую судьбу анархистов Гуляй-Поля и самого батьки, тема эта была, деликатно говоря, «непопулярной» в советской мемуаристике.
Стоит сказать, что «армия» революционера-анархиста Махно (Нестора Ивановича Михненко) была одной из самых мощных и влиятельных на Украине вооруженных группировок. Про военные способности Махно ходили легенды, его тактика боев с быстрыми нападениями и стремительными маневрами рессорных тачанок с пулеметами изумляли противника, их позже повсеместно переняла Красная армия. Наглядные военные успехи махновцев заставили большевиков искать с ними «тактического» сближения на Украине: воевать на три фронта – с белыми, петлюровцами и «зелеными» – было явно несподручно. Ведь в селах юга Украины повсеместно пели: «За горами, за долами ждет сынов своих давно батько храбрый, батько добрый, батько мудрый наш – Махно».
Концовка этого альянса, скорее всего, была заранее ясна Ленину и Троцкому, но, по-видимому, невдомек на первых порах «батьке». Впрочем, выбор союзника у него также был невелик: белые не подходили «классово», а Петлюра – и классово, и национально: будучи малороссом и ведя за собой крестьянские массы Украины, Махно ненавидел украинский «щирый» национализм и антисемитизм.
Вопреки распространенным о нем позже байкам, беспринципным авантюристом-бандитом он точно не был, верил в победу анархистской революции во всем мире и крестьянско-рабочую безвластную мировую республику. Что «органично» соединялось в нем с разгульной разбойничьей удалью.
Вливанием этой анархистской вольницы в Красную армию и стал свидетелем боец Ефим Славский. И не только свидетелем, но и непосредственным участником!
Славский наверняка не раз видел своего знаменитого комбрига в деле. С черными патлами волос, пронзительными и хитрыми глазами, Махно, кажется, физически заряжал бойцов своей неуемной энергией. При этом дисциплина в боевых условиях и в подготовке к ним у батьки была строжайшая. За пререкания или неопрятный вид он мог и по скуле двинуть. А грабежей, именуемых «реквизициями», и пьянок между боями в его бригаде было не больше, чем у остальных дыбенковцев. Особенно – у атамана Григорьева, чьи архаровцы отличались дикими еврейскими погромами и насилием над местными жителями.
В бригаде ходил, обрастая фантастическим деталями, рассказ, как Дыбенко хотел арестовать Махно, а тот, почуяв это, перестал приезжать в штаб дивизии, перейдя на телеграфное общение с комдивом, называя его не иначе как «проклятый матрос».
У самого Дыбенко тем временем нарастал конфликт с комфронта Антоновым-Овсеенко, пытавшимся бороться с авантюризмом и самовольством революционного матроса. Но все эти конфликты до поры до времени уходили в тень за победными боями.
В начале марта 1919 года началось наступление 1‐й Заднепровской советской дивизии в Приазовье. Одной из ярких побед стало взятие Мариуполя. В этих боях участвовал и полк, где служил Славский. То, что он видел тогда своими глазами, легко представить, читая яркое описание одного из решающих боев в документе под названием: «Представление к награждению командира 8‐го полка В.В. Куриленко, подписанное командиром 1‐й Заднепровской дивизии П.Е. Дыбенко, за бои по взятию Мариуполя [9] апреля 1919 г.»:
«Начался ожесточенный уличный бой. Повалил сильный снег, вследствие чего связь между частями нарушилась. Уличный бой, начавшийся в 12 часов и сопровождавшийся стрельбой по нашим войскам из окон домов, с крыш и проч., длился до 17 часов. Здесь мы понесли значительные потери: 16 человек убитыми, 184 ранеными. (…) К 17 часам противник был выбит из города и сконцентрировал свои силы в порту. Его преследовали на протяжении 3 верст. Наши части ворвались в порт, где по ним был открыт артиллерийский огонь с французских судов и из белогвардейской полевой артиллерии, расположившейся в порту. (…) Всего же против нас действовало около 40 орудий, преимущественно крупного калибра. Части окружили порт и окопались. К 19 часам артиллерийский огонь прекратился. Ночью противник пытался несколько раз переходить в контрнаступление, но был отбит с большими для него потерями. Поздно ночью были получены сведения, что противник погрузился на транспорты и ушел в море»…
Завершается описание этого боя ходатайством о награждениях. Читаем в приказе:
«За сверхдоблестное поведение в боях ходатайствую о награждении 8‐го и 9‐го полков Красными Знаменами. Командиру 9‐го полка тов. Тахтамышеву прошу объявить благодарность в приказе по армии, а командира 8‐го полка тов. Куриленко за целый ряд боев при взятии ст. Пологи, Царево-Константиновки, Верхнего Токмака, Бердянска, Волновахи и Мариуполя, всегда присутствовавшего в наступающих цепях и личным мужеством, и доблестью подававшего пример младшим товарищам, прошу наградить орденом Красного Знамени» [11].
Названный в «представлении» командиром 9‐го полка (где служил Ефим Славский) Владимир Феофанович Тахтамышев был малороссийским греком – ранее командиром одного из махновских отрядов. Поэтому сам полк часто именовали «греческим». В бригаде батьки он, кстати, стал единственным командиром, который не избирался, а был назначен командованием. Примечательно, что в конце 1919 года остаток полка Тахтамышева влился в 14‐ю армию Южфонта, разорвав отношения с махновцами, вступившими к тому времени в конфликт с большевиками.
Но тогда – весной девятнадцатого – комбриг Нестор Махно, за взятие Мариуполя награжденный орденом Красного Знамени за № 4 (позже это награждение «зачистили», приписав задним числом орден с этим номером латышскому стрелку Яну Фабрициусу), был настоящим «красным героем». А Ефим Славский стал бойцом геройского Краснознамённого полка.
О состоянии его полка и вообще войск его дивизии можно судить по «Докладу временного исполняющего обязанности политкома 1‐й Заднепровской дивизии о состоянии политической работы в частях и среди населения 2 апреля 1919 г.»:
«Все повстанческие войска сильно утомлены, просят отдыха. Большинство из войсковых частей состоят из повстанцев, среди которых много беспартийных, а также анархистов и эсеров. В 9‐м полку не хватает вооружения и обмундирования» [15].
До сих пор удивляет, как полураздетые и плохо вооруженные, пестрые в политическом отношении красноармейцы умудрялись бить более подготовленного и опытного в воинском деле противника! Одним из этих пассионариев был наш герой.
Воинская удача – дама капризная. И вскоре она изменила красным. Дыбенко, самовольно занявший Крым и образовавший там Крымскую советскую социалистическую республику (КССР), был в июне выбит с полуострова деникинцами, А еще ранее – в мае 1919‐го – началось наступление Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) от Каспия до Азовского моря. Особенно ощутимые удары они нанесли на харьковском и царицынском направлениях. Дела у большевиков на Украине и в Донбассе быстро ухудшались: фронты шатались, население бурлило.
Бригаду Махно к тому времени приказом комфронта изъяли из дивизии Дыбенко и перевели на Южный фронт в состав 2‐й армии, где она стала «Дивизией батьки Махно».
Ефим Славский воевал весной и летом в составе своего 9‐го полка у Волновахи и Мариуполя, оказавшись очевидцем не только славных побед Красной армии, но и ее позора, разброда и шатания. Так, 26 мая командарм 13‐й армии, защищавшей Донбасс, донес в Центр о том, что бегство армии остановить невозможно: «Солдаты митингуют, арестовывают своих командиров, бегут с позиций целыми батальонами». Та же 9‐я дивизия этой армии бросила фронт и под лозунгом «Бей жидов и коммунистов!» разгромила город Бахмут. А по пятам уже шли белые…
Белое наступление развивалось, опираясь отчасти на поменявшиеся настроения крестьянства, обозленного жесткой продразверсткой. «Крестьянские атаманы», влившиеся в Красную армию, не могли не откликаться на эти настроения: их бойцы были в основном те же крестьяне. Союз с большевиками затрещал по швам.
Первой «рванула» бригада атамана Григорьева, поднявшая мятеж с убийствами комиссаров-коммунистов. Захватив несколько городов, григорьевцы устроили там масштабные погромы. Не спас положение и председатель Реввоенсовета Троцкий. Прибыв из Москвы на своем знаменитом бронепоезде, он упразднил все старое фронтовое командование, издал приказ о расстреле красноармейцев-«паникеров», что не укрепило фронт. При этом он окончательно оттолкнул Махно и его бойцов, устроив им травлю вопреки протестам Антонова-Овсеенко и командующего 2‐й Украинской армией Анатолия Скачко.
Славский, конечно, не знал о телеграмме штаба Махно командованию фронта: «Отсутствие налаженной и срочной доставки патронов заставило оставить многие позиции и приостановить наступление. Кроме того, части совершенно не имеют патронов и, продвинувшись вперед, находятся в угрожающем положении на случай серьезных контрнаступлений противника. Мы свой долг исполнили, но высшие органы задерживают питание армии патронами» [28. С. 81]. Никто не посвящал рядового в отчаянную переписку батьки с командованием, в которой тот предлагал оставить пост комдива ради общего революционного дела. Тем более не ведали простые бойцы о секретной директиве Троцкого № 96/с от 3 июня 1919 года. В ней «первейшей задачей» 2‐й Украинской армии называлось не отражение наступления белой армии, а «разрушение военной организации махновцев». «Выдача денег, боевых припасов и вообще какого бы то ни было военного имущества штабу Махно немедленно и совершенно прекращается под страхом строжайшей ответственности», – декретировал Троцкий. Он также ставил задачей «полную ликвидацию армии Махно» и арест батьки. После чего тот, прежде не поддержавший мятеж Григорьева, был буквально вынужден снять с себя командование дивизией и уйти с группой единомышленников в широкие степи Украины. Чтобы бороться и с большевиками, и с белыми, и с петлюровцами одновременно.
Часть его бойцов, в частности из 9‐го полка, при этом осталась воевать в других красных частях.
Все это Ефим Славский видел уже, можно сказать, в полузабытьи: в разгар распада дивизии Махно, отступления и других печальных событий он заболел сыпным тифом – бичом «Гражданки».
Только официально зарегистрированных больных «сыпняком» в 1918–1923 годах в России было 7,5 млн человек. А по оценке советского иммунолога и эпидемиолога того времени Л.А. Тарасевича, реальное количество заболевших тифом только в 1918–1920 годах составило 25 млн человек. Погибло же от «вшивого тифа», по самым скромным подсчетам, более 700 тысяч человек [82. С. 357].
Славский, к счастью, не оказался в числе последних – организм у него был поистине могучим. При отступлении, а точнее сказать – бегстве, красноармейцев от прорвавшейся конницы Шкуро товарищи по оружию оставили больного Ефима на попечении хозяев небольшого малороссийского хутора на отшибе.
Его трясло, била горячка. Отлеживался сперва на сеновале в сарае, впадая по временам в забытье. Добрые хозяева отпаивали козьим молоком, пропарили в печке завшивленную одежду, спрятали далеко за застрехи винтовку и шашку. Белые прошли мимо маленького хутора, сам же он затвердил легенду: крестьянский сын, поехал на рынок в Мариуполь – там заразился. Хозяйский сын и сам с 1918‐го воевал где-то, А уж у красных ли, белых или зеленых – то его родители не ведали.
Ослабевший Ефим медленно приходил в себя, выздоравливая все лето. Отступавшая Красная армия была уже далеко. Белые заняли Одессу, Екатеринослав, Харьков, Киев, Царицын, Воронеж. Ефиму казалось: рушатся все надежды – народная революция гибнет на глазах. Осунувшийся после болезни, он помогал в уборке урожая приютившим его крестьянам, чинил инвентарь. И посматривал на восток…
Когда убрали хлеб, посеяли озимые, окрепший красноармеец, поблагодарив хозяев, ушел с хутора. Благополучно добрался на перекладных до родной Макеевки. Мать зарыдала при встрече: не чаяла уже увидеть живым. Накрыла на стол: отчим (мать вышла второй раз замуж), крякнув, достал штоф горилки. Повзрослевшие брат с сестрой, раскрыв рты, ловили слова исхудавшего и немного чужого Ефима. Но он больше помалкивал.
Не вызвав подозрений деникинской администрации, Ефим вновь поступил на родной завод: рабочие руки были нужны при любой власти. Рабочие с напряжением ловили слухи о военных действиях на севере. Деникинский «Вестник Донской Армии», приносимый на завод, полнился сперва реляциями о победах «доблестной добровольческой армии» над большевиками, сообщал о крупном денежном призе, который учредили донецкие фабриканты для того подразделения ВСЮР, которое первым войдет в Москву.
Однако к концу осени победный тон в белых изданиях стал бледнеть. Да и сами эти газеты однажды куда-то пропали. Вскоре стало ясно: белые отбиты от Москвы, «красная волна» неудержимо гонит их обратно – к югу. Впереди шла легенда о новой красной силе – 1-й Конной армии Будённого, не знающей поражений. Ждал ее прихода и Ефим Славский. И дождался…
В конце декабря 1919‐го 1-я Конная с боями прорвала оборону деникинцев у «входа» в Донбасс, переправившись через Северский Донец. К 1 января 1920 года 11‐я кавалерийская и 9‐я стрелковая дивизии Конармии при поддержке бронепоездов развили наступление от Горловки, овладев станцией Иловайской и районом Амвросиевки. А 3–4 января были освобождены Юзовка и соседняя Макеевка.
В те холодные январские дни макеевский рабочий Славский, придя в полевой штаб Конармии, расположившийся в здании заводоуправления, поведал свою боевую историю. Может быть, тут же во дворе показал, как умеет ездить верхом. И вновь стал красноармейцем, получив винтовку, шашку и коня. А еще – островерхую будёновку, с которой с тех пор не расставался…
Трудно проникнуть в его чувства, но, наверное, тогда он был счастлив.
Он и был одним из тех, кто помог выстоять красной республике Советов, воюя за новую жизнь, в которую поверил всей душой. И которой беззаветно служил потом все свои годы.
Напомним лаконичные строки из воспоминаний Ефима Павловича Славского: «Влился в Буденновскую армию и около пяти лет воевал в Донбассе, на Северном Кавказе». Свою будённовскую эпопею Славский вспоминал из времен Гражданской войны всего охотнее. Именно в 1-й Конармии он стал командиром и комиссаром, получил первые награды и ранения, окончательно закрепил те черты характера, за которые годы спустя высокие начальники с уважительной иронией звали его «наш будённовец».
Первая Конная была создана 19 ноября 1919 года приказом Реввоенсовета Южного фронта по предложению члена РВС Иосифа Сталина, «красных кавалеристов» Бориса Думенко и будущего командира 2-й Конной армии Филиппа Миронова. Произошло это «на волне» перелома в Гражданской войне, после разгрома деникинской кавалерии в боях под Воронежем и Касторной.
Командование РККА успешно училось на своем горьком опыте. Поначалу большевики не жаловали кавалерийские соединения. И белые весною – летом 1919‐го крепко их поучили: 3‐й Кубанский корпус генерал-лейтенанта Андрея Шкуро и 4‐й Донской конный корпус генерал-лейтенанта Константина Мамантова своими внезапными рейдами по тылам Красной армии наводили ужас, рассекая целые дивизии, нарушая координацию и снабжение частей, обращая их в паническое бегство.
С другой стороны, большое впечатление на красных произвели комбинированные атаки белой кавалерии и танков в Донбассе, а также оперативная мощь пулеметных тачанок с тройкой коней, которую открыли махновцы. Все это было соединено в итоге в весьма успешный боевой конгломерат.
Первая Конармия стала уникальным – первым в России и в мире – оперативно-стратегическим соединением, позволявшим наносить комбинированные массированные атаки в пешем и конном строю при поддержке орудий, бронемашин и подвижных пулеметных расчетов на тачанках. Она имела в своих рядах 9 тысяч кавалеристов из трех дивизий. Каждая состояла из трех бригад, а те в свою очередь – из двух полков. Приданные две стрелковые дивизии насчитывали 4 тысячи штыков. На вооружении армии имелось 3 бронепоезда, автобронеотряд, 229 станковых пулеметов на тачанках – в кавалерийских и 180 – в приданных пехотных частях. Орудий было соответственно – 26 и 30.
Теоретик и практик кавалерии подполковник царской армии Михаил Баторский, ставший на службе в РККА начальником штаба Западного фронта, начальником Высшей кавалерийской школы в Ленинграде и главой кафедры Академии Генштаба (расстрелян в 1938 году), отмечал:
Именно такое соединение качеств командарма и бойцов удалось реализовать в 1-й Конной.
Старший унтер-офицер императорской армии, герой Русско-японской и Германской войн, полный георгиевский кавалер Семен Михайлович Будённый практически не имел военного образования, которое получал уже после Гражданской войны. Сын батрака, он в детстве и юности служил «мальчиком» у купца, помощником кузнеца, молотобойцем, кочегаром, машинистом на молотилке (чем был близок Славскому), писал с дикими ошибками. Но у него было главное для командира такого соединения: огромная харизма, боевой талант, умение увлечь и воодушевить бойцов личным примером.
Ефим Павлович всю жизнь относился к Семёну Михайловичу с огромным пиететом. Есть косвенные сведения, что Будённый, также уважая своего бывшего геройского бойца и комиссара, следил за его судьбой и помогал на трудных «поворотах судьбы». Вообще, будённовцы в СССР отличали друг друга, составляя неформальный круг взаимоподдержки. И это даже несмотря на то, что многие из бывших военачальников 1-й Конной попали в мясорубку репрессий 1937–1938 годов, так что взаимопомощь их с некоторого времени была не столь уж безопасной.
Победоносно пройдя путь от Орла и Воронежа до Ростова-на-Дону, Конармия Будённого разбила и отбросила за Дон основные силы деникинцев. После некоторой задержки и провала со взятием Батайска, где будённовцы потерпели, наверное, первое своё крупное поражение от белой конницы генерал-лейтенанта Ивана Барбовича и генерал-майора Сергея Топоркова, Конармия, пополнившись добровольцами Донбасса и поменяв со скандалом через Москву комфронта, изменила тактику. Переправившись через реку Маныч севернее, она одержала победу в нескольких схватках с белыми, завершившихся 2 марта грандиозным Егорлыкским сражением – самым крупным в Гражданской войне. Общие силы дравшихся сторон достигали 25 тысяч (по мемуарам Будённого – до 40 тысяч) всадников.
Героизм, ярость, отвага – так описывают эту битву участники с обеих сторон. Начштаба 20‐й стрелковой дивизии Конармии бывший поручик Борис Майстрах вспоминал: «Темные массы кавалерии огромной и широкой волной покатились по степи. Прекрасное и в то же время жуткое зрелище. Казалось, что эта волна конников все может смести на своем пути, раздавит и сомнет всех» [92. С. 88].
Скакал на своем коне в той эпической конной «лаве» и рядовой конармеец Ефим Славский. Вражеская пуля и шашка тогда миновали его. Но впечатления того сражения и картина, представшая после его окончания врезались в память навсегда. Тысячи «порубанных, пострелянных людей», как в известной песне, остались на том весеннем снегу. Раненые стонали, молились и матерились на одном и том же языке. Сотни измученных, изувеченных снарядами лошадей из последних сил ржали, околевая в холодной степи. Жуткий апофеоз братоубийственной войны!
А впереди у Ефима были новые сражения. 19 марта 1920 года за подписью Ворошилова и Будённого вышел приказ № 85 Революционного военного совета Конармии об организации 1‐го Кавалерийского полка особого назначения при Реввоенсовете (отдельного полка). Полк был сформирован в селении Средний Егорлык Ставропольской губернии. После присоединения к нему еще двух полков и придачи конной артиллерии приказом РВС 1‐й Конной от 15 мая 1920 года была окончательно сформирована Особая кавбригада. Именно в ней и нес дальнейшую службу Ефим Славский. Это говорит о том, что он считался уже опытным и надежным бойцом – ведь «особые» бригады во все времена выполняли особенно важные оперативные задания. К тому времени он был уже назначен командиром взвода из тридцати кавалеристов.
Высокий, недюжинной силы молодой рабочий, член партии, при этом твердо сидящий на коне и уже вдоволь понюхавший пороху, он был настоящей будённовской «элитой». Такой не переметнется к врагу, не уйдет при случае к какому-нибудь «зеленому» атаману, не примет участия в бузе против «комиссаров и жидов», как то нередко случалось с иными будёновцами, наспех набранными из кубанских станиц или пленных казаков.
Уже в конце Гражданской войны у Особой кавалерийской бригады появилась и своя песня-гимн:
Крепко помнил ее Ефим Павлович, исполняя до глубокой старости на дружеских посиделках.
Воевать Славскому у Будённого пришлось, как и ранее, в весьма пестрой – как национально, так и социально – боевой «компании». Капитан императорской армии, пошедший на службу в Красную армию еще в марте 1918‐го, а с июня 1920‐го возглавлявший штаб 1‐й Конной армии, Леонид Клюев (позже – генерал-лейтенант, доктор военных наук, профессор) так описывает ее воинский состав к лету двадцатого:
«Первая конная состояла из мобилизованных и отчасти добровольцев из рабочих центральных губерний. (…) В Первой конной мы встречаем представителей трудящихся масс самых разнообразных национальностей. Кроме донских и кубанских казаков… ставропольских крестьян, украинцев, и меньшинств Советской России в рядах Первой конной воевали мадьяры, поляки, сербы, латыши. Первая конная имела в своем составе крепкое пролетарское ядро из рабочих Донецкого бассейна. В армию были влиты пленные казаки. 14 кавалерийская дивизия состояли почти целиком из пленных, одна бригада 10 Казачьей дивизии корпуса Мамонтова полностью была принята в районе Майкопа под командой Шапкина. Как на высших, так и на низших командных ступенях находились преимущественно вахмистры, унтер-офицеры и рядовые казаки и кавалеристы старой службы».
Ниже он дополняет картину, сложившуюся в разгар боев с польской армией: «Самый острый вопрос – обмундирование: донские, ставропольские и кубанские пополнения совершенно раздеты. Бойцы изверились обещаниям. (…) У половины красноармейцев нет белья и т. п. Одна третья часть не имеет обуви. (…) Часть необходимого армии транспорта изнашивается, чинить нет времени. (…) Настроение: вначале наблюдавшиеся случаи брожения на почве отпусков и думенковщины, теперь изживаются. Бойцов волнует вопрос о пленных офицерах, поступающих на службу в Красную армию с провокационными целями. Антисемитизм серьезно влияет на бойцов. Против махновщины настроение враждебное, бойцы озлоблены польской шляхтой, мешающей отдыху и строительству» [79. С. 12].
В мае 1-я Конная приняла самое активное участие в войне с «белополяками», которые перед этим захватили Киев и Западную Белоруссию. Несмотря на все нестроения со снабжением, предательство некоторых казачьих частей, будённовцы с мая до конца июля успешно били отлично оснащенную и вооруженную польскую армию. Как известно, последующие неудачи, закончившиеся крахом всей «польской кампании» РККА, проистекли из-за недооценки силы сопротивления поляков и поддержки местного населения на территории собственно Польши. «Наполеоновские» планы Тухачевского по взятию Варшавы, шапкозакидательство многих кремлевских вождей, надеявшихся на «классовую солидарность польского пролетариата», оказались сильнее дельного предостережения Сталина, которое он дал в статье «Новый поход Антанты на Россию», опубликованной в «Правде» 26 мая: «В отличие от тыла Колчака и Деникина, тыл польских войск является однородным и национально спаянным, преобладающее настроение – «чувство отчизны» – передается по многочисленным нитям польскому фронту, создавая в частях национальную спайку и твердость».
Эту польскую «спайку» Славский в полной мере ощутил на себе. В июне 1920 года его Особая кавалерийская бригада сражалась на левом фланге 1‐й Конной, отводя готовившийся удар поляков по флангу и тылам армии, которая в это время вела бои в Дубно-Ровненском направлении. Тогда за инициативу и храбрость, проявленную в бою у местечка Радзивиллов, орденом Красного Знамени был награжден командир 1‐го полка Особой кавбригады Елисей Горячев.
«По его инициативе два полка кавбригады поднялись в атаку, сыгравшую решающую роль в разгроме 2‐й польской кавалерийской дивизии
Елисей (Евсей) Горячев – природный донской казак, подхорунжий, полный георгиевский кавалер Германской войны, под чьим командованием красноармеец Ефим Славский не раз ходил в атаку (у того же Радзивиллова), – был человеком смелым и открытым, сильно повлиявшим на нашего героя. Ценил его и сам Семён Михайлович: «4 июля 45‐я стрелковая дивизия с подходом кавалерийской группы А.М. Осадчего перешла в наступление северо-восточнее местечка Грицев. Вначале противник сопротивлялся. Но когда, обнажив клинки, Особый кавалерийский полк Е.И. Горячева ринулся в атаку, неприятель оставил позиции и начал отходить к Грицеву
Жаркие схватки с рубкой и стрельбой на скаку, сменялись обходными маневрами, засадами, кратким отдыхом на галицийских хуторах и в польско-еврейских местечках. И там красноармейцы столкнулись с тем, о чем Сталин предупреждал еще в мае, – сплоченностью местного населения против «большевиков-москалей». Так, в ночь на 14 августа польские кавалеристы с помощью местного проводника-католика скрытно обошли в предрассветном тумане сторожевой дивизион Конармии и, войдя незаметно в село Лопатино, напали на будённовский штаб.
Второй полк, где служил Ефим Славский, принял на себя тогда главный удар поляков и лишь благодаря героизму и стойкости бойцов спас штаб от катастрофы.
Будённый ярко описал в своей книге тот бой: «Минуту я стоял на месте и осматривался. На южной окраине и в центре села гремела ружейная и пулеметная стрельба, ухали разрывы гранат. Ударила даже артиллерия. Но нельзя было определить, кто и откуда ведет огонь. Там, где располагался полештарм, шла шумная схватка, дымились постройки, тарахтели повозки. Метрах в трехстах, на восточной окраине села, появилась конница, и я поскакал ей навстречу. Это оказались эскадроны Сибирского полка Особой бригады. Впереди выделялся мощной фигурой командир полка Н.В. Ракитин…» [42. С. 30].
А в итоге: «Три атаки Особой бригады были отбиты. Противник оказался отлично вооруженным и стойким. Кроме Ракитина оказались раненными несколько командиров эскадронов и взводов, в их числе и командир взвода Е.П. Славский» [42. С. 43–44].
Это, собственно, первое упоминание Ефима Славского в воинских сводках и первые точные данные о его ранениях. (Сам он упоминал еще об одном, в левую руку, но последнее документально не зафиксировано.) А рубцы на обеих ногах он не прочь был и продемонстрировать сомневающимся: «Славский водрузил на стол бутылку коньяка и вдруг начал снимать с себя спортивные брюки. Я опешил, но виду не подал. Столь необычное начало разговора, как я понял потом, относилось к первым страницам его, Славского, биографии. Крестьянский сын из Макеевки, он с Первой Конной ходил под Варшаву в 1921 году, был ранен в обе ноги и вот теперь хотел «продемонстрировать» старые раны, дабы у журналиста не было сомнений», – пишет казахстанский журналист Олег Квятковский [74].
И хотя Славский «ходил под Варшаву» все же в 1920‐м, а не в 1921 году, как сообщает автор, можно, наверное, поверить, что эпизод со сниманием брюк он не выдумал для красного словца.
После ранения Ефим вновь выпал из боевых действий на несколько месяцев. И к своему счастью, не видел бесславного конца польского похода, когда Конармия, стоявшая под Львовом вместе с другими соединениями РККА, вынуждена была за 10 дней откатиться на восток практически на исходные позиции.
Потери будённовцев в этой войне оказались тяжелыми: 10 483 рядовых бойца и 1136 командиров. В некоторых частях личный состав уже в первый месяц сражений сократился почти вдвое.
Славскому также повезло, что, отправленный в тыловой лазарет, он не застал позорных страниц 1-й Конной во время сентябрьского отступления и октябрьских дней. Тогда, измученные боями, ошеломленные фиаско своих боевых трудов, многие будёновцы – группами и целыми частями – разлагались, устраивали пьяные оргии и погромы в местечках, через которые проходили: жгли дома, насиловали и забирали с собой местных девушек.
Сами командиры 1-й Конной в приказе № 89 от 9 октября 1920 на станции Ракитно признавали: «Там, где прошли преступные полки недавно еще славной 1‐й конной армии, учреждения советской власти разрушены, честные труженики бросают работу и разбегаются при одном только известии о приближении бандитских частей. Красный тыл разорен, расстроен и поэтому уничтожено правильное снабжение и руководство красных армий, сражающихся на фронте. Трудовое население, которое когда-то встречало с радостью первую конную армию, теперь шлет вслед проклятия. Имя Первой конной армии поругано. Наши славные боевые знамена залиты кровью невинных жертв. Враг радуется предательской помощи ему и от разложения частей нашей армии» [77].
Славский отправился от ранения уже после того, как когда из Москвы прибыл специальный поезд с членами Совнаркома разбираться с разложением Конармии. Самая «погромная» 6‐я дивизия была окружена и частично разоружена той самой Особой бригадой, где сражался Славский. Сто десять будённовцев (по некоторым данным – вчетверо больше) были расстреляны по приговору ревтрибунала.
Ефим присоединился к своей бригаде, когда та в составе Конармии прорывалась с Каховского плацдарма в Крым, добивая остатки белой армии под командованием Врангеля. Интересно, что важной силой по овладению полуостровом стала «армия Махно», вновь заключившего союз с большевиками. Но командующий Южфронта Михаил Фрунзе махновцам не доверял. По воспоминаниям сотрудника Николаевской ГубЧК Марка Спектора, крымская группа под командованием ближайшего сподвижника батьки Махно Семёна Каретникова «как бы контролировалась с флангов 15‐й стрелковой дивизией и Особой кавалерийской бригадой 1‐й конной» [72].
В дальнейшем Славскому придется еще два года «иметь дело» с бывшими сослуживцами – «гуляйпольцами», отслеживая и вылавливая умело ускользавших махновцев по хуторам и плавням. Об этом этапе, он, впрочем, также не слишком любил вспоминать.
В России судьба выкидывает с людьми порой парадоксальные сближения – «через годы, через расстояния». Особенно если жить долго. Тогда в двадцатом, в ожесточенных боях за Крым на Чонгарских укреплениях, на Перекопе, ставший уже комиссаром эскадрона Славский вполне мог повстречаться со своим будущим коллегой по Атомному проекту и близким другом физиком-«атомщиком» академиком Анатолием Александровым.
И не просто «повстречаться», но и… погибнуть от его пули. Поскольку юноша Анатолий в то время был добровольцем-пулеметчиком во врангелевской армии и имел за это боевые награды. После разгрома врангелевцев Александров не ушел с кораблями эвакуации за море, а остался в Крыму и, чудом избежав расстрела в ЧК, сделал потом блестящую научную карьеру в СССР. Понятно, что эту деталь биографии он тщательно скрывал, хотя она была секретом Полишинеля для близких. Со временем для Александрова таковым стал и министр Славский.
Сохранились воспоминания одного из сотрудников Средмаша, в кабинете которого в середине 1970‐х произошла шутливая пикировка Славского и Александрова. После некоторого спора первый, улыбаясь, сказал: «Да мы с ним всегда спорим – еще со времен Гражданской войны в Крыму: я на него скачу с шашкой, а он в меня из пулемета шпарит». Хозяин кабинета как сидел, так и остался сидеть с отвисшей челюстью, не поняв, что это было.
Много боев и походов довелось еще пройти Ефим Славскому в Конармии Будённого. После ликвидации врангелевского фронта 1‐я Конная пришла на зимние квартиры в Екатеринославской губернии, разместившись на родине Махно – в селе Гуляй-Поле. И, едва придя, начала боевые действия против летучих отрядов батьки.
Тяжелой – и физически, и морально – выдалась та зима для конармейцев. Свирепствовал голод и бескормица для лошадей: им скармливали солому с крыш. Начался падеж коней от сапа, дезертирство бойцов. Почти везде будённовцы сталкивались с глухим противодействием крестьянского населения, озлобленного продразверсткой. Ловить ускользавшие махновские отряды было тяжело: местные содействовали «зеленым».
А в январе 1921‐го конники 1‐й бригады Григория Маслакова 4‐й кавдивизии отказались участвовать в карательных операциях против отряда махновского атамана Михаила Бровы. При этом сам прославленный комбриг Маслаков – дважды награжденный орденом Красной Звезды, член РКП(б) – сговорился с Бровой и создал с разрешения Махно «Кавказскую повстанческую армию», воевавшую против «комиссародержавия».
Славскому со своей Особой кавбригадой пришлось непосредственно участвовать в боях против бывшего товарища по оружию. В который раз! Но таковы были изломы Гражданской войны… Сам Ефим – ни тогда, ни позже – не сомневался в «линии партии», никогда не участвовал ни в какой «бузе»: партийная дисциплина и подчинение приказам были для него аксиомой.
«После окончания войны еще около года продолжал борьбу с Махно, с бандитами на Украине – вылавливали их в плавнях. Затем в Краснодарском крае, на Кубани, заставляли кулаков сдавать хлеб государству», – вспоминал Е.П. Славский в расшифровке директора Дома-музея И.В. Курчатова Раисы Кузнецовой.
И хотя не сомневался тогда будённовец Ефим в правильности собственных и своих товарищей действий, но все же под старость лет, наговаривая воспоминания, вынужден был доказывать и собеседнику, а может быть, и себе самому тогдашнюю мотивацию. Сердился при этом на новые «перестроечные» трактовки Гражданской войны.
«Социалистическая революция родилась, когда после первой мировой войны большая часть нашего населения в лаптях ходила. Хлеба не было. Я свидетель, сам все не только видел, но и пережил. А сейчас отдельные молодчики разрешают себе вольности. Например, Калинина изобразили так, что будто он грабил крестьян, отбирал у них хлеб.
Хлеб кое-где мы действительно принудительно забирали, и я в том числе, как кавалерист, ездил по Кубани, по Дону, потому что Русь была голодная. На юге в основном была контрреволюция, казачество. Моя родина – в области Войска Донского – старые богатейшие казачьи районы. Там прятали, уничтожали хлеб, чтоб не дать беднякам России. А чтобы его дать – этим занималось государство во главе с нашим всероссийским старостой. Сейчас я прочел с пренебрежением написанное каким-то мальчишкой, что Калинин грабил крестьян. Разве так можно уродовать историю? Это подлость!» – негодовал Славский [85. С. 15].
Большими усилиями вопреки противодействию Троцкого, недолюбливавшего Конармию, Будённому и Ворошилову удалось при поддержке Ленина, Сталина и Фрунзе добиться в апреле 1921‐го передислокации 1-й Конной с голодной Украины на Кубань и Северный Кавказ – с сильным сокращением личного состава. На основе штаба Конармии был образован Северо-Кавказский военный округ (СКВО) под командованием Ворошилова.
Еще два года прослужил там Ефим Славский, ставший бригадным комиссаром и награжденный за свою службу: «В 1921 году получил свою первую награду – серебряные часы от ВЦИК. Тогда еще только-только появился орден Красного Знамени, редко кому давали. И даже командирам давали, главным образом, золотое оружие – оружие, отделанное позолотой. Оно считалось официальной наградой», – вспоминает Е.П. Славский.
Здесь стоит опять немного поправить неточность: орден Красного Знамени РСФСР был учрежден еще в 1918‐м, и к 1921 году им были награждены с десяток человек.
На Кавказе поначалу «припекало» и застаиваться конармейцам не приходилось. «Бандитов было здесь не меньше, чем на Украине, а обстановка – сложнее, – писал Будённый в своих воспоминаниях. – В моем архиве сохранился интересный документ. Председатель Горской чрезвычайной комиссии Хускивадзе доносил начальнику административно-организационного отдела ВЧК Юго-Востока России Андрееву: «В Грозненском районе, а именно в Чеченском округе, последние 1–1,5 месяца наблюдается усиленная контрреволюционная работа разных темных дельцов. Большинство из них агенты, бьющие на слабые струны темного чеченца, а именно – на его фанатическую религиозность… Еще до сих пор есть целые районы Чечни, где буквально не ступала советская нога. В результате эти районы, свято чтившие законы гостеприимства, оказывали приют и убежище всякой контрреволюционной сволочи, которая, укрываясь в горах, была совершенно неуязвима и вела против нас яростную агитацию, провоцируя Советскую власть на каждом шагу» [42. С. 268].
Воевать Славскому довелось на Кавказе и с летучими отрядами «абреков», и с «Кубанской повстанческой армией» во главе с генералом Пржевальским. А кроме того, с бандами Сычева, Дубины, Ющенко, есаулов Богрова и Сапрунова, подполковников Юдина и Кривоносова, сотника Рендскова… Все это были настоящие армейские бои, порой с применением артиллерии с обеих сторон.
В ноябре 1922 года из штаба СКВО доносили в Москву: «К настоящему времени обстановка в округе представляется в следующем виде: около 55 процентов состава войск ведет непрерывную борьбу с бандитизмом в окружном масштабе… К началу ноября силы повстанцев вновь увеличились. Сейчас насчитывается 95 бандитских организаций силою примерно в 4500 сабель и около 1000 штыков при 60–70 пулеметах» [42. С. 269].
Но не только пробираться по горным тропам и выцеливать на скаку мятежников приходилось комиссару Славскому.
«Между схватками с белобандитами на Кавказе, убирали хлеб, строили кузни и мосты», – как всегда, скуповато вспоминает Ефим Павлович.
«Засуха, постигшая Республику, и в особенности Юго-Восточный край, вынуждала нас напрячь все усилия к тому, чтобы успешно произвести уборку урожая и засев озимых хлебов и этим смягчить продовольственный кризис», – разъясняет С.М. Будённый.
Согласно приказу командующего округом Ворошилова, красноармейские части посылались на помощь местному населению в сельхозработах: «В первую очередь обрабатываются огороды и земли семей красноармейцев; крестьянской бедноты; совхозы; земли остальных трудовых крестьян».
Приводится и статистика успехов на этой ниве. По неполным данным, бойцы 1‐й Конной было обработали за два года свыше 50 тысяч десятин пахотной земли, запахали 161 огород и 60 десятин огородной земли, очистили 14 садов, работало 10 744 красноармейца и 17 152 лошади. Организованы 124 кузницы, в которых отремонтировано 434 плуга, 121 борона, 24 сеялки и 59 повозок. Перевезено 16 424 пуда посевного материала, провеяно 2140 пудов зерна, перевезено 1500 пудов угля для упосевкома. Привлечено для ремонта земледельческих орудий и инвентаря 2 механических завода полностью, 3— частично и 25 мастерских технических училищ [42. С. 272].
Узнаем из документов, что Особая кавбригада, где служил Славский, «кроме выполненных ею полевых работ отремонтировала мост через Дон и несколько школ. (…) На стоянках-дневках читались лекции и проводились политбеседы, и даже работала школа по ликвидации неграмотности. В полку имелся свой духовой оркестр, который играл на спектаклях, и сам устраивал концерты» [106. С. 19].
С масштабным бандитизмом на Кавказе и Ставрополье за два года удалось покончить. Политика НЭПа, замена продразверстки продналогом делали свое дело – крестьяне успокоились, перестали пополнять банды, помогали частям ГПУ вылавливать поредевшие остатки бандитских отрядов.
Тем временем в Москве на совещании начальника штаба РККА с начальниками штабов округов обсуждалась концепция Фрунзе о принципах территориального строительства армии в мирное время. С мая 1923 года началась переброска частей 1‐й Конной армии с Северного Кавказа на территорию Московского и Петроградского военных округов.
Особая кавалерийская бригада – одна из немногих оставшихся кадровых соединений 1-й Конной и вообще советской кавалерии, получила назначение в Москву.
Так закачивалась долгая Гражданская война (но не военная служба!) для Ефима Славского.
Прощаясь с любимой 1‐й Конной армией, Клим Ворошилов писал: «19 мая 1923 года в Лабинской конармия справляла 4‐ю годовщину 4‐й кавалерийской дивизии. Были сведены вместе три дивизии – 4‐я, Чонгарская и 14‐я. От Особой бригады и 2‐й кавалерийской дивизии были представители по 120 человек. Празднество удалось на славу. Дивизии выглядят прелестно. Строевая подготовка вполне удовлетворительна. На конских состязаниях ребята показали себя настоящими удальцами и молодцами. Мне становится уже жаль, что я согласился на перевод конной армии из СКВО, пропадет все, распылится и расползется» [13].
Перед отправкой в Москву Ефим отпросился в увольнение – съездил в Макеевку повидал постаревшую мать, сестер с братьями. В новенькой форме, с кожаной портупеей, в хромовых сапогах, большой кобурой на боку, обветренный и закаленный, он смотрелся настоящим героем – да, в общем, и был таким! Контраст с предыдущим его приездом осенью девятнадцатого был полным: это был красный командир, комиссар, победитель.
Родные гордились им. Но ни они, ни он сам не представляли тогда, какие «кульбиты» ожидают его впереди. Шесть прошедших лет полностью перемололи былую дореволюционную жизнь Донбасса, его семьи, всей страны. И кардинально перевернули судьбу бывшего подпаска и пролетария Ефима Славского.
Можно с уверенностью сказать: не случись революции, не приди советская власть – вряд ли поднялся бы он в Макеевке выше заводского мастера. Ну или в лучшем случае – помощника инженера. Ведь для инженерного образования нужны были немалые средства. А откуда их взять многодетной крестьянско-рабочей семье без отца? И таких людей, как он – поднятых с самых низов к вершинам управления государством, вставших во главе новых предприятий и целых отраслей, были тысячи. Впрочем, тогда – в двадцать третьем – Ефим не мыслил для себя иного пути, кроме кадрового военного, которым он стал за пять лет сражений Гражданской войны.
«После окончания войны нас расквартировали. Поставили мою часть на постоянное расквартирование в Москве за Боткинской больницей, где еще до революции стояли кавалерийские части», – вспоминает Славский в записи Р.В. Кузнецовой.
Бывшие Николаевские казармы на Ходынском поле, где разместили бригаду, были хоть и на тогдашней окраине Москвы, но местом достаточно бойким. Рядом постоянно взмывали в небо аэропланы – действовал опытный аэродром при Главном управлении Рабоче-Крестьянского Красного воздушного флота, временно получивший в 1923‐м имя Льва Троцкого.
Летом того же года в Петровском дворце и в помещении бывшего ресторана Скалкина вблизи Ходынского аэродрома «поселили» Академию Воздушного флота имени Жуковского. На полях «военных лагерей», как издавна звали эту местность, в теплое время проводились учебные сборы пехотных, артиллерийских и бронечастей Московского гарнизона, военных учебных заведений столицы и частей ОСНАЗ Разведупра, Штаба РККА и ЧОН.
Интересно, что в это время в 3‐м полку дивизии Особого назначения служил эстонец Николай Кооль – автор слов песни «Там вдали, за рекой…». Ее пели чоновцы, маршируя на Ходынском поле, и с охотой подхватывали кавалеристы Особой бригады. Ведь песня-то была в аккурат про них: «Сотня юных бойцов из буденновских войск на разведку в поля поскакала…» Оттуда, с Ходынского поля, песня эта пошла гулять по стране, считаясь некоторое время народной.
Прибывшие с Кавказа кавалеристы отправлялись в мае в летние лагеря возле железнодорожной станции Кубинка у реки Тросна. В Кубинке командиры Особой кавбригады снимали жилье. Каждый год 1 мая на праздник открытия летних лагерей, совмещенный с Праздником труда, приглашались рабочие подсобного хозяйства кавбригады из окрестных деревень.
А в Москве в 1923 году вовсю бурлила жизнь. И не только бурлила, но и «пенилась»: Новая экономическая политика давала себя знать. Обесцененные «совзнаки» уступили место золотому червонцу, разрешенная частная торговля разом наполнила голодный и холодный еще недавно город почти дореволюционным изобилием.
На пролетках и в автомобилях по столице разъезжали «по-буржуйски» разодетые нэпманы, они же шумно гуляли в ресторанах и варьете. Что ни день на улицах появлялись вывески новых «заготконтор» и трестов; театры и синематографы наполняли вперемежку рабочие и старорежимного вида дамы в вуалетках; совслужащие во френчах и кепках; «краскомы» в галифе и приталенных шинелях.
Москву наводнили китайцы, торговавшие чуть ли не на каждом углу нижним бельем, устраивающие в подвалах тайные притоны курильщиков опиума. ВЦИК в этом году вынужден был сформировать специальную Комиссию по борьбе с самогоноварением.
Одновременно с этим в 1923‐м официально вступило в силу решение о создании СССР, принимается Конституция, созданы Совет народных комиссаров СССР и наркоматы. А еще открывается первая Всероссийская сельскохозяйственная и кустарно-промышленная выставка, взлетает первенец КБ Туполева АНТ-1, входит в строй первая регулярная воздушная линия Москва – Нижний Новгород.
Резкий контраст с прежней походной, боевой и трудовой жизнью не мог не ошеломить военного комиссара 61‐го полка Особой кавбригады Славского. Он, будучи уже в «полковничьем» звании, как сам признавался, поначалу откровенно робел столичной жизни и редко выбирался в центр. Тем более что строевых учений проводилось очень много – Особая кавбригада считалась элитой красной кавалерии и неизменно участвовала во всех парадах.
Уже в ноябре 1923 года парадные расчеты Особой бригады прошли в строю по Красной площади, и в дальнейшем это повторялось ежегодно. Командовал Особой бригадой тогда Иван Владимирович Тюленев – давний будённовец, впоследствии прославленный генерал армии и Герой Советского Союза.
Дочь его Наталья Тюленева в книге об отце приводит любопытный факт. В его архиве хранился документ 1923 года с подписью легендарного русского генерала и главнокомандующего царской армии, служившего инспектором кавалерии РККА, Алексея Брусилова: «Свидетельство Выдано Командиру Особой Кавалерийской Бригады 1‐й Конной Армии тов. Тюленеву в том, что состоящая под седлом его лошадь, рыжий мерин «ЛЛОЙДДЖОРЖ», по премированию Особой Комиссии на Ипподроме Всесоюзной Сельско. – Хоз. и Промышленной выставки, в Москве 21 Октября 1923 г. – признана ЛУЧШЕЙ для строевой кавалерийской службы по формам и движениям.
Председатель комиссии, инспектор кавалерии РККА А. Брусилов» [121. С. 237].
Между тем жизнь даже в московских казармах у лихих кавалеристов была отнюдь не «сахарной». В ходе XI Всероссийского съезда Советов, прошедшего 19–29 января 1924 года в Москве, начальник мобилизационного отдела штаба РККА Натан Шпекторов докладывал о неказистом быте красноармейцев: «Общий уровень материального состояния армии весьма низок, и до сих пор сохраняет положение, что царский солдат ни за что не согласился бы существовать в условиях, предоставляемых красноармейцу. Состояние казарм, освещение, отопление, элементарные удобства, постель – все оставляет желать много лучшего» [12]. Но Славскому, конечно, было не привыкать – за годы Гражданской войны он живал в гораздо более суровых условиях.
Важной вехой, как и для многих в те годы, стала для него смерть Ленина. «В январе 1924 года скончался Ленин. Живого я его не видел, потому что он уже был больной и находился в Горках. Но помню я, как хоронили Владимира Ильича», – вспоминал Ефим Павлович. Еще бы не помнить! Ведь Славский на своем коне в составе траурного эскадрона непосредственно встречал тело вождя, которое привезли из Горок на Павелецкий вокзал.
Более подробно об этом вспоминает С.М. Будённый: «Поздно вечером 21 января я передал командованию Особой кавбригады скорбную весть о смерти В.И. Ленина. Сообщил о том, что Реввоенсовет СССР принял решение создать траурный сводный эскадрон для встречи гроба В.И. Ленина у Павелецкого вокзала, эскортирования его к Дому Союзов, а затем к мавзолею на Красной площади. Обратил внимание, что это надо рассматривать как высокое доверие воинам не только Особой кавбригады, но и всей Красной Армии, а поэтому в состав сводного эскадрона включить наиболее достойных, испытанных в боях за нашу Советскую Родину. (…)
С глубоким волнением вспоминаю эти тяжелые, незабываемые дни всенародного горя и прощания с любимым вождем, в моей памяти запечатлелись и те минуты, когда гроб В.И. Ленина проносили вдоль выстроенного во фронт у Павелецкого вокзала сводного эскадрона – моих чудо-богатырей: на вороных конях, с опущенными шлемами, замерев с шашками наголо, они как бы отсчитывали неповторимые мгновения самой истории. Я пристально всматривался в суровые лица моих боевых соратников, закаленных в огне сражений и не раз смотревших в глаза смерти, и видел их впалые и воспаленные от слез глаза, выражавшие глубокую печаль и скорбь» [42. С. 325–326].
Но жизнь текла дальше. В ноябре того же двадцать четвертого торжественно отпраздновали пятилетие Особой бригады бывшей 1-й Конной армии. Удивительно, но факт: бригада, получив вскоре имя И.В. Сталина, надолго пережила породившую ее Конармию!
В те юбилейные дни все центральные советские газеты печатали материалы о будённовцах – героях, публиковали фотографии бойцов Особой бригады. В журнале «Красная нива» № 48 от 30 ноября 1924 года видим фотографию рослого военкома 61‐го кавполка Е.П. Славского в будёновке с его боевыми товарищами – комвзвода В.Д. Кордубайло и командиром эскадрона Ф.А. Мокрицким.
Председатель РВС СССР Михаил Фрунзе так приветствовал бойцов и командиров бригады: «Первая Особая кавбригада нашей бывшей Первой конной армии празднует свой пятилетний юбилей. Рожденная на полях сражений, под огнем, в борьбе с конными деникинскими полчищами, она получила окончательную закалку на польском фронте. (…) Немало красных конников отдали свою жизнь в борьбе за Рабоче-Крестьянскую власть. Они нам расчистили путь к мирному труду, им мы обязаны своими победами
«Крестным отцом» 1-й Конной официально считался Сталин. Некоторые историки полагают даже, что Иосиф Виссарионович держал Особую кавбригаду в Москве как некую «преторианскую гвардию» на случай вооруженного мятежа партийной оппозиции. Но это лишь гипотезы. Подобные «тайны мадридского двора» точно уж были неведомы и рядовым бойцам, и командирам-политрукам вроде Славского.
Он оставил в документальном биографическом кинофильме 1988 года «Никто пути пройденного у нас не отберет» любопытное свидетельство на этот счет: «Среди конармейцев Сталин не был популярен и любим, как Фрунзе, Будённый. Я лично Фрунзе очень любил. И общался с ним часто. Он к нам в полк приезжал покататься на конях – заядлый был лошадник».
Рассказал Славский в том фильме и о единственной в жизни встрече с будущим «вождем народов»: «После парада, к нашим столам подошел Сталин, мы все встали. Проинструктированы были – Боже упаси – чтобы никто ничего лишнего не брякнул. А он поднял бокал и сказал: предлагаю тост за вашего командира Горячева Елисея Ивановича – донского казака, красного генерала! Мы все гикнули «ура!» и он дальше пошел».
Стоит отметить, что никогда позже в разговорах, в том числе во времена хрущёвского «разоблачения культа личности» и на склоне лет, Ефим Павлович не высказывал какого-либо ярко окрашенного отношения к личности Сталина. Не хулил задним числом, но и не восторгался. Думается, что это не только от многолетней привычки держать язык за зубами, но и просто – по природной корректности в таких вопросах. Славский, достигнув уже немалых служебных высот в сталинское время, по всей видимости, не считал себя «сталинским соколом». И «Артиллеристы, Сталин дал приказ» не была его застольной задушевной песней. Однако спокойное уважение к этой фигуре у него сохранялось всегда, не колеблясь от перемен в верхах. Сам ли он шел, или судьба вела его по какой-то «главной линии» жизни, но политические хитросплетения, интриги никогда его не волновали.
Если прибегнуть к избитой метафоре, то можно сказать, что Славский был всегда «на коне», где бы ни оказывался. Но в 1920‐х годах этот фразеологизм являлся его образом жизни – без всяких кавычек. «Кстати, сам я на политучебу в горком партии через Москву тоже в седле гарцевал. Тогда столица поменьше была», – вспоминал Ефим Павлович. Можно представить, как молодцеватый кавалерист в будёновке и новой шинели с только что введенными нашивками – синими с черным кантом с тремя полковничьими «шпалами», с поблескивающей на солнце латунью ножен казачьей шашки, «гарцевал» по Тверской до Большой Дмитровки, где располагался тогда московский горком РКП(б).
Поначалу приходилось успокаивать коня, фыркающего от бензина таксомоторов, косящего глазом на лихачей-извозчиков и вздрагивавшего от трамвайных звонков. Наверняка лихому будённовцу отдавали честь милиционеры-регулировщики на перекрестках, улыбались проходящие девушки. Отдавал честь, улыбался и Ефим. На «романы» времени не оставалось – увольнения «в город» в кавбригаде случались нечасто и ненадолго. Да и не было у него там пока знакомых…
Политучеба казалась необременительной и полезной. Лекторы, которые вели занятия в горкоме, были партийными интеллигентами – умными и начитанными. Кроме объяснения политики и планов партии, азов марксизма, диалектики слушатели-комиссары узнавали много о других странах, об истории, науке и технике.
С этих занятий зародилась в Ефиме мысль о продолжении учебы. Три класса церковно-приходской становились явно «тесноватыми» для командира Красной Армии. Смотря на то, как отстраивалась после разрухи и развивалась страна, он иногда невзначай задумывался и о другом, «невоенном» продолжении судьбы.
Особой бригаде, как полагалось тогда, были назначены «пролетарские шефы полков»: фабрика «Трехгорная мануфактура», «Ливерс», «Большевик», заводы «Борец», «Пролетарский труд», а также редакция газеты «Правда». Заводчане помогали материально, а «правдинцы» вели «культурно-просветительную работу в частях бригады». Общение с этими «шефами», безусловно, расширяло «горизонт» комиссара Славского. «Хотя был я уже полковником, а образование мое оставляло желать большего, помните, образован я был всего на три класса сельской школы. Тогда красноармейцев процентов восемьдесят вообще было неграмотных. И начал я образовываться», – вспоминал Ефим Павлович.
Внутрипартийная политическая ситуация тогда складывалась непростая. Бывший не столь давно командующим фронтом, в составе которого сражался и Славский на Украине, герой революции Антонов-Овсеенко, возглавлявший до января 1924‐го Политуправление РВС республики (ПУР), выступил против «сталинского блока», активно поддержал Троцкого. Циркуляром ПУР № 200 от 24 декабря 1923‐го он предписывал политработникам взять за основу «Новый курс» Троцкого. Когда Политбюро потребовало отменить циркуляр, Антонов-Овсеенко пригрозил фактически военным мятежом, декретировав в письме, что «если тронут Троцкого, то вся Красная Армия встанет на защиту советского Карно» и сможет «призвать к порядку зарвавшихся вождей».
Нелегко было боевому комиссару Славскому, как и другим командирам среднего звена, ориентироваться в этих партийных столкновениях. А потому считал за лучшее полагаться на Будённого и Фрунзе – кавалеристы не обманут!
Пришлось Ефиму в это время включиться и в «литературный процесс». Будённый в своей книге воспоминаний приводит интересный факт коллективного «разбора» командирами и комиссарами Особой кавбригады опубликованных накануне новелл из книги Исаака Бабеля «Конармия».
Как известно, Бабель под псевдонимом Семён Лютов работал редактором фронтовой газеты в Польском походе 1-й Конной. Квинтэссенцией его ужаса от наблюдаемого и описанного потом в сборнике можно считать строчку из рассказа «Берестечко»: «Еврей затих и расставил ноги. Кудря правой рукой вытащил кинжал и осторожно зарезал старика, не забрызгавшись».
Прочтя «Конармию», Семён Михайлович обозвал автора «дегенератом от литературы» и, по легенде, порывался сперва лично найти и зарубить «писателишку», от чего его отговорил Максим Горький. В своих воспоминаниях Будённый уже как бы отстранённо (Бабель был давно расстрелян) описывает негодование конармейцев напечатанным «пасквилем».
«Вот один из документов тех лет, – пишет бывший командарм, – «Протокол № 1 общего собрания командного и политического состава l-й Особой кавалерийской бригады от 4 января 1925 г. Москва. Ходынка». «Повестка дня: «Взгляды комполитсостава l-й Особой кавбригады на рассказы гр. Бабеля, опубликованные в третьей книжке (апрель – май 1924 г.) журнала «Красная новь» из книги «Конармия».
Слушали: доклады тт. Галиева,
Так, по воспоминаниям Будённого, комиссар Славский поучаствовал в критике Бабеля, которую позже назовут «травлей». Для кого-то это, наверное, станет «тёмным пятном» на его биографии. Впрочем, Ефим Павлович был не из тех, кто приспосабливался к мнению начальства. Значит, и на том собрании, ругая писателя, говорил то, что думал. Для бывших будённовцев Конармия была не литературой, а их жизнью…
Летом 1927 года состоялись большие маневры РККА на Кавказе, в которых приняла участие и Особая бригада. Конным маршем кавалеристы вышли из Тифлиса, прошли через Сурамский перевал. Фоном этих маневров стала так называемая «военная тревога двадцать седьмого»: 27 мая того года правительство Великобритании разорвало дипломатические и торговые отношения с СССР. Беспокойно было на границе с Польшей, на Дальнем Востоке. Маневры на Кавказе в этом контексте преследовали демонстративную цель «охладить пыл» затаившегося в горных аулах бандподполья, от которого ожидали возможных выступлений по наущению британско-турецких «засланцев».
Вернувшись же в Москву, к месту расквартирования, осенью того же года Особая бригада пережила несколько тревожных дней, находясь в повышенной готовности к возможному подавлению вооруженного мятежа. И теперь уже не в кавказской «глубинке», а в самой столице!
Это были последние содрогания «троцкистско-зиновьевского блока», впрочем, довольно опасные для Кремля. К тому времени Сталин отстранил «левую оппозицию» от большинства руководящих должностей в армии, партийных и хозяйственных органах. И тогда Троцкий и его сторонники решились на открытое выступление, можно сказать, восстание против сталинской линии, которую разделяло большинство в партии.
В сентябре в Москве и Ленинграде ими были организованы нелегальные рабочие сходки, в которых участвовало до 20 тысяч человек, создана подпольная типография, выпускавшая прокламации против «узурпатора Сталина».
В годовщину Октябрьской революции 7 ноября 1927 года оппозиционеры вышли на демонстрации: в Москве под руководством Смилги и Преображенского, а в Ленинграде – Зиновьева и Радека. По воспоминаниям очевидцев, их забрасали «льдинами, картофелем и дровами» и стащили с трибун под крики «Бей оппозицию», «Долой жидов-оппозиционеров!». Попытки захвата боевиками Троцкого административных зданий, телеграфов и так далее – по «рецепту» 1917‐го – были в зародыше «купированы» частями ГПУ. Помощь Особой кавалерийской бригады не понадобилась – и ее командиры, что называется, «выдохнули».
Интересно, что через несколько лет Ефим Славский, никогда не испытывавший особых симпатий к Льву Давидовичу, чуть не пострадает за «связи с троцкистами». Впрочем, это уже будет совершенно новый этап его жизни. А тогда, в 1928‐м, он резко поменял свою судьбу, фактически начав все «с нуля».
В одной из киносъемок Славского в пожилом возрасте он проникновенно читает начало стихотворения «Прощание с саблей» полузабытого поэта-романтика XIX века Владимира Бенедиктова:
При этом Ефим Павлович держит в руках свой знаменитый золочёный палаш с красной звездой в рукояти, именной гравировкой, подаренный ему лично Семёном Михайловичем Будённым по окончании военной карьеры.
Смотря и слушая это, понимаешь, насколько личными через полтора века оказались строчки Бенедиктова для этого человека. Ведь его никто не гнал из Красной Армии – он мог служить и дальше – получить высшее военное образование, выйти в генералы. В конце концов – пойти по политической руководящей линии. Но комиссар Славский осознанно выбирает «новую стезю бытия» – инженера.
В этом повороте – очень много потаенной сути его личности, возможно, одна из разгадок души этого необычного человека – романтика, профессионала, крепкого хозяйственника и государственного деятеля в одном лице.
Несомненно, у крутого поворота в судьбе был весомый внешний «толчок». Сам Славский вспоминает: «В 1928 году ЦК партии принял решение: отобрать квалифицированных рабочих на предприятиях и направить их на учебу, подготовить из них новых специалистов. Так как для народного хозяйства нужны были специалисты – старые занимались саботажем, иногда и вредительством (были даже процессы – Шахтинский, Рамзинский). В том числе и на армию выделили 20 мест. А у нас была одна тысяча коммунистов. В число этих двадцати я попал как парттысячник на получение высшего образования. Однако сначала нас дообразовывали за среднюю школу. Были организованы школы для нашего обучения.
И вот я, великовозрастный комиссар кавалерийского полка, тоже ходил в школу и учился. Таким образом, еще служа в армии, получил среднее образование» [85. С. 16]. В другом месте Славский поясняет, что эта «школа» была организована при Военной академии имени Фрунзе, «экзамены там были довольно примитивные».
Страна находилась на очередном переломном этапе. В том же 1928‐м партия большевиков практически свернула Новую экономическую политику, хотя формально ее и не отменяла. В октябре стартовал первый пятилетний план развития народного хозяйства, был взят курс на индустриализацию и коллективизацию. Все это требовало новых энергичных и при этом грамотных работников – квалифицированных рабочих, инженеров и техников, производственных управленцев. При этом желательно «классово близких» и «политически грамотных» – лучше всего партийных.
В руководстве ВКП(б) понимали – чтобы со временем получить новую технократическую элиту, необходимо сперва «закинуть широкий невод», то есть ликвидировать безграмотность в широких народных массах. А уже получивших среднее или близкое к тому образование нужно срочно и тоже массово вести дальше – в вузы и втузы.
Поскольку одновременно с 1922 года неуклонно сокращался личный состав Красной Армии, которую сперва перевели на милиционную основу, а потом – в систему территориальных округов, то напрашивалась переподготовка красноармейцев.
Еще в 1924‐м вышел «Кодекс законов о льготах и преимуществах для военнослужащих Рабоче-крестьянской красной армии и Рабоче-крестьянского красного флота Союза ССР и их семей». Он, в частности, гласил: «Красноармейцы в свободное от служебных занятий и нарядов время с разрешения начальства могут быть учащимися школ и курсов для взрослых, рабочих факультетов и высших учебных заведений, поступая в них в порядке и на льготных условиях, устанавливаемых народными комиссариатами просвещения союзных республик, с освобождением от платы за ученье» [3].
Напомним, Славский в это время проходил «политзанятия» в горкоме партии. И тогда же понял, что требуется все-таки более систематическое образование – для начала среднее.
«Подготовка новых специалистов превращается в важнейшую задачу всей партии», – декларировалось в резолюции пленума ЦК ВКП(б) в июле 1928‐го. И предписывалось: «Обеспечить дальнейшее повышение рабочего ядра во втузах и техникумах, с тем, чтобы для 1928 года рабочие составляли не менее 65 % общего приема во втузы» [56. С. 22].
А для подготовки к поступлению в них рабочих и их детей следовало организовывать курсы при втузах, через которые в 1926–1927 годах прошел и красноармеец Славский, уже нацелившись на Московскую горную академию.
Примеры подобного кардинального «профперехода» прямиком из военного комсостава в инженеры были, мягко говоря, нечасты – даже в ходе движения «парттысячников». Конечно, были рядовые красноармейцы, кто, отслужив, шли по призыву партии учиться техническим профессиям в вузы и втузы, были, наверное, и полковые комиссары. Однако никто, кроме Славского, не достиг таких командных высот, не остался в истории. Разве что Александр Шереметьев – «неполный» выпускник той же «Горняшки», бывший до этого секретарем партбюро 66‐го стрелкового полка и инструктором политотдела 22‐й стрелковой дивизии. И через должности поммастера – мастера – начальника цеха завода «Электросталь» дослужившийся в итоге в 1957‐м до министра чёрной металлургии СССР, «заработав» два ордена Ленина.
Здесь надо уточнить: никакого жесткого предписания «идти в инженеры» по типу «партия велела» комиссару Ефиму Славскому никто не давал. Возникла возможность, и он ею воспользовался. Разумеется, не без сомнений. Боевые товарищи посмеивались: «Ты что, Ефим, в студенты пойдёшь, в штафирки?»
Альтернативой обучения после получения среднего образования – и залогом дальнейшей – гораздо более «логичной» – военной карьеры была Академия РККА, куда партийного Славского с его боевым, командирским опытом наверняка бы взяли, выскажи он такое желание.
Правда, по его воспоминаниям, медицинская комиссия признала его негодным к дальнейшей строевой службе. При богатырском здоровье будённовца Ефима это было довольно странным вердиктом. Но, очевидно, здесь сыграли свою роль два его ранения. «Я начал сперва скандалить – я же еще молодой – туда-сюда, демобилизуйте, раз так. А потом сам задумался: а кто я такой? Сейчас большой военный начальник, бывший неквалифицированный рабочий – куда я пойду?» – вспоминал он.
Судьба его сложилось лучше, чем у множества его бывших командиров и сослуживцев, попавших под ежовские репрессии. В 1938‐м был расстрелян командир Особой кавбригады Константин Степной-Спижарный. В том же году застрелился, предупрежденный об аресте, другой комбриг Особой бригады, Елисей Горячев, к тому времени уже заместитель командующего войсками Киевского военного округа. Расстрелом закончилась военная карьера помощника командира 1‐го кавполка Особой кавбригады, а потом и комбрига Николая Ракитина. Репрессированы были и многие другие военные, которых лично знал Ефим Славский и которые знали его. При выявлении «военных заговоров» и «шпионских связок» едва ли не каждый действующий красный генерал (а Славский к тому времени до такого звания наверняка дослужился бы) мог пойти по «групповой» статье. Особенно если они были давними и близкими знакомыми. Судьба свернула Славского на другую дорогу очень вовремя..
Некоторые сетевые источники сообщают два довольно странных «факта» из биографии Ефима Павловича этого времени. Пишут, что он в 1928–1929 годах якобы работал заведующим базисными складами «Гослаборснабжения» (Государственный трест по производству и сбыту лабораторного оборудования), а в 1930–1933 годах был еще вдобавок и депутатом Мосссовета. Однако в списках депутатов этих лет фамилия Славского не значится, штатных расписаний работников складов не сохранилось.
Да и противоречат такие сведения элементарной логике. Ведь в эти годы он, по собственным воспоминаниям, учился на подготовительных курсах, а затем поступал в Московскую горную академию. Быть первокурсником и заведовать складами, да еще «депутатствовать», мягко говоря, затруднительно.
А как было на самом деле? «На теперешнем Ленинском проспекте, а тогда на Калужской улице, располагалась Горная академия с шестью факультетами, созданная еще Лениным в 1918 году. Был там даже факультет торфяной. Поскольку торф как основное топливо, как уголь использовался, готовили специалистов с высшим образованием и по торфяному производству, его добыче. Среди других был и металлургический факультет, ставший, после преобразования академических факультетов в шесть самостоятельны институтов, Институтом цветных металлов и золота. И вот там – в академии и в институте учился я студентом великовозрастным пять лет. Одновременно практиковался на заводах», – рассказывал Ефим Павлович [86. С. 16].
Славский не пояснял в воспоминаниях, почему выбрал именно металлургический факультет, но, зная его юность в Донбассе, это неудивительно. Можно сказать, кавалерист вернулся в металлурги, но на новом уровне. Пришлось грызть гранит, а в данном случае – металл науки. Штудировать учебники по физике, химии, материаловедению, теплотехнике, заучивать мудреные сперва названия металлов на латыни: Aluminium, Cuprum, Plumbum, Zincum…
С последними – свинцом и цинком – судьба свяжет его совсем скоро. С первым – алюминием – чуть погодя. Но вряд ли мог тогда вообразить студент Славский, что большая часть его последующей жизни пройдет под знаком загадочного радиоактивного металла Uranium. И связь эта будет самой что ни на есть жесткой, местами – жестокой.
В те годы применение этого самого тяжелого природного металла с атомным номером 92 было весьма скромно: в качестве присадки в инструментальные стали вместо редкого вольфрама, для красивой флуоресцирующей керамики и стекла, для усиления негативов и окрашивания позитивов в фотоделе. Так что за ураном тогда не «гонялись». То ли дело железо, свинец, золото, алюминий, которые кровно нужны Советской республике, входящей в индустриализацию!
Правда, вот любопытный и малоизвестный факт – еще в 1918 году кайзеровское правительство Германии настойчиво домогалось от большевиков «в счёт платежей по Брестскому договору радиоактивные остатки и месторождения радиевых руд» царской России [14]. Дотошные немецкие «виссеншафтлеры» уже тогда смотрели вперед – в будущую атомную эру, которую предвидел Вернадский.
У студента же Горной академии Славского были другие заботы. Вторая после Гражданской войны и гораздо более резкая смена образа жизни давалась непросто. Вместо казармы, плаца, конюшен – гулкие аудитории с амфитеатром наклонных парт. Вместо привычных сослуживцев и командиров – важные профессора, разбитные студенты. И зачеты, сессии, ночная зубрежка…
Когда первый раз увидел помпезное здание академии с мощными колоннами, зашел по скрипучему паркету коридоров в учебную часть с высокими окнами – явно оробел, хоть и мог уже считаться столичным жителем и нрава был неробкого. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, пока интеллигентного вида женщина в круглых очках и черной блузе, взглянув мельком на его документы, не сказала, ему улыбаясь:
– Ну, что же вы стоите, Ефим Павлович! Присаживайтесь! Меня зовут Зинаида Прокофьевна.
Славский сел на край венского стула. Ему было неловко от своего уже не юного для студента возраста, от зычного голоса и размашистых движений – хотелось как-то уменьшиться.
– Хотите, значит, на инженера учиться, цветными металлами интересуетесь? – продолжала улыбаться зав. учебной частью. – Да вы не стесняйтесь – пришли куда надо и вовремя. Будённовец, герой – мы таких любим! – сказала она уже серьезно. – А то к нам такие архаровцы поступают… Да и партийный, вот вижу – это хорошо – подтянете дисциплинку у молодежи.
И уже по-деловому суховато спросила:
– Без семьи? Жить есть где?
– Я один, но жить негде, – признался Славский.
– Это не очень хорошо, – еще более посерьезнела Зинаида Прокофьевна. – Общежитие у нас небольшое и уже переполнено: много из других городов к нам товарищей направили. Можете на какое-то время комнату снять?
– Постараюсь – коротко отвечал Ефим.
– Ну вот и добре, – вновь повеселев, почему-то на украинский манер сказала завуч. – Стипендию будете получать сразу как «парттысячник». А попозже и с общежитием что-нибудь придумаем. Только не женитесь сразу, я вас умоляю! А то вон вы какой видный, – заключила она, уже смеясь.
– Да я не собирался пока…
Надо признать: большевики с самого начала своей власти, фактически еще висевшей на волоске, думали о будущем страны. И это довольно сильный аргумент против распространенного штампа, согласно которому Россия рассматривалась ими поначалу лишь как большое «бревно» в топку мировой революции. Разумеется, были и такие. Но победили в итоге те, которых можно условно назвать «державниками» – в противовес «интернационалистам». И не потому, что их было численно больше и что их смог умело и жестко собрать в партийный кулак Сталин. А потому, что сама власть над такой страной, как Россия, видимо, диктует некие незыблемые в своей основе принципы и методы.
Скорее всего, именно поэтому столько царских офицеров пошло служить в Красную Армию, осознав, что именно большевики вновь собирают державу. Поэтому и большинство старых «буржуазных спецов», как их тогда называли, помогли не рухнуть «в ноль» промышленности, технике, другим сферам государственной жизни. Вплоть до того, что иные бывшие владельцы фабрик и мануфактур становились их советскими директорами или главными советниками, ютясь в тесных каморках вместо прежних дворцов. Массово работали на предприятиях и дореволюционные инженеры. Советская власть иногда справедливо, а чаще нет – не доверяла «бывшим», устраивала на них массовые облавы, как в Шахтинском и Рамзинском («дело Промпартии») процессах, о которых упоминает Славский.
Как бы то ни было, старых спецов для растущего народного хозяйства катастрофически не хватало. И тогда усилиями новой власти, подхваченными снизу, заработала настоящая «вузовская фабрика». Если в Российской империи на территории РСФСР в 1914 году в государственных и частных учебных заведениях обучалось около 90 тысяч студентов, то в 1919/20 учебном году их было уже 170 тысяч, а к началу 1930-х – 358 тысяч. Новые вузы и втузы появлялись каждый год.
Будущая альма-матер нашего героя – Московская горная академия – открылась в сентябре 1918‐го, когда он «провожал» с Донбасса немцев и петлюровцев. Один из первых советских вузов был учрежден декретом Совета народных комиссаров, ему выделили здание бывшего Мещанского училища.
Факультеты МГА должны были дать стране новых специалистов в разных областях, связанных с добычей и обработкой подземных богатств России. В 1920 году в Академии на профессорские кафедры заступили такие научные светила, как будущий академик и организатор советской нефтегеологии Иван Губкин, также геолог, палеонтолог, географ, писатель-фантаст Владимир Обручев. Первый вскоре стал ректором Горной академии, второй – ее проректором по учебной работе.
Студенту Славскому повезло слушать лекции великого металловеда Андрея Бочвара. Мог ли он тогда вообразить, что однажды их в Лаборатории № 2 возьмется было заново знакомить «Борода» – Игорь Курчатов:
– Это наш лучший ученый по свойствам металлов, он будет исследовать воздействие жесткой радиации на стенки реактора. А это…
– А мы друг друга знаем, – перебил его, лукаво улыбаясь, Бочвар. – Он у меня студентом был в «Горняшке», диплом уже писал. Въедливый был, но и прогуливал порой…
– Я не прогуливал, Андрей Анатольевич, – на предприятиях стажировался, – начал совсем по-студенчески оправдываться орденоносец Славский, бывший на четыре года старше Бочвара…
Стоит отметить, что Московская горная академия в 1920–1930‐х годах оказалась кузницей не только научных, но и государственных кадров страны. Два года Ефим Славский изучал цветные металлы вместе с Петром Ломако – ставшим менее чем через десять лет наркомом цветной металлургии СССР и его непосредственным начальником, а позже – коллегой по Совету министров страны. «Краем» застал он в академии и своего будущего «атомного куратора» – Авраамия Завенягина. Тот уже тогда стал своего рода легендой. Студент по специальности металлург-доменщик и одновременно с первого курса – проректор академии по административным и хозяйственным вопросам! Случай уникальный. За спиной этого студента – вступление в партию в 16 лет, должность главреда рязанских «Известий», комиссарство в стрелковой дивизии в Донбассе. Назначенный в 20 лет ответственным секретарем окружкома ВКП(б) в Юзовке, вознамерился исключить из партии за пьяный дебош старого большевика и друга Ленина – «начальника» всего Донбасса Ивана Чугурина. Принципиального молодого коммуниста от греха подальше отправили учиться в Москву. Позже он с нуля построит город Норильск, станет заместителем Берии в НКВД и одним из непосредственных организаторов Атомного проекта.
В редкие минуты общения «не по делу» Славский и Завенягин будут потом вспоминать и свою альма-матер, и «Гражданку», и Донбасс – у них было много общих тем! Что, конечно, не отменяло субординации.
Со многими однокашниками Ефиму Павловичу позже довелось не раз пересекаться по работе. Среди них – один из основателей отечественной цветной металлургии Давид Чижиков – начальник металлургического отдела в «Кавцинке» (куда потом попадет Славский) и первый директор Гинцветмета. А также ученый-металлург, министр высшего и среднего специального образования СССР Вячеслав Елютин.
С другими же придется не просто пересекаться, а работать бок о бок, как с Завенягиным и Ломако. Это, например, Василий Емельянов. Как и Славский, он однажды шагнул из красноармейцев в инженеры-металлурги, а позже достиг высот замначальника Первого Главного управления при СМ СССР, курировавшего создание атомной бомбы. Занимал посты замминистра среднего машиностроения по новой технике и председателя ГК Совмина СССР по использованию атомной энергии.
Другой «горноакадемец» тех лет – Петр Антропов – побывал после войны начальником 2-го ГУ при Совмине СССР, обеспечивавшего добычу урана, а потом – всесоюзным министром геологии и охраны недр и заместителем Славского по Средмашу.
Стоит заметить, что, за исключением профессорского сына Андрея Анатольевича Бочвара, все эти люди были выходцами из самых простых дореволюционных семей – что называется, «из простонародья». И именно они сформировали новую технократическую элиту Советского Союза.
Впрочем, социальный состав тогдашних советских вузов, в том числе МГА, был весьма неоднородным. Контрасты, особенно в начале двадцатых, бросались в глаза. По-старорежимному чопорные профессора в безукоризненных шевиотовых «тройках» и сюртуках – и студенты в рабочих блузах, потертых пиджаках, гимнастерках. Опаленные боями Гражданской войны, рано повзрослевшие – с не всегда чистыми руками и речью. Но с горящими глазами, жаждущие впитывать знания.
Как и в других вузах, в «Горняшке» бытовало негласное деление студентов на «мужиков» и «жоржиков». Первые – из крестьян, пролетариев и красноармейцев, вторые – из «гнилой интеллигенции» и «буржуев». Они были по-разному одеты, манеры поведения и лексика, соответственно, тоже резко отличались.
Если первые обращались друг к другу «товарищ» или просто по имени, то вторые кланялись при встрече, величались фамилиями, не допускали в речи грубых оборотов, тем более мата. Носили дореволюционные костюмы, иногда студенческие мундиры с фуражками. К «мужикам» обращались «братец», а если и «товарищ» – то со скрытой иронией.
Была и третья категория – из деклассированных мещан, семей нэпманов с развязными ухватками. Последних в МГА было немного – они, как правило, предпочитали более «престижные» институты и не отличались особой жаждой знаний. За учебу «жоржики», в отличие от «мужиков», платили, жили в собственных квартирах, хоть и «уплотненных» после революции.
Ефиму эта пестрота поначалу казалось чудной. Большинство однокашников были моложе, «не нюхали пороху», хотя и знали из книг гораздо больше его. Заведя сразу короткие знакомства с близкими ему бывшими красноармейцами, он нет-нет да и прислушивался к разговорам «жоржиков», даже кое-какие знакомые у него появились среди них.
Совместная учеба, производственная практика постепенно нивелировала остатки социальных различий. «Интеллигенты» все чаще одевались в рабочие блузы, толстовки, а то и «юнгштурмовки» – дежурную «униформу» комсомольцев; девушки повязывали сзади красные косынки и форсили в комиссарских кожанках. Речь и манеры на одном полюсе опрощались, на другом – становились более «культурными». При этом вчерашние пролетарии обзаводились костюмами и галстуками. Купил себе такой со временем, накопив денег, и Славский.
Поначалу было не до того – половину стипендии приходилось отдавать за жалкий угол в съемной квартире, где в одной комнате кроме него жили еще двое студентов. Питались скудно – о прежнем армейском пайке остались только воспоминания. Подрабатывал иногда по ночам, разгружая вагоны на станции Москва-Товарная – благо силушкой природа не обидела. На квартиру потом шагал пешком по предутренней, просыпавшейся Москве. Главное, не уснуть потом на лекциях.
Старый боевой командир Ефима Николай Ракитин, назначенный в 1928‐м, после окончания Академии Фрунзе, командиром Особой кавалерийской бригады, решил через год проведать житье-бытье студента Славского. Найдя его конуру и посмотрев на отощавшего бывшего лихого рубаку, искренне возмутился. И, решительно отметая протесты Ефима, направился прямиком в Горную академию, проведя настоящую кавалерийскую атаку на тамошнее начальство. Результат не заставил себя долго ждать: через несколько дней смущенный Славский переселился наконец со своим нехитрым скарбом в маленькую, но отдельную комнату в общежитии в доме № 33 по Старомонетному переулку. Уже позже он узнал, что в этой комнате жил закончивший ранее МГА, будущий знаменитый писатель Александр Фадеев.
Жизнь там тоже не блистала уютом, но у студента наконец появились хоть какие-то свободные деньги. Благодаря отличной учебе и общественной работе он получал к тому времени повышенную стипендию – тридцать пять рублей. И даже, оставив ночные работы грузчика, мог уже позволить себе нечто, выходившее за пределы выживания.
А тут еще престарелая мать с отчимом, узнав какими-то путями, где обретается «сынку» (отправляя периодически короткие весточки о себе в Макеевку, Ефим предпочел не сообщать о резкой перемен своей судьбы), передала с оказией увесистый сверток с украинским салом, домашней колбасой и немного денег.
«Ну зачем же они! Сами-то впроголодь небось живут», – посетовал Ефим, но и обрадовался само собой. И в ближайшее воскресенье позвал к себе на пирушку нескольких однокашников, с которыми сблизился за эти годы.
Наверное, впервые выступал он в роли хлебосольного хозяина – и это было ему по душе. Позже, уже будучи министром, любил он такие дружеские застолья: «зажигал» тамадой, сам подливал в стаканы, поощрял «отстающих» забористой шуткой, никогда не чинясь и не чванясь.
На успешного, серьезного партийного студента, бывшего будённовца заглядывались немногие учившиеся тогда в Горной академии девушки. Но они ему по-настоящему не нравились, а флиртовать просто так он сроду не умел – не в его это было характере.
Один раз, еще в самом начале учебы, знакомый студент каким-то макаром увлек его на полубогемную-полунэпманскую вечеринку. Ошарашенный Ефим, не веря сперва своим глазам, смотрел на шумное застолье с шампанским и деликатесами, женщин с голыми плечами, куривших, жеманясь, длинные пахитоски. Ну а когда на середину комнаты под аплодисменты выбежала с пьяным визгом совершенно голая девица с меховой горжеткой на шее и, чуть не упав, убежала обратно за занавеску, не выдержал. Ругнувшись, вывалился из-за стола, отпихнул ногой стул. В прихожей схватил за воротник пригласившего его студента и тихо, но внятно пообещал разбить рожу, если еще раз услышит про такие…лядские вечеринки. Доносить не стал, хотя случаи «бытового разложения» на партсобрании факультета время от времени разбирались. Не в его характере были доносы, не прибегал он к ним и позже, когда многие спешили опередить своим «стуком» других. Что Славский скоро узнает и на себе.
В последний год учебы Ефим познакомился со своей будущей женой – верной спутницей на всю жизнь. Евгения Андреевна была скромной интеллигентной девушкой из разряда разночинцев. У отца было торговое предприятие под Москвой, так что после революции их большая семья оказалась «социально неблизкой» – «лишенцами».
В революцию Евгения пережила смерть отца, нескольких братьев и сестер, в поисках заработков оказалась со старшей сестрой в Москве. В начале 1930‐х у той завелся кавалер, учившийся в Горной академии вместе со Славским и друживший с ним. Тот и пригласил его как-то на вечеринку, где были обе сестры. Сидели, пили чай с нехитрыми сластями, говорили обо всем. А старшекурсник Ефим, глядя на скромную тихую Евгению, от которой так и лучилось тепло, что называется, «погиб».
Статный рослый студент, красный командир и без пяти минут инженер: «обоюдоострый» – и с умом и с юмором – тоже запал в душу Евгении. Познакомившись тогда, встречались еще год. Ефим выкраивал из стипендии средства на скромный букет, приглашал в кино. А когда поняли, что любят друг друга, договорились пожениться, как только жених получит диплом и направление. Так и сделали в 1933‐м. Причем Евгения Андреевна переписывала мужу его диплом от руки.
Свадьба получилась скромной – в общежитии: шиковать было особо не на что, хотя в складчину поучаствовали и однокашники по МГА, и некоторые бывшие сослуживцы по Особой кавбригаде. Из родной Макеевки добрался сводный брат с традиционными донскими «деликатесами».
В 1934‐м у молодоженов родился первенец – Алексей (умерший в младенчестве), а в 1937‐м – их первая дочь, Марина. «Однажды я увидел его жену и был поражен контрастом их обликов— она выглядела интеллигентной, уже немолодой, тихой женщиной, в какой-то старомодной шляпке. Он относился к ней с подчеркнутым вниманием и необычайной мягкостью», – описывал в 1970‐х академик Андрей Сахаров супружескую чету Славских.
А пока шла интенсивная подготовка будущего инженера к его производственной стезе. В это время правительство предприняло решительный поворот от «политехнического» к отраслевому принципу подготовки инженерных кадров. ЦИК и Совет народных комиссаров выпустили 13 января 1930 года постановление «О подготовке технических кадров для народного хозяйства СССР». Созданная после этого комиссия СНК СССР постановила реорганизовать многопрофильные втузы в строго отраслевые.
Если в 1928/29 учебном году в стране насчитывалось 152 вуза, то в следующем их оказалось уже 579. Сделано это было и в Московской горной академии. На базе МГА в апреле 1930‐го возникли шесть самостоятельных институтов: горный (правопреемник МГА), геологоразведочный, нефтяной, торфяной, стали и сплавов, а также цветных металлов и золота.
Надо сказать, что решение полностью себя оправдало – количество дипломированных инженеров все предвоенные годы росло быстрыми темпами. Например, если горный факультет МГА выпускал всего около 30 специалистов в год, то в 1932 году дипломы Горного института получили уже 290 инженеров.
Ефим Павлович продолжил свою учебу уже студентом отдельного Института цветных металлов и золота. Там и готовил свой диплом. Он выбрал направление «свинцово-цинковое», или, наоборот, «цинково-свинцовое», потому, что извлечение обоих металлов входило в единый технологический цикл.
Все хитрости измельчения руды, ее флотационного химического осаждения, плавки Славский постигал не только на лекциях, но и на производственной практике, которая была обязательной со второго года обучения. Заметим, что эти в том числе химические знания пригодятся ему позже на закрытом «атомном» заводе химического выделения плутония.
Общий курс металлургии проходили на заводе «Серп и молот» – бывшем Гужоновским у Рогожской заставы, прозванном «Магниткой близ Садового кольца». Но там занимались металлопрокатом и литьем стали, что Ефиму было уже отчасти знакомо по донецкой юности.
С полиметаллами в столице было гораздо сложнее. Обработку меди и других цветных металлов практиковали на Серпуховском Валу – на Московском металлопрокатном заводе, бывшем Аффинерном заводе Крайниса и Раскина. Но основной научно- производственный опыт Славский получал на практике в стенах Московского опытного завода Гинцветмета (МОЗ) в Москворечье, и в лабораториях Царицынской опытной химической станции Института прикладной минералогии и цветных металлов (ЦОС), на базе которых в 1932 году был основан Опытный металлургический завод категории «А». Позже его переименовали в Московский завод полиметаллов (МЗП). Годы спустя это предприятие стало важнейшим звеном советской атомной индустрии, производя поглощающие стержни для систем управления и защиты ядерных реакторов.
Путь же Ефима Славского по окончании академии лежал во Владикавказ, переименованный в 1931 году в честь Серго Орджоникидзе.
«В академии учился пять лет. Одновременно практиковался на заводах. В 1930 г. защитил диплом по технологии производства свинца и отправился на Северный Кавказ в г. Орджоникидзе на завод «Электроцинк». Было мне тогда 32 года. Прошёл все инженерные ступени – от инженера до главного инженера и директора», – рассказывал Славский.
Здесь явная нестыковка между воспоминаниями и документами. Ведь, по ним, Е.П. Славский значится выпускником 1933 года (как и положено при поступлении в МГА в 1928 году и пятилетней учебе), что он сообщает в других фрагментах своих поздних воспоминаний). И было ему тогда не 32, а почти 35 лет. Впрочем, это, скорее всего, просто аберрация памяти…
В те годы руководство страны делало энергичные шаги к налаживанию отечественной цветной металлургии, с которой, в отличие от черной, дела обстояли неважно еще в дореволюционной России: большинство цветных металлов импортировалось. После разрухи Гражданской войны отставание от промышленно развитых стран усугубилось. Такое положение было совершенно неприемлемым. Индустриализация сталинских пятилеток, кроме прочих, ставила критически важную задачу – создание современной промышленной базы для будущей войны, в неизбежности которой никто не сомневался.
В годы 1‐й пятилетки продукция машиностроения выросла в 4,4 раза. Практически заново были созданы отрасли станкостроения и тракторостроения, автомобильная и авиационная индустрия, крупное сельскохозяйственное машиностроение. В 1932 году СССР вышел на второе место в мире и первое в Европе по выплавке чугуна и стали. С «цветметом» нужно было что-то срочно делать: ведь тот же цинк, свинец, алюминий становились стратегическими «оборонными» металлами.
B конце 1920 – начале 1930‐x годов в разных концах страны были построены и начали давать продукцию Pиддерский, Зыряновский и Cихотэ-Aлинский свинцово-цинковые комбинаты, Aчисайский рудник, Mизурская и Pиддерская обогатительные фабрики, Беловский и Kонстантиновский цинковые заводы.
В 1929–1930‐м тресты «Главзолото» и «Главцветмет» слили во всесоюзное объединение по добыче, обработке и реализации цветных металлов, золота и платины «Цветметзолото». Тогда же был создан Государственный институт по проектированию предприятий цветной металлургии «Гипроцветмет».
Спроектировать, построить и запустить промышленные предприятия, наладить их научную поддержку в очень сильной степени помогли приглашенные по контрактам зарубежные «спецы», своих не хватало катастрофически.
В цветной металлургии помощь оказывали в основном специалисты из САСШ, как тогда называли США. Тот же Гипроцветмет заключил договор о технической помощи с компанией Southwestern Engineering Corporation из Лос-Анджелеса, специализирующейся на разработке горнообогатительного оборудования.
Британско-американский экономист Энтони Саттон в своем трехтомном исследовании «Западные технологии и развитие Советской экономики с 1917 по 1930 годы» пишет, что «в период с 1929 по 1933 годы на одного квалифицированного советского инженера в отрасли добычи и выплавки цветных металлов приходилось десяток американских инженеров, прямо руководившими всеми работами». Однако после 1933 года, по его словам, американцы «из управляющих производством, стали консультантами». А после 1936 года в советском «цветмете» насчитывались уже единицы заокеанских спецов [133. P. 313].
Одним из таких «импортозамещающих» специалистов стал Ефим Павлович Славский. И хотя встретили его в Оржоникидзе с распростертыми объятиями, поначалу он, по собственному признанию, сильно нервничал. Еще бы! Ответственность на плечи новоиспеченного инженера ложилась немалая. Ошибка, срыв плана – и конец карьере. Если не кое-что похуже. Впрочем, «мина» ждала его здесь на других «рельсах». Но обо всем по порядку.
Владикавказ, как его еще долго по привычке звали горожане, с населением чуть более 80 тысяч человек отнюдь не был в то время тихим провинциальным городком. Точнее говоря, он был переполнен контрастами, чем немного напомнил Ефиму предреволюционную Макеевку.
«Физиономия» города была не совсем кавказская и не вполне русская – пестрая смесь стилей, укладов и нравов сохранялась и при советской власти. Респектабельный Пролетарский проспект (вскоре получивший имя Сталина) с роскошными особняками купцов и промышленников в стиле модерн открывал вид на величественные горы. Дребезжащие трамваи, запущенные здесь еще в начале века – первые на Кавказе; кинотеатр «Горец» – бывший «Братья Пате», появившийся на два года раньше, чем в Москве. А еще роскошная гостиница «Палас», изящный Гортеатр с огромным памятником Ленину перед ним, величественная мечеть на берегу Терека, «Пролетарский парк» с фонтаном и прудом с лебедями…
«Витрина» Владикавказа была вполне европейская. По центральным улицам, фыркая, пролетали авто с важными начальниками, а совсем рядом по немощеным улочкам плелись, поднимая пыль, арбы, запряженные ишаками, шагали по делам и сидели по чайханам горожане в черкесках с газырями, европейских костюмах и восточных халатах. Из окон выглядывали женщины в пестрых кашмирских шалях. Русская речь на улицах и в духанах перемежалась осетинской, армянской, татарской. В Молоканской слободке в садах возле аккуратных домишек работали молчаливые русские мужчины в белоснежных косоворотках и соломенных шляпах, а по соседству с ними в глинобитных саклях, увешанных коврами, неспешно жили, как и век назад, горцы и татары в тюбетейках, выпекались лепешки в дворовых тандырах.
В слободке Шалдон из окон по выходным лились хоровые грузинские песни пополам с русскими. А Курскую слободку населяли в основном великороссы и малороссы – часто уже потомственные рабочие металлургического завода «Кавцинк», куда и прислали работать Славского. Многие из недавно приехавших рабочих (завод расширялся) ютились в бараках с минимумом бытовых удобств, снимали подвалы, полуподвалы в трехэтажных бывших «доходных домах».
В городе работали восстановленные после боев Гражданской старые заводы: крахмальный, винокуренный, кожевенный, известковый и мыловаренный. Промышленным «сердцем» города, делавшим его «объектом всесоюзного значения», был, безусловно, «Кавцинк».
Алагирский свинцово-серебряный завод, возникший еще в середине предыдущего столетия на северо-восточной окраине Владикавказа. В начале ХХ века здесь было создано российско-бельгийское горнопромышленное и химическое общество «Алагир», которое уже по новым технологиям начало разрабатывать богатые полиметаллические месторождения Осетии. Первый русский цинк был получен здесь еще в 1904 году, а во время Первой Германской каждая вторая пуля русской армии была сделана из свинца, выплавленного во Владикавказе.
Объединение «Кавцинк», созданное в 1922 году на базе завода, вобрало в себя Ходский и Садонский рудники, геологоразведочную службу, Мизурскую обогатительную фабрику. К приезду Славского это было уже достаточно мощное предприятие, но партия ставила задачу – произвести качественный «рывок» в производстве и свинца, и цинка.
На приземистом вокзале города Орджоникидзе Ефима встречал Алик Гуриев – инженер и преподаватель недавно созданного Северо-Кавказского горно-металлургического института, тоже выпускник Московской горной академии. В элегантном костюме с ярким галстуком, по-осетински подвижный, радушный, со здоровым чувством юмора, он сразу понравился Славскому. А когда выяснилось, что у них одна и та же альма-матер, общие московские знакомые, да и на многие вещи они смотрят одинаково, завязались взаимная симпатия и дружба. Поэтому Ефим, не знавший еще, где будет жить (жена должна была приехать чуть позже, когда он устроится), с ходу согласился с радушным предложением Алика остановиться пока в его холостой квартире почти в центре города.
На следующий день новый инженер из Москвы – выбритый, в отутюженом костюме – приехал на завод знакомиться со своим новым поприщем, начальством и коллегами. Директор «Кавцинка» – армянин Ефрем Иванович Осепян – встретил его радушно, встал из-за стола, пожать руку.
Позже Славский узнал, что энергией Осепяна за несколько лет здесь все подготовлено к тому технологическому рывку, которого ждет руководство страны. Был он племянником одного из знаменитых 26 бакинских комиссаров и сам сражался с бандой Булак-Балаховича в Белоруссии, что, конечно, добавило к нему уважения Ефима. Трудно было даже предложить, в какой сложный узел завяжутся вскоре их отношения…
Комбинат и свинцовый цех, где ему предстояло проявлять свои инженерные навыки, только-только прошел техническое перевооружение. К своему ужасу, Славский понял, что некоторые цеховые агрегаты с английской маркировкой и технологические цепочки, с ними связанные, ему незнакомы. В горле пересохло, однако волнения постарался не выказать. Начальник цеха, заметивший замешательство молодого инженера, тактично и доходчиво раскрыл ему технологическую схему, показал все нюансы на чертежах и вживую, так что картина стала проясняться. Видя, что новый сотрудник схватывает на лету, обрадовался. Пригласил вечером на дружеское застолье, которое ИТР «Кавцинка» специально собрали под знакомство с новым товарищем. Вскоре жизнь вошла в нормальную колею, работа кипела, а вечерами сыпались искры кавказского веселья с вином, аракой и песнями. Ефим быстро сделался душой компании.
«Электроцинковый завод – сложнейший комбинат: свинец, цинк, золото, серебро – словом, хорошая школа! Вот почему я в бывшем своем министерстве, как давнишний специалист, организовал добычу золота. И добывал по пятьдесят тонн в год», – вспоминал позже Ефим Павлович.
Правда, именно с золотом у Славского в первый же год работы на цинковом заводе вышла досадная промашка, стоившая ему первого партийного взыскания. Сам он об этом происшествии никогда не рассказывал, но оно зафиксировано в его личном деле. А именно – выговор ЦК ВКП(б) от 13 октября 1933 года «за необеспечение руководства бригадой по переброске грузов на золотые прииски Алдана и Бодайбо».
Очевидно, что речь шла о некоем импортном оборудовании, которое пришло сперва на «Кавцинк» и после отбора нужной части должно было уйти по железной дороге дальше в Сибирь. Судя по тексту выговора, бригада с поставленной задачей справилась и без его руководства.
«Проморгал» ли Ефим эту ситуацию, или его элементарно «подставили» на новенького? Последнее предположение отнюдь не лишено оснований, судя по последующим событиям и скверным «играм», уже созревавшим в многонациональном коллективе завода.
Начало работы инженера Славского пришлось на резкий «взлет» объединения «Кавцинк». Начали вводиться агрегаты Гизельдонской ГЭС, призванной обеспечить энергией электролитный цех. Были расширены и реконструированы Садонские рудники, взято в оборот новое Буронское месторождение. Там была выстроена самая мощная в СССР и одна из лучших в мире Мизурская фабрика по обогащению полиметаллических руд, обрабатывавшая 750 тонн руды в сутки. Непрерывным потоком руда шла с рудника по шестикилометровой подвесной железной дороге. Ефим поначалу смотрел как завороженный на то, как бесшумно плывут по воздуху над горами, садами и арыками пузатые вагонетки. Это впечатляло!
Но самое главное – 2 января 1934 года произошло долгожданное историческое событие, которое бурно отпраздновали всем коллективом завода: был произведен первый отечественный чистый электролитный цинк с содержанием металла 99,9 %. Тридцатикилограммовый брусок с заводской маркой «Кавцинк» отправили в Москву, где торжественно вручили зампреду Совнаркома СССР Валериану Куйбышеву. Тот, по воспоминаниям очевидцев, долго и недоверчиво рассматривал увесистый блестящий кирпич: уж не обманывают ли его, часом, хитрые кавказцы? Из полученного тогда чистого металла на заводе отлили несколько подарочных бюстов Ленина.
В том же тридцать четвертом вступили в строй контактный сернокислотный цех и цех окиси цинка. А кадмиевый цех из отходов цинкового производства выплавил первый советский кадмий. И тогда же «Кавцинк» переименовали в «Электроцинк».
Все эти достижения в некоторых биографических очерках стали приписывать позже конкретно Ефиму Павловичу Славскому, хотя это явный «перебор»: роль инженера и даже начальника цеха была еще слишком скромна для таких свершений. Но, безусловно, его личный вклад за эти два года работы в общую индустриальную победу трудно оспорить.
Будучи по природе человеком активным и «заводным», Славский находил время и силы на «смычку науки и производства». Многие рабочие из сел и аулов были малограмотными – под новые «высокие технологии» им нужно было учиться. Как совсем недавно ему самому. Ефим Павлович устраивал цеховые собрания, лично беседовал с каждым работником, убеждая и прямо-таки толкая их в ФЗУ при заводе. А более грамотных направляли в Горно-металлургический техникум, откуда открывалась дорога в Северо-Кавказский горно-металлургический институт.
Благодаря этим усилиям за три-четыре года «Электроцинк» стал одним из лучших предприятий страны в отношении технической грамотности работников. Еще теснее укрепилась дружба Славского с преподавателем СК ГМИ Аликом Гуриевым, подружился он и с директором ФЗУ Николаем Цириховым. Возникла веселая товарищеская компания, в которую вошел начальник хозяйственного цеха Петр Сикоев и инженер-исследователь Иван Кулиев. С последним, как и с Гуриевым, Славский особо сблизился. Ведь он так же, как и Ефим, воевал в Красной Армии и окончил МГА. А еще успел поработать забойщиком на приисках «Лензолота» и побывать народным судьей Бодайбинского района. Приятели собирались на дружеские пирушки – одни и с женами, выезжали по выходным на притоки Терека рыбачить – там славно брала форель.
Назначенный начальником цеха, Славский жил с приехавшей к нему супругой уже в отдельной квартире – в Доме специалистов на Ростовской улице, специально выстроенном для инженерно-технических работников «Электроцинка» ленинградским архитектором Павлом Шмидтом. Новое жилище, прозванное «ДОСом», было не только весьма удобно, но и оригинально. Все комнаты выходили окнами в тихий грушевый сад, а к шумной и пыльной улице были обращены хозяйственные помещения. С теневой стороны во вместительные шкафы для съестного самотеком шел прохладный воздух через специальные отверстия, заделанные решетками. В этом доме вместе со Славскими проживала семья директора завода Осепяна, а также главный энергетик «Электроцинка» Арсений Дробышев, бывший… родным внуком публициста-демократа Николая Чернышевского, автора романа «Что делать?». Впоследствии, став уже министром Средмаша, Ефим Павлович пригласил его на должность своего советника.
Известный осетинский историк и краевед Генрий Кусов в своей книге «Владикавказ знакомый и неизвестный» приводит забавный рассказ Дробышева о проказах жильцов непростого дома, свидетелем (а то и участником) которых был и Славский:
«На углу улиц Ростовской и Кирова был подвальчик с вином и хашем. Стеклянные двери и внутри разрисовал за выпивку владикавказский «Пиросмани». Тылы подвальчика выходили во двор дома. Мы сумели просверлить длинным сверлом отверстие в бочке, вставили в него трубку с краном и славно посасывали вино на халяву. Женщины, сушившие во дворе бельё, быстро вычислили наши пьяные рожи и устроили нам побоище мокрыми простынями
Но вскоре эти веселые деньки кончились – не только для досовцев, но и для многих других сотрудников завода. Сменившись для некоторых – страхом и нервотрепкой, а для других – гораздо худшим.
Обстановка в Орджоникидзе в начале тридцатых, при внешнем спокойствии, была достаточно накаленной. Серия крестьянских восстаний против коллективизации, охвативших Северный Кавказ и часть Осетии весной 1930 года, была подавлена, но оставались стародавние глубокие швы на национальной почве между осетинами и ингушами, усугубленные Гражданской войной, в которой большинство осетин вначале оказалось «за белых», а большинство ингушей – за «красных».
В 1933‐м, когда Ефим Славский прибыл в город, вышло постановление ВЦИК о назначении бывшего Владикавказа, служившего «столицей» одновременно Северной Осетии и Ингушетии, административным центром первой из республик. Это породило настоящую бурю негативных эмоций со стороны ингушей, посчитавших себя обиженными. Бурные перепалки шли в том числе в ингушских и смешанных советских и партийных органах. Осетин обвиняли в шовинизме, желании создать (для начала внутри СССР) «Великую Осетию». За несколько лет до этого подобную реакцию вызвало закрепление завода «Кавцинк» за Северо-Осетинской республикой.
Ингушей в ответ обвиняли в нарушении принципов демократического централизма, в «мелкобуржуазном национализме». Тлеющая межнациональная рознь, соединившись с внутрипартийной борьбой, транслируемой из Москвы, дала причудливые и ядовитые побеги интриг в трудовых коллективах. Наступившая в 1936‐м, с приходом нового наркома внутренних дел, «ежовщина» сделала такие интриги смертельно опасными для всех их участников, а также случайных людей, попавших «под замах». Не миновала эта история и объединение «Электроцинк», где особая производственная ответственность влекла за собой особое внимание республиканского УНКВД.
«Петрушка» с троцкизмом, в которую уже начальник цеха Славский попал вместе со своими товарищами в тридцать шестом, был исключен из партии и мог, по обстоятельствам, лишиться головы, вышла довольно мутная. Как, впрочем, и большинство подобных дутых «разоблачений» тех лет.
Совпала она с тем, что в Северо-Осетинской республике и на комбинате «Электроцинк» проходила перерегистрация партийных документов. Каждого коммуниста, особенно на руководящих должностях, «под лупой» рассматривали на предмет чистоты «пролетарского происхождения», дореволюционных занятий, позиции в Гражданской войне, участия в разных «антипартийных группах». Хотя бы опосредованное касательство к троцкистам в прошлом сулило крупные неприятности в будущем. А у кого из старых партийцев таких касательств не было, если Троцкий был фактически вторым лицом Красной России? Поэтому инициативное обвинение кого-то в «скрытом троцкизме» стало самым удобным для сведения личных счетов и карьерного движения.
Почти невозможно, да в общем и не нужно пытаться восстановить по «кирпичикам» скандальную эпопею с перекрестным поиском троцкистов на заводе «Электроцинк» в 1936–1937 годах. Возможно, что кто-то из настоящих троцкистов там и был. Но, скорее всего, в большинстве случаев речь шла о борьбе некоторых внутризаводских групп с национальным оттенком и «производственно-человеческой» подоплекой. Этими противоречиями и воспользовались местные чекисты, которым «по велению времени» требовалось проявить бдительность, разоблачив скрытых врагов для отчета на Лубянку.
Приведем лишь некоторые документальные факты в их хронологической последовательности. 24 августа 1936 года в газете «Пролетарий Осетии» вышла статья некоего М. Цирихова под заголовком «Партком завода «Электроцинк» либеральничает с троцкистами». В ней, в частности, сообщалось: «…партком «Электроцинка», инструктируя докладчиков, «забыл» дать это указание, боясь, что рабочие потребуют немедленного удаления с завода заклятых врагов партии – троцкистов Свердлова, Цагикян, Мамсурова и других.
На общезаводском партийном собрании секретарь парткома Беслекоев снова «забыл» рассказать об этой группе троцкистов. И только тогда, когда коммунисты стали задавать вопросы, Беслекоев вынужден был рассказать собранию о том, какие враги партии и народа нашли приют на заводе…
Надо до конца очистить парторганизацию «Электроцинка» от контрреволюционного троцкистско-зиновьевского охвостья, двурушников, врагов партии. Надо до конца разоблачить гнилых либералов из парткома и дирекции, которые на протяжении долгого времени покровительствуют троцкистским последышам» [131].
Эта статья стала «прологом» к последующим событиям. Надо сказать, что секретарь заводского парткома Харитон Беслекоев был весьма примечательной фигурой в республике. Перед тем как «спуститься» на эту должность, он побывал заместителем председателя Северо-Осетинского облисполкома, начальником Управления промышленности. А начинал печевым свинцового цеха завода «Кавцинк» в 1920‐х.
Юная поэтесса Ольга Берггольц в 1930 году, проходя во Владикавказе преддипломную практику в газете «Власть труда», посвятила ему стихотворение:
Так вот этот «хозяин и вожак» оказался вдруг в очень щекотливом положении. Судя по всему, он явно не хотел раздувать и расширять историю с уже выявленными заводскими «троцкистами» – Свердловым, Цагикяном, Мамсуровым «и другими», как многозначительно намекал автор газетного доноса. Скорее всего, парторг понимал, насколько обвинения были притянуты за уши. Например, тот же инженер Харитон Мамсуров оказался «троцкистом» потому, что в начале 1920‐х присутствовал на собрании, где читали доклады в том числе сторонники Льва Троцкого.
Из дальнейших документов следует, что Ефим Славский с ним дружил и даже помогал материально, поскольку тот, видимо, сильно нуждался. Мамсуров, будучи дядей Николая Цирихова, входил в вышеупомянутую инженерную компанию, выезжал с ними рыбачить и разделял дружеский стол. Все это аккуратно легло потом в «подколотый, подшитый материал».
Хотел не хотел, но после недвусмысленной угрозы в областной печати Беслекоев был вынужден действовать. На «Электроцинке» 28 и 31 августа были организованы цеховые, а затем общезаводское партсобрания. После соответствующих обличительных речей было принято решение об изгнании из партии «двурушников и гнилых либералов» – Славского, Кулиева, Сикоева, Оладко.
Нам интересно, разумеется, прежде всего обвинение нашего героя, имя которого поставлено в этом «расстрельном» перечислении первым.
Из протокола заседания парткома завода «Электроцинк» от 25 августа 1936 года:
«СЛУШАЛИ: Дело СЛАВСКОГО (Славский присутствует)
СЛАВСКИЙ Е.П. – год рождения 1898, нач. свинцового цеха, обвиняется в том, что он после исключения из рядов ВКП(б) разоблаченного троцкиста МАМСУРОВА имел с ним до самого последнего времени очень близкую, тесную, товарищескую дружбу, выражавшуюся в систематическом посещении квартир, прогулках, выездах на рыбную ловлю, в оказании материальной денежной помощи троцкисту Мамсурову и т. п.
УСТАНОВЛЕНО: что Славский вместе с Кулиевым дружили с троцкистом-врагом Мамсуровым до последнего времени, зная Мамсурова как махрового троцкиста; что Мамсурову действительно была оказана материальная (денежная) помощь со стороны Славского; что Славский и Кулиев… не выражали протеста против махрового троцкиста Мамсурова, выступавшего в качестве содокладчика о троцкисткой оппозиции в 1923 г. в г. Орджоникидзе…
ПОСТАНОВИЛИ: СЛАВСКОГО Ефима Павловича, члена партии с 1918 г., п/билет № 0202061, за связь с троцкистом Мамсуровым… за прямое пособничество врагу партии ИЗ РЯДОВ ВКП(б) ИСКЛЮЧИТЬ как двурушника» [131].
А 3 сентября в газете «Пролетарий Осетии» вышел новый разоблачительный перл «Быть всегда настороженным», под псевдонимом Кларин. В этой статье, используя лексику уже повышенного «градуса», клеймились заводские «двурушники», первым из которых опять шел Славский. «Большевистская настороженность, широко развернувшаяся самокритика помогли разоблачить притаившихся в парторганизации завода троцкистских выродков, презренных двурушников, врагов партии и завода», – звучал «контрольный выстрел». На следующий день состоялось специальное заседание Северо-Осетинского обкома ВКП(б), подтвердившее исключение Ефима Павловича из партии.
Приведем небольшую выдержку с того собрания.
Из протокола заседания бюро Северо-Осетинского обкома ВКП(б) от 4 сентября 1936 года:
«УСТАНОВЛЕНО, что т. Славский на протяжении двух лет активно поддерживал националистическую группу инженеров (Кулиев, Цирихов, Мамсуров, Гуриев), которая под прикрытием борьбы с разоблаченным троцкистом (Свердловым) продолжали беспринципную «работу» против руководства завода «Электроцинк» (Осепян, Коков), пытаясь всячески их дискредитировать и создать условия для снятия их с работы.
Тов. СЛАВСКИЙ был обкомом партии в марте 1936 г. предупрежден и признал свою ошибку, но вместе с тем продолжил поддерживать эту националистическую группу, скрывая от партийной организации их антипартийные действия и не желая их разоблачить. В связи с обсуждением закрытого письма ЦК партии СЛАВСКИЙ продолжал прикрывать активного троцкиста Мамсурова (нигде его не разоблачая), вести с ним дружбу и поддерживать его групповую националистическую работу.
ПОСТАНОВИЛИ: СЛАВСКОГО за связь с разоблаченным троцкистом, поддержку националистической группы инженеров на заводе «Электроцинк», дезорганизующей работу завода, исключить из рядов ВКП(б)» [131].
Как видим, здесь в обвинительном вердикте появляются уже новые «краски». Инженеры, приятели Славского, Кулиев, Цирихов, Мамсуров и Гуриев называются «националистической группой» («троцкизма», видимо, показалось мало), а сам Славский выступает уже не просто как «гнилой либерал», а как убежденный «покрыватель» и даже «финансист» антипартийной группы.
При этом всплывает любопытный и совершенно алогичный нюанс. Оказывается, националисты-троцкисты, прикрываясь борьбой с ранее разоблаченным троцкистом же Свердловым, затеяли «беспринципную «работу» против директора завода Осепяна и даже самого Федора Кокова, бывшего тогда первым секретарем обкома и курировавшего «Электроцинк»!
Для Славского ситуация складывалась совсем скверная. За партийным изгнанием последовал вызов в страшный для владикавказцев краснокирпичный особняк УНКВД в доходном доме Воробьева на углу бывшей Дворянской улицы. Пока это были лишь холодно-вежливые беседы, но обольщаться не приходилось: пометка «ТЦ» (троцкизм) могла появиться в личном деле в любой момент, что означало бы немедленный арест. Производственные успехи и боевое прошлое не играли бы тогда никакой роли.
Одновременно с этими «неприятностями» семью Славских постигла семейная трагедия. В возрасте около двух лет умер их первенец Алексей – Лёка, как родители ласково его называли. По дороге из Ногинска, куда жена Славского поехала к своей матери, малыш заразился скарлатиной и умер в горячке сразу по возвращении на Кавказ.
Молодые супруги горько оплакали свою потерю. Супруга, уже беременная первой дочерью, слегла с нервным приступом. Сам Славский заметно осунулся – «полоса испытаний» легла на лоб первыми морщинами.
Многие вчерашние коллеги начали его сторониться, вокруг заметно разливался «холодок». На работу он продолжал ходить и руководить своим цехом с удвоенным вниманием – не дай бог, еще здесь что-то случится!
Ефим Павлович никогда позже не рассказывал о той эпопее в Орджоникидзе. И даже, как мы осторожно предположим, придумал для журналистов вместо реальной истории некую «замещающую» байку. Так, уже пенсионером, отвечая на вопрос корреспондента, «как вы пережили репрессии?», Славский поведал: «Личный ужас перед возможной расправой ко мне приходил два раза. Среди моих знакомых была ленинградка по фамилии Николаева – однофамилица убийцы Кирова. Я с ней познакомился во время единственного своего отпуска в Сочи. И писал ей единственный раз. Ну и меня – цоп на следствие в Орджоникидзе. Ну и допросы в НКВД, их забыть нельзя. Хорошо, я сразу сообразил, – в Центральном комитете партии заведующим отделом был товарищ, который со мной учился. Я сразу трахнул к нему, а он команду в обком – и все это дело сразу кончили» [75. С. 377].
Честно говоря, верится в такое с трудом. Впрочем, может быть, полуанекдотическая эпистолярная история с ленинградкой Николаевой и впрямь имела место. И по дотошности следователя просто всплыла на допросах, как лыко в строку, гораздо более серьезного дела о троцкизме. И кончилось оно отнюдь не так быстро, как описал Ефим Павлович.
Следом за Славским из партийных рядов исключили помощника начальника цинкового цеха Кулиева, директора заводского ФЗУ Цирихова и преподавателя СКГУ Гуриева. Дома у Славских, как и у всех его друзей, со дня на ночь ждали стука в дверь и «черного воронка» под окнами.
Напротив, Беслекоев, а с ним и директор завода Осепян, сдав «либералов и троцкистов-националистов», на время «выдохнули» – грозу вроде как пронесло мимо. Но это был отнюдь не финал.
Славский мгновенно подал апелляцию в Северо-Кавказский крайком ВКП(б) в Пятигорске, которому подчинялся Северо-Осетинский обком. Мы не знаем точно, какие еще действия он предпринял. Есть версия о его срочной поездке в Москву и личном разговоре с Будённым, что сомнительно: кто бы его с завода отпустил? Тем более если он был уже под наблюдением НКВД. Во всяком случае, личные будённовские связи Ефим Павлович наверняка эффективно задействовал – хотя бы и «дистанционно». А может, и сам Семён Михайлович, прознав про беду, из Москвы помог своему бывшему бойцу-комиссару. Потому что вскоре проявился результат – вполне удивительный по тем временам. «Троцкистского выродка и презренного двурушника» не выгнали с завода и из «начальственного» дома, не арестовали. Более того – оперативно восстановили в партии!
Из протокола заседания бюро Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) от 26 сентября 1936 года: «Принимая во внимание, что т. Славский признает свою ошибку, считать возможным восстановить в рядах ВКП(б) т. Славского. За проявление гнилого либерализма к исключенному троцкисту т. Славскому объявить строгий выговор».
Интересная деталь: при разборе его дела в Пятигорске Славскому одновременно с восстановлением в партии зачем-то укоротили партийный стаж – он начинался теперь не с 1918, а с 1919 года. Видимо, это имело какой-то «потаенный смысл» в партийной нюансировке, ныне уже не понятный.
Вновь признанный коммунистом, Ефим Павлович продолжал трудиться в свинцовом цеху, хотя атмосфера вокруг него окончательно не разрядилась. Особенно со стороны дирекции. Тем более что некоторые из его приятелей инженеров были арестованы. Однако через год с небольшим «дело Славского», к изумлению многих, развернулось на 180 градусов!
В 1937‐м в Северной Осетии, как и везде в стране, борьба с «врагами партии и народа» переросла в то, что назвали после «большим террором». Во всех национальных образованиях в «дежурном наборе» НКВД, кроме «вредительства», «контрреволюции» и «троцкизма», имелась безошибочная опция – «буржуазный национализм». Именно в таком ключе начали происходить большинство репрессий в республике. Подлинного размаха эта кампания достигла после публикации в столичных «Известиях» 28 сентября 1937 года материала «Гнездо буржуазных националистов в Осетии». Головы руководящих советских и партийных кадров в республике полетели одна за другой – сводились старые национальные счеты, о которых писалось выше; происходила массовая ротация кадров – целенаправленная и случайная. К 1937 году дошло дело и до «Электроцинка». Кресло зашаталось прежде всего под Беслекоевым.
Выдержки из протокола заседания бюро Северо-Осетинского обкома ВКП(б) от 15 мая 1938 года по Беслекоеву Х.Х.:
«БЕСЛЕКОЕВ Харитон Харитонович, член ВКП(б) с 1926 г., 1902 г.р., работает заместителем председателя исполкома Северо-Осетинской АССР. Поступившими материалами ему ставится в вину, что (…) имея сигналы о вражеской работе троцкистов на заводе «Электроцинк» и о засоренности завода классово чуждыми элементами (Свердлов, Мамсуров, Цегикян, Миков, Джанполадян, Рейхарт и др.), не принял мер к их разоблачению. После их исключения из партии, как ярых троцкистов, они продолжали долгое время работать на командно-технических должностях и пользовались поддержкой.
Против членов партии, которые выступили с разоблачающей критикой этих троцкистов, создавались обвинения, и они исключались из партии и изгонялись с завода (Славский, Цирихов, Дидаров, Гуриев и др.). (…) Несмотря на неоднократные требования членов партии (Славский, Кулиев) и партийных цеховых собраний… и очищение завода от вражеских и троцкистских элементов, не принял мер, и эти враги продолжали вредить до их ареста. Партийный комитет и его секретарь Беслекоев изгоняли из партии честных коммунистов, которые вскрыли факты вредительства и творящихся на заводе безобразий (Кулиев, Славский, Гуриев, Цирихов и др.). В настоящее время эти товарищи восстановлены в рядах ВКП(б)».
Далее следовали и другие обвинения, а за ним постановление: «Беслекоева Харитона Харитоновича… за непринятие мер к разоблачению вредителей, орудовавших на заводе «Электроцинк», и исключение из партии честных коммунистов, вскрывавших вредительство и творившиеся безобразия на заводе – снять с работы заместителем председателя исполкома СО АССР и из рядов ВКП(б) исключить» [131].
Следуя фантасмагорической логике того времени, Славский со товарищи из «покрывателей троцкистов» оказались вдруг их «разоблачителями», которым ставили палки в колеса и которых шельмовали парторг завода вместе с директором.
Харитон Беслекоев тоже пытался оправдаться – долго и отчаянно бился за свою судьбу во всех партийных и судебных инстанциях, нажимал на высокие «знакомства». Но все же был арестован, получил десять лет лагерей, где и умер перед войной. Согласно жутковатому «юмору эпохи», изгонявшие его на том заседании члены областного комитета партии, включая первого секретаря обкома Федора Кокова (входившего в местную «тройку НКВД»), все до единого были впоследствии арестованы, приговорены к высшей мере и расстреляны.
Трагично сложилась и судьба почти всех знакомых Ефима Славского по «Электроцинку». За исключением Ивана Кулиева, который во время войны побывал исполняющим обязанности директора завода «Электроцинк», был награжден множеством медалей за доблестный труд, а в 1950‐х был стал директором строящегося Усть-Каменогорского свинцового завода Главцинксвинца. Славский наверняка с ним встречался впоследствии.
Избежал репрессий также Алик Гуриев. Восстановленный в партии, он прошел через вторичное исключение, был на грани ареста, но вновь сумел выкрутиться из смертельной ловушки, став в итоге профессором, доктором технических наук, а затем и многолетним ректором Северо-Кавказского горно-металлургического института.
«Похуже», хотя и не в полной мере трагично обернулись эти события для директора завода «Электроцинк» Ефрема Осепяна, принимавшего Ефима Славского на работу. В 1937 году он был снят с должности и после трехлетнего пребывания в тюрьмах НКВД получил относительно «мягкий» срок – 8 лет ИТЛ с последующей ссылкой. В 1955‐м был реабилитирован, став персональным пенсионером союзного значения и скончался в 1968 году.
Через два года после ареста Осепяна решением обкома ВКП(б) от 16 декабря 1939 года Ефим Павлович Славский был утвержден директором завода «Электроцинк». Что же тогда на самом деле произошло? Кем был «невидимый покровитель» Ефима, который буквально вытащил его из «петли»? И не просто вытащил, а обеспечил зеленую улицу для дальнейшей карьеры?
По примитивной чиновной логике Славский оказался просто сильнее, влиятельнее и изворотливее остальных в той северо-осетинской схватке. Недоброжелатели добавили бы, что он просто «подсидел» своего начальника, заняв его место. Не станем утверждать, что Ефим Павлович был прекраснодушным и наивным «ангелом», что не умел вовремя уклоняться и бить в ответ. «Наивняки» на жестких перепутьях тех лет не выживали. Но можно уверенно утверждать, что логика карьерного роста во что бы то ни стало была ему чужда.
На самом деле в «сталинское время», даже в самые жестокие его периоды, иногда происходили вещи, не укладывающиеся в известные штампы и «алгоритмы» репрессий. Смертельные падения и нежданные взлеты совершались порой вне видимой логики. В случае Славского можно, конечно, списать все на полу-мистическое понятие «судьба». Но, скорее всего, у этой «судьбы» было имя, фамилия и отчество.
Славский был прежде всего человеком дела и вершил его всегда с максимальной самоотдачей, а еще – с удачей. Видимо, это заметили уже тогда «в верхах», спустив вниз команду помогать перспективному «кадру», расчистив перед ним ненужные завалы.
Кто знает, может, просматривая свои списки кадрового резерва, сам Иосиф Виссарионович, увидев дело Славского с его фотокарточкой, вспомнил рослого будённовца на том памятном параде 1923 года. Подивился повороту в его судьбе и сделал против его фамилии особую «защитную» пометку. А может, обратить благожелательное внимание на Славского, вождю при случае посоветовал Будённый. Разумеется, это не более чем предположение.
Некоторые основания в покровительстве Ефиму Павловичу сверху, с расчетом на перспективу, можно разглядеть в следующем факте. Уже после назначения директором «Электроцинка» решением Северо-Осетинского обкома ВКП(б) по ходатайству Орджоникидзевского горкома ВКП(б) 22 марта 1940 года с него были сняты не только партийный выговор 1936 года за «либераничание», но и прошлое взыскание 1933 года. Кроме того, ему вновь вернули партийный стаж с 1918‐го. Таким образом, личное дело коммуниста Е.П. Славского было полностью «очищено» для последующих назначений.
Казалось бы, настала пора созидания. Дела у комбината, которым он руководил, шли хорошо. Дома тоже все было в порядке: росла дочь Марина, жена вновь научилась улыбаться после потери первенца. Директорский оклад позволял кое-какие «излишества» в быту и за столом. Изредка удавалось выбраться в местный театр, в кино – с дочкой тогда любезно сидела соседка по дому.
Впрочем, тяжелая тень недавних событий – тень «красного дома» на углу Дворянской – не отпускала. Как директору, ему пришлось значительно сузить круг внеслужебного общения, умерить веселье застолий. Да и какое там веселье, если многие из их прошлой компании сидели где-то в застенках, а их жены прятались от людей…
Славский все же иногда встречался с Аликом Гуриевым, вновь преподававшим, делал, что мог, для развития института. Пару раз по старой памяти выезжали и на рыбалку, понемногу выпивали, старались шутить. Но на всем этом уже лежал неизгладимый оттенок грусти – прошлая искромётность общения канула в прошлое.
Сам Ефим интуитивно чувствовал, что он в своем нынешнем директорском кресле, в этом беспокойном городе, так и не ставшем родным, ненадолго. Поэтому хоть и оказался для него неожиданным звонок из Москвы, от старого однокашника по МГА Петра Ломако, назначенного в 1940‐м наркомом цветной металлургии, но внутренне он был готов к нему.
Взволнованная секретарша предупредила, что звонит сам народный комиссар.
– Ефим, ты как там работаешь? Цинк стране даешь? – спрашивал, чуть искаженный помехами голос в трубке. – Не надоело еще?
– Здравствуй, Петр Фадеевич, рад слышать, как может надоесть, когда работа кипит…
– Брось ты «фадеича» в личных разговорах – мы ведь «однокорытники» с тобой, да ты и постарше будешь, – явно улыбался нарком на том конце провода. – Знаешь, мы тут с товарищами покумекали и решили назначить тебя директором в Запорожье на алюминиевый завод. Да погоди возражать, дело очень ответственное – крылатый металл стране нужен позарез – и много нужно, смекаешь?
– Петр, но я ведь никогда не занимался алюминием, ты же знаешь – диплом по свинцу и цинку у меня…
– Мало ли чем ты не занимался. Электролиз уже освоил ведь? Ну и там электролиз тоже. Это партийное задание из Кремля, понял? А с ним не спорят. В общем, все соображения свои мне лично изложишь. А сейчас собирайся, сдавай дела новому директору – Хугаеву, – знаешь ведь его? Ну вот. Пакуй чемоданы и с супругой и дочкой в Москву двигай. Введу тебя в курс, а потом на ридну Украйну – ты ведь хохол у нас. До встречи!
В трубке раздался «отбой», а на душе у Ефима Павловича нежданно для него самого посветлело. Правильно! Новое интересное дело, новый город, новые люди – он ведь никогда не боялся этого. Не боги горшки обжигают – разберусь и с этим крылатым металлом. А здесь все налажено, будет крутится и без него: Илья Хугаев толковый мужик – справится!
На радостях попросил секретаршу принести чая с лимоном и вызвать своего «сменщика».
Второго июня 1940 года Северо-Осетинский обком ВКП(б) освободил Е.П. Славского от обязанностей директора завода «в связи с переходом его на другую работу в системе Наркомата цветной металлургии СССР».
Уже сидя с женой и дочкой в купе, Ефим Павлович задумчиво смотрел на удалявшуюся платформу Орджоникидзе – города, где он за семь лет прошел путь от рядового инженера до директора огромного комбината, где он едва не лишился свободы, а может, и жизни.
Он уезжал с легким сердцем. Все то веселое и горькое, что случилось с ним здесь, кажется, слепилось в один пестрый комок и катилось по рельсам, все более отставая от поезда, рассыпаясь в огнях семафоров, тая в бодром перестуке колес. Впереди была целая жизнь, и она его манила.
Москва вновь поразила Ефима Павловича. На этот раз тем, как изменилась за те семь лет, что он в ней не был. Широкие, вымытые «поливалками» тротуары, лотки с мороженым и газировкой на каждом углу, бьющие в небо фонтаны, реклама кинофильмов, нарядно одетые мужчины и женщины, дворники в униформе… Двуглавые орлы на четырех кремлевских башнях уступили место рубиновым звездам.
Ломако заказал семье Славского номер в новенькой роскошной гостинице «Москва» на Моховой – прямо напротив брутального Дома Совета народных комиссаров СССР. Хорошо: не надо тратить времени на поездки по городу. Когда Ефим покидал столицу, оба здания только начинали строиться, а теперь вот возвышались, являя собой новый облик сильного, уверенного в себе государства рабочих и крестьян.
Перед встречей с наркомом, назначенной на утро, Славские выбрались вечером прогуляться немного по центру. Проехали несколько остановок на метрополитене имени Кагановича. Радовали глаз бело-коричневые вагоны с мягкими диванами, поручнями, яркими лампионами. Выходили на каждой станции и изумлялись дворцовой роскошью мраморных залов и мозаик. Обменивались восхищенными взглядами с женой. В глубине души Ефима шевелилось гордое чувство причастности: не зря шашкой в степных ковылях махал, не зря науку постигал – вот оно счастливое будущее, на глазах из камня прорастает…
На улице бросались в глаза плакаты подготовки к войне «Слава сталинским соколам!», «Крепи оборону!», «Не стой безучастно, записывайся в члены ДОБРОХИМА!». Встречались офицеры в незнакомой пока новенькой форме цвета хаки. И хотя москвичи выглядели беззаботно, что-то тревожное незримо витало в воздухе: в мельком брошенном взгляде прохожего, в особой собранности встречавшихся военных, в энергичной смене черных ЗИС-101 у здания СНК. Еще бы – в Европе и в Китае вовсю шла война, и все более-менее осведомленные и думающие люди понимали: несмотря на договор с Гитлером, СССР рано или поздно ее не миновать.
Нарком Ломако был радушен, но и заметно озабочен. Возле его приемной сидел с десяток человек с начальственными кожаными портфелями. Хозяин крепко пожал руку и, не тратя слов на дежурные вопросы «как доехали – как разместились», сразу перешел к делу:
– Ефим, завод тебе предстоит возглавить огромный – куда побольше твоего цинкового. Алюминий, дюраль – это то, что нам сегодня нужно просто позарез – мы сильно отстаем от Германии, Англии, про Америку уже не говорю. У них металлические самолеты уже эскадрильями летают, а мы всё с фанерой возимся. А завтра, не ровен час… Сам, надеюсь, понимаешь. Там есть несколько разных технологических схем производства – разберешься. Помощь тебе будет, не сомневайся. Так что вылетай уже завтра с семьей – все детали секретарша тебе сообщит.
И, помедлив немного (вроде все сказал), улыбнулся и добавил уже «нерабочим тоном»:
– Будет время поспокойнее – отметим еще твое назначение – посидим, как раньше…
Славский широко улыбнулся в ответ и молча ответил на прощальное рукопожатие.
Время «поспокойнее» пришло очень нескоро. Страна нешуточно готовилась к войне, стремясь как можно дальше отодвинуть схватку с крепнущей и все более наглеющей от безнаказанности гитлеровской Германией. А возможно – и с Японией одновременно.
26 июня был опубликован указ Президиума Верховного Совета СССР «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений», лишивший советских граждан возможности выбирать место работы. А 27 июля под грифами «Сов. Секретно. Особой важности» выходит постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об увеличении выпуска самолетов и авиамоторов на период август – декабрь 1940 г.» № 1668—583сс, подписанное Сталиным и Молотовым.
Всем наркомам предписывалось «взять под личное особое наблюдение выполнение заказов для Авиационной Промышленности за период август – декабрь 1940 года и обеспечить их выполнение в количествах и сроки в соответствии с утвержденным постановлением Комитета обороны при СНК СССР
Столь же строго за исполнением авиазаказов «на всех заводах, поставляющих Наркомавиапрому материалы, оборудование, полуфабрикаты и прочие изделия», обязаны были следить первые секретари обкомов и председатели облисполкомов нескольких областей, среди которых значилась и Запорожская.
С алюминием в стране дело было – «швах». То есть производство развивалось и быстро росло, но все равно катастрофически не поспевало за нуждами авиации. А ведь война обещала быть не только «сильно танковой», но и «сильно крылатой».
Хотя СССР, опередив всех, в 1925 году сделал первый в мире цельнометаллический тяжелый двухмоторный бомбардировщик-моноплан ТБ-1 (АНТ-4), вскоре все европейские и американские конкуренты значительно обошли советский авиапром в цельнометаллических самолетах. Конструкция большинства наших крылатых машин вплоть до начала войны была композитной: деревянные фюзеляжи с металлическими крыльями, либо, наоборот, металлический каркас, обтянутый полотном, с фанерными крыльями. Причина была проста – «алюминиевый голод». Именно он не позволил запустить в массовое производство отечественную «летающую крепость» – великолепный по своим характеристикам четырехмоторный тяжелый стратегический бомбардировщик Пе-8 конструкции Владимира Петлякова. Больше того, корпус одного из самых массовых истребителей начала войны ЛаГГ-3, созданный в КБ Лавочкина, был весь из «дельта-древесины». Его аббревиатуру летчики с мрачным юмором расшифровывали: «лакированный гроб гарантированный». В общем, алюминиевое отставание было весьма болезненным.
Мобилизационный план «МП-1» на 1939 год, принятый Комитетом обороны при СНК СССР 17 июня 1938‐го, диктовал необходимость в случае войны иметь 131,1 тысячи тонн алюминия. В то же время в плане развития народного хозяйства СССР на 1941 год было заложена выплавка 100,0 тысячи тонн. Это без учета того, что алюминий требовался не только в авиации, обеспечивало мобилизационные потребности в «крылатом металле» лишь на 75 % по 1939 году. В том же 1939‐м Германия выплавила почти 200 тысяч тонн алюминия, а еще порядка 50 тысяч тонн получила из вторичной его переработки и 7 тыс тонн импортировала. Это впятеро превышало советский алюмозапас.
Дело осложнялось еще тем, что импорт алюминия с 1938 по 1940 год упал с 7652 до ничтожных 513 тонн. Алюминиевая промышленность Франции и Норвегии в середине 1940‐го уже начали работать на Третий рейх, США перекрыла поставки в СССР под предлогом «недопущения милитаризации» советской экономики. Интересно, что планировались закупки установок для непрерывного литья алюминия Junghaus стоимостью 3 млн рублей у Германии. Более того, по соглашению о советско-германских поставках с 11 мая 1941 по 1 августа 1942 года в СССР должен был получить порядка 20 тысяч тонн немецкого алюминия. Немцы подписывали не глядя…
Когда подлетали к маленькому военному аэродрому на станции Мокрое, Запорожье плеснуло в иллюминатор накренившегося самолета ярким блеском Днепра. Под крылом перекатывал воду величавый Днепрогэс, а рядом раскинулась огромная промышленная зона: в небо вонзался лес дымящих труб, бесконечные заводские цеха, а вокруг геометрические узоры промгородка. Днепровские берега соединяли два красавца-моста с двухъярусным движением – внизу шоссе, вверху железная дорога.
Все это показалось Славскому невиданно мощным. При ближайшем рассмотрении впечатление усиливалось. Ни родная Макеевка с Юзовкой, ни Орджоникидзе не шли ни в какое сравнение с этим чудо-городом.
Бывшая «столица» запорожской казацкой вольницы на Хортице и уездный провинциальный Александровск советской властью был преобразован в промышленный гигант и настоящий «город будущего». Древние курганы на окраине с тихим изумлением смотрели на гигантские стройки пятилетки.
Плотина Днепрогэса и водохранилище, затопившее легендарные Днепровские пороги, дали начало новому индустриальному центру вокруг Днепрокомбината. Он в семь раз превосходил Харьковский тракторный и Магнитку, Кузнецкстрой, да и саму гигантскую электростанцию. В промышленный комплекс вошли заводы черной и цветной металлургии, химические, машиностроительные, абразивные, строительные.
В 1933‐м Днепровский алюминиевый комбинат (ДАК) дал стране первый отечественный алюминий. Слитки «крылатого металла» торжественно пронесли по центральному проспекту Запорожья, отправив затем в Москву.
Через год был получен первый алюминий по методу Кузнецова – Жуковского – из шлаков, образующихся при восстановительной плавке алюминиевой руды с окислами щелочноземельных металлов.
Тогда же комбинату присвоили имя С.М. Кирова, а затем переименовали в Днепровский алюминиевый завод (ДАЗ). Три технологии производства, по которым работали здесь, электролизная, глиноземная и электродная, разбили на три цеха.
К 1937‐му в Запорожье производилось уже 60 % всего советского алюминия. В том же году по вымученному делу о «вредительстве» был арестован директор ДАЗа Петр Мирошников (отсидев, после войны он вернулся на восстановленный Днепровский титано-магниевый завод). Это о нем Ефим Павлович Славский вспоминал в разговоре с Р.В. Кузнецовой:
«Там был очень хороший директор. К сожалению, его в период культа личности арестовали, а меня направили на его место. Я же тогда являлся специалистом по тяжелым металлам (меди, свинцу, цинку) и благородным (золоту, серебру), а алюминий – легкий металл. По алюминию я в свое время только лекции прослушал, опыта инженерного еще не было. Но руководящий опыт уже был… пришлось специализироваться заново» [85. С. 19].
Технология норвежцев Сёдерберга – Сема – Вестли с самообжигающимися угольными анодами, взятая в СССР за основу электролизной выплавки алюминия, была удобна тем, что не требовала особо высокой квалификации персонала. Правда, при сжигании угольных анодов кислородом выделялись анодные газы из оксида углерода, бензапирена, смолистых соединений. Эта ядовитая смесь требовала тщательного отвода и строгого соблюдения техники безопасности. В дальнейшем Славскому весьма пригодится эта «школа ТБ».
Он быстро входил в курс дела. Робости, подобной той, которую он ощутил на цинковом заводе в Орджоникидзе, уже не было. Хотя масштабы производственных цехов и оборудования ДАЗа заставляли робеть инженеров-новичков. Огромные вертикальные серебристые установки электролизеров с причудливыми газосборными колоколами, конвейер, по которому сырье поднималось на верхотуру для загрузки в расплавную ванну, жерла печей с гарнисажем, напоминавшие домны, автоматические вагонетки, снующие по круговым рельсам. А во дворе – мощная электроподстанция: строй пузатых масляных трансформаторов с конусными рогами фарфоровых изоляторов, напоминавших допотопных чудищ в окружении проводов и железного кружева ЛЭП, уходящих к Днепрогэсу.
Славский уже знал, что для выплавки одной тонны алюминия требовалось 20 тысяч киловатт-часов электроэнергии, безостановочно гудевшей в проводах. И над всем этим хозяйством ему предстояло директорствовать, отвечая, если что, головой. К такому «режиму» он, впрочем, уже был приучен.
Инженер ДАЗа, а позже сотрудник Челябинского научно-исследовательского института доктор технических наук Яков Щедровицкий вспоминал о Славском, с которым ему довелось работать до и во время войны: «Ефим Павлович появился на Днепровском алюминиевом заводе в 1940 г., куда его назначили директором. В свои 42 года он, гладко причесанный, темный шатен, выглядел опрятным, уверенным, несуетливым… «менеджером» – в хорошем смысле. Он пришел из цинковой промышленности, имея общее с производством алюминия представление об электролитическом получении металлов. До Славского директорской руки на ДАЗе не ощущалось после ареста Петра Ивановича Мирошникова. Славский пришелся по вкусу людям ДАЗа, он был умен. К примеру, в это время старший снабженец завода Тумаркин не сидел в кабинете и не пропадал в командировках, а ходил по цехам, выясняя, что потребуется завтра. Оперативок и заседаний почти не было. Работали» [40. С. 6].
Ефима Павловича и супругу поразила не только мощь комбината, но и выросший вокруг него город. Был он по-своему невиданным – радикально устремленным в будущее.
Между днепровской плотиной и промплощадкой, где возводились заводы, в 10 километрах от центра старого Александровска возник «поселок № 6», получивший позже название «Соцгород». С какого-то момента этот город сам себя строил, хотя началось все с большого всесоюзного проекта.
Славскому рассказали, что еще в 1928 году под руководством знаменитого академика архитектуры Жолтовского началась проработка функциональной концепции и облика будущего «Большого Запорожья», а затем объявлен конкурс, в котором участвовали подопечные известного архитектора Щусева, многие советские и зарубежные мастера архитектуры. В результате родился диковинный, но при этом соразмерный, продуманный городской ансамбль, в котором конструктивизм сочетался с неоклассикой, авангардизм с модерном и современной интерпретацией античного, египетского, древневосточного зодчества.
Идя на работу и возвращаясь домой по аллее Энтузиастов, работники комбината видели широкие перспективы улиц, грандиозные, залитые светом пространства площадей, чистые линии зданий между высаженными аллеями деревьев.
Задуман был «город-сад» – по слову Маяковского. Четырехэтажные дома с туфовой облицовкой и просторными комфортабельными квартирами. Детские площадки, библиотеки, крупнейший на тот момент в Союзе кинотеатр «Первый художественный», 6 стадионов, 8 спортивных залов, 6 водных станций на Днепре…
Конечно, не все было столь радужно. Работяги жили в гораздо более скромных рабочих поселках индивидуальной застройки – Первомайском, Зеленом Яре. Некоторые чернорабочие вплоть до начала войны ютились в землянках в районе Пятнадцатого и Алюминиевого поселков.
Неподалеку от комбината располагался лагерь для военнопленных – уроженцев Западной Белоруссии и Западной Украины, интернированных после присоединения этих областей к СССР в 1939‐м. Их использовали на стройках Нового Запорожья. Правда, не всегда эффективно. Вот любопытный отрывок из совсекретной директивы наркома внутренних дел УССР И.А. Серова начальнику Запорожского лагеря для военнопленных С.А. Петрушину «об усилении работы среди военнопленных, привлечении антисоветски настроенных лиц к уголовной ответственности» от 21 декабря 1939 году: «Низкая трудовая дисциплина среди военнопленных привела к тому, что из имеющихся 1601 человек на работу ежедневно выходит только 1500 чел., а остальные по разным причинам (болезнь, симуляция, отсутствие ботинок) на работу вовсе не выходят. Кроме этого, военнопленные самовольно уходят в город, организовывают массовые пьянки, ведут среди населения антисоветские разговоры и т. д.» [17].
Трудился этот «контингент» и на подсобных работах алюминиевого завода. В дальнейшем Славскому не раз еще придется иметь дело с рабочими-зэками – такова уж была специфика «ударных» строек в то время.
Председатель горисполкома Владимир Скрябин, встречая нового директора ДАЗа, с увлечением показывал Славскому на картах и проектных эскизах перспективы, которым еще предстоит воплотиться в новом Запорожье.
– Вот смотрите: здесь будет площадь Ленина с монументальными Дворцом культуры и музеем Днепростроя, а между которыми высокая прозрачная аркада. Проходящим по ней откроется вид на Днепр, плотину и памятник Ленину на высокой колонне. А вот здесь мы построим Дом техники, Дом книги, Дом общественных организаций, Деловой клуб ИТР. А вот тут вдоль Днепра протянется линия из 16 независимых друг от друга Соцгородков».
Ни увлеченный планами председатель, ни столь же увлеченно слушавший его директор, да и вообще никто не догадывался, что очень скоро придется под вой сирен и свист авиабомб тушить пожары, спешно демонтировать заводские агрегаты, взрывать красавец Днепрогэс…
Пока же знойное украинское лето плыло на городом, не предвещая будущих бед. Ефим Павлович с супругой и дочерью шли с воскресной прогулки по старому Александровску в свой «Соцгород». Их семье дали квартиру в диковинном «Круглом доме» в Шестом поселке. Разомкнутое кольцо в виде буквы «С» диаметром 120 метров было украшено колоннадой и пронизано 14 сквозными подъездами. А внутри кольца зеленел просторный круглый двор с фонтаном в центре и детскими площадками. Квартира была не менее комфортабельна, чем в их недавнем владикавказском жилище. А кроме того, прямо «привязана» к работе. Выйдя ночью на балкон, можно было увидеть «свои» заводские трубы и даже различить в тишине гудение завода.
Славские быстро обжились. Каждое утро в восемь часов за Ефимом Павловичем приезжал дазовский директорский автомобиль. Евгения Андреевна воспитывала дочь, занималась хозяйством. По выходным отправлялись на рыбалку с пикником или просто гуляли по берегу Днепра от одной белой беседки до другой.
Старый город был тоже в своем роде симпатичен. Новые заводские знакомые во время прогулок посвящали Ефима в детали местного колорита. Скажем, четную сторону улицы Либкнехта на некотором ее отрезке здесь прозвали «Пижон-стрит». Узкая, выщербленная и затененная улочка, вдоль которой стояли бывшие доходные дома александровских купцов, получила столь странное для эпохи сталинских пятилеток имечко, потому что по ней вальяжно фланировали после учебы студенты запорожского инженерного и учительского вузов. В отглаженных брюках и спортивных блузах, с книгами под мышкой, ведя между собой высокоинтеллектуальные беседы, они с иронией превосходства поглядывали на прохожих или лузгающих семечки «лавочных сидельцев» противоположной стороны улицы, где располагался парк с каруселями. Эту «обывательскую» сторону они называли «Гапкинштрассе» – от слова «Гапка» (Агафья) – нарицательного имени домработниц и мещанок вообще. В садах за заборами частных домиков созревали вишни и абрикосы, из окон несло борщом и цыбульниками….
К началу войны ДАЗ, выпуская 20 тысяч тонн алюминия в год, стал крупнейшим заводом такого профиля в Европе и вторым в мире после канадского комбината «Arvida» в Квебеке. Здесь рождалось 75 % всего советского алюминия, 100 % кристаллического кремния и силумина. В 1940 году по приказу Наркома цветной металлургии Петра Ломако электродный цех ДАЗа выделили в отдельное предприятие – Днепровский электродный завод (ныне ОАО «Укрграфит»). Так – пока одним штрихом – обозначилась будущая «графитовая линия» судьбы Славского, которая и приведет его в Атомный проект. Но прежде Ефиму Павловичу предстояло вместе со своим заводом и всей страной пройти через тяжелейшие испытания.
Война, к которой готовились, разразилась неожиданно. Пятнадцатого июня 1941 года Ефим Павлович вернулся с завода озабоченный и с порога бросил жене:
– Погладь, пожалуйста, запасную рубашку, собери белье… В Москву срочно вызывают, в министерство.
Супруга насторожилась:
– Что-то не так, Ефим? Что-то плохое случилось? – Голос ее начал предательски дрожать: владикавказская «троцкистская» эпопея была слишком памятна.
– Да нет, ничего не случилось, все нормально, – с некоторой досадой отвечал Славский, поскольку сам точно не знал причины вызова. Ломако зовет – какие-то новые обстоятельства.
Евгения Андреевна скорбно поджала губы и, подавляя волнение, пошла собирать мужа.
Вылетев рано утром, Славский уже в полдень вошел в кабинет наркома.
Ломако был на удивление весел.
– Садись, Ефим, в ногах правды нет.
И, посмотрев на него пристально, как бы заново оценивая, выдал то, чего Славский менее всего мог ожидать:
– Есть решение, уже утвержденное в ЦК, назначить тебя моим замом в наркомате. Ну, что ты глаза выпучил? Ты отлично справляешься с директорством – планы выполняешь, все у тебя получается. А здесь мне нужен такой толковый помощник – зашиваюсь, понимаешь? – Ломако полоснул себя ребром ладони по шее, показывая, насколько он зашивается.
– Но завод… – начал было Славский.
– Никуда твой завод не денется, – перебил его Ломако, – уже подобрали нового директора, поезжай, сдавай ему дела – и в Москву с семьей. Тебе доверие оказано на самом высоком уровне – понимаешь, надеюсь…
Ошеломленный Славский еще некоторое время сидел, теребя карандаш с наркомовского стола.
– Ну что еще, Ефим, непонятно? Карандаш понравился – я тебе его дарю, – пошутил нарком.
– Петр, говорят немец шевелится у наших границ, – тихо произнес Славский.
– Не нашего ума дела, кто там шевелится, – так же тихо отвечал Ломако, выразительно посмотрев наверх. – Ты эти вопросы выбрось из головы, если хочешь, чтобы она на плечах осталась, – внушительно добавил он.
И, посмотрев на часы, встал, давая понять, что разговор закончен.
– Квартира тебе уже выделена, обставляется сейчас. Жду тебя максимум через неделю, – деловито добавил он с рукопожатием.
Не зря говорят: человек предполагает, а Бог располагает. Даже если это очень большой – «заглавный» – человек в стране. Работать в столице Ефиму Павловичу Славскому довелось лишь через пять долгих лет. Неделя, отведенная ему на «сдачу дел», оказалась краткой преамбулой к новой полосе жизни.
Из воспоминаний Е.П. Славского: «Летом 1941‐го я вернулся из Москвы на Украину, чтобы сдавать завод новому директору. Сдавать не пришлось – полтора месяца под артиллерийским огнём я эвакуировал свой завод на Урал. Мы – на одной стороне Днепра, немцы – на другой. Причём завод они не бомбили, он им был нужен как самый большой в Европе. За ту эвакуацию я получил первый орден Ленина» [85. С. 20–21].
Ранним воскресным утром 22 июня сотрудник НКВД доставил Славскому в запорожскую квартиру секретную телеграмму. Развернул, и сердце упало: война!
Жена и дочь еще спали. Не став их будить, наскоро побрился, выпил чаю и вызвал шофера, который тщательно старался скрыть недовольство: как-никак выходной. На завод ехал мрачнее тучи. Знал кое-что о количестве и качестве вооружения вермахта, а потому не испытывал никаких «шапкозакидательских иллюзий». Понимал, что предприятие, скорее всего, придется на всякий случай готовить к эвакуации – слишком уж велик был риск, что попадет в руки врага. Но все же не мог предположить, что все случится так быстро и неотвратимо. Попросил водителя сделать небольшой круг и, остановившись у открывшегося уже газетного киоска, купил воскресный номер газеты «Большевик Запорожья».
Взяв у удивленной охраны ключи, прошел по гулким коридорам в свой кабинет, развернул газету. На первой полосе про открытие в Киеве республиканского стадиона имени тов. Н.С. Хрущёва со спортивным парадом, сводки боевых действий на Ближнем Востоке и в Китае. И – ничего про нападение Гитлера на СССР.
«Значит, и правда – неожиданность. Плохо, очень плохо», – промелькнула мысль. Непроизвольно начал в уме прикидывать, какое оборудование следует демонтировать и вывозить первым. И тут же пришел простой вопрос: куда вывозить? Прогнав пессимистическое наваждение, начал звонить своим замам, начальнику особого отдела, чтобы срочно прибыли на завод. Набрал на пробу директору «смежного» завода – тот оказался уже тоже на рабочем месте.
В это время позвонили из горкома, сообщив про общее экстренное собрание всех заводских руководителей, партийных и городских властей. А вскоре раздался еще один звонок оттуда же: всем заводчанам, кто сегодня дежурит на предприятии и может оставить ненадолго свои рабочие места, собраться у радиоточек в полдень – слушать правительственное сообщение.
Хотя у Ефима Павловича в кабинете был свой директорский радиоприемник, он, проведя короткое совещание с подчиненными (больше послушав их, чем сам говоря), вышел вместе со всеми на заводскую площадь, где на столбе висел репродуктор. Рабочие, хмурые вохровцы, охранявшие заключенных, поварихи из столовой недоуменно столпились вокруг столба, глядя в молчащий черный раструб. В нем что-то невнятно хрипело. Наконец в 12.15 репродуктор «откашлялся» и заговорил: «Внимание, внимание, передаем экстренное обращение заместителя председателя Совета Народных Комиссаров Союза ССР и Народного Комиссара иностранных дел товарища Молотова». И сразу же без перерыва раздался знакомый голос: «Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление. Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас…»
Славский переводил взгляд с репродуктора на заводчан. На лицах ошеломление, растерянность, некоторые судорожно сжимали кулаки, у женщин подрагивали губы. «Почему не Сталин? Почему Молотов и почему он говорит с такими паузами?!» – пронеслось в голове и утихло. А следом всплыла яркая картина из юности, когда макеевские рабочие слушали весть о начале войны с германцем. Но вот голос второго человека в государстве обрел наконец к концу выступления нужную твердость: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».
Люди молча, все еще ошеломленные, начали расходиться, кто-то отошел к урне закурить. «Хорошо, что не курю», – подумал Ефим Павлович и отправился звонить жене.
Не успел повесить трубку, как ему набрал по прямому проводу Ломако из Москвы. Поздоровавшись, долго молчал. Потом произнес каким-то чужим, незнакомым голосом:
– Товарищ Славский, твоя должность замнаркома остается в силе, но приезд в Москву пока отменяется. Выполнение, а лучше перевыполнение плана по алюминию – главная задача. – И тут же, сбившись с официального тона, добавил: – Ефим, придется напрячь все силы – мыслимые и немыслимые.
А потом – через паузу – словно хотел, но не мог что-то сказать добавил:
– Ты умный человек – сообрази там по обстоятельствам.
Славский хорошо понял недомолвку: соображай и готовь втихую план демонтажа завода.
Сказать такое вслух в первый же день войны было равносильно паникерству и провокации. Но сталинские наркомы умели соображать.
Весь июль по призыву обкома и облисполкома десятки тысяч жителей Запорожья копали траншеи на правом, а затем и на левом берегу Днепра. С северо-запада доносились тревожные вести: крупные поражения РККА в Белостокском и Минском котлах, взятие Пскова, бои за Смоленск, на юге – падение Кишинева.
Две танковые армии гитлеровцев вместе с группой армий «Юг» шли на захват всей Украины. В начале августа фронт вплотную приблизились к Запорожью. И хотя основной удар гитлеровцев был направлен на Киев, Запорожский промышленный узел также сильно манил Гитлера. Кроме того, захватив город, фашисты выходили бы на оперативный простор Левобережья.
Еще в начале июля Славский отправил жену с дочерью, а также гостившую у них в это время сестру супруги Зину в Москву, в полной уверенности, что уж до столицы враг не дойдет. Однако оттуда осенью сорок первого дочь Славского Марину вместе с двумя ее тетками – Зиной и Татьяной – эвакуировали на Алтай в поселок Колываньстрой. Татьяна устроилась там работать на обогатительную фабрику вольфрамовых рудников. При этом сама Евгения Андреевна оказалась сперва в эвакуации в Ейске, откуда добралась потом на Алтай.
Яков Щедровицкий вспоминает о том, как война пришла в Запорожье: «На заводе было заблаговременно построено бомбоубежище, забронированы от мобилизации основные кадры, существовал план действий по воздушной тревоге. С 22 июня 1941 г. события развивались бурно. Уже в первых числах августа эвакуируются семьи работников ДАЗа в Ейск (Краснодарский край).
Славский появлялся умытым, побритым, в галстуке; вытирал пыль со стола, следил за очинкой карандаша; на связи с Москвой по ВЧ не показывал волнения» [40. С. 7].
Все начало августа шли оборонительные бои в окрестностях Запорожья. А 18 августа 9‐я и 14‐я танковые дивизии вермахта прорвали оборону советских войск на узком участке фронта, выйдя к плотине Днепроггэса и создав плацдарм на острове Хортица.
И в этот же день вышло секретное постановление ГКО СССР об эвакуации днепровских алюминиевого, магниевого и электродного заводов.
Здесь надо прямо сказать: оно было бы физически невыполнимо, если бы не героизм защитников города, «подаривших» для эвакуации более полутора месяцев. А также если бы такие директора заводов, как Славский, не продумали заранее демонтажные работы и эвакуационные планы, причем скоординировав их между собой. Повезло и в том, что немцы надеялись захватить заводы целыми, иначе накрыли бы массированными бомбардировками.
Правый берег в районе Запорожского трансформаторного завода защищали артиллеристы батареи 16‐го зенитного полка ПВО. Из единственного оставшегося орудия били по немецким танкам прямой наводкой. В это время на левом берегу в районе проспекта Металлургов немецких десантников сбрасывали в Днепр бойцы истребительных батальонов и ополченцы. А через мосты, соединявшие Хортицу с двумя берегами, на восток в страшной давке ломились военные и гражданские…
Оборонявшиеся на Хортице подразделения Красной Армии, выполняя приказ Ставки, переключили генераторы ГЭС на «самосожжение». А вскоре раздался мощный взрыв: заложенным динамитом был разрушен участок плотины Днепрогэса. Из водохранилища вниз хлынула мощная волна, смыв несколько немецких переправ, потопив немало вражеской силы, сидевшей в плавнях. Позже некоторые «свидомые» украинские писатели станут разгонять страшную сказку о «запорожском цунами», которым-де «циничное большевистское командование» смыло в тот день не только близко находившиеся немецкие подразделения, но и якобы сто тысяч (!) мирных жителей вместе с огромным количеством их хат и домашнего скота. Историки давно опровергли этот бред, но он продолжает тиражироваться до сих пор на разных, в том числе российских, интернет-сайтах.
Отряды народного ополчения под руководством городского штаба, бойцы истребительных батальонов, отряды чекистов и милиции до 21 августа держали оборону, пока на подмогу не пришли части Красной Армии. И после этого еще 45 суток совместными усилиями сдерживали наступательный порыв гитлеровцев, дав необходимое время для эвакуации заводов. Третьего сентября части 274‐й стрелковой дивизии 12‐й армии вместе с ополченцами под прикрытием танков форсировали Днепр и в жестоких трехдневных боях уничтожили вражескую батарею на Хортице. После этого артобстрел заводов и города, о котором вспоминал Славский, несколько поутих, предоставив дополнительные шансы «эвакуаторам».
Это была поистине героическая эпопея. После взрыва плотины ГЭС уровень воды в Днепре упал ниже труб насосной станции, но рабочие цеха водоснабжения «Запорожстали» умудрились соорудить насосную станцию на плоту, откуда шла вода в город и на предприятия. Немцы постоянно били по ней, но за ночь насосы восстанавливали.
В сентябре из Запорожья каждые сутки уходили на восток по 620 вагонов, а в некоторые дни – и все 900. Были вывезены 22 завода союзного значения, 26 предприятий легкой и пищевой промышленности. Кроме того, эвакуированы запорожские вузы, Театр имени Заньковецкой, Кинофильмофонд, часть областного краеведческого музея и многое другое. Запорожские железнодорожники героически, нередко жертвуя жизнью, «сбивали» в сцепки по нескольку составов, которые уходили из города в основном ночью.
Немцы, получая подкрепления, давили на город все сильнее. В начале октября стало ясно, что его не удержать. Сумбурно, но ярко Яков Щедровицкий в своих воспоминаниях передает нервную обстановку того времени на Днепровском алюминиевом заводе:
«В начале октября немцы и румыны подошли к Днепру. Кто-то поджег заводоуправление и склад. Начальство работает и ночует в конторе электролизного цеха. Славского вызывают в штаб Южного фронта; для помощи в эвакуации завода временами появляется адъютант командующего фронтом… Нервничает довольно молодой сотрудник «органов», прикрепленный к заводу. Возможно, по его наущению был подожжен смолопек в хранилище электродного цеха. Дым потянуло через сборную трубу цеха. Казалось, цех работает. С правого берега фашисты в определенные часы дня били по заводу и этой трубе осколочными минами.
Начальник железнодорожного цеха Степанченко после двух пристрельных снарядов не спрыгнул с паровоза, приехавшего за трансформатором, и был убит прямым попаданием. А слишком смелая медсестра не спеша брела под постукивание осколков…
Заместитель директора Дашевский запаниковал, принял решение «смываться» на грузовиках. Маленькая колонна добралась до некой ж.-д. станции, которую как раз в этот час бомбила немецкая авиация. Здесь получили приказ вернуться.
Славский и Гайлит (Андрей Гайлит – прибывший из Москвы главный инженер Главалюминия Наркомата цветной металлургии СССР. –
В двадцатых числах октября, перед отправкой последних вагонов с оборудованием и людьми Славского и Гайлита вызвали в Москву. Оставшиеся «ликвидаторы» обходили опустевшие квартиры. В квартире Славского заметили картонный ярлык: «Е.П. Славскому был вручен подарок как бойцу Конной армии» [40. С. 7–8].
Что за таинственный «картонный ярлык»? Не оставшаяся ли упаковка подаренного Будённым палаша? С самим клинком Славский, конечно же, не расстался.
Славский навсегда покидал Запорожье, но не кровно родной теперь алюминиевый завод. Он уже знал, что восстанавливать его придется на Урале. Он ехал в Москву через страну, охваченную великой войной, и сердце снова рвалось на фронт. Умом прекрасно понимал, что ему откажут, но попытку он все же предпримет.
Первопрестольная была не похожа сама на себя: с затемненными, крест-накрест заклеенными окнами, серебристыми, похожими на огромных рыб аэростатами в небе, с надрывным воем сирен воздушной тревоги. Посеревший осунувшийся город готовился к обороне. Москвичи от мала до велика с утра выходили на рытье траншей. Паникеров наравне с диверсантами и бандитами чекисты и милиционеры тихо «шлепали» без суда и следствия по московским дворам. Из Москвы бежали поодиночке и эвакуировались целыми учреждениями.
Из воспоминаний Е.П. Славского: «Приехал в Москву, она полупустая, настроение ужасное. Пришел в ЦК к своему шефу, заведующему отделом черной и цветной металлургии Ивану Васильевичу Архипову. Стал проситься отправить на фронт. И теперь, говорю, давайте пойду воевать, поскольку я – вояка бывший и в Гражданскую воевал, в армии был. Он позвонил Ломако в Свердловск. Тогда уже все основные наркоматы были эвакуированы в Куйбышев, а наш – цветной металлургии – в Свердловск. Ломако категорически потребовал: «Немедленно направь его ко мне заместителем, так как он утвержден в ЦК замом моим по алюминиево-магниевой и электродной промышленности». И я полетел в Свердловск. А что делать?» [29. С. 10].
Из нового, еще недостроенного аэропорта Внуково самолет уносил его и еще нескольких специалистов ДАЗа вместе с новыми сотрудниками с Волховского алюминиевого завода за «Камень», как звали издревле на Руси Уральский хребет.
Свердловск встретил холодной осенней моросью на грани снега. Машина быстро докатила до жесткой многоэтажной коробки Дома промышленности, где располагался теперь наркомат. Ломако оказался в командировке на строящемся УАЗе – Уральском алюминиевом заводе, и Славский сам поехал устраиваться в гостиницу «Большой Урал».
Здесь, хотя и в глубоком тылу, напряжение и какая-то особая нервозность чувствовались во всем. В гостинице, несмотря на высокую должность прибывшего, возникла сперва заминка с номером – сказывалась неразбериха с толпой командированных и эвакуированных.
Наутро Ефим Павлович уже сидел на утренней планерке у наркома, вернувшегося из Каменск-Уральского. Ситуация с расширением Уральского алюминиевого, а фактически строительством нового завода складывалась, мягко говоря, непростая. Предстояло за два месяца практически в чистом поле смонтировать вывезенное из Запорожья и Волхова оборудование, соединив его в цепочку с уже работавшим УАЗом, подключив к ТЭЦ, мощности которой явно не хватало для такого расширения.
Из воспоминаний Е.П. Славского, записанных Р.В. Кузнецовой: «Алюминиево-магниевая промышленность в начале войны состояла из одного маленького, тогда еще только строившегося Уральского алюминиевого завода. Из четырех заводов остался он у нас один. До войны работали Волховский, самый большой – Днепровский, потом в Кандалакше на Севере и на Урале строился, но уже выпускал 20 тысяч тонн алюминия в год. Вот у нас и осталось эти 20 тысяч тонн всего производства на Урале, в то время как до войны мы были на уровне. Магниевая промышленность представляла собой еще меньший заводик, выпускавший, по сути дела, электроды из так называемой анодной массы для электролизеров для электролитических ванн. И все это называлось промышленностью».
C началом войны по приказу НКВД СССР № 0311 от 28 июня 1941 года «О прекращении работ по строительству НКВД в связи с началом войны» среди других остановленных строек значились Тихвинский глиноземный, Кандалакшский алюминиевый, Кольский глиноземный, Маткожненский алюминиевый заводы, а также Тихвинские бокситовые рудники [7]. А значит, производство «крылатого металла» теперь повисало на одном уральском заводе. Притом что на Третий рейх работали двадцать алюмозаводов Европы.
Из воспоминаний Е.П. Славского: «Стал я работать заместителем наркома и одновременно начальником Главка (по-теперешнему) по алюминиево-магниевой и электродной промышленности. Проработал я в Свердловске несколько месяцев. Достраивали завод и расширяли на нем выпуск алюминия. Достраивала организация из Москвы, которая начинала строить в Москве Дворец Советов на месте великолепного собора – храма Христа Спасителя, – я в нем даже бывал. Сдуру его разрушили и решили построить этот дворец…» [85. С. 21]. Сентенция про разрушенный храма Христа Спасителя и несостоявшийся дворец – явно следы более поздних раздумий Ефима Павловича…
На наркомовской планерке докладывал директор УАЗа Виктор Петрович Богданчиков – бывший главный инженер Волховского алюминиевого завода. Молодой – всего 35 лет, с полным лицом, но нездоровой желтизной и воспаленными глазами. Тяжело выдыхая, он перечислял, что из оборудования уже прибыло, какие проблемы с монтажом, стройтехникой и рабсилой. Иногда непроизвольно хватался рукой за сердце.
«Укатали парня совсем», – мелькнуло у Славского в голове. А перед мысленным взором уже во весь рост вставал масштаб проблем. На следующий день он увидит их воочию, поехав в Каменск-Уральский вместе с Богданчиковым на директорской машине.
Сто километров от Свердловска – немного, но по разъезженной, раскисшей грунтовке – путь неблизкий. В дороге Виктор Петрович начал было перечислять насущные проблемы, но Славский его прервал: на месте будем разбираться, а пока надо понять, что за город, что за люди. На кого рассчитывать.
Богданчиков хорошо знал предысторию своего предприятия. Посматривая на уральские, столь не похожие на украинские, унылые осенние пейзажи за окном, Ефим Павлович слушал директора с вниманием. Оказалось, через Каменск проходит граница Урала и Западной Сибири. Городом заводской поселок стал только в 1935 году, а дополнение к имени – Уральский – получил уже в 1940‐м. Три века назад по указу Петра I здесь возник первенец уральской металлургии – Каменский казенный чугуноплавильный и чугунолитейный завод с плотиной.
Богданчиков увлеченно рассказывал, что каменские пушки прославили себя во многих сражениях, отличаясь прочностью и дальнобойностью. В 1926‐м чугунолитейный завод закрыли как архаичный по технологии производства. А в 1931‐м («Надо же, помнит и такие детали!» – отметил Славский) геолог Николай Каржавин в музее одного из уральских рудников обратил внимание на экспонат, считавшийся железной рудой с низким содержанием железа. Он подверг минерал анализу и убедился, что это бокситовая руда – сырье для производства алюминия. Геологоразведка вскоре обнаружила вполне весомые залежи, и под него был заложен Уральский алюминиевый завод. Строительство началось в 1932‐м, а пуск завода – в сентябре 1939‐го. «Вот с тех пор я его и возглавляю», – заключил директор.
Он также сообщил, что УАЗ первым из советских алюминиевых заводов был построен исключительно из советского оборудования, без помощи иностранных спецов, первым в стране освоил производство глинозема мокрым щелочным способом «по Байеру». В заводской комплекс входит производство электроэнергии и пара, глинозема, алюминия и анодной массы, а также большое ремонтное хозяйство.
«Однако ж до нашего Запорожья по выпуску что-то вы не дотянули», – усмехнулся мысленно Ефим Павлович. А вслух поинтересовался: откуда бокситы на завод поступают? Богданчиков ответил: из Североуральского бокситового района «Красная шапочка». Руда богатая, да везти более полтыщи километров с севера – поезда долго простаивают на узловых станциях. Здесь рядом, километрах в пятнадцати на Исети, находили бокситные камни – победнее, но неглубоко в земле. Да руки пока не доходили до разработки…
Въехали в Каменск. Замелькали избы, затем каменные купеческие дома, небольшие потертые особнячки, купол церкви. Переехали по мосту речку Исеть – и сразу потянулись бараки промзоны, теплушки с буржуйками, в впереди неистово дымящие заводские трубы – вот оно, место предстоящей битвы!
Когда спустя десятилетия, уже министром Средмаша, Славский вновь побывал в городе своей трудовой славы, ему устроили экскурсию по живописным окрестностям с величественными и причудливыми скалами: Каменные Ворота, Три Пещеры, Мамонт. Вот когда он по-настоящему полюбовался и горами, и чудесными озерцами с осокой по берегам. Во время войны, особенно в сорок первом, было не до того.
По дороге на стройплощадку директор, едва поспевая за широко шагавшим замнаркома, докладывал скороговоркой: ежесуточно приходит по пятьсот – шестьсот вагонов на станцию. Оборудование и люди. Тяжеленные агрегаты разгружают вручную. Людей не хватает. Документации, чертежей часто не находят – потерялись в спешке эвакуации или попали не по адресу – неразбериха жуткая. Прибывших кое-как распихиваем по баракам, кормим как можем. И сразу на работу. Монтаж под открытым небом идет круглосуточно. А ночью уже заморозки пошли…
Ефим Павлович ходил по огромной стройплощадке с Богданчиковым, пояснявшим что где. Работавшие мало отвлекались на высокое начальство – «пахали» как заведенные. Рядом с дымящими корпусами УАЗа предстояло в ударном темпе возвести втрое, если не впятеро больше.
Территория расширяющегося завода и впрямь походила на огромное поле боя. Люди бились с техникой и подступавшей на глазах зимой. Мерзлую уже землю долбили под сваи кайлом, в шурфах поглубже то и дело грохотал динамит. Вокруг горели костры, буржуйки – у них наскоро отогревались, готовили пищу. Стройтехники и топлива на первых порах катастрофически не хватало: почти все грузовики были с черными цилиндрами «газгенов» по бокам – работали на березовых чурках. Там и сям вспыхивали зарницами дуги электросварки. О «технике безопасности» речь, похоже, вообще не заходила. На проволочно-прокатном цехе ОЦМ строители и монтажники работали одновременно на трех этажах, друг у друга над головой. Некоторые агрегаты монтировали на деревянных поддонах прямо на земле – без стен и крыши. При этом одеты рабочие чаще всего были кое-как: в самодельных чунях из старой резиновой ленты транспортера, в галошах с опорками, даже в лаптях, руки вместо рукавиц тряпьем замотаны… А некоторые в городских, еще не обносившихся брючках, пальтишках, ботиночках не по погоде.
Ефим Павлович наткнулся, обходя площадку, на своих – «запорожских». Презрев субординацию, обнялись. Славский расспросил о главных трудностях и «затыках». Кое в чем обещал помочь. Обсудили, как без проекта быстро восстановить цех кремния и силуминовые печи для литейки. Это сейчас важнее всего. Решили: по схемам и рабочим чертежам, да и по памяти. Не дурные, чай.
К осени 1941 года Уральский алюминиевый завод остался единственным работающим в частично оккупированной в стране. Когда сотрудники ДАЗа прибыли в Каменск, силумина на складах госрезерва было только на три месяца. Возведенный в помещении бывшей кузницы героическим трудом «запорожцев» силуминовый цех с электротермическими печами уже в декабре сорок первого выработал первые 108 тонн кристаллического кремния. Его тут же сплавляли с алюминием, и на танковые заводы пошел силумин, из которого лили стенки дизельных двигателей В-2 для танков Т-34 и КВ. Так что не только авиапромышленность, но и танкостроение напрямую зависели от успеха уазовцев!
Воссоздать полный цикл алюминиевого производства, бывший на ДАЗе и ВАЗе (Волховском алюминиевом заводе), было сложнее, но и с этим справились в немыслимые сроки. К примеру, до войны печи кальцинации собирали целый год. В 1941 – начале 1942 года одну печь смонтировали за 100 суток, вторую – за 50!
И все же в начале войны УАЗ давал еще слишком мало алюминия. Импорта практически не было: США вместо обещанных 400 тысяч тонн крылатого металла до открытия второго фронта поставили в СССР всего 99 тысяч. Тем не менее самолеты взамен утерянных в первые дни войны ударно строились. Каким образом? Славский позже раскрыл секрет: «Уже много лет спустя я прочитал у Яковлева – главного конструктора наших самолетов «Яков». Он написал, что они в первый год войны выпустили 20 тысяч самолетов. Я подумал: «А где он брал алюминий? Черт дал?» Оказывается, Сталин до войны алюминия никому не давал, а все складировалось в мобилизационные резервы. И вот за счет этого и выпустили самолеты» [85. С. 21].
Уезжая уже без директора – один с шофером в Свердловск, Ефим Павлович задумчиво смотрел на городок бараков, протянувшийся вдоль набережной. По виду они напоминали большие овощные теплицы. На изогнутых деревянных каркасах – рубероидные «стены» и «крыши», сквозь отверстия дымят трубы буржуек. Позже, побывав внутри, он воочию увидел многоярусные нары, похожие на строительные леса, рассчитанные на сотни человек. Только одновременно столько народа редко там когда оказывалось – работали посменно и по ночам.
Как вспоминал Яков Щедровицкий, Славскому приходилось заботиться и об эвакуированных, в том числе ленинградцах и москвичах. Знаменитому скульптору Вере Игнатьевне Мухиной, оказавшейся в Каменске, а не в Свердловске, как она признавалась, «по собственному недоразумению», дали сперва помещение для мастерской в деревянном щелястом бараке, где по углам лежал снег. Поставили буржуйку – изо всех щелей повалил дым. Позже Славский по ходатайству скульптора нашел помещение потеплее, но крохотное – площадью 10 квадратных метров: ваять в нем было невозможно. Однако другого в городе просто не было: прибывавшие жили в еле теплых бараках вповалку. Муж Мухиной Алексей Замков и сын Всеволод поступили работать на УАЗ: хирургом в больницу № 3 и лаборантом в «Уралалюминстрой». Сама Вера Игнатьевна все же прославила ударную стройку своим творчеством: уже в 1942‐м нашла себе модель среди бойцов стройбата – сидящего узбека в национальном халате и тюбетейке. Небольшой, вылепленный из глины эскиз она привезла в Москву, превратив его в скульптуру «Узбек».
Узбеки, таджики, казахи, туркмены, удмурты, ханты и манси – кажется, народы всего Союза собрались на этой стройке, понимая друг друга без толмачей.
А вскоре случилась трагедия. Директор УАЗа Виктор Петрович Богданчиков не выдержал дикого напряжения этих месяцев. Он почти не спал, принимая эвакуируемое оборудование, командуя монтажом, поселяя прибывавших. И 22 ноября он скончался от обширного инфаркта прямо в служебной машине, направлявшейся в Свердловск на совещание. «Износился, хоть и молодой», – сожалел позже Славский.
Временно исполняющим обязанности директора назначили главного инженера Леонида Бугарева. Тот вроде бы справлялся, но Ефим Павлович однажды не выдержал: «Я к Ломако: «Дай я сам поеду на завод и буду его достраивать». И всю войну проработал директором уже этого Уральского алюминиевого завода».
В этом сказалось «стержневое» свойство характера Ефима Павловича Славского – он умел и не боялся брать ответственность на себя. А риск был немалый: в качестве замнаркома, курировавшего Уральский алюминиевый, за срыв поставленных ГКО сроков ввода завода в строй, за невыполнение плана, за возможные аварии он рисковал строгим выговором, а то и партбилетом. В качестве же директора завода – собственной головой. Ко всему прочему, он принимал на себя вал хозяйственно-бытовых проблем. Все это Ефим Павлович понимал и тем не менее вызвался «лечь грудью на амбразуру».
Ломако, выслушав его доводы, лишь выразительно покачал головой. Но, к удивлению Славского, возражать не стал: «Поезжай, руководи, Ефим, если что – цену провалу сам знаешь».
Тем временем семья Славских воссоединилась. В конце 1941‐го Евгения Андреевна добралась до Колываньстроя и, забрав дочь Марину у сестер, приехала с ней к Ефиму Павловичу в Каменск-Уральский. А в следующем, сорок втором семья выросла: родилась еще одна дочка – Нина. Эти семейные радости, кроме известных хлопот, давали новому директору УАЗа дополнительный «тонус» в битве за алюминий, которой он взялся руководить.
Она была только в самом начале. Еще в октябре прибыли рабочие, ИТР и служащие московской строительной организации «Дворец Советов», Всесоюзного монтажного треста «Строймонтаж». А в декабре – в самый разгар битвы за Москву, когда в стране не было «лишних» бойцов, – целых 12 строительных батальонов направили на стройплощадку УАЗа и Красногорской ТЭЦ (электроцентрали), призванной обеспечить электроэнергией новый промышленный гигант. Так критически важен был он для фронта.
Всего по решению ГКО сюда мобилизовали порядка 20 тысяч рабочих. Это была именно мобилизация до конца войны: военкоматы и органы внутренних дел формировали «рабочие колонны», личному составу которых присваивался статус военнообязанных. Кроме них, на строительстве работали заключенные, а с весны 1942 года – и военнопленные.
Первые партии военнопленных стали поступать за Урал в конце марта сорок второго. В Каменск-Уральский прибывали немцы, венгры, румыны, итальянцы, шведы, а потом и японцы. С начала 1942 до 1956 года на территории Свердловской области сформировалась разветвленная сеть лагерей (14 ИТЛ, 11 рабочих батальонов и 2 спецгоспиталя), в которых единовременно пребывали около 100 тысяч человек. В феврале 1943 года по решению ГКО № 2821/с «О развитии сырьевой базы алюминиевой и магниевой промышленности» два новых лагерных отделения создали непосредственно в Каменске-Уральском [9].
К работам на основных производствах военнопленные и «внутренние» зэки не допускались из опасения диверсий и саботажа. Поэтому такую рабсилу использовали при возведении не основных промышленных и жилых зданий, а также в дорожном строительстве. Что интересно: хотя условия труда и быта у пленных были достаточно суровыми, но все же не столь героическими как у «вольных» строителей и рабочих УАЗа, работавших без конвоя. Это отмечали даже посещавшие стройку комиссии Международного Красного Креста.
Ефим Павлович Славский так вспоминал самоотверженный труд уазовцев: «Они работали не столько, сколько надо, а насколько хватало сил. Если упал – значит, работать больше не может».
Также на износ работали железнодорожники станции Синарская. Кроме поездов с оборудованием и материалами для Каменска сотни составов проходили транзитом. Часто ломались пути, и ремонтники сутками не бывали дома. Вместо железнодорожников, ушедших на фронт, на станции вкалывали женщины и подростки, с пенсии вышли ветераны. Приходилось и пути расчищать в лютый мороз от снега, и лазить в горячий зольник неостывшей топки, чтобы очистить от налипшего шлака дымогарные трубы…
Уже в начале 1942‐го УАЗ дал столько металла, сколько производили его в мирное время все алюминиевые заводы страны. Перевыполнение плана определяли не в процентах, а в пересчете на боевую технику. Полтонны силумина – танковый мотор, две с половиной тонны алюминия – бомбардировщик. На один киловатт-час затраченной электроэнергии должно было выплавляться 56 граммов алюминия, но работники цеха электролиза наловчились за счет экономии электричества «выжимать» из оборудования 60–65 граммов. В результате из 17 самолетов один выходил сверх плана.
«Повоевать не пришлось, но мой металл бил врага, так мне потом уже на семидесятилетие Микоян в своем приветствии написал» – так постфактум оценил этот этап своей жизни Славский.
Ветеран Уральского алюминиевого завода Николай Голден, работавший там в войну юношей, вспоминает: «В электролизном цехе, например, зачастую приходится работать в полутора-двух метрах от огненной поверхности электролита, температура которого чуть ниже тысячи градусов. Да, впрочем, и в других основных цехах – глиноземном, кальцинации, электротермическом – тоже не замерзнешь. Металлургия!» [51. С. 44].
Стоит отметить, что сам рассказчик – наполовину американец по происхождению, человек исключительно интересный. Ему и его воспоминаниям вполне место в этой книге. Отец Николая Франк Голден был членом компартии США и в 1920‐х приехал помогать первой стране социализма в составе американской коммуны «Герольд». Принял советское гражданство, преподавал иностранные языки, а в 1941‐м ушел на фронт и погиб. Мать Николая – научная сотрудница Центральной опытной станции Всесоюзного института удобрений, агрономии, агротехники, умерла, когда сын окончил 9 классов.
Первые свои деньги юноша зарабатывал кочегаром парохода «Леонид Красин» в Сахалинском пароходстве. Отслужив в армии, после демобилизации вместе с другом отправился в Каменск-Уральский, где и застала его война. К УАЗу их приписали как мобилизованных на трудовой фронт. Попытка бегства на фронт военный для них с приятелем закончилась фиаско – с трудового фронта не отпускали, а за подобные попытки могли даже впаять «дезертирство» со всеми вытекающими.
Голден ярко описывает нелицеприятный разговор директора УАЗа Е.П. Славского с его компанией беглецов-«фронтовиков», которых доставили в директорский кабинет. «Вы, ребята, когда-нибудь видели Зевса-громовержца? Я видел. Его звали Ефим Павлович Славский!»
Больше бежать на фронт молодые люди уже не пытались, доблестно сражаясь на фронте трудовом. Слесарь, анодчик, электролизник, педагог, руководитель заводского музея, член Союза писателей СССР, почетный гражданин Каменск-Уральского – таков дальнейший «послужной список» Николая Франковича Голдена. Вот как он вспоминал про работу на УАЗе в сорок втором: «Никто не уходил со смены в душ мыться только потому, что рабочее время вышло. Каждый сам понимал, что к чему. В столовке иногда съешь обед и думаешь: то ли домой пойти, то ли в корпус возвратиться, заглянуть хотя бы. Что-то, прикидываешь, там борт у ванны краснел, поди, маются с ним ребята, ругают тебя на чем свет стоит. Ну, потащишься посмотреть. А там и правда сменщики твои воюют: или борт металлом и электролитом прорвало, или еще какая аварийная ситуация. Совести не хватит сторониться-то. Значит, берешь ломок и – на поддержку! Потом, глядишь, еще чуть ли не смену отвкалывал. Теперь домой подаваться – только силы напрасно терять. После работы на километре пути, бывало, три раза отдыхать присядешь: без перекура такое расстояние ни за что не осилить. Многие прямо в цехах спать оставались: и сил на дорогу не тратишь, и обувь целее будет.
Работали, конечно, не как сейчас, механизации никакой ведь не было. Про автоматику и не говорю. Весь инструмент – лом, зубило на длинной рукоятке и кувалда. Один это здоровенное зубило в корку электролита наставляет, другой кувалдой молотит… И одежонка конченная – сплошь ремки. Плещет же огнем-то! Где металлом, где электролитом обдаст – все на тебе горит. Ну, голь на выдумки хитра! Приспособились тут брезентовыми фартуками прикрываться: один спереди, второй сзади, а под ними ничего иногда и нет – в чем на свет мама родила
В связи с нехваткой одежды, Голден рассказывает полуанекдотический и очень характерный случай, в котором главную роль играет Ефим Павлович Славский. Приведем его с сокращениями: «Бытовые условия были просто ужасные. Сюда битком народу понаехало. И все время прибывали еще и еще. (…) Для семейных приспособили под жилье подвальные помещения, чердаки, срочно построили временные утепленные бараки с комнатушками-ячейками из фанеры. Прямо пчелиные ульи! Однако большая-то часть рабсилы, в основном холостяки да мобилизованные на трудовой фронт, эти размещались в бараках казарменного типа, спали на двухъярусных нарах. Скученность страшная! На человека приходилось ровно по два квадратных метра жилой площади. Бани, вошебойки и швейные мастерские, парикмахерские работали круглосуточно, без перерывов. (…)
Сам директор ходил по баракам, казармам и, если обнаруживал где-нибудь, чего-нибудь, что не так, – карал беспощадно. Может, потому и не было тут у нас ни массовых заболеваний, ни эпидемий, ни даже обычного педикулеза, вшивости, то есть. Люди шутковали, что у Славского еще с гражданской войны сохранилась классовая ненависть ко вшам и другим паразитам, включая двуногих» [51. С. 46–47].
Однажды при обходе бытовых помещений Славский наткнулся на такую «картину маслом»: посреди пустой казармы в рабочее время сидел на нарах абсолютно голый мужик и грязной простыней прикрывал свои «подробности». Краткий допрос изумлённого директора быстро прояснил ситуацию. Выяснилось, что этому арматурщику Семёну Филонову на «прожарке» от вшей перестарались, спалив напрочь всю одежду. Он в чем мать родила добежал до казармы, завернулся в простыню и теперь не может идти на работу – не в чем!
Уже «закипая», Ефим Павлович выслушал горестный рассказ о том, что помощник по быту товарищ Лысенко отказал в получении новой одежды: дескать, сам виноват, надо было за прожаркой следить. А спецовка новая полагается только через полгода. Разъяренный Славский немедленно вызвал в барак помбыта.
Дальнейшее ярко описывает Николай Голден:
«Славский рассвирепел, орет:
– Раздевайся, паразит! – и ручищами с него шевиотовый костюм сдрючивает. – Догола раздевайся, сучий ты сын!
У Лысенки от страху пальцы по пуговкам прыгают, никак не может со штанами справиться. Спасибо еще, не наложил туда ничего. Ну, потеха!
Ефим Палыч даже помягчал чуток.
– Галстук можешь себе оставить, он арматурщику ни к чему, – говорит. – Вот тебе простынка для приличности. Сиди и думай, какая у тебя ответственная работа. Еще раз подобное хамство случится, уйдешь на фронт в штрафной батальон… А ты, Семен, одевайся и – марш на работу! Этот костюм тебе от товарища Лысенко: авансовая премия за ударный труд. И чтоб не менее двух норм в смену выполнять! Смотри, не подводи, проверять буду…»
По рассказу Голдена, Сенька действительно не подвел – стал ударником труда, был награжден за трудовую доблесть. Костюм шевиотовый, конечно, прогорел быстро на работе. А когда к концу войны он решил жениться, ему от дирекции вручили ключи от семейного барака.
«Открыли комнату, – продолжает Николай Голден. – Видят, посередь каморки на полу большой сверток лежит. Ну, распаковали его. А там… Что бы вы думали? Новый костюм Сенькиного размера: тютелька в тютельку! И – платье для невесты. Да еще на бумажке карандашная записка от руки: «Спасибо тебе, Семен, за твой беззаветный труд». И подпись – Славский…»
Похоже, именно тогда на Урале пошли легенды про Славского, которые сопровождали его потом в бытность главы Средмаша. И рождались они не пустом месте. Больно уж яркий это был человек – не зря уже тогда его прозвали «Ефимом Великим»!
Характеристика его директорства Уральским алюминиевым заводом во время войны от лица того же Николая Голдена похожа на «гимн»:
Можно, конечно, и культом личности это называть, а можно и – доверием народа. В любом случае такое отношение к себе людей надо заслужить. С должностью оно не дается.
К Славскому обращались хоть по производственной нужде, хоть по своей личной. Сегодня это кажется удивительным, однако даже от мелочей Ефим Великий не отмахивался, не переводил стрелки на помощников, заместителей или вообще в никуда, как позже повелось у большого начальства. У Славского все решалось немедленно и по справедливости: к нему обратились, он тотчас же и решал.
Свидетельств о том, как решал вопросы Ефим Павлович и как он относился к людям, осталось немало. Вот еще одно из них, относящееся к концу ноября 1941‐го. Вспоминает уроженец Каменск-Уральского, металлург и изобретатель Яков Рояк, в войну подростком работавший на УАЗе: «Дети в школах падали в голодные обмороки. Тогда две учительницы пошли на прием к Славскому. Понятно, сколько у него было забот и хлопот. Он мог бы сказать – есть ГОРОНО, я при чем тут? Но он внимательно выслушал учительниц и сказал: «Решим эту проблему». И ведь он решил: организовал подсобные хозяйства, подобрав для этого окрестные колхозы и совхозы. В итоге во время всей войны 6500 детей Каменск-Уральска получали бесплатный обед. И мы даже в каникулы ходили в школу на всякие мероприятия, чтобы покушать. И рабочим за вредное производство каждый день выдавали бутылку свежего молока. А еще приказал, когда в столовой чистили картошку, не выкидывать срезанное, а всем семейным людям на пустырях, которые были возле ТЭЦ сажать очистки и глазки на выделенных каждой семье сотках. Землю перед этим вспахивали заводским трактором. Мало того, Славский организовал доппитание еще и в городских больницах. Никто у него за это не спрашивал, а могли наоборот еще и голову снести» [128].
Последнее у сегодняшнего читателя может вызвать недоумение: за что «голову снести»? Дело в том, что инструкции Госкомитета обороны строго-настрого заказывали перераспределять рабочую «пайку» на лиц, не занятых непосредственно в оборонном производстве. И голодные дети не были исключением.
Пока подсобные хозяйства не начали давать урожай, Славский смог как-то договорится о поступлении в Каменск внефондовых продуктов питания. Резон у него был простой, но железный: рабочие недоедают, потому что несут часть своей пайки своим и соседским детям.
Примечательно, что через год подсобные хозяйства УАЗа смогли не только кормить всех городских детей и обеспечивать дополнительное питание заводчанам, но и поставлять продукты государству!
И это тоже характернейшая черта Ефима Павловича как руководителя: и в дальнейшем он всегда брал производственные задачи максимально широко, по-хозяйски и по-государственному. Не ограничиваясь узкой задачей плана выпуска продукции, сразу же вникал в жизненные проблемы людей, решал на годы вперед «попутные» задачи других направлений, которые ему никто не вменял в обязанность решать.
Удивительно, но в середине войны завод под руководством Славского смог откликнуться на нужду городских школ в… школьных принадлежностях. А именно из сверхпланового «крылатого металла» изготовить алюминиевые чернильницы. Наверное, больше нигде в мире во время «войны крыльев» ничего подобного не делали…
Еще несколько штрихов в этом ключе: в 1942 году в городе усилиями Славского при заводе был открыт техникум. А в январе сорок третьего – в самый разгар Сталинградской битвы, когда судьба страны висела на волоске, – в Каменске-Уральском при содействии директора завода открылась… детская музыкальная школа. По местной легенде, в эту школу Ефим Павлович даже передал пианино своей дочери. А в 1944‐м начал строиться ДК УАЗа – до сих пор самое красивое здание в городе. Его проект Ефим Павлович годом ранее заказал заслуженному архитектору РСФСР из Свердловска Владимиру Емельянову.
У Славского была и другая потрясающая способность – договариваться с начальством, убеждать его. В войну это играло, конечно, особую роль. Для увеличения выплавки алюминия нужно было больше и больше бокситов. Освоение близлежащего Соколовского месторождения дало весомую их прибавку. Тормозила лишь транспортировка руды до завода.
Из воспоминаний Е.П. Славского: «Помню, как мы тогда лошадьми руду возили. На таратайке – тонну. Это много – тонна! Ну, сколько же этой ерунды на лошади-то навозишь? (…)
Наш шеф Микоян два-три раза принимал меня. Он отвечал за материальное обеспечение фронта и за цветную металлургию и здорово мне помогал: все подписывал, чтобы подкармливать людей, давал безнормативный хлеб. Когда я ходил на прием к Микояну, всегда брал с собой миллиметровку, на которой чертил график, где показывал, как я наращиваю производственные мощности. Когда началась война, Уральский завод выпускал 20 тысяч тонн алюминия, а к концу своей деятельности я довел эту цифру до 75 тысяч тонн. Микоян видел все это на графике и очень радовался» [85. С. 22].
Далее Славский вспоминает, что однажды пришел к Микояну, чтобы попросить у него для перевозки руды на завод двадцать «студебекеров» – американских грузовиков, которые поставляли для фронта по ленд-лизу. Ломако его отговаривал от этой затеи: мол, ничего не выйдет – только рассердишь наркома: «Его же Сталин прямо лупит за снабжение армии». Но Славский решил дерзнуть: «Действительно, когда дело в разговоре дошло до студебекеров, которых никто из гражданских не имел, он мне категорично: «Нэт машин, дирэктор!»
Я требую, а он нервничает. Возьмет в руку карандаши, перебирает их все время, а потом бросает. Нервный очень был. Страшная нагрузка, чудовищная! Я говорю: «Анастас Иванович! Ну, поймите, я не могу столько дать алюминия. Ведь руды же с севера мне поставляют сколько? А тут дома, рядом с заводом руда, а я – на лошадях. Ну разве я смогу с лошадьми алюминия столько дать?» А он говорит: «Дирэктор, ты русский язык понимаешь? – а сам – с акцентом. – Нэт машин». Бросил карандаши и побежал. Прием был окончен».
Но на этом история не завершилась. Видимо, все же запала Анастасу Ивановичу в душу настоятельная просьба уральского директора. Ефим Павлович описывает неожиданную развязку с юмором и известной долей гордости:
Новые участки в электролизном цехе УАЗа в 1942 году вводились один за другим, а глинозема для них не хватало. С севера эшелонам с бокситом было непросто пробиваться через узловые железнодорожные станции – ведь основной поток поездов с грузами для фронта шел на запад. Тогда Славский решил разрабатывать близлежащие «соколовские залежи», о которых ему упоминал покойный директор Богданчиков.
Хотя они были бедноваты оксидом алюминия, но зато под боком у завода. Сперва попытались доставать руду шахтным способом, но это оказалось слишком опасно. Весь «горизонт» лежал на «плывунах» – сильно обводненном грунте, который легко мог засыпать людей в шахте – однажды так чуть и не вышло. (Позже Ефим Павлович столкнется с подобной проблемой уже в атомной отрасли при разработке уранового месторождения в Учкудуке.)
Тогда решили брать бокситы «сверху» – экскаватором из открытого карьера. Но и такая разработка таила в себе опасности. Не все из них были понятны сразу. Об одном таком случае красочно повествует цитированный выше Николай Голден:
«Экскаватор добычной дергается весь, трясется, как паралитик, ходуном ходит: грунт обводненный. Как-то раз прямо на глазах у людей этот экскаватор вдруг закачался, накренился, заскользил и – на тебе! – упал набок…
О таком происшествии, конечно, тут же по телефону доложили директору завода Славскому. Ефим Палыч – фуфайку на себя! Шапку – в охапку! И – бегом на дрезину! (…)
Тем временем рудничные попробовали своими силами дело поправить. Они подогнали сорокапятитонный кран, чтобы поднять экскаватор, но так неудачно в спешке застропили, что и кран свалился тут же. Тогда пригнали на подмогу паровоз, чтобы растащить буксиром павшую технику. Но и паровоз с рельсов сдернули. Известное дело, мертвый груз разве можно цеплять? Словом, все застопорилось…
Когда директор на дрезине-то прилетел, у бокситового карьера народу изрядно уже собралось: и рудничные, и деревенские.
Голос у Славского зычный:
– Фронт! – кричит. – Нельзя подводить фронт!..
Ну, а как быть?! Боксит теперь взять невозможно. И кранов таких у нас больше нет. И в радиусе пятидесяти километров – тоже нигде нету» [51. С. 50].
В такой ситуации немудрено растеряться, «сдрейфить»: дело-то подсудное: уронить разом в карьер столько техники! А по военному времени и под диверсию можно подвести… Но Ефим Павлович в таких ситуациях не терялся и не дрейфил. А, наоборот, обретал невиданную «руководящую силу». По свидетельству Голдена, он немедленно разослал гонцов во все окрестные деревни (Соколовку, Бурнино, Кодинки, Колчедан, Черноскутово) с призывом все бросать и идти на помощь всем миром. И его послушались! Явились не только остававшиеся еще мужики, но и бабы, подростки, старики – не меньше тысячи человек!
Одни откручивали крановую стрелу, другие снимали с крана и экскаватора все, что можно снять для облегчения; третьи привязывали канаты к упавшей технике, пропуская их наверху через телеграфные столбы, как через блоки, четвертые придумывали рычаги для подъема. Славский перебегал между группами работавших, подсказывая, как лучше и что делать.
А когда дошло до вытягивания, директор вместе со всеми схватился за канат с зычным командным ревом «Навались, ребята!»
«Теперь и поверить-то невозможно, а ведь подняли эту громаду – кран! – вспоминает Николай Голден. – У некоторых даже слезы потекли. От натуги, видимо. Но как поставили площадку крана на ноги, тут же и стрелу к месту подтянули, и остальные детали подволокли. Целый день убивались там люди. Наконец собрали все, починили. И к вечеру этим краном с помощью опять же всего народа поставили на рельсы паровоз и подняли экскаватор. (…) И руда пошла на завод».
Поистине здесь сплелись воедино характер Ефима Павловича с силой его воздействия на людей и характер самого нашего народа. Народа, который может горы свернуть, если перед ним поставлена ясная цель, а впереди – «командир», вдохновляющий на подвиг личным примером. Много ли таких было в позднейшей нашей истории? Вопрос риторический.
До января 1943 года УАЗ оставался единственным в СССР производителем алюминия и силумина. Но и в 1944 году он обеспечивал 87 % общесоюзной плавки. В качестве неосновного производства здесь изготавливали алюминиевые трубы для танков, патронную ленту, артиллерийские гильзы.
Следующим трудовым подвигом после запуска обновленного УАЗа в Каменске-Уральском стало введение в строй второй очереди завода. Уже в июле 1942‐го она выдала первый металл. Четыре года перед войной возводили 1‐й глиноземный цех УАЗа. А 2‐й глиноземный во время войны построили за 10 месяцев! Фундаменты закладывали на морозе. Грунт приходилось рвать взрывчаткой. Опалубку заливали бетоном, а тот без подогрева не «схватывался». Люди трудились на холоде в мокрой скудной одежде, заболевали, попадали в госпиталь.
В самый сложный, переломный момент на УАЗ прибыл нарком Ломако, собравший срочное совещание в кабинете у Славского. Несколько заводских руководителей среднего звена, высказавших вслух неверие в сдачу второй очереди к установленным ГКО срокам, тут же, в кабинете, были определены в штрафбат и выведены под конвоем. Жесткое было время!
В итоге, покумекав и напрягшись, вторую очередь сдали досрочно.
Еще одним – без всякого преувеличения – подвигом стало расширение Красногорской ТЭЦ в 1942–1943 годах. К началу войны мощность станции составляла всего 50 тысяч кВт. Заработавшие зимой сорок первого заводы требовали электроэнергии в несколько раз больше. Фактически предстояло возвести новую ТЭЦ. На ее строительстве круглосуточно «пахали» почти 3000 рабочих. Сюда прибыли специалисты из всего Союза: из Мосэнерго и Ленэнерго, Днепроэнерго, Донбассэнерго, Сталинградэнерго. Первые три котла из девяти монтировали зимой сорок второго в здании без крыши – под вьюгой. Прямо на стройплощадке удалось наладить изготовление новаторских прямоточных котлов по проекту профессора Леонида Рамзина. К слову, сконструировал он их в середине 1930‐х, находясь в заключении в первой советской «шарашке» – «ОКБ прямоточного котлостроения» в составе 9‐го управления ГПУ.
Шесть рамзинских котлов, давших рабочий пар в 1943‐м, обеспечили бесперебойное снабжение УАЗа и других оборонных заводов Каменска-Уральского и Свердловской области. На Красногорской ТЭЦ впервые в СССР были установлены турбогенераторы на 50 мегаватт. Котлы смонтировали за два с половиной месяца вместо полугода, как до войны. А крупные турбогенераторы – за месяц, впятеро быстрее, чем в мирное время!
В итоге к 1944‐му станция достигла мощности 250 тысяч кВт, став крупнейшей теплоэлектроцентралью в стране. Первого апреля 1945 года КТЭЦ наградили орденом Ленина.
Перед этим указом Президиума Верховного Совета СССР от 23 февраля 1945 года «За успешное выполнение правительственного задания по снабжению алюминием и алюминиевыми сплавами авиационной и танковой промышленности» орденом Ленина был награжден и Уральский алюминиевый завод. А его директор Ефим Павлович Славский получил за свою военную алюминиевую эпопею еще два ордена Ленина.
Такой же награды удостоились руководители пяти лучших «гвардейских бригад» электролизного цеха, которые выплавили алюминия на 4500 боевых самолетов. Более 8000 заводчан УАЗа были награждены медалью «За доблестный труд во время Великой Отечественной войны».
Всего за время войны Уральский алюминиевый завод произвел 244 441 тонну алюминия, 11 139 тонн кремния, 79 646 тонн силумина и 495 197 тонн глинозема. Но выполнения и перевыполнения планов этим «стальным» людям было мало. В заводском музее хранится телеграмма за подписью Верховного Главнокомандующего:
«Прошу передать рабочим и работницам вашего завода, собравшим два миллиона двести пятьдесят восемь тысяч рублей на строительство эскадрильи истребителей «Уральский алюминщик», мой братский привет и благодарность Красной Армии.
СТАЛИН».
Тяжелейшая война подходила к долгожданной и великой Победе. А Ефима Павловича ждала новая и совершенно нежданная для него стезя.
Ввоспоминаниях Ефима Павловича, как мы уже заметили, встречаются лакуны и некоторые странные датировки, не совпадающие с его же воспоминаниями или с документально установленными фактами. Они противоречиво перетекали в различные книги воспоминаний о нем и в биографические очерки.
«Errare humanum est» – «Человеку свойственно ошибаться», как говорили древние римляне. Впрочем, иногда установить истину стопроцентно представляется затруднительным. Хотя бы ввиду секретности темы, которая поглотила, буквально затянула в себя Славского сразу после войны. После или во время войны?
Если верить стопроцентно воспоминаниям Славского и некоторым другим высказываниям, то выходит некоторая «закавыка». По логике, во время войны Славский еще не должен был бы никак касаться Атомного проекта и его научного руководителя: ему не до того было – алюминий фронту давал. Однако, по некоторым данным, это знакомство произошло вроде как еще в 1943‐м.
«Поворотный момент в судьбе инженера-металлурга Е.П. Славского наступил, когда для сборки атомного реактора в большом количестве понадобился графит повышенной чистоты. И в 1943 году специалист по производству графитовой электродной массы Ефим Павлович Славский знакомится с Игорем Васильевичем Курчатовым. Как рассказывал сам Ефим Павлович, он тогда и малейшего представления не имел, зачем Курчатову чистейший графит. Все попытки получить графит необходимого качества долгое время заканчивались неудачно», – пишет, например, в сборнике, посвященном 120‐летнему юбилею Е.П. Славского начальник отдела развития мощностей 1‐го Главного управления Минсредмаша Николай Петрухин [103. С. 128].
Возможна ли была встреча Славского с Курчатовым посередине войны? В сорок третьем Ефим Павлович в должности директора Уральского алюминиевого завода полностью выкладывался, чтобы повысить выход крылатого металла. На УАЗе графитовые электроды из нефтяного кокса производились и активно использовались в качестве катодов электролиза в электропечах. Их достоинством были малое электрическое сопротивление и химическая инертность. Во всяком случае, при электролизе алюминия температура не превышала 1200° и большие или меньшие примеси серы, а также других веществ не играли особой роли. Эта техническая деталь, однако, станет принципиальной впоследствии.
Вспоминает Е.П. Славский: «Вскоре мне Ломако говорит: «Слушай, ты знаешь Бороду?» – так величали Игоря Васильевича после того, как он отрастил себе бороду. «Нет, – отвечаю, – не знаю». – «Ты с ним, ради бога, поскорей познакомься. Мы должны сделать для него чистый графит. Эта «Борода» нас в гроб загонит!» [85. С. 26].
Здесь стоит заметить, что в то время, как все сотрудники Игоря Васильевича звали его за глаза «Бородой», начальник ПГУ Борис Львович Ванников за это украшение лица, разумеется в шутку, именовал Курчатова «Козлом».
«Оказывается, из нашей электродной массы решили делать для атомных котлов графит необычайной чистоты. Именно такой графит нужен был для реактора Курчатова, – рассказывал Славский Р.В. Кузнецовой. – Нужной чистоты, о которой мы, кстати, и понятия не имели, и в помине не могло быть в этой грубой массе, из которой делались электроды для алюминия, а в природе он существует в ничтожно малых величинах. Предъявлялись претензии и к форме графита тоже. Графит для атомного реактора нужен был чистейший в качестве замедлителя, а его не было.
Тогда я ещё работал в цветной металлургии и, будучи там уже около двух лет, занимался изготовлением этого чистого графита из анодной массы для атомных реакторов. Тогда-то я и познакомился с Игорем Васильевичем. Было это еще в 1943 году. Я в этом деле «ни ухом, ни рылом», не понимал ничего».
В этих воспоминаниях Славского четко звучит: «В 1943 году». Хотя, судя по некоторым другим воспоминаниям, которые мы приведем ниже, можно подумать, что речь все-таки идет о 1945‐м, когда Ефим Павлович вернулся с Урала в Москву.
Мог ли Славский, как он говорит в этом фрагменте, заниматься изготовлением чистого графита «около двух лет», то есть с сорок третьего, в Каменске-Уральском? А при этом еще знать, что этот графит нужен как замедлитель для атомных реакторов? То есть возможно ли, что Курчатов уже тогда сообщил уральскому директору, с которым только познакомился, столь секретные сведения? Очень маловероятно. Скорее всего, Ефим Павлович «отнес» более поздние свои познания и сами эти занятия к военным годам.
Послушаем, что вспоминает академик Анатолий Александров: «В это время (в 1942 году. –
Мы не раз обсуждали этот вопрос, и не оказалось неожиданностью, когда Курчатов получил письмо от Флёрова по этому вопросу. В середине 1942 года Флёров об этом написал и Сталину» [103. С. 35].
Здесь необходимо прервать воспоминания Александрова небольшим историческим экскурсом. 28‐летний физик Георгий Флёров, находящийся в тот момент в действующей армии, своими письмами о возможной разработке на Западе атомного оружия буквально засыпал всех знакомых коллег-физиков, включая Курчатова, своего учителя Иоффе, а также госинстанции в лице, например, уполномоченного по науке в ГКО Сергея Кафтанова. Написал он напоследок, вроде бы, «вождю народов». Распространенный в литературе миф приписывает этому последнему письму решающую роль в открытии советского атомного проекта. Что, конечно, не соответствует действительности. Решение было принято на основании суммы фактов, в частности данных разведки, и коллективных усилий многих действующих лиц.
Неизвестно, читал ли Сталин письмо самого Флёрова, да и было ли оно вообще? Оригинала-то нет.
Скажем, ветеран атомной отрасли, историк, автор проекта «История атомной промышленности» Геннадий Понятнов считает, что это легендарное письмо придумали и написали гораздо позже. Как Геннадий Георгиевич утверждал автору этой книги, о существовании письма Флёрова ничего не знал и Ефим Павлович Славский. И очень негодовал по поводу версии о его решающем значении для развития атомной программы в СССР.
К Атомному проекту (его вначале называли «урановым») на самом деле начали подходить в 1940‐м (работы по делению ядра в СССР стартовали еще раньше – в 1920‐х годах. А исток его в России надо отсчитывать с дореволюционного времени – с Радиевой комиссии академика Владимира Вернадского, основанной при Академии наук 1910 году). Однако практическое продвижение работ до 1942 года не шло: никто из наших физиков, включая «папу Иоффе» и будущих «столпов» Атомного проекта, не верил в осуществимость «приручения» энергии атомного ядра – ни в гражданской, ни в военной сфере. И только растущий вал технических данных от немецкого физика, участника американского атомного Манхэттенского проекта Клауса Фукса, которые он передавал СССР, можно сказать, «онлайн», и другие разведанные, ясно свидетельствовавшие о том, что Британия и США работают над атомной бомбой, заставили Берию и Сталина развернуться лицом к проблеме. Несмотря на тяжелейшее военное положение.
Стартом советского Атомного проекта принято считать 28 сентября 1942 года, когда вышло распоряжение ГКО № 2352сс «Об организации работ по урану». В любом случае Георгия Флёрова как одного из самых продвинутых на тот момент физиков-ядерщиков по настоянию Курчатова отозвали из армии и привлекли к участию в Атомном проекте.
Но вернемся к воспоминаниям академика Александрова:
С фронта и со всех концов Союза были направлены в распоряжение Игоря Васильевича многие его бывшие сотрудники и специалисты из других организаций. Группа сотрудников Физтеха в Ленинграде начала готовить к отправке имущество ядерных лабораторий. Были направлены группы геологов на поиски урановых месторождений. В Радиевом институте под руководством академика В.Г. Хлопина развивались работы по радиохимии урана. В Москве вместо временного пристанища в Пыжевском переулке стал создаваться под скромным названием «Лаборатория измерительных приборов Академии наук – ЛИПАН» крупный институт, теперешний Институт атомной энергии имени И.В. Курчатова» [103. С. 35–36].
В воспоминаниях Александрова есть любопытное свидетельство, касающееся напрямую Славского:
Принципиальное значение графита действительно определилось летом сорок третьего. Оно было обусловлено типом сборки будущего атомного реактора, или «котла», как его тогда называли. А именно что будет замедлителем нейтронов, тяжелая вода или графит. Первый вариант казался поначалу предпочтительным: требовалось около 20 тонн тяжелой воды и всего 2 тонны неочищенного урана. Как было известно из данных разведки, по этому пути пошли сперва в США, пытались идти и немцы. Однако при ближайшем рассмотрении добывать тяжелую воду оказалось мучительно долго и сложно. А тогда, в 1945‐м (в отличие от американцев), попросту и негде: первый «тяжеловодный» завод в таджикском Чирчике, спроектированный в АН СССР и заложенный в 1944‐м, был очень далек от завершения: не хватало знаний, специалистов.
А графит какой-никакой в стране выпускали. Поэтому Курчатов остановился на уран-графитовой схеме, написав об этом в докладе наркому химической промышленности и заместителю председателя Совета народных комиссаров М.Г. Первухину, которому поручили курировать Атомный проект. Перед этим «Бороде» пришлось выдержать весьма ожесточенную полемику с физиком, будущим академиком Абрамом Алихановым, работавшим сперва в курчатовской Лаборатории № 2. Тот настаивал на тяжелой воде как замедлителе. Свой вариант атомного реактора на тяжелой воде он реализовал в 1949 году в Теплотехнической лаборатории. Тритий для водородной бомбы наработали в тяжеловодном реакторе.
По предварительной оценке требовалось добыть ни много ни мало – 50—100 тонн урана и изготовить 500—1000 тонн сверхчистого графита! Задача поистине фантастическая, учитывая полное отсутствие в воющей стране и того и другого, а также технологий, с помощью которых все это нужно было сделать.
Мог ли Курчатов с ведома Берии (а как иначе?) уже на этом этапе обратиться к уральскому директору – «асу» по цветным металлам – с целью наладить выпуск чистого графита на УАЗе? В этом, увы, можно сильно усомнится. Хотя бы потому, что Славский был практик, а «графитовая проблема» требовала сперва серьезной научной проработки. Об этом свидетельствует, например, совсекретное письмо Петра Ломако от 22 февраля 1945 года заместителю Берии генерал-майору Василию Махнёву, назначенному секретарем Спецкомитета при СНК СССР. В нем, в частности, говорится: «Графитированные электроды высокой чистоты (содержание золы не более 0,04 %) по техническим условиям Лаборатории № 2 Академии наук СССР электродными заводами Наркомцветмета до настоящего времени не изготавливались. Для организации производства таких изделий необходимо предварительно провести лабораторные научно-исследовательские и заводские опытные работы по изучению и подбору сырья, технологии и оборудованию. Эти работы Наркомцветметом поручаются Московскому электродному заводу».
То есть никаких работ по чистому графиту на Урале или где-либо еще в Советском Союзе до 1945 года не велось. А значит, и «воспоминания» об этом Славского и «свидетельство» Александрова (а следом за ними – Николая Петрухина) можно отнести к области забывчивости, фантазии… или уж неизвестно чего. Кстати, вышецитируемый отрывок из воспоминаний академика Александрова страдает и другими неточностями, что сильно «подмывает» их бесспорность. Например, ни Б.Л. Ванников, ни В.А. Малышев в 1943‐м никакого отношения к атомному проекту еще не имели.
Как бы то ни было, Е.П. Славский, наряду с другими мощными государственными фигурами, оказался привлечен к советской атомной программе на ее ранней стадии. На таких «перепутьях судеб» всегда остается множество вопросов без ответов. Почему Славский, который не физик и не химик? Мало ли оставалось даже во время войны талантливых дипломированных и «остепененных» физхимиков, при этом еще знающих толк в металлургии, непосредственно специалистов по графиту? Ведь речь-то шла не просто об ответственном производственном участке, а о секретнейшем «урановом проекте». Кто «двинул» его туда? Ломако? Но он, скорее всего, выступил «передаточным звеном». Опять «таинственный покровитель»? С большими усами и трубкой в прокуренных зубах? Ответа нет.
Где именно состоялась первая встреча Славского и Курчатова мы не знаем. Главное, что Ефим Павлович был введен в круг непосредственных реализаторов Атомного проекта. И свою работу по нему начал в Москве, куда в конце победного года переехал с женой и двумя дочерьми, поселившись сперва в «цветметовском» доме на Садовом кольце напротив Курского вокзала.
Можно представить себе недоумение самого Ефима Павловича, инженеров и лаборантов Московского электродного завода, выделенных в особую (и, конечно же, секретную!) группу, озадаченную получением незнамо для чего сверхчистого графита. Да еще какого «сверх»! Скажем, примесь бора не должна была превышать миллионных долей, то же – с серой, при этом «зольность» (отношение веса золы, остающейся после полного сжигания графита к его начальному весу) – четырех сотых процента.
Когда на заводе увидели техническое задание на графит с такими параметрами, то протерли глаза, не веря: казалось, что машинистка случайно напечатала лишние нули после запятой.
Между тем Атомный проект энергией Курчатова двигался вперед. Хотя и не так быстро, как хотелось бы: правительство и сам Сталин, понимая важность создания «урановой бомбы», еще не представляли до конца степени продвижения аналогичного проекта в США и тот цейтнот, в котором вскоре окажется Советский Союз. Надо помнить, что шла тяжелейшая война, полстраны лежало в руинах.
Академик, геолог Александр Ферсман, работавший еще в конце 1920‐х на единственном в стране урановом месторождении Тюя-Муюн в Узбекистане, открытом до революции, взялся было доказывать Берии, что богатые залежи урана найти практически невозможно – это рассеянный в природе элемент. На что Лаврентий Павлович, по легенде, спокойно возразил: «Партия прикажет – найдешь».
Совсекретное постановление Госкомитета обороны от 8 апреля 1944 года № 7102сс/ов «О развитии производства урана» предписывало начальнику Главредмета А. Крылову и директору Гиредмета А. Зефирову в течение года обеспечить производство на опытной установке 500 килораммов металлического урана, а всем геологическим организациям немедленно приступить к поискам урановых месторождений. Специальные отряды и партии геологов разлетелись по всей стране, включая только что освобожденные области.
И не только в нашей стране. «Прощупывать» землю на предмет урана, или, как его называли в секретной переписке, «руды А-9», начали в советской зоне оккупации в Северном Иране и в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая.
Физики же работали своим чередом. Уже в декабре 1943‐го был произведен первый килограмм металлического урана в слитке.
Секретные атомные работы велись тогда в большой брезентовой палатке, разбитой на пустыре – площадке, выделенной курчатовской лаборатории между подмосковными деревнями Щукино и Покровское-Стрешнево. Рядом на основе недостроенного здания Всесоюзного института экспериментальной медицины начало возводиться специальное здание по проекту известного архитектора А.В. Щусева.
«Урановая гонка» в СССР – с усиленными поисками этого металла по всей стране, вывозом его из Восточной Германии, Чехословакии, Болгарии, Венгрии – многократно описана – и это была жаркая битва! Но тогда она не касалась напрямую нашего героя.
А вот «номер два» в эпопее создания первого реактора – сверхчистый графит – подступил ему, можно сказать, как нож под горло.
Вот как вспоминает о новом суровом испытании сам Ефим Славский. При этом, заметим, опять умалчивая про какие-нибудь работы по графитовой теме во время войны на Урале. Однако уже точно зная, для чего нужен особый графит: «Наркомат наш вернулся в Москву. Я в том же качестве – заместитель наркома и начальник главка алюминиево-магниевой электродной промышленности. Проработал год. Об атомной энергии, я тогда честно не имел никакого понятия. Мои знания о ней исчерпывались знакомством с двумя статьями академика И.Е. Тамма, притом в 1945 году я был чрезвычайно поражён, так как в них сообщалось о делении атома. К тому времени
Московский электродный завод (МЭЗ), старейшее в стране подобное предприятие, был построен в районе Соколиной Горы еще в 1933‐м для выпуска изделий из графита. Основную долю продукции составляли сварочные электроды. В связи с задачей получения сверхчистого графита требовалось выявить закономерности, связывающие режим пиролиза с качеством тяжелых пиролизных смол и далее – с качеством получаемого из них кокса.
Для этого совместно с работниками московского завода «Нефтегаз» велись интенсивные лабораторные исследования, которые затем проверяли на промышленной пирогенной трубчатой установке. Научной стороной занимались сотрудники секретной курчатовской Лаборатории № 2 В.В. Гончаров и Н.Ф. Правдюк.
Зачем именно нужен такой суперчистый графит, на заводе никто не знал, пошли даже слухи, что речь идет о создании искусственных алмазов, над чем Курчатов сильно посмеялся.
Но в целом было не до смеха – ведь к этому времени две атомные бомбы, выпавшие из люков американских бомбардировщиков, испепелили Хиросиму и Нагасаки. Угрожающий намек бывших союзников Москве был очень «толстым».
Через одиннадцать дней после последней американской атомной бомбардировки – 20 августа 1945 года – И.В. Сталин подписал знаменитое постановление ГКО № 9887 «О Специальном Комитете при ГКО». Эту дату официально принято считать рождением отечественной атомной промышленности. Хотя рождение государственного Атомного проекта, как уже говорилось, произошло тремя годами ранее.
Специальному комитету было поручено руководить всеми работами по атомной энергии. Председателем стал нарком внутренних дел и зампред СНК Лаврентий Берия (он и ранее по распоряжению Сталина курировал работу Курчатова). В качестве рабочего органа Спецкомитета сформировали Первое Главное управление (ПГУ) при СНК СССР под начальством Бориса Ванникова.
Этот орган, зародыш будущего Министерства среднего машиностроения, был наделен совершенно особыми полномочиями – фактически становился «государством в государстве». Например, ПГУ могло начинать любую стройку или сооружение без всяких предварительных смет и согласования с другими органами власти. Финансирование, в том числе и капитального строительства, проводилось напрямую через Госбанк, минуя финансовые ведомства. При этом в банковских счетах не указывалось фактическое назначение произведенных работ. Для занятых в Атомном проекте устанавливались особое снабжение, транспортный приоритет.
Но и спрос был чрезвычайно жестким. Из Кремля и с Лубянки на Курчатова ежедневно давили со сроками. Да и сам Игорь Васильевич прекрасно понимал, каковы ставки в начавшейся «атомной гонке». И хотя умел быть хладнокровным и юморить даже в самые тяжелые моменты, нервное напряжение, подобно электротоку высокого напряжения, регулярно пробегало через него на всех участников проекта. «Борода» еще умел в какой-то степени «понижать» это напряжение, как хороший трансформатор.
Ефим Павлович Славский оказался в какой-то момент очень важным сотрудником, а позже и соратником Курчатова. Он ежедневно мотался в «красный дом» на Ходынке, напротив которого в большой госпитальной палатке с хитрыми приборами колдовали курчатовские физики, а порой и сам «Борода». А потом мчался на свой электродный завод в Лефортово. Там экстренно был построен специальный цех под сверхчистый графит, смонтирована установка для измерения сечения захвата нейтронов полученными графитовыми образцами.
Поначалу ничего не получалось – нервотрепка нарастала. Усиливалась она и тем обстоятельством, что с очисткой урана была похожая «петрушка». Но вот, наконец, на МЭЗе из печи вроде бы вышел искомый материал. Кто-то сгоряча доложил об успехе «наверх». И… не тут-то было!
Славский вспоминал: «Вроде всё нормально. Однако первые исследования, проведенные физиками, показали его (графита. –
Об этом драматичном моменте Славский с явным «холодком» от пережитого вспоминал и через многие годы. Его «орденоносность» и прежние заслуги могли оказаться бессильны перед срывом (да еще как бы и с обманом!) важнейшего госзадания.
Но Берия при всей его брутальной жесткости отнюдь не был дураком. И, не разбираясь в научных тонкостях, в людях понимал хорошо. Недаром прозвал Славского «наш орол». Присутствовавший на этом «разборе полетов» нарком химической промышленности Михаил Первухин не понаслышке знал об исключительной трудности получения графита с заданными характеристиками. Вместе с деловыми объяснениями Курчатова это перевело «расстрельный» характер разбирательства в деловое русло.
Славский очень живо описал ту сцену:
«Стоим мы с Ломако в приемной, ожидаем, когда нас вызовут, и думаем: «Ну, вот и пришел всему конец… Что же нам будет?» Входим. Председатель Берия обращается к Маленкову… и говорит: «Георгий! Вот Ломако и Славский доложили и обещали, что они… сделают все, как нужно. Как думаете, согласимся?» Тот, а за ним и другие, кивнули: «Согласимся». И мы вышли с заседания с чувством, что заново родились. Как будто только что стояли на стуле с петлёй на шее, и осталось только выбить его из-под нас. А тут показалось, что петлю сняли, и мы пошли работать. Вот какой был режим и время. Но, в конечном счёте, графит начали производить, и на этом деле мы крепко сдружились с Игорем Васильевичем» [83. С. 236].
Кстати, впоследствии выяснилось, что сверхчистый советский графит, который все же удалось получить в октябре того же, победного 1945‐го и наработать потом в сотнях тонн, оказался по многим параметрам лучше американского.
«Научились мы делать чистый графит: всю эту массу мы с хлором замешивали, в аппаратной накаляли докрасна, посторонние примеси в соединении с хлором при высокой температуре становились летучими – вылетали. И мы стали получать чистый графит
Много лет спустя – на семидесятилетний юбилей в 1968‐м году – коллеги подарят Славскому два бокала из графита «атомной чистоты». «В память о том, как мы за него бились», – с благодарной гордостью подчеркивал глава Средмаша.
Начавшаяся тогда дружба с Славского с Курчатовым – совершенно особая, удивительная история. «Борода», обладая счастливым свойством характера легко сходиться с разными людьми, тем не менее выделял «ближний круг» именно друзей. И то, что в этот круг довольно быстро попал Славский, в некотором смысле достойно изумления. Очень уж разными они были людьми. Курчатов – по отцу из «личных» дворян, по матери из духовного сословия – рос в интеллигентной семье, читал с детства «умные книжки», учился в гимназии.
Славский же все детство и юность «крутил коровам хвосты», вкалывал на шахте и на заводе. Когда он махал шашкой, гоняя белых и «зеленых», Курчатов учился – еще при Врангеле – в Таврическом университете в Крыму, а затем – в Петроградском политехническом институте, став научным сотрудником и профессором. В партию вступил лишь в 1947 году. Он редко матерился и не любил повышать голос, в то время как Ефим Павлович частенько не отказывал себе ни в том ни в другом, особенно в состоянии возмущения.
В общем: профессор и будённовец! Условно, конечно: профессор был «народным» и озорным, будённовец – много знающим и умеющим инженером и руководителем. Но вот факт: находясь в сложно меняющейся субординации внутри Атомного проекта, они стали задушевными друзьями. Вместе рыбачили, «дружили семьями». Не только с огромным уважением, но и с какой-но нежностью относясь друг к другу.
Забегая вперед, отметим, что раннюю смерть Игоря Васильевича Ефим Павлович воспринял как личную трагедию. И редко мог потом вспоминать «Бороду» без слез, наворачивавшихся на глаза.
Говорят противоположности сходятся… Впрочем, в некоей сердцевине душ и характеров не были они столь уж противоположными. Объединял не «картинный», а глубинный патриотизм, служение Родине и народу делом – с полной самоотдачей и неистовой энергией. А еще, пожалуй, общее неиссякаемое чувство юмора, помогавшее в самых тяжелых ситуациях. Каждый при этом, кажется, «добирал» у другого нечто из жизненного опыта, знаний и умений, которых не было у него самого.
Между тем ядерные дела затягивали Славского все глубже, хотел он этого или не хотел. В то время личными желаниями не очень-то интересовались.
Девятого апреля 1946 года Е.П. Славский был назначен заместителем Б.Л. Ванникова – начальника Первого Главного управления – уже при Совете Министров СССР.
Но еще ранее произошла судьбоносная встреча со знакомым ему Авраамием Завенягиным. Ефим Павлович вспоминал ее в старости с отзвуком пережитого тогда немалого стресса:
«И.В. Курчатов поставил вопрос, что бы меня из цветной металлургии отправили работать в третью структуру ПГУ. Чем он занимался, для меня тайной не было. Просто не принято было болтать.
Через год вызывают меня в МВД – так тогда КГБ назывался. Руководил этим министерством Берия. Первым замом у него был А.П. Завенягин[1]. Я его хорошо знал. Вместе учились. Он моложе меня, а академию закончил раньше, потому что раньше начал учиться.
У меня задрожали ноги, может я сам того не ведая, натворил чего? Времена страшные, только что война кончилась. Сколько людей после таких вызовов пропадали бесследно, даже семья ничего не знала. Я никогда в МВД не был, так что мысленно с жизнью начал прощаться. Захожу в кабинет к Абраму Павловичу (Славский, недолго думая, переделал мудреное имя Авраамий на обиходное Абрам. –
Какие атомные дела, говорю, я же специалист по цветной металлургии, а в атоме ничего не соображаю. «Значит, будешь соображать, потому, что завтра или послезавтра выйдет постановление за подписью товарища Сталина, понятно?» Ну, чего же здесь не понять. «Но ты никому не говори об этом, всем кому надо сообщат без тебя».
Я от Завенягина вышел совершенно обалдевший. Представить себе трудно, как я себя чувствовал. Смертельно перепугался. Что я там буду делать, я ж там абсолютно ничего не понимаю. А мне уже за 40. Я никому ничего не говорю, жене не говорю. На третий день не выдержал и наркому своему Ломако признался. Тот экспансивный – вскипятился, вспылил и бросился к нашему шефу, к Микояну. «Вот товарища Славского, моего заместителя, забирают туда-то». А Микоян ему: «Нычего, нэ волнуйся, я в курсэ».
Мы успокоились. А через день пришло решение Сталина. Я к Микояну, а тот мне говорит: «Слушай, кто теперь пойдёт к товарищу Сталину, чтобы он отменил решение? Ничего, не беспокойся. Пойдёшь, поработаешь там годика два и вернёшься в свою цветную металлургию».
Я пошёл. И оказалась эта пара лет всей моей дальнейшей жизнью! Узнал я потом, что моё назначение было сделано по рекомендации Игоря Васильевича» [29. С. 10–11].
Понятно, что первые месяцы Славскому пришлось интенсивно вникать в абсолютно новое для него дело. Что, впрочем, было для него не впервой. Как и близко сходиться с новыми людьми.
«Итак, перешел я к Б.Л. Ванникову и 9 апреля 1946 года появился у него как его заместитель. Раньше, до назначения, я его не знал, а потом мы крепко сдружились. Во время войны Борис Львович был (да и теперь еще оставался) наркомом по боеприпасам. К сожалению, здоровьем слабоват был Борис Львович. По-видимому, сказались последствия репрессии накануне войны. Его тогда ведь лупили здорово», – добавляет между прочим Славский.
Тот эпизод с Борисом Ванниковым описан во всех его биографиях и превратился почти в анекдот. Хотя Борису Львовичу он вряд ли казался смешным. Его, работавшего с 1939 года наркомом по вооружению, 7 июня 1941 года арестовали как участника заговора военных. Вместе с генералами К.А. Мерецковым, Я.В. Смушкевичем, Г.М. Штерном, П.В. Рычаговым и многими другими. На допросах Ванникова пытались избиениями заставить оклеветать себя, на что он не пошел – выдержал «допросы с пристрастием». И был брошен в «одиночку» ожидать своей дальнейшей участи.
Но с началом войны – после первых хороших «трёпок» от немцев – Сталин вспомнил о нем и передал поручение разработать неотложные меры для увеличения производства вооружения. И вот Ванников, сидя в камере внутренней тюрьмы на Лубянке, составил план эвакуации предприятий оборонки на восток. Да такой дельный, что по распоряжению «вождя народов» его уже 20 июля освободили и привезли в Кремль. Сталин перед ним лично извинился за ошибку НКВД: «Подлецы оклеветали». И предложил пост уже не наркома вооружений, который успел занять 33‐летний директор ленинградского завода «Большевик» Дмитрий Устинов, а его зама.
В ответ Ванников, по легенде, горько посетовал: какой же авторитет будет у него в наркомате, как у вчерашнего заключенного, подозреваемого в шпионаже. На что Иосиф Виссарионович, по той же легенде, заверил Бориса Львовича, что об авторитете его позаботятся, добавив с «фирменным» сталинским юморком: «Нашел, понимаешь, время, когда сидеть!» В следующем году он получил первую звезду Героя Социалистического Труда.
Так что в сентябре 1941‐го Днепровский алюминиевый завод Славский эвакуировал на Урал по плану своего будущего начальника Ванникова, которого надолго пережил. Также почти всю жизнь пришлось работать ему с Дмитрием Устиновым, равным с ним по «министерскому», но обогнавшему по «высшеначальственному» стажу, статусу и количеству орденов Ленина. Оба стали главами суперзакрытых и тесно взаимодействующих «государств в государстве», но при этом отношения у них были отнюдь не простыми.
Так людские судьбы, переплетаясь с госзаданиями, проектами и «изделиями» в сложном борении властных интриг и личных отношений, рождали в итоге «букет» могущества советской страны, десятилетиями казавшегося нерушимо-монолитным.
Но вернёмся в 1946 год. Славский, по его словам, стал заместителем Ванникова по «диффузионным делам»[2].
Подчиненные его были, по его свидетельству, «кагэбэшники», один из которых все время твердил непонятное: «Осколки, осколки».
Пожалуй, впервые пришлось ему работать в таком режиме секретности. Ещё в 1943 году в Лаборатории № 2 ввели первые ограничения по допуску сотрудников внутрь тех или иных помещений. Степень «посвящения» определялась штампом в удостоверении: «якорь», «пятиконечная звезда», «треугольник». Все документы по Атомному проекту проходили под грифами «совершенно секретно» и «особой важности», а самые секретные шли под титулом «особая папка». Использовались условные словесные и цифровые шифры. Например, атомный реактор именовали «электролизером», слово «уран» заменяли на «кремний» или А-9, а сам Атомный проект шифровался как «Проблема № 1».
В документах особой секретности там, где речь шла об уране, его соединениях, плутонии, тяжелой воде, при машинопечати оставлялись пробелы, которые заполнялись от руки – часто самим Берией перед отправкой документов Сталину. Все документы по проекту перевозились фельдъегерской почтой.
Сверхсекретность была вполне оправданна: американцы хотя и не верили, что Россия сможет получить атомную бомбу раньше 1954 года, но уже в 1946‐м, при Трумэне, начали активно пытаться вызнать, что делают русские в этом направлении. Об этом докладывала наше контрразведка.
При разветвлении и масштабировании советского Атомного проекта в него вовлекалось все больше людей, институтов и предприятий. Свирепое засекречивание всего и вся, уменьшая возможность утечек, с одной стороны, с другой – часто тормозило межведомственную координацию по проекту, приводило к досадному непониманию специалистами друг друга. И с этим Славский вскоре столкнется, что называется, «в полный рост».
«Эти два месяца Завенягин и Ванников мне ничего не говорили, считали, что мне нельзя говорить этих секретов, несмотря на то, что я начальник, реакторы должен был строить и т. д. С тем, что произошло тогда на реакторе, даже мне не позволяли еще знакомиться. Игорь Васильевич мне первому сказал и показал, потому что я каждый день с ним тогда был» [85. С. 36].
Так что к лету того года Славский был в «урановый проект» в значительной степени посвящен. Позже он вспоминал: «Летом 1946 года уран был разведан в очень ограниченном количестве. Как его вывозили? У меня сохранились фотографии. На одной из них рабочие гонят ишаков… На каждом висят сумки, а в сумках – урановая руда. Хорошей считается руда, если в ней 0,1 % урана, остальное все – пустая порода. Представьте, сколько в одной сумке ишак привез урана!»
Сперва уран копали на руднике в Табошарах в Таджикистане, но его явно не хватало. Добытую примитивным способом руду перевозили на обогатительные фабрики, где поначалу «всухую» измельчали в шаровых мельницах, вручную загружали в химреакторы, обрабатывая содой или меланжем. Полученные растворы отстаивались потом в бетонированных ямах. Извлечение урана при такой «технологии» не превышало 35–40 % от и так небогатого его содержания в руде. С конца 1944 года на базе семи рудников и пяти заводов в Средней Азии начало создаваться мощное уранодобывающее предприятие с условным названием комбинат № 6. Возле Ленинабада (ныне Худжант) был построен поселок Чкаловск под гидрометаллургический завод, на котором начали перерабатываться урановую руду с нескольких месторождений.
В результате напряженной работы химики, задействованные в проекте, научились получать очищенную от примесей соль урана.
Загружать же в атомный реактор нужно было металлический уран – цилиндрические блочки в тонком герметичном «чехле» из алюминия. Этой технологией с 1943 года занимался Государственный институт редких металлов Наркомата цветных металлов – «родного» наркомата Славского. Решен этот вопрос был группой ученых под руководством Зинаиды Ершовой – ученицы Марии Кюри.
И тогда настал «выход» бывшего завода боеприпасов № 12 в подмосковной Электростали, получившего статус объекта высшей секретности. Там в течение 1946 года освоили промышленное производство металлического урана. В конце октября в результате восстановительных плавок закиси-окиси урана с металлическим кальцием были сделаны первые урановые «блочки» – цилиндры длиной около 15 сантиметров. Уран тогда поступал не из Средней Азии, а с разработок в Рудных горах Саксонии, в советской зоне оккупации. Радиоактивный металл в рамках проекта «Висмут» (так позже стало называться совместное предприятие СССР и ГДР) секретными авиарейсами доставляли в Москву.
Почти все оборудование было трофейным немецким, а руководил группой инженеров-разработчиков доктор Николай Вильгельмович Риль – уроженец Санкт-Петербурга и один из активных участников германского уранового проекта. Согласившись поехать со своей группой в СССР, чтобы помочь России догнать в атомном деле Америку, он стал в итоге Героем Социалистического Труда, лауреатом Сталинской премии, был награжден орденом Ленина, буквально осыпан подарками от Иосифа Виссарионовича. Вместе с ним реализовать советский Атомный проект помогали многие немецкие специалисты, которым в Союзе создали наилучшие условия труда и быта.
Все эти и многие другие составляющие сложнейшего комплекса работ, необходимые для создания бомбы, Ефим Павлович в качестве заместителя Ванникова «вбирал» в себя, постепенно начиная представлять как связанное целое, осваивая координацию и наладку будущей системы атомной промышленности.
Из данных разведки следовало, что американцы в Манхэттенском проекте использовали горизонтальный котел-реактор. По логике «цейтнота» нужно было следовать тем же путем, не «изобретая велосипед». Несколько таких вариантов котла и были предложены. И лишь выдающийся конструктор из Института химического машиностроения Николай Антонович Доллежаль, будучи абсолютным новичком в атомных делах, не побоялся «ереси» вертикальной конструкции. Его поддержали Курчатов и назначенный главным технологом будущего реактора 32‐летний сотрудник Лаборатории № 2 Владимир Меркин.
Дискуссии были жаркие – эти картины живо, хоть и с некоторым художественным преувеличением воспроизведены в теле-сериале «Бомба» Игоря Копылова.
В итоге 13 августа 1946 года Берия направил Сталину проект постановления Совмина СССР
Примечательно, что в этом «штурме» по инициативе Курчатова на первых порах участвовал и Славский в качестве «деятельного наблюдателя».
«В том же 1946 году в июле – августе под руководством Игоря Васильевича рассматривали мы, если можно так назвать, наши «проекты», три ватмана Доллежаль, Шолкович и Кондратский – каждый по своему ватману докладывал, что такое атомный реактор и какой надо строить», – рассказывал Ефим Павлович.
А далее происходит «проверка» Славского, возможно, решающая для его дальнейшей судьбы. Курчатов не моргнув глазом поручает ему выступить «экспертом»: послушав доводы и обоснования авторов проекта будущего реактора, выбрать наилучшие варианты. Трудно даже вообразить замешательство металлурга Славского от такого предложения «Бороды».
«Я ему (Курчатову) говорю: «Я ничего в реакторах не смыслю, я же специалист по алюминиевому литью». А он мне: «Все мы в чем-нибудь не специалисты, поработаешь и станешь специалистом, только не сразу, но когда-то надо же начинать. Так что начинай». И уехал куда-то».
Курчатов, разумеется, не рассчитывал на сколь-нибудь решающую «экспертизу» Ефима, но хотел получить «незамыленный» взгляд со стороны. А заодно и проверить техническую интуицию своего друга. И вот как это происходило по воспоминаниям Славского:
«На другой день собрались мы на Рязанском, в старом здании. Пришли все наши специалисты, Доллежаль, Александров и еще кто-то, человек двадцать, наверное. Стали рассматривать проекты, я сижу, слушаю. Слушал, слушал, начал задавать вопросы, смотрю, как на них реагируют присутствующие. Два дня рассматривали мы проекты, часов по двенадцать каждый день. Постепенно у меня начало складываться представление, что это за штука – ядерный реактор, «котел», как его тогда называли. Уже по тому, как рассказывали и отвечали разработчики, можно было понять степень проработанности проекта».
В итоге Славский, по его свидетельству, отобрал три варианта. На вопрос Курчатова, чем он руководствовался, Ефим Павлович честно признался, что выбрал те, которые меньше всего критиковали. «Игорь Васильевич рассмеялся: «Ну вот, а говорил, что не умеешь отбирать». Через некоторое время он вызывает меня и говорит: «Поздравляю, из трех тобой отобранных проектов два очень интересны, а один – пустышка. Иди отдыхай». Это означало, что надо идти продолжать заниматься другими делами» [89. С. 158].
Был в выборе конструкции первого промышленного реактора жестокий драматизм – на годы вперед, который не все тогда понимали. Принятая конструкция котла с прямоточным охлаждением водой из озера Кызыл-Таш (место уже было давно известно) и сбросом туда же и в реку Теча радиоактивных отходов «приговаривала» к долговременному радиоактивному заражению нижележащие вдоль реки деревеньки с их жителями и домашним скотом.
Думается, что главные вершители советского Атомного проекта, начиная с Курчатова, это понимали. Хотя и таили некоторые надежды на то, что озерная и речная вода сильно разбавит концентрацию радионуклидов. Но деваться в любом случае было некуда. Времени на сооружение и отработку более сложных схем с рециркуляцией и очисткой охлаждающей реактор воды (как это стали делать позже на АЭС), на строительство хранилищ ЯО у страны просто не было. В секретных сейфах Пентагона уже лежали карты с десятками городов СССР, намеченных к ядерной бомбардировке. Вопрос стоял о самом существовании нашей страны. Поэтому здоровьем и жизнью людей, которые будут воздвигать советскую «атомную крепость», жертвовали не колеблясь. Не говоря уже о природе. Такова была «цена вопроса», и знали ее лишь единицы. Включая Славского. Не слишком-то «атомных капитанов» беспокоила и судьба заключенных, без которых не обходилась тогда ни одна «ударная стройка». Ведь это был modus vivendi сталинской экономики.
Из-за чудовищной спешки все приходилось решать одновременно: составные части Атомного проекта, как железнодорожные составы, катились по разным колеям, часто опережая друг друга. На Урале уже вовсю кипела стройка под будущий реактор и остальные части ядерного цикла, как рассчитали его ученые «на бумаге», а в Москве еще только шел выбор типа «котла». Более того, на опытном курчатовском котле все никак не получалась цепная реакция деления ядер урана.
Долгожданный прорыв состоялся 25 декабря 1946 года. В него был посвящён и Славский, о чем он с гордостью упоминает выше: «Игорь Васильевич мне первому сказал и показал».
Курчатову с сотрудниками ЛИПАНа на первом советском экспериментальном уран-графитовом реакторе Ф-1 удалось впервые в нашей стране (с риском радиоактивного выброса) запустить и затормозить самоподдерживающуюся ядерную цепную реакцию.
«Звонит мне Игорь Васильевич: «Приезжай! У нас очень интересные дела!» Я приехал тут же. Он мне: «Пойдем в этот балаган». Ведет на реактор и заставляет ребят: «Ну-ка, давай демонстрировать!» Начинает регулирующий стержень поднимать – идет цепная реакция! Ребята устроили усилитель-хлопун, он трещит, как пулемет! Игорь Васильевич: «О! О! Пошло!» И продемонстрировал через хлопушки, как получаются нейтроны, как идет цепная реакция. Пустили практически реактор! Он радуется, и я вместе с ним. Игорь Васильевич предупредил: «Не говори никому
«Правильные» уран и графит наконец результативно встретились в русском исполнении! Энергия атомного ядра была принципиально приручена в СССР – пусть пока и в малом объеме. Берия лично приезжал проверить работу «котла», выдавшего первую отечественную атомную энергию, передал потом всем участникам поздравления от Сталина. Примечательно, что сама эта энергия для вождя народов, в отличие от Курчатова, сразу осознавшего перспективы атомной энергетики, была «побочкой».
Нужен был обещанный «Бородой» плутоний – элемент номер 94. Для начала хотя бы микрограммы, а не некие «флюиды» в растворах, которые видят приборы, а начальству и увидеть-то нельзя!
Такое «весовое» количество плутония было получено почти ровно через год после пуска атомного «котла» Ф-1. Глубокой ночью 18 декабря 1947‐го на опытно-производственной установке У-5 в секретном институте НИИ-9 («девятке») под руководством А.А. Бочвара молодые научные сотрудники Р.Е. Картушева, М.Е. Пожарская (Кривинская) с инженерами А.В. Елькиной и К.П. Луничкиной впервые выделили из облученного в атомном «котле» урана 73 микрограмма плутония.
Небесно-голубая капля в крохотной пробирке была цвета надежды. Она означала крупный успех и подтверждение идей Курчатова – ведь в Кремле не очень-то верили в этот «неземной» металл, которого нет в природе, – поэтому и решили запустить параллельный проект с диффузионным получением урана-235.
Но капля, как известно, камень точит. От этой капельки до первого слитка-королька весом в 8,7 грамма из первого промышленного реактора, а затем до наработанных килограммов «оружейного» плутония, ставших сердцем атомной бомбы, лежал еще немалый и тернистый путь.
«Изучение свойств микроколичеств плутония и осколков деления, полученных на реакторе ЛИПАНа, дало возможность спроектировать радиохимический завод для выделения плутония – все эти грандиозные сооружения начинали работать одно за другим», – пишет академик Александров.
Так что «Борода» поделился со Славским (а значит, имел разрешение на это) и радостью запуска экспериментального реактора, и наработкой первого плутония. Ранее именно Курчатов убедил вышестоящее начальство в необходимости вводить Славского в курс дела «по полной», прозорливо разглядев в нем крупного руководителя нарождающейся промышленности.
Очевидно, что с этой оценкой Игоря Васильевича согласился и Борис Львович, а чуть погодя и Авраамий Павлович с Лаврентием Павловичем.
Так Ефим Павлович («Над нами три Палыча», – шутили позже атомщики) оказался «посвященным», но жить ему от этого стало отнюдь нет легче! По «внешней» легенде он оставался металлургом, занимавшимся проблемами добычи и обработки цветных металлов. Продолжал принимать чистый графит с Московского электродного завода в Лефортове уже в качестве заказчика, а не изготовителя. И старательно вникал с помощью Курчатова и книг, которые тот советовал, в то непростое дело, которым ему предстояло заниматься. Важно было понять хотя бы схематично, что следует за чем и «что из чего вытекает».
Проходить полный курс ядерной физики времени не было, но никто и не ждал от него понимания нюансов деления ядра и чтения математических формул, описывающих этот процесс. В бывшем директоре крупных промышленных предприятий видели прежде всего мастера нестандартных решений в условиях цейтнота, крутого начальника, умевшего «запрягать», и универсального инженера, способного быстро соображать в самых разных областях. Ну и «таинственного покровителя» не стоит забывать…
Платить за «атомное посвящение» приходилось своеобразной отраслевой «схимой». Рассказывать о своей нынешней работе он не мог даже самому близкому человеку – жене. Не говоря уже о каких-то друзьях или бывших сослуживцах, не входящих в ближайший круг Курчатова. Об этом его предупредили и Ванников, и сам Курчатов. Благо Евгения Андреевна, будучи умной и скромной женщиной, ни о чем не расспрашивала. И делала вид, что не удивлялась тому, что по телефону он начал говорить иногда какими-то странными междометиями и явно условными словами, что увлекся чтением книг по физике, а некоторые бумаги стал запирать в сейф.
Им удалось в тот год лишь дважды выбраться в Большой театр, один раз – с супругами Курчатовыми. Давали балет Сергея Прокофьева «Ромео и Джульетта» с несравненными Галиной Улановой и Константином Сергеевым. Игорь Васильевич по дороге в машине шутил, что больше любит оперу, «где поют, а не скачут», приводил слышанный им уже где-то злой сарказм «Нет повести печальнее на свете, чем музыка Прокофьева в балете». Но, кажется, был тоже впечатлен вместе с женой Мариной Дмитриевной и обоими Славскими завораживающим действом.
По дороге обратно Ефим Павлович через автомобильное стекло задумчиво смотрел на Москву. Столица почти очистилась от следов недавней войны. По нарядным улицам гуляла молодежь, в парках играли оркестры – девушки танцевали с офицерами, ездили поливальные машины, троллейбусы и автомобили. Везде что-то строили, восстанавливали. Москва была и похожа, и не похожа на предвоенную, которую он застал – меньше было наивной бравурности плакатов, во всем чувствовался пережитый смертный опыт пяти лет страшной войны. То и дело ковыляли на костылях инвалиды, громыхали подшипники тачек, на которых передвигались по мостовым безногие. Большинство прохожих были бедно одеты, отнюдь не выглядели сытыми. Но глаза многих людей светились надеждой – на будущую счастливую жизнь…
Курчатов еще весной сорок шестого под большим секретом (советские газеты об этом молчали, но Берия счел не лишним ознакомить высший эшелон участников Атомного проекта) показал Славскому сделанные нашими разведчиками фотографии последствий бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. На них были страшные картины тотального разрушения; тени на стене, только и оставшиеся от живых людей.
Ефим Павлович невольно примерял эти чудовищные образы к Москве и внутренне содрогался: надо любой ценой успеть сделать свою бомбу. И не одну – чтобы там в Вашингтоне навсегда заткнулись, оставив даже думки о ядерном нападении! Он, кавалерист и металлург, волею судеб вновь оказался на переднем крае. И не имеет права ударить лицом в грязь…
Мысли его плавно перекинулись на родную Макеевку, где он не был уже четверть века. Чувство вины, как всегда, кольнуло под ложечку: мать вот жива – шлет ему большие письма, а он лишь короткие записки и периодически материальную помощь… Недавно умер брат, а другой погиб на войне, сестра с мужем где-то на Дальнем Востоке. Макеевка с трудом восстанавливается после боев – голодно и бесприютно там сейчас. Заехать бы хоть на пару деньков! Да, где там – с его нынешним статусом свободные передвижения по стране «заборонены».
Славский тяжело вздохнул и взглянул на жену. Та, как всегда, сердцем поняв состояние мужа, молча пожала его большую руку. «Борода», сидевший рядом с шофером, искоса наблюдая эту сценку через зеркальце заднего вида, озорно улыбнулся, но тотчас нахмурился, нетерпеливо забарабанив пальцами по ручке двери трофейного «опеля».
Редкие дни и часы семейного отдыха Славских сокращались до минут. Евгения Андреевна интуитивно чувствовала и по отрывкам фраз мужа понимала, что ему вскоре предстоит некое сложное и ответственное задание по новой работе. И будет оно отнюдь не в Москве. Сам Ефим Павлович тоже это понимал, безошибочно угадывая, что вскоре пошлют его вновь на Урал. Только несколько южнее, чем в войну. Славского ждал новый – «атомный фронт».
«Фронтов», как и в Великую Отечественную, в Атомном проекте было несколько. На одном – «урановом» – в Средней Азии и по всей стране, куда добирались геологи, действия шли уже несколько лет. Научная и технологическая битвы кипели в институтах, лабораториях, на предприятиях в разных точках страны. «Учебное сражение» развернулось в вузах, срочно создававших новые и расширяя старые кафедры, под экстренный набор будущих математиков, физиков и химиков.
Возникли и «фронты» с четкой географической привязкой к новым секретным «атомным городам». И если в монастырском Сарове после того, как там разместилось КБ-11, ставшем «Базой-112» (Горьким-130, Кремлёвом, Арзамасом-16) – битва шла в основном научно-техническая – инфраструктура худо-бедно существовала. – то при создании другого главного секретного города атомной промышленности – «Базы-10» (он же Челябинск-40, Челябинск-65 и Озёрск) – пришлось «сражаться» ещё и с суровой природой, создавая в уральской тайге всю инфраструктуру практически с нуля.
Все другие «атомные города», включая близкий к Озёрску Снежинск и «дублирующий» Красноярск-26, который выстроили в недрах скалы, сооружались тоже «по-фронтовому» ударно, но все же не столь фантастическим трудом и напряжением. Никто точно не знал, сколько у страны времени до того, как на Потомаке решат, что у них уже достаточно сил и смелости, чтобы обрушить на Советский Союз ядерный удар.
Славский к этому времени уже хорошо представлял диспозицию начавшегося штурма «атомной крепости». Например, что компоненты для бомбы можно было получить тремя способами. Первый – в виде плутония-239 после облучения урана в атомном реакторе. Второй – в виде урана-235, полученного электромагнитным методом. Третий – в виде того же урана-235, но выделенного газодиффузионным способом. Для этого требовались три разных завода с соответствующей инфраструктурой.
Поскольку не было известно, на каком из путей быстрее и вернее ждет удача, в Спецкомитете решили идти по всем этим дорогам сразу. Почти одновременно с «Базой-10» под Кыштымом с первым промышленным ядерным реактором началось строительство завода № 813 (Свердловск-44, ныне г. Новоуральск) с газодиффузией, а несколькими годами позже – завода № 814 (Свердловск-45, ныне г. Лесной) под электромагнитный способ наработки урана-235.
Но истинным «первенцем» атомной промышленности, самым главным, как бы «центровым» (и в итоге, заметим, решающим) для создания первой советской атомной бомбы стал именно уран-графитовый реактор на заводе № 817 – нынешнем комбинате «Маяк», с которым судьба тесно связала Ефима Славского. При этом история рождения и «младенчества» комбината оказалась самой драматичной из всех.
«Зачатию» предшествовали муки выбора. До начала геодезических изысканий были четко определены требования к промплощадке. Место должно было быть по соображениям секретности «глухим» – вдалеке от крупных городов, больших транспортных артерий. При этом в относительной близости требовалось наличие железнодорожной магистрали, к которой можно было бы «пристегнуть» отходную ветку. А также линия электропередачи, от которой сделать «отвод». Кроме того, необходим был большой водоем для прямоточного охлаждения активной зоны реактора. При этом учитывался, насколько возможно было, и «экологический» фактор, хотя такого слова еще даже не знали. Во всяком случае, ядерные отходы не должны были попадать в гидросистему, питающую крупные города.
Рассматривали три места, все на Урале. Первое – в нескольких километрах ниже верховья реки Уфы. Но там пришлось бы строить плотину и отдельно копать немалый котлован для искусственного водохранилища. Другое – возле озера Чебаркуль, всего в трех километрах от железнодорожной станции Кисегач. Однако вблизи в поселке Чебаркуль работал авиаремонтный завод, который пришлось бы передвигать, чему категорически воспротивились в ГКО.
Победила третья «локация» – в Челябинской области, в районе озер Кызыл-Таш, Иртяш и еще целого каскада девственных озер, связанных с рекой Теча. Вверху в отдалении располагался «металлургический городок» Касли, внизу – раскинулся городок Кыштым. Сбоку – не так далеко проходила «железка» Кыштым-Аргаяш. А вокруг – глухая уральская тайга.
Место, это как считается, выбрал лично Авраамий Завенягин после многомесячных интенсивных поисков, в результате которых геодезисты исходили по тайге сотни километров. А также после тщательного исследования розы ветров, что было немаловажно при сугубой опасности производства. Буквально «на ходу» пришлось произвести «рокировку» расположения комбината и будущего поселка-города из-за нюансов той же розы ветров. Промплощадка изначально должна была быть привязана к озеру Иртяш, а поселок – к озеру Кызыл-Таш. В итоге «переиграли» наоборот, определив поселение с подветренной стороны.
Площадку для завода № 817 (другое имя – «База-10») утвердили 21 декабря 1945 года постановлением СНК СССР № 3007—697сс. Последние литеры означали «совершенно секретно».
Авиации запрещался пролет над стройплощадкой. Вводилась периодически меняющаяся система условной географической привязки и названия строящегося объекта. Она была двойная: одно имя и «локация» для взаимодействия с местными органами власти и организациями, другие – для переписки со всеми предприятиями и НИИ, участвующими в проекте, а также центральными советскими учреждениями. Отдельные наименования «воинской части» использовались в приказах, идущих по армии. Так, территория, где строился завод № 817, с конца 1945 года входила в состав Кыштымского района Челябинской области. Однако в начале 1946‐го район был переименован в Кузнецкий. В несекретной же переписке объект именовали «войсковая часть 04219».
Постановлением Совета Министров СССР от 9 августа 1946 года № 1736—755сс строящие заводы № 817 и 813 были переданы под войсковую охрану МВД.
Но еще ранее – 24 апреля 1946 года – уже с опосредованным участием Славского был утвержден генплан строительства. Комбинат поначалу должен был состоять из двух заводов: «А» – реакторный, с дублирующей установкой; и «Б» – радиохимический. В последнем плутоний на трех параллельных технологических линиях должен был в несколько этапов извлекаться из урана, облученного в реакторе «А». Облученные урановые блочки по технологической схеме автоматически транспортировались с завода «А» под землей.
При этом все основные участки радиохимического производства требовалось полностью автоматизировать из-за особой их радиационной опасности. К двум основным заводам прилагался цех водоподготовки и водоснабжения с насосными станциями и отстойными прудами.
В генплан входили также вспомогательные объекты: электроподстанция на 10 МВт; большая исследовательская лаборатория; ремонтные мастерские и некоторые другие объекты.
В девяти километрах от комбината закладывался жилой поселок на 1300 человек с семейным жильем, поликлиникой, амбулаторией, клубом и соцкультбытом.
Чуть позже основное производство решено было дополнить третьей частью – химико-металлургическим заводом «В», на котором собирались уже в металле детали атомной бомбы. Внутри этой схемы в итоге появилось гораздо больше узкоспециализированных заводов.
Работа закипела еще до утверждения генплана – уже в конце сорок пятого: Берия, на которого давил Сталин, не «заморачивался» бюрократической «логистикой» утверждений – времени на раскачку не было.
Изыскатели забили первый колышек на месте расположения будущего реактора 24 ноября 1945 года. А еще ранее – в октябре – сюда начали привозить первых строителей – заключенных местных лагерей и вольнонаемных специалистов. Зэков командировали сюда не всех подряд, а тех, кто прежде работал на стройках.
Вопреки тому что часто пишут в популярных публикациях, на стройплощадке первого советского промышленного реактора не «шумела девственная тайга». Здесь находились земли колхозов «Красный луч», «1 Мая», «Доброволец», подсобные хозяйства Кыштымского механического завода и Теченского рудоуправления. На озере Иртяш стояли два дома отдыха, а на Кызыл-Таше – пионерлагерь. Разумеется, всем их летним обитателям и работникам пришлось навсегда забыть про это чудное место. Вместо беззаботных голосов отдыхающих и пионерских горнов окрестности огласили стук топоров и визг пил, матерная ругань зэков и их охраны, лай собак, ржание лошадей.
Вел строительство Челябметаллургстрой НКВД СССР – одна из самых мощных на то время строительных организаций. Без преувеличения для страны это была тогда главная стройка. Но ни строители, ни вохровцы, включая их командиров, ни сном ни духом не ведали, зачем здесь расчищают тайгу, роют лопатами огромный котлован. Знали только: строят что-то очень секретное – по тому режиму, что установился вокруг объекта.
Кроме зэков здесь поначалу вкалывали советские немцы-трудармейцы, объединенные в рабочие колонны, а также военнопленные. Кроме немногих специалистов и руководства «вольняшками» были уральские «спецпоселенцы». Впрочем, последние – весьма относительными: они обязаны были трудиться по месту поселения и на стройку объекта их собрали в «трудармии».
А в декабре того же 1945‐го в военных лагерях Челябинской области началось формирование основной стройсилы – военно-строительных батальонов. Их набирали из солдат, не выслуживших положенные тогда четыре года, а также из освобожденных из германского плена (время пребывания в плену в срок службы не засчитывалось) и молодых людей, насильно угнанных на работы в Германию, у которых по возрасту пришел срок армейской службы. Десять таких стройбатов, примерно по тысяче бойцов в каждом, прибыли на секретную стройку весной 1946 года.
Условия были суровыми. Первые партии строителей размещали в коровниках и свинарниках, которые, наскоро очистив и утеплив, снабдили двухъярусными нарами.
Горячая пища готовилась на кострах возле жилья, чуть позже – в полевых армейских кухнях, откуда ее везли на подводах в тайгу, которую рубили и корчевали «трудармейцы». Механизации долго не было никакой: двуручные пилы, топоры. Даже бревна на доски в начале стройки распиливали вручную. Вернувшись с трудовой смены, длившейся весь световой день, а то и дольше, люди, наскоро поужинав, валились на нары почти замертво. Впрочем, и не только «почти» – как на войне, случались и «раненые», и убитые.
«В первые дни, – вспоминает подполковник Т.Е. Радченко, – при обработке поваленных сосен солдаты срывались со стволов в снег и проваливались в него с головой. Потребовались усилия офицерского состава и администрации лесозаготовительного района для организации работ и соблюдения техники безопасности. До железнодорожной станции лес перевозили на лесовозах по расчищенному в снегу коридору, высота которого доходила порой до четырех метров» [98. С. 22].
Решили было немного «механизировать» транспортировку дров и стройматериалов, для чего из Челябинска пригнали на выручку три тяжелых танка ИС без башен. Но не тут-то было: танки постоянно вязли в болотах, прикрытых сугробами, – не могли пробить снежные заносы, так что их самих приходилось выручать. Тогда обратились к проверенным столетиями лошадкам, пригнав конные парки Челябметаллургстроя. К осени 1946‐го на стройке трудилась уже почти тысяча лошадей.
Поживее и «повеселее» дела пошли, когда прибыла передвижная дизель-электростанция мощностью пятьдесят киловатт. Ожила пилорама, вместо свечей загорелись лампочки в рабочих общежитиях. Правда, обитать в них повезло немногим – каменных и деревянных зданий были единицы, а возведение новых шло неспешно – главным был объект № 1 – здание под атомный «котел».
Новые партии строителей прибывали чуть не ежедневно. Первым делом оборудовали жилье – чаще всего двускатные землянки с настилом по военным канонам. А через два-три дня уже выходили в отступавшую тайгу. За лесорубами шли корчеватели, взрывники.
Весной сорок шестого, когда сошел снег, площадка превратилась в сплошное глинисто-грязевое чавкающее месиво: передвигаться приходилось, с силой вырывая ноги и порой оставляя в лунках сапоги. Лошади тоже увязали в этой грязи. А тут еще речка Угрюмовка, протекавшая неподалеку, разродилась обширным паводком и преградила на время путь строителям, готовившим трассу для первой железнодорожной ветки от Кыштыма до разъезда с условным названием «А».
Когда земля чуть просохла, начался штурм котлована под основной реакторный завод. Копали лопатами, долбили кирками, а дойдя позже до скальных пород – рвали землю взрывчаткой. Долгое время на стройке не было ни одного экскаватора или бульдозера! «Отбитую» у земли породу поднимали ручными подъемниками с воротным механизмом и оттаскивали вручную тачками, перегружая их потом в вагонетки немецкой фирмы «Коппель». Последние катались по рельсам переносных узкоколеек, брошенных на землю.
Передвигаться по стройке стало полегче, когда в начале лета уложили временные бревенчатые дороги-лежневки. По ним наконец поехали грузовики с «материка».
В мае от Кыштыма через тайгу начали тянуть линию электропередачи протяженностью 13 километров, сдав ее в установленные фантастические сроки – к середине июня. Пришедшее постоянное электричество позволило ускорить строительство барачного поселка для ИТР; первыми появились столовая, больница, магазин, клуб. Встала на поток деревообработка, заработало первое оборудование известкового завода на карьере. Железнодорожную времянку кинули в центр поселка и на каменный и песчаный карьеры.
В том же мае сорок шестого гражданское начальство переехало на частные квартиры в поселке Старая Теча. Там – в цехе бывшей корундовой фабрики – оборудовали баню, долгое время служившую единственной «помывочной точкой» для всех строителей, включая начальников. Начали на месте ладить выпечку собственного хлеба, одновременно восстанавливая заброшенную хлебопекарню в Кыштыме.
Вопреки всем преградам и несмотря на все проблемы, стройка шла ударным темпом. Как и на строительстве алюминиевого комбината в Каменск-Уральском в начале войны, основная заслуга в этом была не заключенных и военнопленных, а армейских стройбатов. Были и другие похожие черты, которые сразу почувствовал Славский, оказавшись впервые на стройплошадке «Базы-10» летом сорок шестого.
Он вспоминал: «Будучи еще у Ванникова в заместителях, еще до того, как меня послали туда работать главным инженером, поехал я на Урал с Борисовым (был такой заместитель у нашего Ванникова и заместитель председателя Госплана) для того, чтобы там на месте, как говорится, «накладывать вето» на получение материалов, потому что – ведь это же после войны – разруха!.. И когда строители нам доказывали, что им 3 тысячи лошадей «обязательно нужны», Борисов им в ответ: «Научитесь сначала дуги, дуги делать. Дуги будут, тогда и лошадей дадим!» [85. С. 39].
Здесь нужно пояснить: Николай Андреевич Борисов, будучи начальником отдела боеприпасов Госплана СССР в звании генерал-майора инженерно-технической службы, занимался после войны сперва конверсией снарядного производства. А после создания ПГУ, став замом Ванникова и одновременно заместителем председателя Госплана, руководил планированием и отчетностью по Атомному проекту: от капстроительства и снабжения до объема выпускаемой продукции и сдачи конструкторской документации на промобъекты. Поэтому ситуация у него была сложная: с одной стороны – обеспечить строителей и конструкторов всем необходимым, а с другой – понять и отследить, когда просят «лишку». Он активно участвовал в выборе площадок под заводы № 813 и 817, отвечал за их снабжение. А также стал одним из тех, кто выступил за замену начальника строительства комбината № 817 Якова Рапопорта на Михаила Царевского. Но это произойдет чуть позже.
После первой поездки с Борисовым на стройку под Кыштымом Славский уже несколько более определенно представлял, чем вскоре ему придется заниматься вплотную как куратору от ПГУ. Про директорство речи тогда еще не шло. Ведь еще 9 апреля 1946 года первым директором будущего комбината был назначен инженер-полковник Петр Тимофеевич Быстров. Встречая «полувысокое» начальство в лице Славского и Борисова, он быстро и толково доложил текущее состояние дел, показал все площадки, где кипела работа. Предложил пообедать в его временном кабинете с «коньячком», но Борисов, опережая согласие своего коллеги по ПГУ, быстро отказался: «Некогда, пообедаем в вашей столовой, посмотрим, чем рабочих кормите».
Быстров был прост, покладист, даже как бы немного застенчив. «Слишком уж покладист», – отметил про себя тогда Славский. Невольно вспомнил задерганного приемкой эвакуированных первого директора УАЗа Виктора Петровича Богданчикова и как ему пришлось заменять его после внезапной смерти. Но тут же отогнал от себя вздорное сравнение. Конечно, он не представлял, что вскоре им придется работать здесь с Борисовым, деля один директорский кабинет…
Абсолютно все в этом мегапроекте было внове! Никто еще не знал, что в ближайшие два года строительство завода потребует 5 тысяч тонн металлоконструкций и оборудования, 230 километров трубопроводов и 165 километров электрических кабелей, 5745 задвижек и другой арматуры, около 4 тысяч приборов. Высчитывалось все на ходу, а количество проблем и их сложность росли по мере продвижения проекта.
В конце лета прибыли токарно-винторезные станки с ременным приводом. Их немедленно установили на основания в Ремонтно-механическом заводе, у которого даже не было крыши. Запыхтела и застучала кузница с коксовыми печами и кузнечными молотами. Уже в августе сорок шестого пошла первая местная металлопродукция: болты для опалубки, строительные скобы, фланцы, кирки, нехитрые запчасти для строительной техники. При этом спецпереселенцы работали на заводе, обогреваясь мангалами, дымящими прямо между станками, ютились с семьями в землянках и утлых сараях, образовавших целые поселки «нахаловок».
По постановлению Совета Министров СССР от 9 апреля 1946 года исполком Челябинского областного совета депутатов на своем заседании 24 апреля утвердил под строительство комбината № 817 изъять земли жителей села Течи, колхоза «Коммунар», совхоза № 2 Нижне-Кыштымского электролитного завода, подсобного хозяйства Теченского рудоуправления, подсобного хозяйства Челябинского торга – всего 1159 гектаров, включавшие озера Кызыл-Таш и Иртяш.
Людей, однако, не просто сгоняли с земли, но переносили за счет стройуправления НКВД все строения, которые было возможно перенести. За ветхие выплачивались деньги, давалась льготная ссуда на обустройство на новом месте. Желают ли местные жители и организации переселяться, никто, понятно, не спрашивал.
Вокруг «города Зеро» образовывалась обширная запретная зона. Позже ее явочным порядком еще расширили, что даже привело к искам со стороны «ограбленных» энкавэшниками местных колхозов и разбирательству через челябинского прокурора. Представьте себе, и такое было возможно в якобы «беззаконные» сталинские времена… Победили, конечно, «режимники», но для расширения запретной зоны Совмину 21 августа 1947 года пришлось принимать новое постановление.
Все жители расширенной режимной местности были обязаны иметь паспорта и прописку. Им категорически запрещалось пускать кого-либо без местной прописки даже на ночлег. При себе они были обязаны всегда иметь паспорт для проверки, а также помогать милиции отлавливать «посторонних». Кроме того, из особорежимной зоны были выселены почти 3000 «неблагонадежных» граждан вместе с детьми.
Примечательно, что, несмотря на все эти меры, секрет стройки удалось сохранить лишь отчасти. Уже через год кыштымцы «знали», что неподалеку от них будут строить «атомные корабли».
Между тем на «Базу-10» с сентября 1946 года начали прибывать специалисты разного профиля. Людей отбирали тщательно по деловым качествам – в НИИ, КБ, на заводах, госучреждениях. Разумеется, проверялась и политическая «благонадежность», происхождение. Хотя в случае уникальных по своим компетенциям ученых на последнее смотрели в самую последнюю очередь и не очень пристально.
Направления на работу в закрытые города назывались «путевками». «Выписывали» их в обкомах партии и в областных комитетах ГБ. Первые сто специалистов прибыли на будуший атомный комбинат с челябинских оборонных предприятий. Ветеран комбината «Маяк» В.А. Шамаков вспоминал: «В декабре 1946‐го я приехал на место своей новой работы. Поселился в бараке, который достраивался на моих глазах. Сразу стал возникать своеобразный быт, немного похожий по типу на жизнь геологов или лесорубов. Ежедневная вечерняя топка плиты в комнате, заготовка перед этим дров. Сушка около нее одежды и обуви. Одеждой были главным образом ватные телогрейки, а обувью – сапоги. Почти все вечером что-нибудь варили и жарили. Очень «в моде» были у нас тогда котлеты, сделанные из фарша чебаков. Не хватало всего: питания, одежды, посуды, обуви и т. д. Но я не помню, чтобы кто-то хныкал или жаловался» [36. С. 84].
Как говорится в русской пословице, «глаза боятся, а руки делают». Главную стройку в ускоренном темпе накачивали людьми; наконец стала понемногу прибывать строительная техника: экскаваторы, бурильные машины, грузовые мотодрезины. Теперь каждый день окрестности оглашал стук отбойных молотков и взрывы.
Скальный грунт из котлована в две смены днем и ночью выгрызали 11 тысяч землекопов. Заключенные мрачно шутили: «Роем себе самую глубокую в мире могилу».
Страна, с трудом залечивающая раны войны, пережившая в сорок шестом небывалую засуху, погубившую урожай зерновых, напрягаясь давала в итоге «атомным стройкам» все, что было нужно. И более всех требовала «База-10». Как только наладили железнодорожное сообщение, сюда со всего Союза пошли грузовые составы. Из Баку – компрессоры и моторное масло, из Башкирии – бензин и дизтопливо, из Свердловска – лес и теодолиты, из Новосибирска – моторы, из Ташкента – электрический провод, из Куйбышева – запорная арматура, задвижки, из Харькова – станки. Всего за 1946 год сюда пришло 364 тысячи тонн разных грузов! [5].
В конце 1946 года на ударной стройке, несмотря на свирепые морозы, стало совсем «жарко». Неожиданно для строителей и руководства стройки из центра поступила новая проектная документация под «котел» вертикального типа. А вместе с нею приказ об углублении – фактически переделке котлована, уже вырытого под горизонтальный реактор.
Дело в том, что уран-графитовый реактор по проекту требовалось опустить в землю насколько возможно глубже – с условием, чтобы отработанная радиоактивная вода могла по естественному перепаду сливаться в пруды-отстойники. Высота котла с защитным слоем составляла 22 метра, диаметр – 17 метров, а котлован требовался вырыть чуть ли не вдвое глубже. Это при том, что уже на прежней плановой глубине – 8 метров – шла сплошная скальная порода. Дополнительные исследования выявили, что при новой компоновке грунты под основанием реактора будут уже не каменными и достаточно «шаткими». Было от чего схватиться за голову!
Сперва – проектировщикам, которые по-прежнему техзаданию еще с начала 1946 года работали в Государственном строительно-проектном институте (ГСПИ-11) в Ленинграде. Ведь практически вся их завершенная проектно-конструкторская работа теперь летела к чёрту! Тем не менее в середине октября специалисты ГСПИ-11 подготовили чертежи под вертикальный реактор с котлованом 24‐метровой глубины. Вскоре выяснилось, что и этого мало. И только в декабре на стройплощадку пришел окончательный вариант – с глубиной котлована 43 метра. При этом шахту разгрузки реактора требовалось «закопать» на 53 метра! Кроме новых проблемных «земледробительных» работ, это меняло большинство разработанных уже конструкций реакторного завода.
Нервотрепка царила и на стройке, и в институтах и КБ, и в самом ПГУ в Москве. Ранее Сталиным были поставлены сроки сдачи объектов, утвержденные постановлением Совета Министров СССР. Согласно им «агрегат № 1», то есть завод с работающими атомным «котлом», должен быть сдан в сентябре 1947‐го, а физический пуск реактора состояться в ноябре. Сроки эти были мало реальны и при горизонтальном реакторе, а при вынужденном углублении колована стали нереальными абсолютно.
Берия, в принципе понимая это (он хорошо знал, с какими трудностями идет строительство), не рисковал, однако, сразу переубеждать Вождя. В свою очередь, с Берией спорить тоже никто впрямую не решался.
Суровая реальность тем не менее брала верх: сроки пришлось несколько раз переносить – сперва на декабрь 1947‐го, а потом уже и на 1948 год. Лаврентий Павлович ярился, но поделать с реалиями ничего не мог: в новом атомном деле невозможно было все точно рассчитать и предусмотреть заранее.
Напомним: когда стройка под первый промышленный «котел» уже кипела вовсю, устойчивую цепную реакцию на «котле» экспериментальном в Лаборатории № 2 удалось получить лишь в самом конце 1946‐го. Тогда обрадованные Берия с Ванниковым предложили (как договаривались ранее) переместить опытный «котел» на площадку под Кыштымом, чтобы начать на нем потихоньку нарабатывать плутоний, выясняя, что к чему. Но «Борода» уперся – сначала надо здесь, под Москвой, выяснить, как радиация влияет на материалы конструкции «котла», чтобы не ошибиться с ними в промышленном варианте.
Курчатов написал Берии: «…решение неотложных задач технического проекта промышленного котла будет в полном объеме получено к нужным срокам только в том случае, если физический котел будет работать на площадке лаборатории № 2 до 1 сентября 1947 года». И тот вынужден был согласиться, поскольку речь шла о техническом успехе или провале промреактора, а не о каких-то «гуманитарных» соображениях.
Конечно, по-хорошему следовало бы также сперва в лабораторных условиях углубленно исследовать грозную, невидимую опасность, исходящую от атомного «котла» и его «топлива», отработать все режимы и меры защиты людей. Ведь даже самые первые исследования сильно настораживали. Курчатов в своем отчете Спецкомитету о научно-исследовательских, проектных и практических работах по атомной энергии за 1947 год в главке «О биологическом действии излучения котла» указывал:
Но времени на тщательные многомесячные исследования на этот раз именно «гуманитарных» аспектов у страны просто не было. По растущей резкости Берии можно было судить как по отраженному свету о нарастающем беспокойстве Сталина. Черчилль к тому времени уже произнес свою известную «Фултонскую речь», объявив СССР и его союзникам холодную войну. Разведка доносила об активном производстве США все новых атомных бомб. «Воронка принятия решений» сужалась… И Курчатов это так же понимал, как и Сталин с Берией.
Тем временем Славский в Москве корпел над отчетами со стройки завода № 817, связывался с десятками предприятий и институтов, выполнявших задания на разработку странных механизмов и технологий. Выходных бывало все меньше – дочки подрастали, а общаться удавалось лишь урывками. Купил по случаю велосипед Марине и не разу не видел, как она катается – когда приходил, дочери уже спали. Только жена, запахнув халат, привычно вставала и готовила чай с булками и вареньем, как он любил перед сном.
А утром наступала привычная круговерть. И – бешеные глаза Ванникова после очередного общения с Берией. Отставание от графика катастрофически нарастало. «Ефим, если они прос…т там – нам всем дорога на Лубянку. А я бывал там уже, и больше не хочу – не знаю как ты, – говорил Борис Львович, держась за сердце. – Ты же делал уже на Урале…» – добавлял он с вкрадчивой тоской, чего-то явно не договаривая и при этом прозрачно намекая.
Славский в ответ только задумчиво качал головой, прикидывая про себя, как можно ускорить стройку. Один раз специально поговорил об этом с Курчатовым. Тот на секунду задумался и потом выдал с улыбкой: «Да ты же и сам знаешь, Ефим, как: с помощью премиального спирта и такой-то матери!» А потом, помолчав, добавил уже серьезно: «Я думаю, что здесь начальственным наскоком не обойтись». Сам он, в отличие от Славского, пока еще не успел побывать на «Базе-10».
Начальником «главной стройки» 11 октября 1946 года был назначен Яков Давидович Рапопорт. Полностью должность звучала так: «Начальник Управления Строительства № 859 и ИТЛ МВД». Новое самостоятельное управление было выделено из состава Челябметаллургстроя. Тогда же приказом МВД от 3 октября 1946 года рядом с кыштымской стройплощадкой и специально под нее быстро соорудили новый исправительно-трудовой лагерь. Его бараки вместе со «старожилами» наполнили новые партии зэков со строительными специальностями и «нетяжелыми» статьями приговоров.
Рапопорт на какое-то время стал здесь «царем и богом». Почетный чекист, бывший заместитель начальника ГУЛАГ ОГПУ-НКВД аж с 1932 года, он «строил» Беломорканал и много чего еще руками заключенных, рядами ложившихся в землю вдоль этих строек. Будучи к этому времени в звании генерал-майора, имевший, как и Славский, уже три ордена Ленина, выживший в двух «чистках» работников НКВД, он знал себе цену и был самоуверен с оттенками надменности. Впрочем, понимал он и то, что главным для «Хозяина» здесь под Кыштымом было выполнение сроков строительства. Поэтому не стал возражать против введенной до него системы расчетов с заключенными по расценкам вольнонаемных, против поощрения для «стахановцев» повышенной пайкой, водкой и папиросами.
При всей формально-режимной разнице между заключенными и вольнонаемными экстремальный характер стройки стирал некоторые границы, более жесткие в других местах. Причем стирал в обе стороны! Эти особенности Ефиму Павловичу вскоре предстояло ощутить на собственном опыте.
Кипение высшего начальства из-за срыва сроков строительства достигло предела и перешло в оргвыводы. После очередной инспекции секретной стройки Лаврентий Берия 10 июля 1947 года разнес по кочкам ее руководство и прямо на месте снял с должности директора Быстрова. Кандидатура на замену давно лежала у Завенягина и Ванникова в «запасной» папочке – лихой буденновец и «крутой» директор-инженер Е.П. Славский. При этом никто не думал освобождать его от должности замначальника ПГУ, как и в 1945‐м от заместителя наркома Наркомцветмета.
Так 49‐летний Ефим Павлович Славский в полном расцвете сил стал директором секретного атомного комбината № 817. Одновременно на него легли и обязанности главного инженера. Цель была поставлена предельно ясно: «завинтить гайки» так, чтобы никому мало не показалось – чтобы объект был сдан кровь из носу в уже исправленные и «предельные» сроки. Задача – сколь ответственная, сколь и «гиблая», что, в принципе, понимали все. Но отказаться от нее было невозможно. Кандидатуру Ефима Павловича оперативно утвердили в Спецкомитете и одобрил Иосиф Виссарионович. Тут уж, как говорится, вперед и с песней! Попрощавшись с женой и дочками (жить им там пока было негде), Славский солнечным июльским утром вылетел спецрейсом в Челябинск, а оттуда – в Кыштым. Его ждал бой не менее важный, чем шесть лет назад за «авиационный» алюминий под Свердловском.
И проявить предстояло всю свою незаурядную инженерную смекалку и организаторский талант. А заодно – что уж греха таить – грубую волю, не стесненную условностями. Оба этих полюса ярко проявились на строительстве будущего ко мбината «Маяк». Что понятно: экстремальная атмосфера стройки вытаскивала на поверхность и лучшие и худшие качества. И умные люди это понимали.
В этом смысле весьма примечательны и важны воспоминания человека, работавшего при рождении завода № 817 (будущей «Сороковки» и «Маяка») бок о бок со Славским – инженера-энергетика, кандидата технических наук, в будущем – Героя Социалистического Труда, лауреата Сталинской и Ленинской премий, директора химического комбината и всего ПО «Маяк» Бориса Васильевича Броховича.
Отношения у них со Славским сложились «своеобразные». А если прямо сказать – осложненные прямыми конфликтами, в которых виноваты бывали обе стороны. При этом Брохович, рассказывая о Славском в нескольких своих книгах воспоминаний наименее «панегирично», поднимается в итоге над понятной пристрастностью, рисуя живой образ мощного руководителя и выдающейся личности.
Знакомство их началось еще в столице, до назначения Славского директором комбината. «Я познакомился с Е.П. Славским в Москве, когда был вызван к нему для утверждения начальником отдела оборудования УКСа завода 817 в г. Челябинске (базы-10), – пишет Брохович. – Славский мне представился крупным мужчиной, с несколько необычным лицом, высоко сидящими глазами. Мне он показался человеком с твердым характером, но совершенно невыдержанным. Сначала разговор был доброжелательным. Ефим Павлович сказал: – Ты попал в рай: по три месяца будешь отдыхать в Крыму и на Кавказе, лишь работай как следует.
Но когда я попросил не назначать меня, так как я хочу поступить в аспирантуру в институт Кржижановского и что в 30 лет идти в снабженцы мне не хочется, нет навыков для такой работы, Ефим Павлович вышел из себя. Он не принял мои доводы, начал кричать: – Работать все равно будешь, под конвоем водить будем. И Славский утвердил в этой должности меня» [40. С. 9—10].
Дает он и яркий экспресс-набросок внешности Ефима Павловича, детали которого, впрочем, также кое-что говорят о характере человека:
«В это время Славский был цветущим шатеном высокого роста, плотного телосложения, с волосами на пробор, всегда в чистой рубашке с галстуком, чисто выбрит, большой белый накрахмаленный носовой платок, вытаскиваемый им, очки. Слегка прищуренные внимательные глаза».
В дальнейшем мы еще не раз обратимся к воспоминаниям Броховича, поскольку без них уже сложно представить «эпическо-юмористический» образ Славского.
Гуляя сегодня по ухоженному Озёрску почти со всеми признаками «внешней цивилизации» – разве что без «золотой» молодёжи с пустыми глазами, без кавказских и азиатских мигрантов и приблатненных компаний (все благодаря закрытому до сих пор статусу города за «колючкой»), лишь при большой фантазии можно представить чудовищную стройку-битву, которая кипела здесь с конца сорок пятого по сорок восьмой. Кипела она, правда, не в нынешнем городе – тогда рабочем поселке, а на площадке объекта № 1, где теперь над озером Кызыл-Таш лесом вздымаются трубы и мощные корпуса «Маяка».
Напряженная стройка продолжалась и позже – в 1949‐м, когда в казахской степи уже рванула первая советская атомная бомба – и все пятидесятые годы. Но те три года были отмечены подлинной суровой героикой. И одной из героических фигур стал, без сомнения, Ефим Славский.
Даже странно, что в нынешнем Озёрске есть площадь Курчатова, улица Броховича, улица Николая Семёнова – первого зама Славского, но нет площади или хотя бы улицы самого Славского! Из озерчан сегодня уже слишком мало в живых тех, кто хотя бы кратко лично общался с ним. И уж точно нет никого, кто работал с «Большим Ефимом» в самом начале атомной эры – в баснословные послевоенные годы «штурма и натиска».
Обширное городское кладбище полно могил первопроходцев «Маяка», умерших в расцвете лет от «лучёвки». Сам же Ефим Павлович, получивший здесь, как подсчитали позже, три смертельные дозы облучения, пережил многих. И пережил не только физически, а «памятно». Беседуя с ветеранами комбината, даже никогда не видевшими Славского в глаза, обнаруживаешь с удивлением, что память о легендарном главе Средмаша, возводившем и запускавшем под Кыштымом первенец советской атомной индустрии, до сих пор жива и «звонка». Ее излагают с невольной улыбкой, искрой, загорающейся в глазах, эпическими обертонами – как богатырские былины. Древнерусский богатырь – он суров, но справедлив, гневлив, да отходчив – и дубинушку в могутные руки возьмет супротив недругов, и ведро зелена вина в один присест выпьет, да пьян не будет. И народную смётку проявит, и за друзей своих душу положит.
Это народное «былинное» восприятие Ефима Павловича «прореживает» известная четкая и трезвая формулировка одного из главных «атомных» ученых – академика Анатолия Александрова.
«Игорь Васильевич (Курчатов. –
Славский приехал на стройку завода № 817 в самый непростой, драматический момент, когда проблемы росли подобно снежному кому. Поставка некоторых стройматериалов, оборудования и агрегатов катастрофически задерживалась. Другие прибывали валом, но их негде было даже хранить, и они, кое-как накрытые, мокли на улице. Одновременно шли сложнейшие монтажные работы, качество которых нужно было проверять «под лупой», да еще и разбираться на месте – что тут к чему.
Настроенный критически и нацеленный «разобраться с бардаком», Ефим Павлович с ходу обнаружил «бардак» в пренебрежении секретностью. Ожидая въезда в закрытую «зону» вместе главным механиком завода Артамоновым, пока дежурные солдаты проверяли документы, Славский с удивлением наблюдал как грузовики с крупной надписью на лобовом стекле «ПР», без всякого досмотра и проверки въезжают и выезжают на стройку по отдельному коридору. Выехала при нем и «легковушка».
– Что это? – спросил он у Артамонова
– «ПР» – означает «правительственная» – личный приказ генерала Рапопорта беспрепятственно пропускать транспорт с такими буквами, – был ответ.
– Твою ж дивизию! – вскричал новый директор и выскочил из кабины. Подойдя крупным шагом к небольшой очереди выезжавших машин, он остановил их перекрестьем рук и оглушил высунувшихся с недоумением водителей зычным криком: «Слушай сюда! Я новый директор завода Славский – приказываю буквы на стекле смыть немедленно, на поездки оформлять пропуска и предписания, приказ Рапопорта отменяю!»
Водители зароптали, но принялись кое-как отскабливать краску. Сзади им сигналили – у КПП назревала пробка. Машина с грозным директором тем временем проехала внутрь «зоны» и подкатила к зданию администрации завода. Навстречу уже, нахлобучивая генеральскую фуражку, выходил предупрежденный звонком с КПП и разгневанный «самоуправством» Рапопорт.
– Да кто вам позволил распоряжаться здесь строительным транспортом?! – зарядил он сразу с вызовом вместо приветствия.
– Мне позволил Борис Львович Ванников и Лаврентий Павлович Берия, знаешь таких, генерал? – спокойно ответил Славский, насмешливо глядя на грозного чекиста сверху вниз. – А еще партия, которая назначила меня сюда директором и наказала кроме прочего соблюдать строгую секретность объекта. У тебя на легковушках с «пээром» на стекле на стройку цемент возят аль б. дей? – осведомился он у слегка стушевавшегося при этих словах Рапопорта.
Тот, пожевав скулами и явно подавив силой воли рвавшееся наружу желание «размазать» наглеца, пробормотал что-то про «оперативную необходимость». И наконец, выдавив из себя подобие улыбки, пригласил в кабинет.
– Ну вот так бы и сразу, генерал – ответствовал уже развеселившийся свои «наездом» на чекиста Славский. – Пойдем поговорим о том, как нам робить тут вместе, чтоб страну не подвести и товарища Сталина. Есть у тебя что-нибудь для знакомства, я надеюсь, – добавил он с обезоруживающей улыбкой.
«Знакомство» с посредством коньяка состоялось – и по проезду машин нашли вроде бы компромисс, и по стройплощадке походили рука об руку. Но искренние отношения не заладились: начальник стройки затаил обиду за прилюдное унижение, а Славскому претило высокомерие Рапопорта в отношениях с подчиненными и вообще с людьми, словно тот был из какой-то высшей касты.
На самом деле генерал прекрасно знал, что нарушал с транспортом секретный режим, который сам же утверждал. А он был жесточайшим.
Межведомственной комиссией из представителей МВД СССР и ПГУ ещё в 1946‐м было выработано «Положение о режиме и охране особо важных предприятий ПГУ при СМ СССР с режимной зоной», утвержденное министрами внутренних дел и государственной безопасности СССР С.Н. Кругловым и В.С. Абакумовым и начальником ПГУ Б.Л. Ванниковым [25. Кн. 6. С. 114].
Документом предписывалось не реже одного раза в 2 месяца тщательно проверять состояние совершенно секретного делопроизводства, хранения и размножения документов во всех отделах, лабораториях и заводах. А также в разное время суток регулярно проверять рабочие места инженеров, конструкторов, ежемесячно производить проверку хранения и учета спецметаллов, «активных веществ и изделий из них» – и т. д.
Выезд работников по служебным делам за пределы режимных зон сводился к минимуму. Отпуска за особой зоной для всех, кто там работал и служил, включая военных и чекистов, запрещались, за исключением крайней медицинской необходимости в санаторно-курортном лечении (так что Славский, мягко говоря, неверно информировал Броховича, принимая того на работу). Выезды по семейным обстоятельствам разрешались в особо исключительных случаях. Переписка на условные почтовые отделения перлюстрировалась. В кольце глубиною до 25 километров от зоны был установлен паспортный режим, а работникам секретных предприятий то разрешали, то запрещали выход по спецпрорпускам за КПП в ближайшие окрестности на рыбалку, охоту сбор грибов и ягод.
В общем, «рай», обещанный Славским Броховичу, был еще тот. Даже когда в поселке при уже построенном и работающем комбинате наладился сносный быт, да и позже, когда наступило знаменитое средмашевское «спецнасбжение» и значительное смягчился выездной режим, жить в таком «раю за колючкой» было по душе отнюдь не всем. Особо секретных специалистов на отдых положено было вывозить в закрытых пломбированных вагонах с вооруженной охраной. А южные пансионаты ведомства представляли собою особо охраняемые зоны.
Что уж говорить про первые годы строительства «Сороковки»! Но в то время у наших сограждан не в обиходе было выбирать где «потеплее» и посытнее. У кого-то – лишь под дубиной страха, но у большинства – от кровной сопричастности задачам страны; веры в то, что «раз надо – значит, надо». И эта внутренняя готовность и терпение советского человека были гораздо выше и глубже пресловутой «партийной сознательности» из агитпропа.
Дела на стройке тем временем шли с большой «головной болью». Славский, начав распутывать клубок проблем, понял ситуацию так, что нужно установить единоначалие. И этим единым начальником, в том числе над стройкой, увидел себя. Рапопорт с этим не согласился, и началось «перетаскивание одеяла» – конфигурация самая худшая в кризисной ситуации.
Новый директор работал по 16 часов в сутки, разрываясь между размещением постоянно прибывающих сотрудников, формированием из них дееспособных коллективов; упорядочиванием объемов и направлений работ и непосредственным инспектированием строительства. В последнем Рапопорт тихо ставил ему палки в колеса, ожидая, когда же этот буйный будённовец «навернётся». И действительно, отношения Славского со строителями становились камнем преткновения – совещания проходили с шумом и криком, а толку от них было мало.
В итоге Ефим Павлович, окончательно уразумев, что не сработается с начальником стройки, прибег к известному «админресурсу»: направил на имя Берии докладную против Рапопорта, содержащую набор обвинительных формулировок: не обеспечивает нужное руководство подчиненными, не справляется с поставленными партией задачами по срокам сдачи объекта, не слушает советов, ведет себя как удельный князек – и далее. «Ход», прямо скажем, не очень красивый, но в ту эпоху и в такой ситуации это было в «норме вещей».
Лаврентию Павловичу было все равно, кто ускорит строительство. Только что начавшего работать Славского снимать было пока не за что. А Рапопорт был хоть и «свой», и заслуженный, но не совершил «чуда» за отпущенный срок. Трезво осознавая, что и Славский его вряд ли совершит, Берия понимал, что «Хозяин» ждет от него самого каких-то видимых и резких действий, а значит, надо пока заменить Рапопорта и посмотреть, не получится ли чего из этого.
В качестве замены – не без влияния Славского – был назначен генерал-майор инженерно-технической службы Михаил Михайлович Царевский. Одногодок Ефима Павловича, он имел с ним много общего в судьбе: трудовое крестьянское детство, Гражданская война, на которой он служил командиром взвода и эскадрона и был ранен. А на Южном фронте, под Царицыном, одно время был даже личным шофером члена Реввоенсовета Иосифа Сталина. Не получив, правда, как Славский, инженерного образования, он тем не менее очень успешно руководил рядом важнейших строек, командовал в начале войны 2‐й саперной армией, был награжден к тому времени двумя орденами Ленина, Красного Знамени и Трудового Красного Знамени, Красной Звезды. Под стать Славскому Царевский был даже внешне и «повадками»: высокий и крупный, с зычным голосом, он мог весьма действенно «мАтивировать» растяп и волынщиков. При этом, как и Славский, сам быстро и эффективно соображал в сложных технических вопросах.
Так начался штурм в новой начальственной конфигурации.
Котлован под нужную глубину был «выгрызен» еще в апреле 1947‐го. Окончательная низшая точка составила 53 метра. На последнем этапе грунт с минимальной механизацией в лютые морозы извлекали 11 тысяч землекопов!
Не обошлось и без героизма, предшествовал которому, как водится, «катаклизм». Чем глубже становился котлован, тем больше мешали грунтовые воды. На промежуточной станции «второго подъема», на высоту которой могли поднять воду откачивающие насосы, стояли большие водяные емкости. Из них собранная вода перекачивалась выше – на поверхность. И вдруг в январе, когда температура воздуха опустилась ниже 30 градусов, верхние насосы, захлебнувшись, заглохли. Нижние, продолжая подавать воду, начали заливать шахту водой. Работавших в котловане потребовалось экстренно эвакуировать. Еще немного – и все работы надолго бы встали.
От беды спас механик объекта Александр Ложкин, который быстро сообразил, в чем дело. Раздевшись на морозе догола, он нырнул в ледяную воду и раскрыл запавший входной клапан. Вода пошла наверх! О героическом поступке узнала вся стройка [98. С. 29].
И таких ЧП и аварий поменьше в процессе строительства происходило множество. Ценой ошибок и простоев для начальников, отвечавших за конкретные участки работы, могли стать свобода, а то «вышка». Ведь согласно распоряжению Берии, на всех «узловых» участках строительства, сменяя друг друга, дежурили сотрудники госбезопасности, обязанные экстренно докладывать о нештатных ситуациях и сами отвечавшие за это головой. Понятно, что это усугубляло общую нервозность строительства.
Число заключенных, трудящихся на стройплощадке, к концу лета выросло до 20 тысяч и продолжало расти. Всего в строительстве комбината в том году участвовало 52 тысячи монтажников, рабочих, инженеров и ученых. К тому времени по железной дороге и автомобилями на стройку пришло около миллиона тонн грузов со всей страны.
Строились одновременно заводы «А» и «Б», поселок, станция водоподготовки, являвшая собой фактически еще один высокотехнологичный завод. Она включала в себя несколько насосных станций, которые поставляли воду в реактор на расстояние около двух километров в три этапа. Озерную воду Кызыл-Таша требовалось перед этим отфильтровать, убрав всю органику и примеси, затем «умягчить», добавить специальные реагенты. Отдельное производство готовилось под прием и обработку горячей радиоактивной воды, вернувшейся из реактора.
Как вспоминал техник-куратор Управления капстроительства завода № 817, впоследствии ветеран ПО «Маяк», писатель-краевед Юрий Елфимов, на берегу Кызыл-Таша всегда было светло как днем: ночью участки водозабора освещались прожекторами, а внутри озера светились специальные гидрофонари. Работали опытные водолазы из ЭПРОНа (Экспедиции подводных работ особого назначения), число которых на пике работ достигало полусотни. «На мелководьях и у берега пробивали под водой десятки, сотни метров траншей под водозаборные трубопроводы, а еще требовалась засыпка от промерзания. Велись и подводные взрывные работы на скальных участках, а также подводное бетонирование оголовков труб. Установка муфт, стыковка труб требовали высокой квалификации и навыка» [60. С. 10].
Поначалу многие командированные сюда на работу специалисты, не зная толком, куда едут, были просто в шоке, когда «коломбина» (так называли машину с зашторенными окнами, забиравшую их в условленном месте Кыштыма – «у церкви» – и доставлявшую на объект) въезжала за двойное ограждение с колючей проволокой и часовыми на вышках. У них было полное ощущение, что их таким странным способом арестовали и привезли в заключение. Некоторые просились потом обратно «на материк», но обратной дороги не было. Только если в лагерь под боком – в телогрейке и с номером ЗК.
И этот «спецрежим» поначалу только ужесточался. С 1 октября 1947‐го по приказу Берии был запрещен выезд за пределы закрытой территории работников «Базы-10» в отпуска и даже по семейным обстоятельствам. Многие вольнонаемные специалисты и офицеры жили тогда с семьями в Кыштыме на частных квартирах. Можно себе представить состояние их жен, когда мужья вдруг не вернулись домой ни 1, ни 2 октября. Лишь после этой встряски им сообщили, что их супруги переведены на казарменное положение и не смогут приезжать, как раньше, в Кыштым. Воссоединиться многим семьям удалось лишь через несколько лет, когда в рабочем поселке построили достаточно домов под жилье.
При этом, как уже сказано выше, общее «сверхдело» выравнивало участи. В марте 1947‐го по указу Президиума Верховного Совета СССР около трети всех заключенных «кыштымского» лагеря за ударный труд и при отсутствии дисциплинарных «залётов» были расконвоированы, получив наименование «указники». У них не было паспортов и прописки, они не могли по своей воле покинуть секретную зону вокруг завода № 817, но имели возможность заводить семьи и трудится на том же объекте за «вольную» зарплату.
В отличие от заключенных, строивших лишь дороги и «гражданские» объекты, они обрели «привилегию» работать и непосредственно на строительстве завода. А позже, выучившись по какой-то специальности (что было со временем организовано здесь же), и занимать должности на комбинате.
В том же сорок седьмом из «указников» сформировали два мужских и один женский стройотряд, общим числом более восьми тысяч человек. Позже, когда уже был разрешен выезд, многие остались в закрытом городке, стали авторитетными специалистами, а некоторые даже руководителями здешних предприятий и организаций. Со временем забывалось, кто начинал на комбинате зэком, а кто «вольняшкой». Тем более что эти понятия здесь были довольно относительны.
В июле к приезду Славского реакторная шахта была уже забетонирована до уровня первого этажа – уложено более 80 тысяч кубов железобетона с 6 тысячами тонн арматуры. Впервые на советских стройках в шахту заливали «особо тяжелый» бетон, в наполнителе которого содержался металлический скрап – чтобы не пропустить радиацию от подземной части реактора. Защитный кожух из такого бетона был трехметровой толщины.
Одновременно возводилась надземная часть завода «А» – «Аннушки», как ласково прозвали «первенца» на стройке (некоторые, кстати, считали, что эту «моду» задал именно Славский). Она включала в себя обычное трехэтажное здание с кабинетами и лабораториями и огромный центральный зал над реактором – высотой тридцать метров. Масштабы поистине циклопические! При этом точность монтажных работ требовалась ювелирная: все конструкции в 1141 технологическом тракте должны были соединяться прочно, соосно и герметично.
Ничего подобного в СССР до сих пор не строили. И закупить за границей никаких деталей, по понятным причинам, не могли. Хотя отдельные вещи пришлось там не закупать, а просто «брать». Например, электропроводов нужного сечения для пульта управления реактором в Союзе не было, а быстро освоить их производство не представлялось возможным. «Поискав» в нашей оккупационной зоне Германии, нашли необходимую проводку у немцев.
Здесь Ефим Павлович столкнулся с многоуровневой задачей, которая даже ему со всем его инженерным и организационно-производственным опытом оказалась поначалу не по плечу. Как директор комбината, он выступал в качестве заказчика по отношению к строителям, которые подчинялись генералу Царевскому, как ранее Рапопорту. Под его прямым началом были непосредственные сотрудники заводов «А» и «Б», которые продолжали прибывать и должны были тесно взаимодействовать со строителями-монтажниками при монтаже котла и сопутствующих коммуникаций.
Пока шло строительство дорог, поселка, обслуживающих предприятий, углубление котлована и гидроизроляция шахты – все было понятно, и «атомные» физики с химиками особо не требовались. Но когда начались сооружение реактора, монтаж сложного и абсолютно нового технического оборудования, встали проблемы другого рода.
Некоторые детали оказывалась недоработанными и не стыковались с остальными. Виной тому была техническая новизна оборудования – особые требования предъявлялись даже к обычному вроде крепежу – болтам с гайками, фланцам.
С другой стороны, отрицательную роль играла гипертрофированная секретность: производственники часто выполняли узконаправленную задачу по присланному ТЗ, не зная, что делают их смежники и какова конечная задача. Эти минусы, как водится, были продолжением плюсов: американцы долго не догадывались о продвижении Атомного проекта в СССР, и само потаенное место под Кыштымом заприметили лишь после испытания РДС-1.
Но на стройке будущего «Маяка» эта ультрасекретность в букете с невидалью проекта, «давиловкой» по срокам и бытовой неустроенностью (строительство жилья сильно отставало от прибывающего потока людей) рождало, по свидетельству очевидцев, «невообразимый хаос». Славский, столкнувшись с этим кошмаром воочию, пытался поначалу решать проблемы кавалерийским наскоком, распекая подчиненных на чем свет стоит. Но добиться желаемого эффекта таким образом не получалось, что он и сам впоследствии осознал. Вновь начало намечаться противостояние со строителями, на которых директор комбината стал сваливать просчеты и отставание, что было несправедливо.
Кстати, в бытность уже министром Средмаша Ефим Павлович, хорошо усвоив «уроки Кыштыма», сделал все, чтобы в составе министерства были нужные на все случаи предприятия и хозяйства, включая мощный строительный комплекс. А также действовала единая система стандартов, в том числе управленческих. Тогда же все было внове и порождало, с одной стороны крайнее напряжение ума и воли, а с другой – эксцессы характера.
Это подметил Брохович в своих воспоминаниях, характеризуя Ефима Павловича. С поправкой на сложный характер их отношений и некоторые личные обиды автора (смягченные временем) процитируем эти фрагменты полностью, не выбрасывая ничего стыдливым разрывов цитат с многоточиями, как это делается в некоторых изданиях, посвященных Славскому. Ведь пишет это один из героев нашего Атомного проекта – человек, близко общавшийся со Славским в самые напряжённые месяцы штурма первого атомного объекта страны.
«Я видел в Е.П. Славском большого инженера с острым аналитическим умом, способным очень сложную, запутанную ситуацию разложить на составные части и решить; руководителя и человека, не боявшегося принять решение и ответственность, с которым не надо вести дипломатию. Славский привык быть первым лицом и не мог быть вторым или третьим и оглядываться на кого-нибудь. В то же время в характере Славского было что-то купеческое или барское. В характере его было пренебрежение даже к близким ему и преданным ему и делу людям, возможность оскорбления с его стороны, особенно в состоянии подпития была велика. Пьяного Славского я никогда не видел, выпившего – да. Все это касалось людей, которые так или иначе находились в зависимости от него» [40. С. 19].
«Купеческое или барское»? Кроме Броховича, так Ефима Павловича никто из известных «вспоминателей» не характеризовал. Но, с другой стороны, мало кто еще из его непосредственных подчиненных времени того «кыштымского штурма» оставил письменные свидетельства. Грубость на работе и самодурство под хмельком, увы, были, видимо, оборотной стороной «визитной карточки» нашего героя в те напряженные годы. Только надо при этом учитывать, что на «лицевой» стороне его визитки значились: полная самоотдача и «смертельная» личная ответственность за просчеты подчиненных. А последние явно случались – как же без них…
В той же книге воспоминаний Броховича содержится эпизод 1948 года, о котором позже вспоминал и главный инженер УКСа комбината № 817 Анатолий Степанович Мухин – тогда начинающий инженер, а впоследствии лауреат премии Совета Министров СССР, кавалер ордена Трудового Красного Знамени. Вместе с начальником УКСа В.В. Филипповым они ждали на стройплощадке оперативку с участием Славского. Когда тот появился, то сразу вместо приветствия набросился на Филиппова.
«– Ты рыжая б…., почему не передал в срок барак под керамические изделия?
Следует сказать, что Филиппов был действительно рыжий. Славский стал топать ногами, кричал, ругался, сбросил с себя шапку и стал топтать ее ногами. Кто-то из представителей науки поднял ее, стряхнул пыль, почистил рукавом и позднее передал Ефиму Павловичу. Вот мое первое впечатление (о Славском. –
В этой нервной обстановке юмористические ситуации тоже бывали окрашены специфически. Как-то, проводя очередное совещание и отпустив, по обычаю, сначала женщин, Славский накинулся на оставшихся руководителей среднего звена:
«Вместо того чтобы организовывать работу в ночную смену, вы своих секретарш обжимали!!! Вдруг в притихшем зале поднимается рука. Славский: – Ну?! Борис Самойлович Карпман, начальник стройучастка, эдак спокойно произносит: – Ефим Павлович, а у меня секретарь – солдат. В зале наступило оцепенение… Славский, указывая пальцем на Карпмана, грозно произнес: – Значит, он тебя! И тут разразился громовой хохот всего зала. Обстановка разрядилась» [64. С. 90].
Брохович вспоминает и такой случай. Поскольку все большие начальники строительства имели высокие воинские звания, то разнесся слух, что Славский – генерал-лейтенант, поэтому выше генерал-майора Царевского. На одном из общих совещаний инженер монтажного отдела Гдаля Кауфман, встав, спросил Славского:
– Товарищ генерал-лейтенант! Разрешите обратиться к генерал-майору Царевскому.
Ефим Павлович воспринял это как насмешку и ответил:
– Я не генерал, всего лишь ефрейтор, но если ты будешь плохо работать, то я тебе такое устрою, что век не забудешь!
«Устроил» Славский и самому Броховичу, причем, как тот признает в своей мемуарной книге, отнюдь не на пустом месте. Тогда, по рассказу Бориса Васильевича, на «Базу-10» для постоянной работы прибыл «главный наблюдающий» от госбезопасности генерал-лейтенант Иван Ткаченко. Постановлением Совмина от 21 апреля 1947 года № 1095—316сс/оп он был назначен «уполномоченным СМ СССР при строительстве завода № 817». Такие уполномоченные получили назначения на все секретные атомные стройки и обязаны были докладывать «о любых нарушениях режима и создании условий для возможной утечки информации о строительстве и функционировании объектов атомной промышленности и других нарушениях». Докладывал же он напрямую Берии.
Высокому начальнику быстро построили коттедж на берегу озера Иртяш с индивидуальной купальней (чуть позже неподалеку появятся такие же «финские домики» Курчатова и Славского). Сидеть в нем и отдыхать Ткаченко, понятно, не собирался, поэтому ходил по стройке, беседовал с работниками, собирая «оперативную информацию».
В один из таких походов он заглянул в кабинет Броховичу, бывшему тогда начальником отдела оборудования, с ласковым вопросом «как дела». Тот вполне честно описал, что дела не очень, рассказал и показал недоработки с приемкой и хранением присылаемого оборудования. После чего Ткаченко столь же ласково предложил Броховичу написать докладную о всех безобразиях. Что тот и сделал, даже не согласовав ее со Славским.
«Это, конечно, недопустимо и плохо», – признал сам Борис Васильевич позже. Высокопоставленный чекист отправил докладную прямиком Берии. А тот переправил Ванникову. А тот в свою очередь – Славскому.
Можно понять возмущение последнего при известии о том, что его подчиненный пишет докладные через его голову. Он высказал Броховичу все, что о нем думает, снял с должности как «ябедника» и даже сгоряча попытался отдать под суд (специальная комиссия, впрочем, не обнаружила злоупотреблений в его отделе). Борис Васильевич таким образом остался на некоторое время безработным на объекте и лишь «после долгих мытарств» был назначен главным энергетиком завода «Б». «Это наложило своеобразный оттенок на дальнейшие наши отношения», – признается Брохович.
Впрочем, это не мешало ему оценить рациональные решения Славского: «Он выдавал ИТР УКСа и отделов, в том числе и мне, с десяток пачек документации и назначал срок разобраться в течение двух-трех дней и доложить ему. Мы это делали. Это помогало ему на первых порах быть в курсе дела» [40. С. 11]. Речь идет о документации по заводам «А», «Б» и другим объектам комбината, которые начали приходить на стройку в угрожающих объемах.
Заслуженный строитель РСФСР Игорь Беляев также пишет о методике Славского: «На объекте его приняли за сумасшедшего, но Ефим Павлович разъяснял им: «Неужели и вправду думаете, что я диктовал решения. Я же из каждой вашей башки что-то выколачивал и всего лишь высказывал общее мнение. Понятно?» [29. С. 14].
Но в итоге – со всеми ухищрениями, и со всеми разносами и угрозами – намеченные сроки возведения реактора срывались на глазах. Славский начал писать докладные на имя Ванникова и Берии уже на Царевского, обвиняя строителей в затягивании работ.
Борис Львович, сильно встревоженный надвигающейся «грозой», направил 5 октября 1947 года с инспекцией под Кыштым Игоря Курчатова, которого «усилили» первым замом МВД Василием Чернышевым. Состоявшееся в управлении строительства совещание, ясно показало: монтаж затягивается из-за задержки поставки части оборудования, а вовсе не по причине медлительности строителей. В протоколе заседания директору комбината предписывалось «усилить контроль за своевременностью поставки оборудования под монтаж».
А в конце октября на объект прибыла уже правительственная комиссия во главе с зампредом Совета Министров СССР Вячеславом Малышевым, курировавшим еще с декабря 1945‐го все атомные объекты со стороны правительства. Заседание на «Базе-10» выглядело отчасти как «третейский суд», призванный выяснить, прав ли Славский, обвинявший Царевского и его подчиненных в торможении строительства.
Малышев пригласил на заседание обоих оппонентов с докладами. Славскому ранее составить такие отчеты помогал начальник отдела оборудования Брохович, но он был уволен. Поэтому вместе с другим сотрудником, более узким спецом по электрооборудованию завода, они составили «куцую» записку на страницу, в которой перечислялись недопоставки лишь в этой области. Царевский же представил солидный доклад, в котором значились проблемы с поставками всего оборудования и скрупулезно – с датами – перечислялись вынужденные простои строителей из-за этого. Кроме того, приводились факты отсутствия должного «входного контроля» заказчиком, то есть директором комбината, поставляемого оборудования. Из-за чего его приходилось браковать или пытаться как-то «доводить на коленке» уже в процессе монтажа.
Ну и «под занавес» всплыла задержка с возведением ТЭЦ, которая будет отапливать оба завода. Ее строительство не требовало уникального оборудования, а только того, которое можно было своевременно получить, отправив заявку. Но этого сделано не было.
Как мог опытный и въедливый в делах Ефим Павлович не досмотреть, допустив такой промах, остается загадкой. Очевидно, свою роль сыграло противоборство со строителями при общей взвинченной ситуации. По итогу совещания предсовмина Малышев разразился гневной филиппикой против Славского, уперто стоявшего на своем. Прилюдно выразив свое возмущение его работой и назвав «безответственным болтуном», он тут же набрал по спецсвязи Берию, настаивая, что Славского надо немедленно снимать с директорства, иначе он завалит все дело.
Лаврентий Павлович, не откладывая, прибыл через пару дней на своем литерном поезде в Кыштым и, не пожелав слушать оправданий директора, отстранил его от работы. Друг Курчатов не мог ничего с этим поделать – слишком серьезные ставки стояли на кону. Конечно, посадка вряд ли грозила в этот раз Славскому – слишком уж ценный (даром, что не физик!) он уже был работник для атомной отрасли. Но… кто знает. Во всяком случае, думается, что для Ефима Павловича то «фиаско» конца сорок седьмого стало одним из самых неприятных моментов жизни. Благо, что супруга в Москве ничего тогда не ведала о произошедшем…
Новым директором завода № 817 приказом Совета Министров СССР от 1 ноября 1947 года был назначен генерал-майор инженерно-танковой службы Борис Глебович Музруков, до того директор Уралмашзавода в Свердловске, много сделавший для ударного выпуска танков во время войны. А 12 ноября постановлением СМ СССР № 3909–1327 завод № 817 стал именоваться комбинатом № 817.
По характеру Музруков казался полной противоположностью взрывному Славскому – молчаливый, спокойный, он практически никогда не повышал голоса, тем более не «крыл» подчиненных. Но мог как-то так поставить дело, что все проблемы решались своим чередом. Он лично знал Славского: в войну они часто сидели на общих совещаниях по оборонной промышленности, бывало, что и пересекались в гостиницах.
Начав вникать в сложнейшие проблемы стройки, Музруков, не имевший тех знаний и опыта в атомных делах, который уже был у Славского, быстро понял, что ему нужен такой главный инженер, как «Большой Ефим». Однако он не мог сразу же ходатайствовать о его назначении – и «опальный» Ефим Павлович, как ранее уволенный им Брохович, почти месяц ходил по комбинату безработным.
Понятно, что большую часть времени Славский отдавал тому, что посвящал нового директора в дела, но статус его при этом на комбинате был «зыбким» – должности ему не давали, но и уехать с объекта не разрешали. При этом почти месяц с должности замначальника ПГУ его официально тоже не снимали! Приказ Ванникова об этом вышел только 1 декабря. Положение поистине парадоксальное. Комбинату, однако, позарез был нужен главный инженер. Пригласили было (не очень настойчиво) занять эту должность директора Березниковского химического завода, да тот, с облегчением поняв, что приказом переводить не будут, отказался, сославшись на здоровье.
Самолюбие Ефима Павловича было уязвлено, что вырывалось иногда наружу. По свидетельству Броховича, если Славскому кто-то говорил, что Музруков принял не то решение, которое предлагал он сам, то «Большой Ефим» отвечал, плохо скрывая раздражение: «Ну, иди-иди к своему генералу».
Брохович описывает «бытовой», но весьма красноречивый случай: «После назначения Музрукова директором, один раз вечером они со Славским спускались со 2‐го этажа по широкой двухмаршевой лестнице из временного заводоуправления по Ленина, 40. Впереди шел Славский, явно раздраженный, в сапогах и в своем коричневом «кожане», сзади Музруков в бекеше и папахе. Славский подошел к двухстворчатой двери и попытался открыть, она плохо открывалась. Тогда он ударил ногой в сапоге, дверь открылась и вылетела филенка. Музруков остановился, посмотрел на дверь и на меня, покачал головой и пошел вслед за Славским, не сказав ни слова» [40. С. 24].
Поскольку Музруков органически не умел жестко «вразумлять» провинившихся, он звал для этого Ефима Павловича, оставляя его в своем кабинете наедине с «жертвой». А тот делал это с присущей ему «виртуозностью» и мощью. По этому же принципу на совещаниях, проходивших со Славским во главе, сперва разбирали вопросы, за которые отвечали женщины, а потом их отпускали и начинался «мужской разговор» по-будённовски.
Тогдашнее смещение Ефима Павловича Музруковым потом долгие годы сказывалось на личных отношениях с Борисом Глебовичем, когда последний в роли директора «Базы-112» (Арзамаса-16) стал уже подчинённым Славского, возглавившего Министерство среднего машиностроения. Эти отношения отнюдь не были враждебными, и министр Славский никогда не припоминал Музрукову своего тогдашнего унижения, но некий «холодок» сохранялся.
Когда на «Базу-10» прибыли для ежедневной работы Ванников и Курчатов, они образовали вместе со Славским «могучую кучку» – мозговой штаб стройки и веселую дружескую компанию, которая периодически отдыхала вместе, подшучивала и подначивала друг друга, несмотря на суровость бытия. Музруков в мозговой штаб, разумеется, входил, а вот в веселую компанию – нет: как-то не сложилось. Ко всему прочему, не позволяло здоровье – после войны он лишился одного лёгкого вследствие туберкулеза.
Впрочем, тогда, в сорок седьмом – сорок восьмом (да и позже), было не до этих личных «нюансов» – нужно было делать большое общее дело. И делать быстро и хорошо. Поэтому в декабре по ходатайству Музрукова, которое поддержал Ванников при согласии Берии, Е.П. Славский приказом № 158 сс по ПГУ-1 СМ СССР назначается на должность главного инженера завода № 817 – будущего «Маяка».
В этой должности вместе с директором Музруковым и его замом по науке Курчатовым они сотворили настоящее чудо – преодолели, казалось бы, немыслимые сложности и запустили в срок первый советский промышленный реактор.
Март 1948‐го на Южном Урале выдался помягче, чем обычно, что было весьма кстати для строителей. Работа кипела всю зиму – и днем и ночью. А когда солнышко начало проблескивать по-весеннему, заблестели слюдяной коркой сугробы, но еще не потекли ручьями, сливавшимися в грозные потоки, на стройке наступил особый день – этапный.
Надземное здание завода «А» еще высилось остовом – без стен и крыши, а внутри шахты принялись выкладывать из графитовых блоков активную зону атомного «котла». Над ней воздвигли огромный купол, который защищал кладку от пыли. Внутрь закачивали теплый воздух, наружу отсасывали запыленный.
Блоки готовили в специальном помещении, почти стерильно защищенном от внешнего воздействия. Его прозвали «Кошкин дом» – по фамилии прораба Кошкина, его соорудившего. Сам же реактор монтажники окрестили «самоваром».
Перед началом выкладки на небольшом стихийном митинге, обращаясь к строителям с импровизированной «трибуны» – смотровой площадки над котлованом, выступил Курчатов. Он снял шапку и волосы его с бородой трепал мартовский студеный ветерок:
«Здесь, дорогие мои друзья, наша сила, наша мирная жизнь на долгие-долгие годы. Мы с вами закладываем промышленность не на год, не на два… на века. «Здесь будет город заложен назло надменному соседу». Надменных соседей еще хватает, к сожалению. Вот им назло и будет заложен! Со временем в нашем с вами городе будет все – детские сады, прекрасные магазины, свой театр, свой, если хотите, симфонический оркестр! А лет так через тридцать дети ваши, рожденные здесь, возьмут в свои руки все то, что мы сделали. И наши успехи померкнут перед их успехами. Наш размах померкнет перед их размахом. И если за это время над головами людей не взорвется ни одна урановая бомба, мы с вами можем быть счастливы! И город наш тогда станет памятником миру. Разве не стоит для этого жить?!» [52. С. 158].
Многие запомнили тогда эти замечательные, вдохновляющие слова великого, как уже тогда было ясно, человека. Для многих также откровением прозвучало впервые, вот так с трибуны произнесенное, словосочетание «урановая бомба». Хотя к 1948 году для всех, работавших здесь, включая заключенных и поварих, уже не было секретом, что и для чего здесь строят. Но все же говорить громко вслух, называя вещи своими именами, было, мягко говоря, не принято. Один физик, работавший на «Базе-10», вспоминал позже, что уже в 1950‐х, будучи в командировке в Москве, ехал в трамвае и хотел выйти на остановке, но, услышав объявление водителя «Кинотеатр «Уран», испугался и инстинктивно проехал мимо.
Но Курчатов был на то и Курчатов, что раздвигал горизонты возможного. Бдительный уполномоченный Ткаченко хотел было сделать «Бороде» замечание, но, увидев, что вместе со всей дирекцией Игорю Васильевичу хлопает и замминистра МВД генерал-полковник Чернышёв, передумал.
Первые графитовые блоки по герметически закрытой галерее спустили под руководством специалистов Курчатов, Музруков и Славский. «Кирпичи» эти 60‐сантиметровой высоты вместе должны были составить колонны высотой 9,2 метра. По периметру их стянули специальными бандажами, а потом обложили стальными плитами. Сверху донизу кладку пронизывали 1,2 тысячи «технологических каналов» – тонкостенных алюминиевых труб, в каждый из которых предстояло загрузить 74 урановых блочка в капсулах из алюминиевого сплава. Между каналами проходили «русла» для проточной охлаждающей воды. Всего же в «Аннушке» было 1124 рабочих ячейки для урановых блоков и разделенные с ними 17 ячеек системы управления и защиты реактора (СУЗ).
Сверху и снизу графитовой кладки монтировали цилиндрические металлоконструкции, а вокруг нее – кольцевой водяной бак. Внизу каналы упирались в разгрузочное устройство, которое по мере работы реактора будет выкидывать по одному блочку из каждого канала. Далее, по технологии, облученные блочки должны падать в резервуар с водой, соединенный с шахтой перегрузки, откуда «перетекать» в транспортную галерею. Пролежав там под водой два месяца для снижения радиоактивности, они по подземному же наклонному каналу «сплавлялись» на завод «Б» для химического извлечения плутония для бомбы.
Укладка графита не обошлась без ЧП – из-за нарушения технологии (как выяснилось при анализе) на втором «венце» вся кладка развалилась. Пришлось ее перебирать заново.
Берия звонил попеременно Ванникову, Музрукову и Курчатову, справляясь, что сделано и есть ли какие «затыки» в работе.
В конце мая закончили основной монтаж оборудования, механизмов и систем контроля, началась наладка. И здесь также полезли огрехи, которые приходилось выправлять. Бригады механиков и электриков, сменяясь, круглосуточно отлаживали устройства регулирования и управления «котлом» – общий щит управления располагался в отдельном помещении на расстоянии от реакторной шахты. Там «рулил» Игорь Васильевич Курчатов со своими сотрудниками.
Прибывший на объект еще в конце осени после тяжелой болезни Борис Львович Ванников ежедневно нагонял на работников страху, угрожая им, что они «не увидят своих детей», если не выполнят задания в срок. И угрозы эти были отнюдь не пустыми. На Ванникова давил грозный Берия, которого в свою очередь чуть ли не ежедневно «прессовал» Сталин, начинавший уже терять терпение.
Почти хрестоматийной стала история с начальником 17‐го стройучастка, инженером института «Проектстальконструкция» Михаилом Абрамзоном, у которого за невнятный доклад на совещании Ванников тут же отобрал пропуск, объявив, что он теперь не Абрамзон, а «Абрам в зоне». После чего инженер месяц для «вразумления» жил в бараке и выполнял строительные работы под конвоем вместе с заключенными. И это был в общем-то легкий случай: некоторых проштрафившихся специалистов после ванниковских совещаний куда-то уводили офицеры МГБ и больше их никто не видел.
Как бы то ни было – дело быстро двигалось к финалу сооружения завода «А». Даже слишком быстро, несмотря на отставание, как «внутри себя» понимали и Курчатов, и Славский, и тот же Ванников: многое не успевали семь раз проверить, а уже нужно было «отрезать». Многое было «сырым», что начало обнаруживаться уже после запуска реактора. Но давление сроками из Кремля было слишком велико. При этом не меньшим было давление «генеральной» безопасностью объекта – в том, смысле не «жахнет» ли он, часом, при запуске (как опасались и при запуске цепной реакции на Ф-1). И здесь огромную роль играла не только высочайшая ответственность каждого работника – от физиков до монтажников, но и гениальная интуиция «Бороды», умевшего идти на оправданный риск и по большому счету не допустившего ни одной критической ошибки. Этот риск, ответственность и крайнее умственное напряжение в полной мере разделяли с Курчатовым и Музруков, и Славский как главный инженер завода.
Рядом ударными темпами вырастал химический завод «Б», и за ним также нужен был глаз да глаз. Там торопились практически так же, как и с «Аннушкой», поэтому исключительную вредность работы не смогли в достаточной мере заранее «купировать» технологически. Все это потом отозвалось переоблучением персонала и ростом количества могил на местном кладбище. Не то чтобы об этом не думали сразу – думали, конечно. Но во главе угла стояло иное: «Даешь цепную реакцию, даешь плутоний!»
В самом начале лета – 1 июня 1948 года – Государственная комиссия приняла комплекс первого промышленного атомного реактора для эксплуатации. Председателем комиссии был Ефим Павлович Славский, и ему пришлось придирчиво проверять документацию, все важнейшие узлы и оборудование, лично осмотреть сотни сварных швов. Ранее вышел приказ Берии, согласно которому начальник строительства Царевский и главный инженер комбината Славский были обязаны ежесуточно заниматься только пуском объекта «А», ежедневно докладывая о малейших проблемах в Кремль. Не вовремя принятые меры могли на этот раз обернуться для обоих весьма плачевно. А у Славского за спиной был уже один «прокол»…
Сразу после приемки комиссией технологические каналы начали немедленно загружать урановыми блочками. Первый опустили Курчатов, Ванников и Славский. Очевидцы запомнили как бы шутливую реплику «Бороды»: «Если проведем физический пуск и останемся живы, подпишем все бумаги».
Поздно вечером 7 июня последний – 36‐й – слой рабочих блоков был загружен – реактор достиг «критичности», то есть массы урана (36,6 тонны), достаточной для начала цепной реакции. Тянуть с пуском по понятной причине не стали.
В полночь в зале управления собрались кроме Курчатова и людей из его «команды» Ванников, Завенягин, Музруков, Славский. В коридорах дежурили офицеры госбезопасности. Разговоры сменились напряженной тишиной, так что стало слышно дыхание собравшихся у пульта. Момент был исключительно ответственный. И притом небезопасный. Но вера в Курчатова у всех была очень велика. Он сам сел за пульт управления. Стрелка часов подползла к полпервого ночи. «Пуск», – сам себе тихо скомандовал Игорь Васильевич, по высокому лбу которого стекали капельки пота. Опасался он, как признался после, «генеральского эффекта».
Но вот регулирующие стержни пошли в активную зону «котла». Настала маленькая пауза, показавшаяся многим вечностью. И – наконец-то! Стрелка на счётчике деления нейтронов, взятого с опытного «котла», дернулась и поползла вверх; раздался уже слышанный ранее в Лаборатории № 2 нарастающий треск – реакция пошла! Курчатов поднял мощность до четырех процентов, затем приподняв стержни, понизил до двух, вновь поднял до четырех – цепная реакция уверенно шла и была управляемой! Стержни были извлечены. Игорь Васильевич вытер пот со лба и подмигнул Ванникову и Славскому. Через секунду зал гремел от криков и восклицаний, обнимались все. Курчатов тут же по спецтелефону доложил Берии об успехе и получил поздравления.
Впрочем, успех был промежуточным – необходимо было убедиться, что при повышении загрузки ураном и выходе на проектную мощность «котел» поведет себя так же предсказуемо. В него дозагрузили 36 тонн урана, пустили охлаждающую воду.
Через три дня – 10 июня (перестраховавшись на этот раз) провели второй физический пуск, доведя мощность до 40 %. И наконец, 19 июня, догрузив уран и доведя реактор вновь до «критичности», запустили его на проектную мощность. Произошло это в 12 часов 45 минут. Рядом с И.В. Курчатовым находились Б.Л. Ванников, Б.Г. Музруков, В.В. Чернышев, А.П. Завенягин, Е.П. Славский, А.Н. Комаровский, начальник реактора С.М. Пьянков и главный инженер В.И. Меркин.
И опять были крики, объятия и телефонный доклад вождю. Начало советской атомной промышленности отметили тут же в соседней комнате спонтанно организованным «банкетом». Радовался со всеми и «Борода», однако Славский заметил в уголках его глаз некий оттенок тревоги. Улучив момент, когда никого не было рядом, тихо спросил друга: «Что-то не так, Игорь?» – «Все так, Ефим, – отвечал Курчатов, улыбаясь, но внутренне напряженно, – только чувствую я, что будет еще и «растак» и расэдак» – намучаемся мы еще с нашим первенцем».
Игорь Васильевич как в воду глядел. А точнее сказать – именно в нее и глядел. Не зря оставил в тот же день в журнале дежурств «Аннушки» свой знаменитый автограф, ставший «первой заповедью» атомщиков: «Предупреждаю, что в случае останова воды будет взрыв. Ни при каких обстоятельствах не допускается прекращение подачи воды». Эту курчатовскую заповедь преступно нарушили через сорок лет на Чернобыльской атомной станции…
Однако и тогда, в сорок восьмом, проблемы начались сразу после здравиц. Уже 20 июня, то есть, менее чем через сутки работы, зал управления огласил вой аварийной сирены: резкий скачок температуры в одном из блоков и повышенная радиация охладителя. Как вскоре выяснилось, из-за того, что приоткрылся один из клапанов в технологическом канале, вода пошла не туда и в самом центре активной зоны возник дефицит охлаждения. В результате в ячейке № 17–20 образовался первый «козел». Так, по аналогии с металлургией, назвали эффект спекания оболочки уранового блочка со стенками канала. Реактор пришлось постепенно заглушать.
И снова – дикое напряжение, грозные звонки Берии, свистопляска… Реактор стоял, а значит, плутоний не нарабатывался… На устранение аварии потребовалось 22 дня. И таких ЧП за этот и следующий год случится еще вагон и маленькая тележка.
Что делать с этим явлением, поначалу никто не представлял – такую «подлянку» просто не предусматривали. А разрешать ситуацию надо было как можно быстрее. Ефим Павлович начал предлагать варианты, исходя из обычного инженерного здравого смысла: сперва как следует постучать «кувалдометром» сверху канала, чтобы пропихнуть все блоки вниз – на выход. И показал пример. Молотили про очереди самые здоровые – но не тут-то было! «Закозленный» канал не хотел пробиваться. Потом, по логике, решили, наоборот, вытянуть, как гнилой зуб вверх всю трубу технологического канала вместе с блоками, для чего зацепили ее намертво с мостового крана (вот для чего в реакторном зале сделаны были своды гигантской высоты!). Труба пошла было и вдруг оборвалась! Кран вытянул только «здоровую» часть, а та, что с «козлом», осталась в реакторе. Попытались поддавить снизу домкратом – тщетно! Пробовали заливать щелочь для размягчения ячейки, но все напрасно. Оставалось только одно – мучительная высверловка «козла».
Не стоит забывать, что все эти манипуляции проделывались не с какой-то обычной технологической «пробкой» в трубе, а с атомным реактором с десятками тонн урана внутри, испускающими жесткое излучение! И проделывали их не дистанционно управляемые роботы, а живые люди. Соблюдать положенное нормативами ограниченное время работы и все меры безопасности в такой экстремальной ситуации часто было просто невозможно.
Допустимая доза облучения для ликвидаторов аварии была установлена специальным приказом Музрукова в 25 рентген. Однако уже на четвертый день аварийных работ весь мужской персонал реактора набрал свою радиационную «норму» облучения – дальше пришлось использовать солдат стройбатов. Заключенных брать запретили – «режимники» встали против этого стеной. Видя такую ситуацию, самые сознательные выходили в нарушение приказа на «аварийные смены» и дважды и трижды, рискуя своим здоровьем, а то и жизнью.
Радиация – штука странная: кого-то ее «перебор» сводил в могилу быстро, другие доживали до преклонных лет. Яркий пример – Курчатов и Славский. Оба, как позже подсчитали эксперты, набрали в это время по три смертельные дозы облучения. Игорь Васильевич ушел в итоге в 57 лет, а Ефим Павлович «перевалил» за девяносто.
Об их тогдашнем (вынужденном!) пренебрежении опасностью говорится в «телеге», которую накатал на них главуполномоченный И.М. Ткаченко. Она, правда, посвящалась заботе о них же. В донесении от 24 июня 1948 года на имя Л.П. Берии Ткаченко сообщал, что при устранении аварии «академик И.В. Курчатов лично заходил в помещения и спускался на лифте на отметку минус 21 м, где дозиметристы фиксировали радиоактивность свыше 150 допустимых доз». При этом, по словам Ткаченко, «Е.П. Славский вел себя еще более неосмотрительно». Уполномоченный пояснял: «Работники охраны академика И.В. Курчатова не были осведомлены о радиоактивности, а дозиметристы, преклоняясь перед его авторитетом, не препятствовали ему заходить в помещения, пораженные радиоактивностью». На письме была сделана пометка заместителя председателя СМ СССР Н.С. Сазыкина от руки: «Доложено т. Берия Л.П. тт. Курчатов И.В. и Славский Е.П. строго предупреждены» [55].
Со временем соорудили что-то вроде танка с наваренными толстыми листами свинца, на котором можно было подъехать непосредственно к работающему реактору и осмотреть его снаружи. Ефим Павлович делал это не раз и, как завзятый рыболов, прозвал этот агрегат «сазаном».
В этом первом «испытании козлом» технологи быстро рассчитали параметры фрез, необходимых для сверления в канале. Изготовили их здесь же на площадке. Однако, когда начали высверливать «козла», фрезы стали ломаться – настоящий кошмар! Чтобы извлекать их обломки из канала, пришлось смастерить мощный электромагнит. А через какое-то время вдруг обнаружилось, что аварийная ячейка светится! Она просто-напросто горела: графит сплавлялся с ураном, образуя карбиды. Казалось, еще немного – и загорится вся графитовая кладка, ну а потом…
Худшего, однако, не случилось… Под непрекращающимся давлением Берии Курчатов вместе с Завенягиным приказали (к шоку многих своих коллег) вывести реактор в несколько приемов на полную мощность прямо с остатками «козла» в технологическом канале, предварительно заблокировав его каналами с водой.
Решение – сколь опасное, столь и безальтернативное в той ситуации. Но для Кремля главным было то, что «котел» снова начал «варить» плутоний.
Не успели выдохнуть на «Аннушке», как 25 июля, на тридцать шестой день пуска, снова сирена аварийки, и та же самая беда – новый «козёл» в ячейке 20–18. Из Москвы последовал приказ – реактор не глушить. На комбинат вновь срочно вылетел Завенягин.
И вновь началась рассверловка – только уже в «кипящем самоваре» на вскрытой ячейке. Чтобы уменьшить интенсивность выброса радиоактивных аэрозолей и урановой пыли из канала, при этом эффективнее охлаждать фрезы, в канал начали качать воду. Это привело к дальнейшей «капитальной болезни» реактора: графитовая кладка намокала и, контактируя с трубками технологических каналов, корродировала их. Кроме того, обнаружилось, что литые урановые блоки под воздействием потоков нейтронов неравномерно распухали, увеличивая гидросопротивление на этих участках.
Удивительно, но и в этой обстановке у атомщиков не пропадал юмор. Брохович вспоминает, как в один из приездов в его смену на очередную разборку технологических каналов Курчатова со Славским последний выдвинул «рацпредложение»: «Слушай, Борис, а что если стенки щели коровьим г… помазать, чтоб гамма-кванты там не отражались, а вязли?» Все засмеялись, включая «Бороду».
В другой раз Славский с Курчатовым слетали в Москву, чтобы навестить в больнице в Барвихе заболевшего Ванникова. При прощании тот сказал загадочно, что знает верное средство против «козлов», но пока не будет о нем рассказывать. На обратном пути Курчатов обнаружил в своем кармане пачку свеч от геморроя, которую подсунул ему Борис Львович.
В ответ «Борода» как-то после совещания на заводе, с которого вышел раньше Ванникова, взял да и прибил его калоши гвоздями к полу. И наблюдал с невозмутимым видом, как тот пытается оторвать ноги от земли. «Все бы ты играл, все бы ты прыгал», – с улыбкой укорил Борис Львович Игоря Васильевича. На что тот, также улыбаясь, поинтересовался, как он определил «авторство» проделки. «Неужели ты не понимаешь, что никто из них (он обвел рукой окружающих) не решится на такое».
Каверза Курчатова немедленно разлетелась по комбинату, вызывая общее веселье.
Однако шутки шутками, а переоблучение персонала продолжалось. Тут и там возникали непредусмотренные «нюансы», которые дорого стоили людям. Например, долго не удавалось отмыть от радиоактивной грязи помещения, где происходили аварийные работы – они отчаянно «фонили». Выяснилось, что линолеум и метлахская плитка как напольные покрытия совсем не годятся. Лишь когда застелили полы листами нержавейки, стало получаться смывать с них шлангами радионуклиды.
Вспоминает заместитель начальника отдела снабжения комбината, старший диспетчер, почетный гражданин города Озёрска Петр Иванович Трякин: «Из-за частой смены инструмента загрязнённость в ЦЗ (Центральный зал) повысилась, а Завенягин как прирос к стулу – сидит прямо в центре реактора, в генеральской шинели и хромовых сапогах. Он не командовал слесарями, не шумел на руководителей – просто наблюдал, чтобы не было простоев, чтобы выполнялся график. Но ведь можно было наблюдать за работой и на отдалённом расстоянии, не подвергая себя облучению! Находясь рядом с работающими, он тем самым подчеркивал важность и срочность всей операции. Рабочие это видели и понимали: раз генерал рядом, значит все в порядке!» [44. С. 350–351].
Итак, Авраамий Павлович, по свидетельствам очевидцев, сидел возле реактора и ел мандарины. Спорному примеру Завенягина последовал и директор комбината Музруков, который присоединился к наблюдению в своей обычной одежде.
Дозиметристы делали им замечания, но генералы лишь отмахивались. «Я был разработчиком дозиметрических приборов, всей системы дозиметрии и часто подходил к И.В. Курчатову, А.П. Завенягину с просьбой отойти подальше от активной зоны. Но мне отвечали: «Видишь, как люди работают в самом пекле. Нечего на нас навешивать дозиметры, нечего заниматься ерундой!» – вспоминает работник завода «А», почетный гражданин Озёрска Василий Иванович Шевченко [130. С. 99].
Между мужеством Курчатова и Славского, которые лезли в «пекло», и безрассудной смелостью Завенягина и Музрукова была все же существенная разница. Если первым необходимо было – одному как научному руководителю, другому как главному инженеру проекта – доподлинно понимать, что происходит, чтобы принимать верные решения, то вторые вполне могли бы наблюдать за ликвидацией из укрытия, соблюдая положенные меры безопасности.
Реагируя на жалобы дозиметристов, «Борода» придумал остроумный способ, как «приструнить» начальство. Он дал Василию Шевченко свою служебную машину, чтобы заехать на квартиру Музрукова, пока того нет, и при его жене замерить там радиационный фон. Счетчик Гейгера отчаянно защелкал, а Шевченко, показывая зашкаливающие показатели супруге директора, пояснял: «Это все оттого, что не переодевается Борис Глебович, как положено». Испуганная и рассерженная жена Музрукова потребовала немедленно отвезти ее к супругу на «Аннушку». Курчатов же приказал пропустить ее прямо в Центральный зал, где она при всех устроила мужу такую «головомойку», что на следующий же день оба генерала выглядели как положено: в халатах поверх шинелей и в калошах на сапогах.
Кстати, Славский, рискуя, когда этого требовало дело, никогда не манкировал установленными правилами безопасности, не делая из себя какого-то «особенного» человека. Уже в бытность министром Средмаша во время очередной инспекции «Базы-10» он внимательно осмотрел весь цикл производства на радиохимическом заводе, нахватав там «грязи» на сапогах. По дороге в заводоуправление (Ефим Павлович очень торопился) его машину, как полагается, «прозвонил» дозиметрист – она была «чистая». «Тогда он открыл дверку машины, замерил резиновые сапоги и попросил Е.П. Славского пойти к обмывочному пункту помыть их. Ефим Павлович молча посмотрел на него, снял один сапог, затем второй, выбросил их на обочину и сказал шоферу: «Поехали». Все, кто видел в заводоуправлении, как министр маршировал по лестнице в одних носках, были, конечно, в шоке» [119. С. 101].
А в сорок восьмом авария следовала за аварией – прав был «Борода»: с «первенцем» намучились изрядно. По утвержденному государственному плану в атомном «котле» надо было «наварить» несколько килограммов плутония. В сутки реактор давал не более 100 граммов. Расчеты показывали, что нужное количество секретного металла можно было получить за четыре с половиной месяца, если атомный «самовар» будет непрерывно «пыхтеть» при проектной мощности 100 мВт.
В ноябре следовало произвести первую полную перегрузку ураном, отправив облученные блочки на завод «Б». Но эти сроки, к досаде Москвы, из-за аварий реактора (за полгода – более 40 остановок или снижения мощности!), похоже, срывались.
Частично реактор все-таки разгрузили тогда, но тоже с аварией. В подземной шахте заклинило кюбель (транспортную емкость), в которой уже находилось несколько тонн сильно облученного урана. Пришлось выбрасывать блочки прямо в шахту, под защитный слой воды, а кюбель резать сваркой. В новую емкость облученные блочки перекладывали из-под воды снова вручную. Адской работой пришлось вновь заниматься всему мужскому персоналу завода, а руководил ею штаб во главе со Славским.
Сохранились захватывающие воспоминания об этой аварии дозиметриста Василия Шевченко, в котором ярко высвечивается характер Ефима Павловича. Он рассказал, что к рабочему месту приходилось добираться по металлической лестнице, преодолев около сорока метров. Сверху на участок из-за неисправности задвижек на водоводах падал поток радиоактивной воды с температурой 5—10°. Перед входом на площадку стоял работник, подающий каждому, кто шел туда или оттуда (по желанию), 75-граммовый граненый стаканчик с разведенным спиртом. Пришел туда, поработать, как все, и главный инженер комбината, которому по выходу из ледяного душа «подающий» тоже протянул такой «полустакан». Последовавший диалог просто прекрасен!
«– За стаканчик— спасибо, но что у тебя, мать твою, нет больше посуды? – И Славский забросил стаканчик в дальний угол.
– Есть, Ефим Павлович, есть! – Подающий достал граненый стакан емкостью уже 200 граммов и наполнил его до краев.
– Молодец! Спасибо за догадливость! – Славский осушил стакан.
Он накинул капюшон и направился вновь в аварийную зону.
Дозиметрист преградил ему путь:
– Вам больше нельзя. Вы уже получили разрешённую дозу!
Ефим Павлович отодвинул его сторону:
– Как директор вам запрещаю, а себе даю разрешение на второй заход…» [129. С. 85].
Богатырское здоровье, лихость, самоотверженность и ощущение себя главным («как директор» – хотя был он уже не директором, а первым замом) – все спрессовалось в этой были.
Тем временем в конце 1948 году беда с реактором всплыла в полный рост: приборы фиксировали массовую протечку технологических каналов – графит намокал и грозил развалиться. «Котел» нужно было «гасить», извлекать все блочки, за это время изготовить новые авиалевые трубы с анодированным покрытием. Головная боль еще та!
Ефим Павлович Славский так рассказал об этом Р.В. Кузнецовой: «У нас случилась тогда первая неудача из-за конструкции реактора. Он канальный, каналы алюминиевые стали быстро корродировать и выходить из строя. И мы никак не могли понять, в чем же дело. Потом выяснили. Поняли, что надо изменить систему влагосигнализации. Чтобы изменить эту систему, потребовалось разгрузить весь реактор…»
Атомный «котел» остановили на капитальный ремонт 20 января 1949 года. На совещании, в котором принимал участие и Славский, обсуждалось, как «вырулить» из этой ситуации. Несколько вариантов уже были отвергнуты или не получились по факту. Первый – «штатный» выброс урановых блочков через систему разгрузки в бассейн – не годился, поскольку, падая алюминиевые оболочки этих элементов могли быть повреждены – а значит, повторно загружать их в канал не получится. Другого же, готового к работе в реакторе, урана в стране просто не было – их изготовление остановило бы работу «Аннушки» очень надолго.
Завенягин предложил было, не разгружая каналы от урановых блочков, извлечь корродированные трубы, а затем поставить новые. Это попытались сделать, но столкнулись с тем, что трубы, имевшие специальные ребра, при извлечении задевают ими блочки, нарушая правильную центровку в каналах.
Тогда Курчатов вместе со Славским приняли трудное решение, а Завенягин его утвердил: вытаскивать все блочки, включая уже облученные, через верх технологических каналов прямо в реакторный зал. Там вручную перебирать и «калибровать» их. А потом найденные пригодными снова загружать в каналы, перед этим заменив в них трубы охлаждения.
Этот алгоритм по определению гарантировал переоблучение персонала: ведь даже не полностью облученные блочки представляли собой дичайший источник жесткой радиации. Но… без жертв, неизбежных, как на войне, было не обойтись…
Служба главного механика разработала приспособления со специальными присосками и цанги с петлями, которыми работники завода и обученные солдаты, постоянно сменяясь, осторожно, чтобы не повредить, вытаскивали драгоценные блочки вручную в ЦЗ. Была введена специальная оплата – по 10 рублей за извлеченный блок. Новые анодированные трубы уже пришли на комбинат и дожидались своего часа. Работы шли непрерывно 66 суток! Серьезные дозы радиации получили все участники процесса: некоторые скончались в госпитале уже через несколько суток, другие через несколько месяцев, третьим были еще отпущены годы. Такова была плата за атомное оружие для страны, и она была сполна выплачена. В том числе и многими «капитанами» советской атомной эры.
Выгруженные из реактора блоки обследовал лично Курчатов. Вспоминает Ефим Павлович: «И он тогда через лупу все их рассматривал: проверял – нет ли поврежденных? У нас была сигнализация устроена так, что если бы радиоактивность больше положенной нормы стала бы, то звонки зазвонили бы. Кроме того, звуковая сигнализация была дублирована световой – разные лампочки загорались. Но так как «гадость» была большая, то мы, конечно, выключали эти самые звонки и вырубали световую сигнализацию. А тут вдруг, понимаете, она загорелась, Игорь Васильевич сидел у стола. В одном ящике у него – эти облученные блочки. Он их осматривал и клал в другую сторону… Ионизационную камеру мгновенно доставили. И установили, что у Игоря Васильевича в этом самом месте находятся мощно облученные блочки. Если бы он досидел, пока бы все отсортировал – еще тогда бы он мог погибнуть! Вот такие самоотверженные дела у нас были!..» [68. С. 270].
Завенягин умер в 55 лет, Курчатов – в 57. Какую роль сыграло в их ранней смерти переоблучение в том сорок восьмом и сорок девятом, доподлинно неизвестно. Но то, что она была, сомневаться не приходится. В то же время Ефим Павлович с его полученными дозами и диким напряжением в течение, по крайней мере половины жизни лишь немного не дотянул до ста лет. Видимо, человек поистине был из рода «титанов».
26 октября 1948 года на атомном комбинате под Кыштымом отметили 50‐летие Славского. Представить его к очередной правительственной награде после снятия Берией и «высочайшей опалы» было невозможно. Поэтому Ванников приказом по ПГУ объявил благодарность с занесением в личное дело и выписал приказ о награждении Славского двойным окладом. А юбилей справили дружно и весело – всей «могучей кучкой».
Одна тысяча девятьсот сорок девятый год должен был стать решающим для всего советского Атомного проекта и для множества людей, участвовавших в его создании. Работа кипела сразу в нескольких закрытых «атомных городах», на десятках урановых рудников, в сотнях институтов и на тысячах предприятий СССР. Но успех или провал, как уже было понятно, определяли два центра: «База-112» в Сарове и «База-10» под Кыштымом.
В первом под руководством Юлия Харитона разрабатывали способ, как «поджечь» и равномерно сжать две плутониевые полусферы для выделения энергии атомного взрыва. Во втором – под началом Игоря Курчатова – в атомном «котле» должны были наработать эти драгоценные килограммы плутония из облученного урана, а затем очистить его от мельчайших посторонних примесей.
На двух других атомных «базах» все было проблематично. Задерживалось не менее чем на два года получение урана-235 на Базе № 5 (Свердловске-44) из-за проблем с центрифугами. Еще менее было ясно, когда самым чистым и экономичным способом выйдет обогащенный уран из реактора на тяжелой воде на заводе № 814 (Свердловск-45). Сильно проблемный, но худо-бедно нарабатывающий «взрывной металл» Кыштым оставался главной надеждой.
После капремонта на «Аннушке» дела пошли повеселее. Хотя и не без «затыков», но накопленный за 1948‐й опыт давал о себе знать.
Удивительно, но в ситуации гонки с наработкой плутония с самого начала в реакторе «Аннушка» по плану Курчатова велись и совершенно другие – научные работы, например наработка изотопов: углерода-14 и полония-210. В отдельном цехе из соединений, содержащих литий, изготавливали прессованные брикеты и блок-мишени для наработки трития. Благодаря такому широкому подходу в дальнейшем удалось значительно ускорить изготовление водородной бомбы, сделать комбинат «Маяк» одним из мировых лидеров изотопной промышленности.
22 декабря 1948 года Госкомиссией был принят в эксплуатацию радиохимический завод «Б», который строился с начала сорок шестого. Поначалу он был как бы «в тени» реакторного, но после сдачи последнего начался аврал. Зимой 1947 года, еще до всякого плутония, на стройплощадке случилась беда, с которой пришлось экстренно разбираться и директору комбината Музрукову, и его заму Славскому.
Возводили 150‐метровую железобетонную трубу. Вокруг строительных лесов соорудили «тепляк» – шатер, в котором могли отогреваться строители, поднимающие наверх цемент в сильные морозы. Однажды они, подгоняемые начальством, слишком поспешили с очередным подъемом опалубки, когда бетон еще не схватился. В результате опалубка с тепляком не выдержала резкого порыва ветра. Из тепляка, накренившегося на высоте 143 метра, выпали и разбились несколько человек. А один повис над пропастью на руке, которую зажало металлоконструкциями лесов. К нему поднялся хирург, который, рискуя жизнью, отпилил несчастному руку и доставил живым на землю.
Вольнонаемные строители отказались лезть на верхотуру в мороз, чтобы восстановить тепляк. Зато нашлись смельчаки из числа зэков, которые под обещание генералов Чернышева и Царевского о немедленном освобождении за исполнение этой работы, за несколько дней все исправили. И были тут же расконвоированы.
Сдавали завод «Б» сильно поспешая – все технологии были новыми и дорабатывались на ходу, поэтому с ним намучились не меньше, если не больше, чем с заводом «А». Изменения в чертежи, сделанные по «Голубой книге» (технологическую схему радиохимического производства составили специалисты Государственного института прикладной химии совместно с учеными Радиевого института Академии наук), начали вносить, когда нижняя часть строения уже была возведена, поэтому площадка непрерывно оглашалась долбежкой отбойных молотков – дробили уже залитые бетонные конструкции.
Внутри завода было более сотни замкнутых забетонированных помещений – их прозвали «каньонами». Все полы, потолки и стены изолировали битумной мастикой. Сохранились живописные описания, как это происходило:
«Как муравьи, во всех направлениях сновали строительные рабочие, оголенные до пояса и коричневые от загара, – одни перемешивали горячий битум, разливали его по бадьям, другие разносили по назначению. Эти рабочие очень напоминали фантастических чертей из ада, готовящих смолу для грешников. К тому же на головах у них были платки, завязанные в узлы по углам, и эти узлы торчали, как рога» [91].
Вместе с заводом «Б» сдали хранилище радиоактивных отходов, остававшихся после нескольких переделов сырья (объект «С»), печально прославившееся позже в аварии 1957 года.
Что же должны были делать на радиохимическом заводе? Облученный уран в блочках, прибывающих с реактора, нужно было перевести в раствор, подвергнуть его нескольким ацетатным переосаждениям (растворение полученного отфильтрованного осадка и последующее вторичное осаждение), чтобы отделить плутоний-239 от урана и «осколков» – продуктов его деления.
Но то, что получалось в микродозах при «пробирочной технологии» в лаборатории, не работало при масштабировании процессов. На ходу приходилось решать не только инженерные, но и научные проблемы, которые тесно сопрягались между собой. Поэтому все начало 1949 года научные руководители завода «Б» А.П. Ратнер и Б.А. Никитин, главный инженер Б.В. Громов, главный механик М.Е. Сопельняк, начальники отделений А.Ф. Пащенко и Н.С. Чугреев дневали и ночевали там.
Первым директором завода «Б» до ноября 1949 года был Петр Иванович Точеный, которого Берия в свой очередной приезд в середине сорок девятого лично приказал снять за то, что тот много суетился и несколько раз назвал его «Абрамом Павловичем». «Ты что, думаешь, здесь одни Абрамы работают?» – не на шутку рассердился Лаврентий Павлович.
Оговорка, конечно, была вполне анекдотичная. Допущенные же технологические «ляпы» уже по-настоящему дорого стоили всем работникам радиохимического завода – операторам, аппаратчикам, дежурным инженерам и техникам. Мало кто из них дожил до пенсии, а некоторые скончались от лучевой болезни уже через несколько лет.
Свидетельствует химик-технолог, тогда ведущий технолог отделения № 8 окончательной очистки плутония от примесей и радионуклидов, впоследствии директор нового радиохимического завода «ДБ» комбината «Маяк», лауреат Ленинской премии и премии Совета Министров СССР, почетный гражданин Озёрска Михаил Гладышев:
«Александр Петрович Ратнер – доктор химических наук, ученик Хлопина – во время пуска и в начальный период эксплуатации наблюдал за технологией не со щита, не только по анализам, а сам лез в каньон, в аппарат – смотрел, щупал, нюхал почти без средств защиты, в одном халате, в личной одежде. Вряд ли я преувеличу, если, назову его героем труда и науки…Он умер через 3 года после пуска объекта.
Главный технолог проекта Яков Ильич Зильберман был более аккуратным, но обстановка заставляла и его бывать везде и видеть все. Он умер не сразу, а через 10 лет». … Разве думал о последствиях своего беззаветного труда техник-механик Алеша Кузьмин или инженер-механик Александр Ведюшкин, которые сделали свое дело и молча умерли? Можно привести еще много фамилий, имен тех, кто были настоящими героями [50. С. 27].
Кстати, сам Михаил Васильевич Гладышев, получивший, как и многие его коллеги, запредельные дозы радиации, прожил 91 год.
«Ляпов» было много. Во-первых, здание завода, по незнанию, сделали многоэтажным, и перенос продуктов реакций с этажа на этаж с помощью сжатого воздуха сопровождался сильно радиоактивными утечками.
«Сдувочные линии» из аппаратов со смертельно опасными растворами соединялись с вытяжной вентиляцией. Ураново-плутониевая пульпа периодически выбрасывалась в вентиляционные короба, из которых потом свисали отчаянно «фонящие» желтые «сталактиты». Они капали на пол, по которому туда и сюда ходили работники, разнося радион
уклиды по всем помещениям. Кроме того, вентиляционные короба входили в большую трубу, из которой «грязный» воздух без всякой очистки выбрасывался вверх, оседая потом на земле радиоактивными аэрозолями. По свидетельству того же Гладышева, радиохимию даже «специалисты завода знали «в основном по книгам, по закрытым текстам радиевого института».
Чтобы ускорить процесс освоения производства, надо было импровизировать, но, с другой стороны, «подпирали» принятые технические решения и регламенты. Михаил Гладышев приводит в этом контексте интересный случай, связанный со Славским:
«Как-то поздно вечером я стоял у щита управления отделения 8 на объекте «Б», который был в состоянии пуска, а я тогда был членом пусковой комиссии от института. Вижу, идет Ефим Павлович Славский, подходит ко мне и молча смотрит на приборы. Я тоже молчу, не знаю, что ему сказать. Вдруг мелькнула у меня мысль обратиться к нему с просьбой разрешить поменять лантан на кальций для облегчения paстворения осадка. Он посмотрел, подумал и ответил: «Нет, не надо! Мы целый завод построили для получения лантана, а ты хочешь его остановить?» Я промолчал, а про себя удивился такому объяснению отказа».
Получив «отлуп», настырный технолог не успокоился, а обратился к Ефиму Павловичу с другой дерзкой просьбой: разрешить вести процесс без регламентных норм.
«Я даже уже не припомню, на что надеялся, пытаясь по-своему наладить технологию, но был уверен в успехе, – пишет Гладышев. – А в то время дела шли очень плохо. И, несмотря на это, Славский запретил мне самовольничать. Мудрое решение. Я мог не получить нужного результата и был бы строго наказан, а еще хуже – посадили бы. Тогда это делалось просто» [50. С. 29].
Ефим Павлович, однако, заметил инициативного и дерзкого технолога (сам был таким!), предложив его позже на должность главного инженера завода.
По воспоминаниям участников освоения процесса, концентрат плутония сперва не могли «поймать». То он оказывался в воздуходувках, вместо предназначенных емкостей, то оседал на стенках сосудов. Но в итоге, после больших нервотрепок с участием начальства комбината и людей Берии, неуловимый плутоний все же был «найден» и продемонстрирован в пробирке специально прибывшему для этого со свитой Лаврентию Павловичу.
В процессе работы пришлось переваривать кучу агрегатов, менять запорные вентили, которые, по свидетельству участников этих работ, тихо светились в темноте «каньонов», а из труб могло вдруг окатить радиационным «душем». Пришлось также менять целые блоки оборудования, материалы которых оказались негодными для химии очистки плутония. Огромные агрегаты из хромоникелевой стали за два месяца заменили на сделанные из материала
Но последний материал оказался просто опасным. Однажды взорвался аппарат из плексигласа, в котором был осадок реакции вместе с плутонием. Радиоактивные осколки разлетелись по всему помещению, собирать их пришлось вручную.
Для таких «грязных» неквалифицированных работ пригоняли солдат-срочников. Вспоминает работник комбината Анатолий Никифоров:
«Я не помню их лиц. Перед глазами— безликая толпа, сидящая на полу длиннющего коридора. Тесно прижавшись к стене, и друг к другу, в рваных комбинезонах и ботинках третьего срока, они напоминали нахохлившихся серых воробьев в осеннюю непогоду.
Призванные в армию из азиатских республик Союза, едва понимающие по-русски, они, в прямом смысле, закрывали нас своими телами. Сохранили здоровье и жизни сотням специалистов, занятым в производстве плутония. Для них не было понятия «рабочий день» и «смена». Их работа – «допуск». За талон доппитания они тряпкой и ведром убирали разливы высокорадиоактивных растворов, отмывали до допустимых пределов поверхности оборудования. Время их допуска— 10, 15, 20 минут из расчета 5 рентген в заход и 45 рентген за три месяца работы. Через три месяца их сменяли «свежие» бригады. Земной поклон им и вечная наша благодарность!» [96].
Кстати, эту цитату из статьи Никифорова любили в начале нынешнего века приводить в своих публикациях различные «экологисты» – борцы с «мирным атомом», как правило, ангажированные западными транснациональными компаниями, вроде «экологического правозащитного центра» Bellona Foundation. Приводили как свидетельство «преступлений советского тоталитарного режима», который, дескать, даже солдат безответных не щадил ради «атомных амбиций Сталина». При этом, разумеется, умалчивали, что вовсе не «амбиции», а самая крайняя жизненная необходимость защититься от готовившегося ядерного удара США по советской стране обусловили и сам наш Атомный проект, и беспримерную гонку с его реализацией. За скобками остается и тот факт, что солдаты-срочники, защищая жизни штатных работников комбината № 817, получали в итоге намного меньше «бэр», чем последние, которые постепенно накапливали свои дозы.
На первых порах по вполне объективным причинам отсутствовала надежная дозиметрия на разные виды излучений, какие-то приборы делали сами «на коленке», но их не хватало. В этом не было умысла.
Можно, конечно, поставить провокационный вопрос: если бы все работники знали, какие дозы они получают и что это значит, успели бы на «Базе-10» получить «королёк», а затем полусферы плутония в столь короткий срок? Думается, что исходя из самосознания людей той эпохи и самого «материала», из которого они были «сделаны», ответ будет – «да». Один страх перед наказанием, перед ГУЛАГом за промедление и ошибку (хотя отрицать его глупо) не произвел бы ни советского «атомного чуда», ни советского «космического чуда», поразивших наших противников на Западе и воодушевивших наших друзей во всем мире.
Это был высочайший подъем духа нашего народа, только что выигравшего страшную битву с нацизмом. Да, свершилось это при поддержке данных разведки, с помощью немецких специалистов, со страхом посадки за спиной, благодаря подневольному труду сотен тысяч заключенных. Но также и с неимоверным горением, самоотверженностью, интеллектуальным натиском, без которых все перечисленное выше было бы бесполезно.
Академик Анатолий Александров заявил в 1980 году: «Теперь можно открыто и прямо сказать, что значительная доля трудностей, пережитых нашим народом в первые послевоенные годы, была связана с необходимостью мобилизовать огромные людские и материальные ресурсы, чтобы сделать все возможное для успешного завершения в самые сжатые сроки научных исследований и технических проектов для производства ядерного оружия» [127].
На первом этапе Атомного проекта (1945–1952 годы) капвложения в строительство и оборудование «атомных» предприятий и их инфраструктуры составили 23,9 млрд рублей. В один только комбинат № 817 к середине 1953 года вложили 4,6 млрд рублей.
Для понимания порядка суммы: весь госбюджет СССР в 1949 году был выполнен по доходам в сумме 437,0 млрд рублей, а по расходам – 412,3 млрд рублей. А в 1946‐м эти цифры составляли соответственно: 190,9 и 307,5 млрд рублей. При этом расходы Министерства обороны в том же 1953‐м достигали 124,2 млрд рублей, что составляло 31,2 % от всего союзного бюджета. Но на атомный проект приходились затраты в 13,92 млрд – 3,5 % от бюджета. И это самый большой процент с 1945 до 1955 года. То есть если «оборонка» в целом «съедала» треть или около того годового народного бюджета, то атомщики обходились стране гораздо дешевле. Но в целом, безусловно, оборонную мощь СССР, в основе которой был ракетно-ядерный щит приходилось выстраивать на фоне недоедания всего народа, а местами – так и просто голодухи, отчасти на деньги внутренних займов у населения в виде гособлигаций. Эту ситуацию хорошо представляли себе руководители Атомного проекта из Спецкомитета и ПГУ – те же Курчатов и Славский. Догадывались о ней и рядовые труженики «Базы-10». Поэтому, помня о том, какой ценой весь советский народ «финансирует» их дело и какова цена ошибок, выкладывались по полной – и сверх того.
Темпы работ на комбинате, с учетом абсолютной новизны дела, были действительно беспримерны. Первая партия облученных урановых блочков поступила на завод «Б» в конце декабря сорок восьмого. В январе 1949 года удалось получить трехвалентный плутоний в водном растворе. А уже 28 февраля того же года на завод «В» ушла первая партия концентрата плутония. Там предстояло методом аффинажа (тонкой химической очистки) довести его до чистоты миллионных долей (!) примесей, освоить технологию превращения плутония, собственно, в металл, который можно обрабатывать, а затем изготовить идеальные полусферы для ядерного заряда.
Руководил отработкой технологии аффинажа плутония академик Илья Черняев. Поскольку плутониевый концентрат с завода «Б» принимали в стаканы из платины, а потом в них же вели дальнейшие «превращения», Черняев в шутку называл это время «стаканным периодом работы химического цеха».
Шутка была меткой. Сам объект «В» (впоследствии – завод № 20) в то время трудно было назвать «заводом». Приказом ПГУ от 3 марта 1948 года в трех одноэтажных зданиях складов возле станции Тактыш, где перед этим хранились снаряды ВМФ, был организован опытно-промышленный цех завода под номером 9. Фактически это была большая лаборатория, настоящий же промышленный цех был сдан лишь в августе 1949‐го, уже после того, как первая наша атомная бомба взорвалась под Семипалатинском.
Тончайшие работы вели в деревянных вытяжных шкафах. Но если внешне опытно-промышленный завод выглядел неприглядным бараком, то внутри стены и потолки были «вылизаны» до зеркальной гладкости, чтобы там не за что было «зацепиться» никакой пыли. «Чтобы было как в бывших купеческих особняках в Москве», – поставил задачу академик А.А. Бочвар, по воспоминанию начальника УКСа Анатолия Мухина.
Все операции с раствором плутония производились вручную, никаких манипуляторов и герметичных камер, как позже. Не было даже защитных свинцовых листов – все на обычных письменных столах; никаких индивидуальных «лепестков». А страшно «фонящие» контейнеры с завода «Б» стояли тут же в комнатах, прикрытые фанерками, и использовались временами… как недостающие стулья. Зато как в самых богатых домах – сплошь платиновая и золотая «посуда»! Правда, полная радиации, отчего стенки ее быстро коричневели.
«Испили» эту «чашу» по большей части женщины-химики. Выпускница химфака Воронежского университета Лия Сохина – тогда начальник смены, впоследствии доктор химических наук, руководитель Центральной заводской лаборатории комбината № 817, лауреат премии Совета Министров СССР в своих воспоминаниях писала:
«Можно определенно сказать, что если реакторное производство и металлургию плутония освоили и подняли мужчины (женщин-физиков и металлургов было мало), то химическую технологию выделения плутония из облученных урановых блоков и очистку плутония до спектрально чистого состояния вынесли на своих плечах в основном женщины, молодые девушки. При этом надо сказать, что на химиках лежала самая неблагодарная, самая «грязная» и вредная работа» [98. С. 49].
И хотя объемы, с которыми работали здесь женщины-химики были вроде бы небольшими, получаемые дозы – отнюдь не меньше, чем на предшествующих заводах: пробирки рассматривали у самого лица, в вытяжные шкафы засовывали головы, чтобы убедиться, как идет процесс. При этом здесь также случались ЧП: колбы с радиоактивными растворами взрывались, обрызгивая потолок, лопались, обливая ядовитой пульпой одежду, обжигая руки. Допустимые нормы по облучению для персонала завода «В» пришлось несколько раз поднимать, притом что гамма-излучение по незнанию считали чуть ли не безвредным… Но ни капли драгоценного раствора нельзя было потерять! Это грозило известно чем. От треволнений вкупе с «лучёвкой» первый директор завода Захар Петрович Лысенко скончался уже в сентябре 1949‐го.
Когда становилось непонятно, что дальше делать, женщины-технологи и аппаратчики бежали к ученым, живших в домиках неподалеку. И тогда те в ночь-полночь шли в здание № 9, чтобы разобраться на месте.
Осложнялось дело тем, что с завода «Б» приходила плутониевая «паста» с весьма различным количеством примесей, а на производстве «В» ученые никак не могли выбрать между двумя технологиями аффинажа. В итоге Славский, как главный инженер комбината, распорядился сформировать исследовательскую группу под руководством химика-технолога А. Гельман, которая оперативно решила вопрос с выбором.
Ефиму Павловичу, который волею судьбы стал уже за эти годы «физиком», пришлось вынужденно освоить и основы радиохимии. Характерную «жанровую» историю с участием Славского припоминает инженер-химик, позже начальник производственно-технического отдела комбината «Маяк», лауреат Государственной премии СССР, почетный гражданин Озёрска Зинаида Исаева:
«Начальник цеха Филипцев постоянно ругал «науку», что начали производство плутония для бомбы, а не решили проблему регенерации плутония из всех видов отходов. Филипцев доложил Лысенко, что если не примут мер и не разрешат куда-либо деть отходы, цех остановится, потому что помещений свободных не было. Директор пригласил Славского в цех. Филипцев поручил своему заместителю Ивану Петровичу Мартынову все обстоятельно доложить на совещании… Мартынов очень боялся Славского, да и не только он. Когда подъезжала машина Славского к цеху, все исполнители и руководители исчезали из поля зрения.
Мартынов, когда волновался, всегда правую руку прятал в карман комбинезона. Филипцев взглянул на Мартынова и как закричит: «Иван, хватит шары катать, докладывай!!!» После окрика Филипцева Мартынов совсем язык проглотил. Затем сел, немного успокоился, и весь доклад свелся к одной фразе: «Не знаю, куда все отходы девать». «У тебя есть предложения?» – спросил Славский. «Да, надо вынести все в лес, за здание, и впредь выносить, т. к. отходы в здании негде хранить». Славский на это ответил: «Подведи баланс по всем на сегодняшнее число отходам и, если баланс по ним сходится, выноси, размещай так, чтобы проход не загораживать никому». Разрешение было устное, документа никакого не доставлялось» [69].
Всем терниям вопреки, 14 апреля 1949 года первая порция диоксида плутония, пригодного для плавки, была передана химиками своим «смежникам» – металлургам. Из нее в тот же день был выплавлен «королёк» спектрально-чистого металлического плутония весом 8,7 грамма. Это был уже во всех смыслах «весомый», долгожданный плод!
Вспоминает физико-химик, металлург Федор Григорьевич Решетников, осуществивший плавку первого плутониевого слитка, впоследствии академик, лауреат двух Сталинских и двух Государственных премий:
«Можно себе представить, что творилось в этот день в нашей комнате! Здесь были Б.Л. Ванников, И.В. Курчатов, Б.Г. Музруков, Е.П.Славский, А.А. Бочвар, А.Н. Вольский. Все обступили плюгавенькую по нынешним (да и по тогдашним) понятиям камеру из оргстекла, в которой я дрожащими руками разбирал реакционный аппарат и ждали, когда я извлеку слиточек плутония» [107. С. 214].
Ажиотаж легко понять – на этот крохотный, отливающий серебром слиток (вернее – на несколько десятков таких слитков) уже три с половиной года работала без преувеличения вся страна: шли в тайгу и безводные степи геологи, крутились станки, рылись огромные котлованы и возводились циклопические сооружения, ломали головы сотни ученых, рвались от напряжения аорты. И при этом многие из принимающих решения, включая вождя в Кремле, до конца не верили, что его можно получить – этот таинственный неземной металл, которого и в природе-то нет! Был при рождении планеты, да весь сплыл. Вроде бы американцы его получили, да никто не видел, в руках не держал. А тут вот – можно потрогать, взвесить.
Характерно, что даже и тогда, весной сорок девятого, у некоторых оставались тягостные сомнения – не обманываются ли советские физики? Очень красноречиво об этом вспоминает Василий Семёнович Емельянов – замначальника ПГУ, позже председатель Государственного комитета Совета Министров СССР по использованию атомной энергии, член-корреспондент АН СССР, доктор технических наук: «В тот год (1949‐й) мы все были в особенном нервном напряжении. Ведь никто из нас не знал, взорвётся бомба или нет. Испытание должно было подвести своеобразный итог всей деятельности, огромному пути, ибо создавалось то, чего ещё не было. Мы должны были получить плутоний и из него создать бомбу. Мы его получили. Но плутоний ли это? Помню, в то время мы работали до 3–4 часов ночи, и я как-то шёл с одного из таких бдений вместе с А. Завенягиным. Стали мы вспоминать нашу учёбу в горной академии. Но, видно, думал он совсем не о далёких днях учебы, так как неожиданно сказал: «А вдруг мы получили не плутоний в этом «корольке»? Вдруг что-то другое?» [62. С. 196].
Государственная машина этих сомнений не знала, да и не должна была знать. Раз положено сделать – значит, будет сделано – таков был императив. Поэтому еще даже до получения первого плутониевого «королька» 3 марта 1949 года Совет Министров СССР принимает постановление от № 863—327сс/оп о строительстве первого в СССР завода по промышленному производству ядерного оружия. Оно обязывало осуществить в 1949–1950 годах строительство в закрытой зоне (город Саров) на базе завода Наркомата сельскохозяйственного машиностроения № 550 сборочного завода в составе КБ-11 с производственной мощностью 20 единиц РДС в год.
А на объекте «В» в апреле 1949 года был наконец запущен финальный «передел» продукции: химико-металлургическое и литейно-механическое производство плутония.
Можно себе представить, с каким волнением следил Юлий Харитон (у которого в его «саровском хозяйстве» далеко не все еще было «на мази») за тем, что делалось под Кыштымом. Ведь именно он становился «заказчиком» конечного продукта «Базы-10» – двух идеально ровных полусфер идеально чистого плутония. Их-то всю весну сорок девятого усиленно делали на всех трех здешних заводах, вставших наконец в производственную цепочку. И последним, решающим звеном оказалась в эти месяцы металлургия.
Плутоний, элемент с атомным номером 94 (самым большим среди известных элементов), как выяснилось, очень странный металл, подобный улыбке Чеширского кота. Теплый на ощупь, хрупкий, он при нагревании лишь до ста с небольшим градусов начинает перекристаллизовываться, полностью изменяя свою структуру и объем – и так пять раз – до температуры плавления 640 оС! То есть, говоря научным языком, у него шесть аллотропов – разных физических форм. Во влажном воздухе он быстро теряет свою начальную серебристость, тускнеет, образую радужную пленку, подобную масляной. А если окисление атмосферной влагой затянется, то коварный металл начинает постепенно осыпаться зеленым порошком оксида.
Путем исследований и проб ученые выяснили, что для бомбы подойдет δ-фаза плутония-239. В такой фазе плутоний можно было стабилизировать от трансформаций при комнатной температуре, сплавив с одним из трехвалентных металлов. Например, с галлием. При этом он будет легко сжиматься под давлением всего в несколько килобар. Чтобы защитить спрессованную плутониевую отливку от окисления, достаточно покрыть ее тонким слоем никеля. Все это металлурги и химики должны были пройти, энергично переходя от «тетрадных» расчетов к опытам на слитке плутония. И без права на ошибку. Особенно, не дай Бог, такую, что повлечет за собой порчу драгоценного материала!
Отработкой технологии еще в Москве начала заниматься специально созданная Лаборатория № 13, в НИИ-9 (ныне Всероссийский научно-исследовательский институт неорганических материалов имени академика А.А. Бочвара), которой руководил профессор, впоследствии член-корреспондент АН СССР Александр Семенович Займовский. На урановых заготовках отрабатывались четыре разные технологии получения «изделия»: прессованием порошков, прессованием кусков, литья в кокиль (металлическую литейную форму) и центробежного литья (во вращающуюся форму). И под каждый способ было изготовлено специальное промышленное оборудование.
Многое из него – вместе с сотрудниками лаборатории – уже в феврале начало перемещаться в поселок Татыш, определяться там «на постой» и идти в цех № 4 с поступавшими отливками. Их разрубали на кусочки и каждый зачищали сперва металлическими щетками, а после – до блеска зубоврачебными бормашинами в специальной аргоновой камере: оператор находился снаружи. После этого спрессовывали в атмосфере никель-карбонил с остальными, нарабатывая нужный объем.
В этом процессе с энтузиазмом приняло участие и начальство: «почистить плутоний» приходили Курчатов, Харитон, Ванников, Славский. Они же вместе с Александровым, Бочваром и Займовским, а также Завенягиным и Музруковым ежедневно по многу часов наблюдали процесс прессования маленьких полусфер, где отрабатывалось изготовление конечного продукта. Харитон как «заказчик» придирчиво осматривал каждую такую пробную прессовку.
О том, какое отношение было к этим кусочкам плутония, ярко свидетельствует Гурий Иванович Румянцев – тогда техник, впоследствии главный инженер завода № 20:
«Из цеха № 9 до цеха № 4 слиток-королек нес заместитель начальника цеха Иванов Николай Иванович под усиленной воинской охраной. Вероятно, устав от осмотра, как-то забыли о дальнейшей сохранности королька плутония. Наш начальник отделения Лоскутов Борис Николаевич, грамотный, высокообразованный молодой специалист запер кусочек плутония в маленькое отделение верхней части «несгораемого» двухзамкового сейфа и ушел домой.
Я работал старшим по смене (в то время старшие назначались по устному распоряжению начальника отделения) и должен был в 20 часов идти домой, закрыв на замок и опечатав комнаты.
Посоветовавшись с товарищами о «просто так» закрытом в сейфе куске плутония, мы засомневались в правильности решения – закрыть и запечатать нашу комнату тоже «просто так». Мы понимали, что кусок плутония не только секретнейший, особой государственной важности стратегический материал, но, вероятно, и оценивался в миллион раз дороже золота. Решили спросить и.о. начальника цеха Павла Ильича Дерягина. Заданным нами вопросом Дерягин был не только озадачен, но и напуган. Меня Павел Ильич послал разыскать Лоскутова и попросить его прийти в цех, а сам до его прихода не отходил от сейфа.
В этот же вечер были установлены солдатские посты с наружной стороны здания, около окон нашей комнаты, а в коридоре около дверей выставлен офицерский пост. На следующий день было организовано хранилище, назначен ответственный хранитель, а около хранилища выставлен пост из двух офицеров» [110. С. 45].
«Соревнование» технологий продолжалось, но в конце концов победил способ прессовки изделия из нескольких фрагментов, на котором настаивали Ванников и Славский и который поддержали Курчатов, Харитон и Бочвар.
Ефим Павлович, живо, не раздумывая, вспомнил свою металлургическую специальность, а также рабочую закалку в Макеевке. Свидетельствует уже цитировавшийся Петр Иванович Трякин:
«Ефим Павлович Славский любил управлять процессом прессования и в нужных случаях брался за латунную кувалду – был в нашем хозяйстве и такой инструмент. Это когда «изделие» приваривалось к пресс-форме и не каждый из исполнителей имел смелость разломать «изделие». На первых порах разрушения «изделия» при распрессовках случались не раз» [119. С. 102].
С трудностями и ошибками (а куда же без них!) технология отливки и прессования будущего изделия подвигалась к финишу. После этого был, правда, «фальстарт», о котором поведал тот же Гурий Румянцев: «В июле 1949 года были выпущены, как мы поняли, уже не опытные, а рабочие «изделия». Однако, где-то побывав, эти изделия в скором времени были возвращены в цех и превращены (изрублены) в исходные куски. Вероятно, ученые ошиблись в чем-то, иначе первый атомный взрыв должен был состояться в июле 1949 года
После одной из таких неудач Ванников, «закипая», начал по своему обыкновению, грозить профессору, Займовскому судом и посадкой. Тот спокойно парировал угрозу, сообщив, что не боится суда. «А я вот боюсь», – печально сказал Борис Львович и отошел в сторону.
Этапным стало прессование в заданной массе. На этот раз велик был страх не только технической неудачи, но и… ядерного взрыва. О нем рассказал руководитель группы разработки технологии изготовления ядерных зарядов НИИ-9 Андрей Григорьевич Самойлов – впоследствии заслуженный изобретатель, член-корреспондент АН СССР, лауреат Ленинской и пяти Государственных премий:
«Прессование было поручено произвести мне. Народу в цехе было мало, физики у пресса проставили свои приборы, а сами удалились, остались только ответственные за эти работы. Я взялся за рычаг гидравлического пресса… У всех в это время было гнетущее состояние… Думали: не ошиблись ли физики, учли ли все факторы, влияющие на увеличение массы, не произойдет ли ядерный взрыв во время горячего прессования. Наступила тишина. И когда прессование было благополучно закончено, а нагревательная масса отключена, все радостно зашевелились, засуетились. Собралось начальство. Изделие было извлечено из пресс-формы, выглядело оно блестящим…» [91].
Здесь Самойлов, правда, не упоминает о том, что «извлечение» это произошло тоже не само собой, а с опасным «приключением», благополучно разрешил которое, как вспоминают очевидцы, главный инженер комбината Ефим Павлович Славский.
Полусфера не хотела никак выходить из разъемной пресс-формы, которую крутили и трясли так и сяк. Музруков, наклонившись над ней, выдал мрачный прогноз: «Кажется, там все сплавилось воедино». Услышав это, находившийся тут же Славский молча взял из «инструменталки» зубило и кувалду и, пока никто не успел даже ахнуть, вставил зубило на линию разъема матрицы и, размахнувшись, жахнул по нему во всю силушку. Матрица развалилась на половинки. Все бросились смотреть на заготовку внутри – она была цела. Ефим Павлович также молча и как бы презрительно отбросил кувалду и зубило в угол комнаты и отряхнул ладони, как после грязной работы.
Поистине хладнокровию его можно только подивиться! Как и хладнокровию токаря Александра Ивановича Антонова вместе с его научным руководителем Михаилом Степановичем Пойдо, которым выпала честь и жуткий риск обточить на токарном станке обе плутониевые полусферы до нужного размера с ювелирной точностью. А ведь это был не прецизионный станок с автоматическим управлением – самый обычный, с ручным суппортом и заточенным вручную резцом.
Вспоминает замначальника цеха № 4 Николай Иванов: «Несмотря на высокую квалификацию токаря, учитывая сложность и ответственность работы, для обточки заготовки был установлен порядок, по которому после каждого прохода резца научный руководитель работы Михаил Степанович Пойдо рассчитывал размеры заготовки и только после этого делали следующий проход резца. Пока шла обточка заготовки, у станка все время стоял А.П.Завенягин…» [67. С. 431].
Все были на высшей точке нервного напряжения. Наблюдавший Авраамий Павлович не выдержал этого напряжения – ему показалось, что токарь «запорол» изделие по сферичности, – и начал страшно материться, грозя расстрелом. В ответ Пойдо молча снял заготовку со станка и в присутствии комиссии обмерил ее – все параметры были выдержаны идеально. Завенягин, не извинившись, вышел курить на улицу. А многие мысленно наверняка перекрестились.
Так, в муках и страстях, и рождалась атомная бомба СССР.
После этого оба плутониевых «сердечника» испытали под гидравлическим прессом на прочность, удостоверившись, что размеры их не изменились. Оставалось только надежно отникелировать половинки плутониевого «плода».
Готового оборудования для этого, как и специалистов по никелированию, не было. Харитон вспомнил про довоенного еще знакомого из Ленинграда по ЛФТИ Александра Иосифовича Шальникова – редкого специалиста по покрытиям цветными металлами. Где он живет, да и жив ли, Юлий Борисович не знал. По команде Берии, Шальникова очень быстро отыскали и без всяких формальностей доставили в «секретную зону» – в поселок Татыш.
Уполномоченному Ткаченко чуть не стало дурно, когда он узнал, что на территории закрытого комбината разгуливает человек, не прошедший вообще никаких проверок. Но с этим пришлось смириться – Харитон и «Борода» в этот момент на «весах» Берии весили гораздо больше. Шальников через несколько дней собрал из подручных деталей абсолютно кустарную на вид установку, на которой после пары сбоев покрыл прочной никелевой оболочкой обе полусферы. Оказалось, правда, что она была неравномерной по толщине, но это легко смогли исправить два слесаря-лекальщика дореволюционной школы с помощью обычных напильников и надфилей. Шальникова в итоге наградили орденом Трудового Красного Знамени.
А обе готовые половинки, принятые Харитоном, разнесли по разным баракам ожидать под усиленной охраной последней проверки – сближением, а затем (если все пройдет успешно) долгожданной отправки в Саров для «встречи» с остальными уже готовыми компонентами бомбы. На дворе стоял август 1949 года.
Тестирование двух идентичных половинок плутониевого «шарика» на критическую массу было не только ответственно, но и так же опасно. Прежде всего для того, кто будет проводить эксперимент.
Из данных разведки Харитон и Курчатов знали точную величину критмассы плутония. Расчеты КБ-11 под руководством Зельдовича вроде бы подтверждали эти цифры. Но можно ли было на 100 % быть уверенными, что при соединении полусфер получится надкритическое состояние – насколько чист полученный плутоний?
Опять же по расчетам Зельдовича, сердечники при соединении не должны были дать взрыва: для него к потоку нейтронов требовалось «подлючить» оболочку из природного урана. Но это расчеты, пусть и многократно перепроверенные. А впереди был опыт – «сын ошибок трудных».
В фильме «Бомба» момент этот показан весьма романтично – через выдуманного персонажа – освобожденного по ходатайству Харитона из лагеря талантливого физика Михаила Рубина. Ему к моменту испытания заряда на «крит» уже не очень хочется жить после гибели возлюбленной заключенной. К тому же научная честность не позволяет ориентироваться лишь на промежуточный результат с теоретической экстраполяцией. Рубину нужно убедиться в 100‐процентном успехе – зафиксировать цепную ядерную реакцию при соприкосновении двух плутониевых полусфер. Поэтому после того, как успешно прошло контрольное сближение и был зафиксирован резко возрастающий поток нейтронов при уменьшении расстояния между сердечниками (остальное можно просчитать на бумаге по формулам), он нарушает приказ Курчатова. На свой страх и риск, взяв в помощники другого вымышленного героя – лаборанта Яна Ганичева, отправляет его следить за показаниями приборов. Сам же до конца соединяет половинки заряда бомбы – видит голубое свечение и получает дозу облучения, несовместимую с жизнью.
На самом деле подобное «отважное» самоуправство на объекте было исключено. Испытания на критическую массу проводил Георгий Флёров – сотрудник КБ-11, открывший еще в 1940 году вместе с Константином Петржаком спонтанное деление урана и ставший одним из инициаторов советского Атомного проекта. Эксперименты под внимательным руководством Курчатова велись в несколько итераций с возрастающей массой плутониевых заготовок. На проведение главного испытания в специальном здании, выстроенном поодаль от других на объекте 817, собралось все начальство, включая Музрукова, Завенягина, Ванникова и Славского. Они находились в «командной» комнате, имеющей связь с подвалом, в котором физическое сближение полусфер ядерного заряда по командам сверху осуществлял Флёров. Он сам сконструировал дистанционный датчик нейтронного фона, который, будучи установленным около заряда, мог передавать информацию в командный бункер.
На металлическом столе была укреплена станина с шарообразной лункой, в которой покоилась одна плутониевая полусфера. Внутрь ее вставили мощный полониево-бериллиевый источник нейтронов, который играл роль умножителя нейтронного потока. Другая половинка была подвешена прямо над ней к потолку на тросе – так, что ее через систему блоков можно было ручной лебедкой аккуратно поднимать и опускать.
Доподлинно известно, что эту механику «Борода» с улыбкой назвал «египетской». Но курчатовская улыбка и шутка лишь смягчали общее напряжение. Случайного атомного взрыва, конечно, никто не ждал, но волнение было большое – и за результат испытания, и за Флёрова, который действительно рисковал получить недопустимое облучение при сближении сердечников. Ну и потом мало ли что…
Эксперимент прошёл удачно. После нескольких сближений-удалений будущий академик Яков Зельдович тут же вывел график, из которого следовало, что сближение вплотную полусфер не превратит общую массу в надкритическую, то есть безопасно. Рвался сам подтвердить свои расчеты опусканием лебедки, но Флёров не стал его дожидаться – резко выкрутил ручку лебедки, соединив полушария в шар. Все ахнули, но ничего не случилось – расчеты Якова Борисовича были, как всегда, верны.
Ванников облегченно выматерился и вышел вслед за Завенягиным и Курчатовым, которые уже продували на улице очередные «успокаивающие» папиросы. Славский последовал за ними, хотя не курил.
Впрочем, на этом все не закончилось – последовал следующий, конечный и еще более опасный тест – на сближение уже цельного плутониевого «ядра» с урановой оболочкой – отражателем. Теперь на станине установили серебристый шар из соединенных половинок со вставленным инициатором. Под ним находилась одна урановая полусфера, а другую Флёров так же лебедкой опускал вниз с замером потока нейтронов. Это была уже имитация реального ядерного взрыва, который должен был последовать после слияния плутониевых половинок в результате их мощного равномерного обжатия со всех сторон сферическим урановым экраном, призванным не дать нейтронам «убежать» наружу при цепной реакции.
Страхуясь от случайного (вдруг рука дрогнет!) падения верхней урановой оболочки на шар, Георгий Николаевич установил между нижней урановой полусферой и плутониевым зарядом многослойную прокладку-экран, смягчившую бы нейтронный поток в случае чего. В итоге эксперимента следовало определить оптимальную толщину уранового экрана, остановив его сближение с плутонием на достаточной для расчета и безопасной от реального взрыва высоте. Речь шла о сантиметрах!
За несколько часов этого испытания Флёров, по собственному признанию, весь вымок от пота, похудев на четыре килограмма. Не многим лучше было состояние тех, кто находился наверху, в командном штабе, следя за приборами.
Когда «точка» была в присутствии Харитона поставлена, все сидели две минуты молча, ничего не говоря, вытирая бисеринки пота.
Словно подытоживая общие ощущения, Ванников вздохнул и вынул из портфеля бутылку водки и стакан. Выпили по очереди, включая поднявшегося Флёрова.
Отказались от своих ста грамм только Зельдович, которому предстояло этой же ночью свести все сделанные расчеты в единый отчёт, и Харитон, который должен был его принять. Ночь, впрочем, оказалась бессонной для всего начальства – был составлен общий подробный «формуляр» на изделие, который Харитон тщательно проверял во всех деталях как заказчик. От «подрядчиков» свои подписи на нем поставили Курчатов, Музруков, Славский, Бочвар, Займовский.
Плутониевые полусферы тем временем упаковывали в особые, герметично запаянные контейнеры с системой амортизации от тряски. А рано утром работники комбината, жившие неподалеку от дороги на Кыштым, проснулись от грохота и рычания моторов – с «Базы-10» на военный аэродром уходила кавалькада грузовиков в сопровождении бронетранспортеров. Самолет с готовым зарядом для первой бомбы, летевший в Саров, сопровождали два истребителя. Среди немногих его «пассажиров» был Юлий Борисович Харитон.
За несколько дней «атомное сердце» бомбы было встроено в дожидавшееся его шарообразное черное граненое «тело», обвешанное датчиками, которое сделали в КБ-11. Оно смахивало на некий космический аппарат. Конструкция «первенца», по разведданным, почти полностью повторяла таковую у американского предшественника «Толстяка» (Fat Man). Только баллистический корпус и электроника были оригинальными.
В КБ-11 уже знали, как можно сделать гораздо более эффективную, чем у американцев, бомбу, но в начале решили не рисковать – изыски оставили на потом. «Заточенная» под размеры бомболюка, РДС-1 имела диаметр 1,5 метра, длину – 3,7 метра. Вес ее составлял – 4,7 тонны, а мощность – как точно выяснилось после испытания – 22 килотонны – примерно столько же, сколько у американских аналогов, сброшенных на несчастные японские города.
На крымском полигоне уже к началу 1949 года завершились летные испытания с «изделием 501» – прототипом бомбы, доказав возможность бомбометания с самолета-носителя Ту-4. Но необходимость сложных систем авиационной автоматики и множество других деталей, связанных с «самолетным вариантом», значительно увеличивали риски отказов. Поэтому взрывать РДС-1 решили стационарно – на стальной вышке высотой 37,5 метра. Интересная деталь: перед началом оборудования полигона из Семипалатинска вывезли консульство Китая.
Приближался триумфальный или же роковой день – 29 августа.
Ефим Павлович Славский вспоминал: «Мы первую бомбу на полигон провожали. Вроде надо было радоваться, а в нас всё дрожит: а ну, как она не взорвётся? Ведь было яснее ясного, что в этом случае с нами со всеми будет. Хоть Берия и называл меня «наш
Сам я на полигоне тогда не был. Не пришлось, так как оставался на комбинате. В ожидании испытания все мы страшно были взволнованы. В особенности переживал Игорь Васильевич. Это было заметно: он выглядел бледным, осунувшимся, очень нервничал, хоть и старался не показать виду. Помню, уезжая на испытания, пришел попрощаться с нами, принес коньяк. «Выпейте, – говорит, – за общее наше дело, за удачу». А сам – как натянутая струна!» [68. С. 270].
Последний министр среднего машиностроения СССР, заместитель директора Российского федерального ядерного центра ВНИИЭФ по развитию, советник генерального директора госкорпорации «Росатом» Лев Рябев сказал в интервью автору этих строк, что лично видел оригинал проекта постановления Совета Министров СССР об испытании РДС-1, на котором не было… подписи Сталина. Хотя соответствующая графа в документе присутствовала. То есть испытания, которыми руководил И.В. Курчатов, на которых присутствовала верхушка ПГУ и Л.П. Берия были как бы «неофициальными».
«Немного подумав, я понял, в чем дело, – говорит Лев Дмитриевич. – Угрозы Берии о репрессиях по отношению к руководителям и ведущим специалистам атомного проекта в случае отказа РДС -1 на полигоне под Семипалатинском, были, конечно, весомы. И Лаврентий Павлович, скорее всего в них сам верил, опасаясь и за себя в том числе. Но Иосиф Виссарионович был умным человеком и понимал: в таком новом деле всякое может быть и бомба с первого раза может по каким-то причинам не взорваться. Посадив или расстреляв ее создателей – где он возьмет других, чтобы исправить ошибку? Если бы он поставил свою подпись, репрессивная машина могла закрутиться автоматически. А так – все можно было бы списать на фальстарт…»
Кстати, в этом документе также отсутствовал пункт о персональной ответственности за неудачу испытаний. Руководителем испытаний назначался И.В. Курчатов, а Ю.Б. Харитону вменялась «ответственность за качество всех работ по подготовке, сборке и подрыву атомной бомбы».
В своей книге «Атомный аврал» Михаил Грабовский по поводу этого факта делает скоропалительный и несправедливый вывод:
«Посылать на смерть миллионы неизвестных людей – это не страшно. А отвечать самим – страшно. На поверку оба «великих» вождя оказались перестраховщиками и трусами» [52. С. 51].
Да не были они трусами! Просто главных творцов Атомного проекта губить не хотелось…
Вот текст этого исторического документа:
«Проект постановления СМ СССР
«О проведении испытания атомной бомбы»
г. Москва, Кремль
18 августа 1949 г.
Сов. Секретно
(Особой важности)
Совет Министров Союза ССР ПОСТАНОВЛЯЕТ:
Принять к сведению сообщение начальника Первого главного управления при Совете Министров СССР т. Ванникова, научного руководителя работ акад. Курчатова и главного конструктора Конструкторского бюро № 11, чл. – кор. АН СССР Харитона о том, что первый экземпляр атомной бомбы с зарядом из плутония изготовлен в соответствии с научно-техническими требованиями научного руководителя работ и главного конструктора КБ-11.
Принять предложение акад. Курчатова и чл. – кор. АН СССР Харитона о проведении испытания первого экземпляра атомной бомбы со следующей характеристикой:
а) Заряд из плутония: вес заряда (…) диаметр наружный (…) диаметр внутренний (…)
б) расчетный коэффициент полезного действия заряда = (…), что эквивалентно взрыву ~10 000 т тротила;
в) расчетная вероятность взрыва с пониженным коэффициентом полезного действия = (…)
2. Испытание бомбы произвести (…) 1949 г. на полигоне № 2 (в 170 км западнее г. Семипалатинска), построенном и оборудованном в соответствии с Постановлением Совета Министров СССР от 19 июня 1947 г. № 2142—564 сс/оп.
Для обеспечения возможности проведения необходимых исследований и измерений испытание атомной бомбы произвести в стационарном положении – путем взрыва её на металлической башне, на высоте 33 м над землей (без баллистического корпуса и приборов, требующихся при применении атомной бомбы с самолета).
Установить, что задачей испытания является получение атомного взрыва путем возбуждения в заряде из плутония быстрой цепной ядерной реакции. Атомный взрыв должен быть зафиксирован с помощью наблюдений и специальных приборов и аппаратов.
При взрыве атомной бомбы должны быть произведены исследования и измерения, необходимые для:
а) расчета коэффициента полезного действия атомного заряда;
б) оценки мощности ударной волны взрыва атомной бомбы и её разрушающего действия на военные, промышленные, гражданские сооружения и военную технику;
в) оценки характера, интенсивности и поражающего действия радиоактивных излучений (образующихся при атомном взрыве) на животных, военные, промышленные и гражданские сооружения, военную технику, снаряжение, материалы и продовольствие.
4. Назначить научным руководителем испытания акад. Курчатова, заместителем научного руководителя испытания (по конструкторским и научным вопросам испытания) чл. – кор. АН СССР Харитона, заместителем научного руководителя испытания (по организационным и административно-техническим вопросам испытания) начальника КБ-11 т. Зернова, заместителем научного руководителя испытания (по вопросам охраны и режима в период подготовки и проведения испытания) генерал-лейтенанта Мешика…
6. Возложить ответственность за качество всех работ по подготовке, сборке и подрыву атомной бомбы на главного конструктора КБ-11 чл. – кор. АН СССР Харитона.
7. Возложить обобщение научно-технических данных о результатах испытания атомной бомбы и представление Правительству предложений об оценке результатов испытания атомной бомбы на научного руководителя работ акад. Курчатова и главного конструктора КБ-11 чл. – кор. АН СССР Харитона.
Поручить Специальному комитету:
а) рассмотреть и утвердить порядок и план проведения испытания,
б) определить день испытания,
в) после проведения испытания доложить Правительству о результатах испытания.
Председатель Совета Министров Союза ССР И. Сталин» (без подписи)» [2].
Для испытаний новой бомбы в 170 километрах от Семипалатинска построили «объект 905» – почти правильный круг радиусом 10 километров в степи, разделенный на 14 секторов разного назначения: автомобили, танки, «аэродромы» с настоящими самолетами, военные укрепления, одно- и многоэтажные дома, линии электропередачи, автомобильная и железная дорога с мостами; сараи с животными, именуемыми «биоточками», бункеры с регистрирующей аппаратурой. Над полигоном зависли аэростаты с датчиками излучения.
День на исходе августа 1949 года многократно описан в подробностях, и мы не будем здесь повторяться, поскольку нашего героя здесь не было – звать его на полигон не сочли нужным – там хватало ученых и генералов!
Ефим Павлович, разумеется, ориентировочно знал про день испытаний, и накануне, как и все участники Атомного проекта, сильно волновался. Сидя вечером на берегу Иртяша возле своего коттеджа, он сперва думал об «изделии», вспоминал все этапы, которыми они шли к нему, припоминал реакцию «Бороды», Харитона, Бочвара, оценивая задним числом, насколько они были уверены в успехе, не мелькала ли в глазах тень сомнения? Да, нет, вроде все было как надо, иначе не увезли бы заряд. Да и в КБ 11 (он это знал от Курчатова) «все сошлось» с запалом и равномерным обжатием. Да, но все-таки… Разве возможно все учесть до конца в такой области, как атомная!
Он уже знал про «планов громадьё» Игоря Васильевича насчет развития атомной энергетики. Но они останутся на бумаге, если РДС-1 не взорвется… Неизвестно еще, что будет со всеми нами: как отреагирует в случае неудачи Сталин, а следом – Берия. Он, Славский, конечно, не «крайний» в этой истории, но как знать, если пойдет большая «рубка», как в тридцать седьмом…
Мысли его перекинулись на семью: перевезти их сюда до сих пор было невозможно. Если испытание пройдет удачно, комбинат войдет в стабильный, предсказуемый ритм работы. Но старшая дочка учится в московской школе, значит, в лучшем случае он может вызвать их сюда на следующее лето… Жена все терпит. У него нет таких «тонкостей» в отношении жены, как у «Бороды», но они любят друг друга крепко и верно – и спокойны в этом смысле друг за друга. Вот только дочки растут практически без отца… Знают только, что папа у них «секретный» и болтать об этом никому не следует… Мать в Макеевке, племянники не знают и об этом…
29 августа 1949 года в 6.30 утра инженер-майор Сергей Львович Давыдов – потомственный дворянин – один из разработчиков «программного автомата» – сложного и внешне изящного комплекса управления взрывом – со множеством циферблатов и разноцветных лампочек, вмонтированных в полированный постамент орехового дерева, расположился в мягком кресле, обтянутом красным бархатом. «Имперский стиль» вполне подходил к торжественности момента. Рядом с Давыдовым сидел заместитель Юлия Харитона по КБ-11 Кирилл Щёлкин, который постоянно пил валерьяновые капли.
В 6.50 по команде Курчатова Давыдов откинул защитную заслонку и нажал «главную кнопку», запустив обратный отсчет до взрыва. Более двухсот электромагнитных реле по цепочке переключали около четырех тысяч контактов.
Ровно в 7.00 казахскую степь озарил ярчайший, ни с чем не сравнимый свет. Окрестность содрогнулась от пронесшегося урагана, который на полигоне превратил в руины дома, смял и исковеркал военное «железо», превратил «биоточки» в радиоактивный шлак. Впрочем, удивительно, но отдельные подопытные животные, как выяснилось позже, умудрились выжить! В столбах пыли, поднявшихся до небес, разогнав низкие облака над полигоном клубился, меняя цвет, зловещий ядерный гриб.
Вот как вспоминал этот исторический момент научный сотрудник отдела К.И. Щёлкина в КБ-11, впоследствии трижды лауреат Сталинской премии и кавалер нескольких орденов, почетный гражданин г. Снежинска Виктор Жучихин:
«Все отошли от стен и, встав в середине комнаты, замерли в ожидании. Громко звучал голос А.Я. Мальского: «Осталось 10 секунд… 5 секунд… 4… 3… 2… 1… 0!» Мгновение было тихо, а потом под ногами земля вздрогнула – и всё стихло… Мы молчали, пауза тянулась бесконечно долго… Сколько? Не знаю, никто не смотрел на часы, но отчётливо помню, как они медленно отбивали секунды… И вдруг – оглушительный удар, громовой грохот. И вновь тишина. Все стояли онемевшие… Кто-то первым бросился к двери, и все тут же ринулись за ним. Мы увидели страшную картину… На том месте, где была башня, поднимался в облака огромный пылегазовый столб. Ослепительные лучи солнца падали на землю через огромных размеров отверстие – взрыв отбросил плотный слой облаков далеко в стороны. Чудовищная сила продолжала разгонять дождевые тучи, а газовый столб над местом взрыва ушёл в небо» [54. С. 365–366].
Для собравшихся в тот день в бункере за десять километров от эпицентра это чудовищное «растение» было подобно победному салюту и лучше охапки благоухающих цветов. Свершилось – все было не зря!
В совсекретном «Докладе Л.П. Берии и И.В. Курчатова И.В. Сталину о предварительных данных, полученных при испытании атомной бомбы» от 30 августа 1949 года в части «Выводы» говорилось:
«Полученные в течение 36 часов, истекших после взрыва, научно-технические данные результатов испытания показывают, что испытанная 29 августа 1949 г. конструкция атомной бомбы обладает следующей характеристикой:
а) мощность взрыва атомной бомбы эквивалентна одновременному взрыву не менее 10 000 т. тротила;
б) ударная волна полностью разрушает промышленные сооружения и жилые кирпичные здания в радиусе 1500 м…
в) бомба обладает свойствами интенсивного радиоактивного поражающего воздействия на живые организмы, образуя зону смертельной опасности для человека в радиусе 1200 м от центра взрыва…
г) бомба обладает свойствами интенсивного теплового (зажигающего) воздействия на промышленные, военные и гражданские сооружения, полностью поражая огнем поддающиеся возгоранию объекты в радиусе 2 км (т. е. на площади 12 км2, или 1200 га)» [4].
За объятиями, радостными криками, откупориванием шампанского и звонками в Кремль «Борода» не забыл оповестить и друга Ефима. Понимал: ждет и волнуется. При этом круг людей, которым можно было сообщить о долгожданном триумфе, был строго ограничен: успешный взрыв на всякий случай строго «секретился». Подписи о неразглашении сведений об испытании собрали у 2883 человек, в том числе 713 бывших в тот день на полигоне. Нужно было изучить и проанализировать все данные.
С американцами же ситуация была еще сложнее: с одной стороны, они должны были понять, что СССР овладел атомной энергией и получил атомное оружие. А с другой – не должны пока догадываться, что бомба всего лишь одна и ее взорвали стационарно, а не сбросили с самолета. Поэтому советское правительство «темнило».
Когда месяц спустя – 23 сентября 1949 года – президент США Гарри Трумэн заявил, что американское правительство располагает данными об атомном взрыве в СССР в конце августа, ТАСС в ответ опубликовало довольно-таки издевательское коммюнике:
«В Советском Союзе, как известно, ведутся строительные работы больших масштабов – строительство гидростанций, шахт, каналов, дорог, которые вызывают необходимость больших взрывных работ с применением новейших технических средств. Поскольку эти взрывные работы происходили и происходят довольно часто в разных районах страны, то возможно, что это могло привлечь к себе внимание за пределами Советского Союза. Что же касается производства атомной энергии, то ТАСС считает необходимым напомнить о том, что еще 6 ноября 1947 года министр иностранных дел СССР В.М. Молотов сделал заявление относительно секрета атомной бомбы, сказав, что «этого секрета давно уже не существует».
Ранее, в 1946‐м, Вячеслав Молотов на сессии ООН недвусмысленно предупредил американцев: «Нельзя забывать, что на атомные бомбы одной стороны могут найтись атомные бомбы и ещё кое-что у другой стороны, и тогда окончательный крах расчетов некоторых самодовольных, но недалеких людей станет более чем очевидным».
Так мы держали ястребов из Пентагона в «тонусе», слегка блефуя, но и сдерживая агрессивные планы.
И лишь полгода спустя, 8 марта 1950 года, когда были собраны уже пять «изделий», подобных первому, Сталин решил, что «пора». И поручил заместителю председателя Совета Министров СССР Климу Ворошилову официально сообщить, что Советский Союз обладает ядерным оружием.
Заявление, переданное через ТАСС, вызвало шок у многих на Западе, радость и гордость советских людей. В «Известиях» немедленно появилась карикатура Бориса Ефимова со стихотворной подписью Сергея Михалкова:
Аббревиатура «РДС», которая расшифровывалась в документах как «реактивный двигатель специальный», а в узких кругах именовавшаяся «реактивным двигателем Сталина», обрела новые неофициальные «расшифровки»: «Россия делает сама» и «Россия дала сдачи».
Существует масса инсинуаций по поводу того, что первая бомба стала, по выражению академика Сахарова, «цельнотянутой» у США. Трудно отрицать исключительное значение данных о конструкции бомбы и промышленного реактора, которые передали советской стороне во время войны участники Манхэттенского проекта Клаус Фукс и Теодор Элвин Холл. Среди них были, в частности: конструкция графитового реактора по гетерогенной схеме, возможность использовать в реакторе уран-238, вместо урана-235; диффузионный метод разделения изотопов урана, идея имплозии (взрыва внутрь) и многое другое. В ходе выдающейся операции советской внешней разведки «Энормоз», которую разработал генерал-майор МГБ Гайк Овакимян, а руководил начальник 1‐го управления НКГБ – МГБ СССР Павел Фитин, были также получены чрезвычайно ценные данные. Они позволили значительно сократить время создания первой атомной бомбы в СССР, избежать множества лишних шагов. Но приписывать все заслуги в рождении РДС-1 разведчикам – такая же неправда, как и отрицать значение их помощи.
Однако именно такой взгляд начиная с «позднеперестроечных» времен начал разгоняться в наших массмедиа, вслед за западными. Отрицательную роль сыграла нашумевшая книга «Разведка и Кремль: Записки нежелательного свидетеля» легендарного сталинского разведчика Павла Судоплатова, написанная в сотрудничестве с двумя американскими журналистами. В ней успех советского Атомного проекта чуть ли не целиком отдавался разведке. Мол, советским ученым и инженерам оставалось лишь повторить все по детальной инструкции, добытой из Манхэттэнского проекта.
Славский до выхода этой книги на русском языке в 1996 году не дожил, но читал различные «перестроечные» публикации в этом же духе, «подсказанные» с Запада. И сильно ими возмущался:
Здесь стоит критически отметить, что «какие-то сведения», которые, по выражению Славского, были у Курчатова, на самом деле содержали практически полный научный и технологический цикл создания атомной бомбы (о чем Славский не знал). Но Ефим Павлович безусловно прав в том, что, даже имея на руках столь полную «инструкцию», воплотить ее на практике в условиях – и технологически, и экономически, – совершенно отличных от американских, было совсем непросто.
Сравнивая атомные проекты СССР и США, стоит помнить, что в первом случае в разоренной войной стране в курчатовской Лаборатории № 2 вместе с обслуживающим персоналом работало поначалу всего 100 человек. А в сытой Америке над атомной бомбой при старте Манхэттенского проекта в 1939 году начало трудиться около 130 тысяч человек с бюджетом почти 2 млрд долларов (более 30 млрд долларов в ценах 2022 года). И на него работало большинство ведущих в мире ядерных физиков.
Да, в процессе создания атомной индустрии у нас широко использовался подневольный труд заключенных и мобилизация военных строителей. Но без напряженного и героического труда ученых, инженеров, конструкторов, организаторов производства он ничего бы не решил.
Поэтому (вполне заслуженные!) награды участникам атомного проекта полились как из рога изобилия: премии, дачи, автомобили. С 29 октября 1949 по 16 мая 1950 года более чем 3500 человек были представлены к правительственным наградам. Игорь Курчатов, Георгий Флеров, Юлий Харитон, Виталий Хлопин, Кирилл Щелкин, Николай Доллежаль, Андрей Бочвар и немецкий физик Николаус Риль стали Героями Социалистического Труда. Всем им подарили дачи под Москвой и машины «Победа», Курчатов получил правительственный ЗиС.
Героями Соцтруда стали Борис Ванников и Первухин, а также восемь генералов из МВД. Ордена Ленина получили академик Анатолий Александров, Ефим Славский (уже четвертый орден) – всего 260 человек. 15 участников Атомного проекта были удостоены ордена Красного Знамени, 28 стали лауреатами Сталинской премии. В том числе Лаврентий Берия (свой орден Ленина и звание Маршала Советского Союза он получил еще до испытания бомбы).
Главные творцы РДС-1 были награждены также «ковром-самолетом» – правом бесплатно передвигаться по СССР на любом виде транспорта. «Ковер» давался награжденным и их женам пожизненно, а детям – лишь до совершеннолетия.
Хрущев, недовольный подобными привилегиями, придя к власти, отменил это право. А вот более поздняя сталинская директива об отдельном литерном вагоне для Харитона неукоснительно выполнялась всю жизнь Юлия Борисовича – даже при Ельцине.
Славский позже вспоминал в беседах с заслуженным «атомным» строителем, а к тому времени начальником ХОЗУ в МСМ и начальником Главного социально-производственного управления Минатома России Игорем Беляевым:
«Сталин очень доволен был. Я получил первую свою золотую Звезду Героя, звание лауреата Сталинской премии. Не один конечно, с группой ученых – Курчатов, Харитон, Флёров и еще несколько человек. Кроме того, нам дали по машине «Победа» – это лучшая тогда была машина, выделили по даче с полной мебелью под Москвой. Курчатов, правда, попросил дачу в Крыму, но он там редко бывал. И еще дали каждому по 75 тысяч рублей. По тем деньгам большой капитал. И это не всё. Вручили удостоверение – так и так, обладателю разрешается бесплатный проезд по всей стране на всех видах транспорта – железнодорожном, морском, какой хочешь первым классом. А дети в любой институт могут поступать без вступительных экзаменов. Понятно? У меня дома это удостоверение до сих пор лежит» [29. С. 27]. К слову, по документам награждений, Славскому не дали тогда ни машины, ни дачи.
Во множестве публикаций Игорю Васильевичу Курчатову приписывают воспоминание, больше похожее на байку. Оно относится к награждению триумфаторов Атомного проекта, которые-де в случае неудачи в конце августа 1949‐го были бы неминуемо расстреляны или посажены.
«Берия вытащил из своего хранилища какое-то номерное дело, в котором оказались списки всех участвующих в оружейном проекте – по всем ведомствам. Против каждой фамилии была проставлена мера наказания – от расстрела до нескольких лет лагерей…. Вот так, – смеясь, сказал Берия, – по этим спискам мы никого не пропустим и одновременно легко и оперативно определим меру вознаграждения каждому».
Возможно, конечно, что подобная бумажка действительно у него существовала с самого начала проекта, а не была составлена уже после 29 августа «смеху ради» (Лаврентий Павлович любил подобные шутки). Но и в таком случае она, скорее всего, была не более чем «пугалкой» – на случай: как мы уже говорили, «Хозяин» не позволил бы уничтожить главные «головы» Атомного проекта за первую неудачу, тем самым обезглавив сам проект. Поставить к стенке или отправить на Колыму могли прорабов стройки, руководителей среднего звена, рядовых инженеров и техников, офицеров безопасности (и сажали и ставили), но никак не «голову». А наводить для пользы дела страху умели и Сталин и Берия – тут уж не поспоришь.
Широко известными стали слова И.В. Сталина, сказанные на приеме в Кремле во время вручения правительственных наград Ю.Б. Харитону: «Если бы мы опоздали на один-полтора года, то, наверное, испробовали бы этот заряд на себе…» И это ближе к правде.
К тому времени у американцев было уже около 200 атомных бомб и достаточное количество носителей – тяжелых бомбардировщиков B-50. Создавались палубные бомбардировщики, способные взлетать с атомными бомбами с авианосцев. СССР во этом смысле сильно отставал, преодолевая отставание сильным напряжением сил.
Единственный наш дальний бомбардировщик Ту-4 имел дальность полета всего 5000 километров, поэтому должен был базироваться вблизи границ со Штатами, что увеличивало риск поражения аэродромов, как 22 июня 1941 года.
Вместо отказавшегося Туполева за разработку отечественного стратегического бомбардировщика взялся Мясищев. И создал свой М-4, вошедший в строй уже после смерти Сталина. Однако Иосиф Виссарионович принял стратегически верное решение, сделав главную ставку в атомном противостоянии с Америкой не на самолеты, а на ракеты, которые практически так же ударно, как и атомную бомбу, разрабатывал на основе трофейной «Фау-2» Сергей Королев сотоварищи. Под ракетный проект в 1946‐м был создан Комитет № 2 – позже Второе Главное управление (ВГУ) при Совмине СССР[3].
В 1950‐м для выполнения распоряжения Сталина о создании вокруг Москвы системы ПВО, «непроницаемой» для любого вражеского самолета, было образовано ТГУ— Третье Главное управление при Совете Министров СССР.
Сталинская государственная машина работала четко и продуманно – на многие годы вперед. Потому что не только «кошмарила» конструкторов и ученых, но и опиралась на их ум, знания, доверяла им будущее страны. Три главных управления при Совмине в дальнейшем стали базой для создания Комиссии по военно-промышленным вопросам при Совете Министров, объединившей весь ВПК, а их прямыми наследниками выступили три головных оборонных министерства: Министерство среднего машиностроения (МСМ), Министерство общего машиностроения (MOM); Министерство радиотехнической промышленности (МРТП).
Несмотря на все усилия американских «кураторов» в пост-перестроечное время, эту выверенную систему не удалось разрушить до основания. И меньше всего разрушения коснулись Минсредмаша – «Средней Маши», как шутливо и любовно звали свое министерство атомщики. Но об этом речь впереди. Пока же перед страной по-прежнему остро стояли две главные задачи физического выживания: создание средства доставки ядерных зарядов на американский континент и создание своего атомного арсенала – сначала бомб. Сравнимых по количеству и лучших по качеству, чем у США.
Пока «База-10» по налаженной технологии исправно отправляла новые плутониевые полусферы в Саров, где из них собирали новые копии атомного «первенца», в тамошнем КБ-11 разработали бомбу РДС-2 с улучшенным имплозивным вариантом заряда – почти втрое более легкую и компактную, чем первая, при этом почти вдвое мощнее, что показали испытания 24 сентября 1951 года. А следом и РДС-3, впервые сброшенную на полигон из бомболюка самолета.
А 12 августа 1953 года мы впервые «в атомной гонке» опередив американцев, испытали под Семипалатинском первую в мире водородную бомбу РДС-6с («Слойка»), разработанную по конструкции Андрея Сахарова. Но Иосиф Виссарионович этой победы уже не увидел…
В «перестроечное» и постсоветское время появились публикации, в которых всерьез муссировалась версия, будто Берия после смерти Сталина, чувствуя, что под ним зашаталось кресло, собирался-де отдать приказ доставить водородную бомбу в Кремль. Чтобы собрать в «палатке» у Царь-пушки (!) и шантажировать своих политических противников термоядерным взрывом.
Налицо густая бредовость этого анекдота, пущенного в оборот якобы академиком Александровым и косвенно использованного главным тогда врагом Берии – Маленковым. Он в своей «обвинительной речи» против Лаврентия Павловича на пленуме ЦК КПСС в июле 1953‐го поставил ему в вину, в частности, что тот «без ведома ЦК и правительства принял решение организовать взрыв водородной бомбы». На это можно сказать лишь одно: если бы во главе Спецкомитета стоял не Берия, а деятели вроде Маленкова и Хрущёва, то Атомный и Водородный проекты затянулись бы на десятилетие, а то и вообще пошли бы прахом.
Эту книгу сразу перевели в СССР, ее с интересом изучили Курчатов, Хлопин, Харитон и другие ведущие участники Атомного проекта. Ознакомился с ней и Берия, скорее всего, посмотрел и Сталин. А потом советские атомщики сделали невероятное, с точки зрения американца. Отстав лишь на четыре года.
Академик Ю.Б. Харитон вспоминал на склоне лет:
Среди участников создания советского атомного и водородного оружия были люди с разной судьбой, разных национальностей, с различными взглядами на мир. Петр Леонидович Капица, «выпавший» на раннем этапе из Атомного проекта, инициировал ссору с Берией. Это были его позиция и его выбор.
Андрей Дмитриевич Сахаров, придумавший конструкцию водородной «слойки», через двадцать лет стал «пацифистом» и диссидентом. Впрочем, и тогда он признавал: «Я играл очень активную роль в этой большой коллективной работе, в которой принимало участие огромное количество людей – и чрезвычайно инициативных, и прилагавших огромные усилия. Я тоже прилагал огромные усилия, потому что считал: это нужно для мирного равновесия. Я и другие думали, что только таким путем можно предупредить третью мировую войну. Конечно, с тех пор мои взгляды эволюционировали. Но в этом основном пункте, я считаю, моя позиция – в тот период, в той исторической ситуации – была оправданна» [115. С. 75].
А с другой стороны, были не менявшие своих позиций Игорь Васильевич Курчатов, Юлий Борисович Харитон, Яков Борисович Зельдович, Игорь Евгеньевич Тамм, Георгий Николаевич Флёров, Анатолий Петрович Александров, Виталий Григорьевич Хлопин, Андрей Анатольевич Бочвар, Кирил Иванович Щёлкин, Николай Антонович Доллежаль, Евгений Иванович Забабахин, Лев Андреевич Арцимович, Абрам Исаакович Алиханов, Николай Николаевич Боголюбов…
Перечислять этих ученых, героев Атомного проекта можно еще долго. И среди них в первом ряду не физик, а инженер и организатор Ефим Павлович Славский, потрудившийся для создания бомбы не меньше, чем Ванников и Берия.
Они сделали свой выбор не за страх, а за совесть, защищая не идеологические догмы или «сталинские амбиции», а свою страну, своих близких. Создавая не только ядерный щит Родины, но и ее энергетическое «атомное сердце» на десятки лет вперед. И совершили почти невозможное, даже учитывая помощь разведданными. Благодаря выбору и самоотверженности этих людей до сих пор жива и будет жить сама Россия.
Между тем жизнь на комбинате шла своим чередом. Стране нужна была не одна и не десять – сотни атомных, а позже и водородных бомб. К концу 1949 года были сделаны кроме первой взорванной две бомбы типа РДС-1. На следующий год при плане в семь бомб «База-10» и КБ-11 изготовили девять «изделий». А к концу 1951‐го ядерный арсенал благодаря ударной работе атомщиков располагал уже 29 бомбами. Атомная гонка в сверхсекретном режиме продолжалась, лишь немного «сбросив» начальный сверхвысокий градус драматизма и героизма.
Следом за «Аннушкой», работавшей на оружейный плутоний, на комбинате № 817 появился второй уран-графитовый реактор АИ, нарабатывавший тритий для термоядерной бомбы. Позднее, после модернизации, на нем стали получать изотопы кобальта-60 и полония-21, а также отрабатывать новые сборки тепловыделяющих элементов (ТВЭЛов) и новые конструкционные материалы. Следом построили и новые реакторы АВ-1, АВ-2, усовершенствованный реактор АВ-3, работавший и на плутонии, и на тритии. Еще до испытания первой бомбы в июне 1949‐го начали строить первый в Советском Союзе промышленный реактор на тяжелой воде ОК-180, который заработал в сентябре пятьдесят первого.
Брохович вспоминал любопытный случай при пуске реактора АВ-3 в октябре 1952 года, на котором присутствовал Славский. Он говорит кое-что о физическом состоянии Ефима Павловича. «Мне крановщики пожаловались, что через усиленные стекла пульта плохо видны плитки ближних технологических каналов. Я проверил – правильно. Сказал Ефиму Павловичу… Он посмотрел и ответил:
– Ничего подобного. Я вижу у самой стены. Положи плитку, я прочту тебе номер.
Я спустился и положил примерно на метр ближе рукавицу. Слышу с площадки гневный окрик Славского:
– Я тебе что говорил положить? С тобой шутки шутить не буду!
У Ефима Павловича как-то высоко поставлены глаза, поэтому он видит, а мы все плохо» [40. С. 56–57].
На «Базе-10», получившей уже название «Челябинск-40», а в народном изводе – «Сороковка», вышли из «барачной» стадии аффинаж и плутониевая металлургия. Расширялось химическое производство, обрастая новыми цехами, превратившимися позже в номерные заводы. Персонал, занимавшийся радиохимией, приходилось часто менять из-за переоблучения – это долго было головной болью и для Музрукова, и для Славского. По этому вопросу у руководства комбинатом возникали напряженные споры с врачами, настаивавшими на немедленной «ротации» облученных работников. Вспоминает врач-радиолог Ангелина Гуськова – в будущем эксперт Научного комитета по действию атомной радиации при ООН, член-корреспондент Академии медицинских наук СССР, а тогда доктор комбината, лично наблюдавшая за здоровьем Курчатова, Ванникова, Славского и близко общавшаяся с последним долгие годы: «Были и у нас, врачей, острые схватки с Ефимом Павловичем за вывод людей с опасных участков. Но то, что из 2500 больных на «Маяке» 90 % восстановили свое здоровье благодаря своевременному переводу, лучшее свидетельство, что в этих схватках не было побежденных, и мы вместе добивались реализации приемлемых решений» [58. С. 74].
Рядом с заводом «Б» возвели дублирующий его завод «ДБ», чтобы можно было не останавливать производство, когда участки первого ремонтировали с глубокой отмывкой и заменой загрязненного радиацией оборудования. Дошли руки и до экологии: модернизировали «выхлопную» 150‐метровую трубу, снабдив ее системой улавливания и фильтрации, после чего радиационные выбросы над «Базой-10» значительно снизились. Совершенствовалась и служба дозиметрического контроля. По ее указаниям асфальт в городке периодически приходилось накатывать заново – поверх «звенящего».
Опасности на комбинате, впрочем, таились не только в радиации, которую здесь именовали «звенячкой». Например, озеро, на котором стояла станция водоочистки и куда возвращалась облученная вода из реакторов, не замерзало в самые крутые морозы. А у самого водосброса – чуть не кипяток…
Бывший водолаз Анатолий Горбачев рассказывал, что их допускали к подводным работам всего на час в специальных термозащитных костюмах. Он припоминал: «Однажды наш верный друг пес, овчарка, который постоянно сопровождал нас, прыгнул с водолазного бота на стоящий рядом понтон со щебнем, поскользнулся и сорвался с обледенелого понтона в воду. Когда через несколько минут его подняли, он был мертв. Сварился, бедный пес… И тогда многие подумали: «А что, если кто-то из нас случайно сорвется?..» [91. С. 18].
Кстати, комбинат № 817 с сентября 1951-го для переписки с близлежащими предприятиями и организациями, а также в приказах дирекции, при приеме на работу начали именовать «Государственным химическим заводом им. Менделеева Министерства химической промышленности СССР».
Ранее приказом ПГУ от 16 января 1950 года был немного ослаблен невыездной режим для работников комбината и военнослужащих. Можно стало выезжать в отпуск для лечения (если оно было невозможно в комбинатовской больнице) и по семейным неотложным делам. Специально оговаривался запрет выезда в приграничные районы страны. При этом решение работника все же не покидать в отпуск закрытую зону поощрялось премией в ползарплаты. Офицеры и инженеры, выведенные из режима казарменной мобилизации, смогли наконец воссоединиться с семьями, живущими в Кыштыме. Но реальная «отпускная амнистия» случилась лишь в 1954‐м.
Поселок разрастался, обрастал новым каменным жильем, маленькими удобствами, постепенно превращаясь в городок. Поэтому многие специалисты, получив квартиры, переезжали в будущий Озёрск уже с семьями на постоянное житье.
Был городок зеленым, уютным – на нынешних его улицах и площадях между деревьями жители собирали ягоды и грибы. Постепенно застраиваясь двух-четырехэтажными зданиями (выше было запрещено – для неприметности с воздуха) в неоклассическом стиле, городок начал приобретать вид города. Интересно, что улицы его намеренно делали «кривыми» – для ослабления ударной волны в случае взрыва на комбинате. Славский называл это «построили улицы кренделем».
Жили, конечно, по-разному. На улице Школьной, упиравшейся в озеро Иртяш, в двухквартирных одноэтажных кирпичных коттеджах обитало руководство комбината. Три коттеджа были сделаны двухэтажными, каждая из двух квартир в них имела 100 квадратных метров жилой площади и снабжена помимо этого просторными кладовками, стенными шкафами и «холодильниками». В одном из таких жил директор комбината Музруков с семьей. Его коттедж был огорожен чугунной решеткой-забором, у ворот стоял часовой. Неподалеку в таком же доме расположился начальник стройки генерал Царевский. Выход к озеру перегораживал коттедж уполномоченного Совета Министров генерала МГБ Ивана Ткаченко. У него был личный пляж с купальней у озера. Случайно заплывавших туда купальщиков отгоняла криками бдящая охрана, а самых задумчивых «пробуждала» выстрелами над головой и в воду.
Однажды таким образом была обстреляна лодка, в которой по Иртяшу прогуливались Курчатов со Славским и с «секретарем», то есть охранником Игоря Васильевича. Мотор заглох и лодку начало сносить в «охранную зону» Ткаченко. Раздались автоматные очереди над головой и по воде. Спас сын Музрукова, подплывший на катере и отбуксировавший лодку из зоны обстрела. При этом, по воспоминаниям Славского, «секретарь» лежал на дне лодки – ни жив ни мертв.
«Борода», обычно спокойный, на это происшествие разозлился и обещал пожаловаться Берии. Ткаченко долго извинялся, и в итоге упросил его этого не делать: генералу-чекисту за «генерала атомного проекта» точно бы не поздоровилось.
Два закадычных друга – Славский и Курчатов – жили сперва в строительном вагончике – неподалеку от строящего реактора. Жили – это громко сказано: спали по три-четыре часа в сутки, иногда – попеременно.
Славский вспоминал:
«Игорь Васильевич мне и говорит: «Знаешь, поскольку тебе надо и другими делами заниматься и надо, чтобы ты днем действовал, давай мы разобьемся, будем спать по очереди по три-четыре часа. Я буду работать ночью, а ты ночью всё-таки отдохнешь хоть немного. Ты же днем работай, так как у тебя зона действия как у главного инженера – огромная, разные ведь заботы есть».
И вот как-то я приехал с площадки ночью и не успел голову на подушку положить, как он мне звонит: «Давай, быстро приезжай! ЧП!» Я говорю: «Хорошо!» Позвонил дежурному, чтобы машину мне послали. А сам думаю, дай прилягу на 15–20 минут, пока машина придет. Только прикорнул и мгновенно от переутомления уснул. Но спал, видно, я нервно. Через полчаса проснулся, смотрю в окно – машины нет. Спрашиваю дежурного: «Где машина?» А он: «Я не нашел». То да се… Я его, конечно, обругал и позвонил Игорю Васильевичу. А у него машина там на площадке – километров пятнадцать расстояние будет. Дорога бетонная, езды 15–10 минут. Объясняюсь с ним и прошу направить мне его машину. А он меня успокаивает: «Давай спи, отдыхай! Я тебе завтра расскажу, как ЧП ликвидировали» [85. С. 52].
В таком же режиме до сдачи «Аннушки» проживал там и Ванников. Позже для Игоря Васильевича и Ефима Павловича построили на восточном берегу Иртяша два одинаковых деревянных финских домика – живописное место «Борода» выбрал сам, катаясь на лодке. Они их именовали «дачами», а работники комбината прозвали просто: «КС» (Курчатов – Славский).
Туда же оба героя впервые привезли в 1951 году на лето свои семьи: Славский – жену с дочками, Курчатов – супругу Марину (детей у них не было). Вместе купались, загорали, ходили по грибы по ягоды. Впрочем, Игорь Васильевич, в отличие от Ефима Павловича, прожил там всего год.
Супруга Славского Евгения Андреевна приезжала потом надолго с младшей дочерью Ниной, которая еще не ходила в школу. А старшая, Марина, будучи школьницей, могла приезжать (вернее, ее привозили) только на летние и зимние каникулы. При домике Славских жили две собаки – овчарка и сеттер. Позже в домике Курчатова поселилась семья Алихановых.
Когда Славский уехал в Москву, оба домика сперва перенесли с озерного берега, заселив многодетными семьями, а потом и вовсе снесли (позже домик Курчатова восстановили по чертежам, сделав домом-музеем). Ефим Павлович, уже будучи министром, приехал в 1973 году в Челябинск-65, чтобы отметить присвоение ему звания «Почетный гражданин» города. Хотел было устроить «прием» для местной верхушки на своей озерной даче, но, узнав, что «К.С» больше нет, сильно расстроился: «Придумали, понимаешь, борьбу с «культом Курчатова и Славского». Уж хоть бы оставили как детские садики!» Празднование было смазано…
Но тогда, в начале 1950‐х, проблемы были совсем другие. Суровость секретного режима на комбинате и в городке не ослабевала. Страх за его нарушение был не меньшим, чем за производственные ошибки.
Как вспоминают ветераны «Сороковки», чтобы перейти из одного отделения в другое, иногда разделенных лишь дверью, нужно было каждый раз показывать часовому пропуск, громко называя свои имя, отчество и фамилию, а тот мог подолгу его рассматривать. Это нервировало. Один инженер, настолько был заморочен этим, что, придя домой, попытался предъявить пропуск жене.
Задержала охрана как-то раз и самого «Бороду», оторвавшегося от своего «духа» – охранника, который должен был сопровождать его повсюду, чем немало досаждал Игорю Васильевичу.
Рассказывают также, что однажды солдат не пропустил на объект самого Берию, который внезапно приехал ночью. Поскольку у того не было пропуска. Лаврентий Павлович был вынужден вернуться в свой поезд, а наутро распорядился не наказать, как все думали, а наградить часового за бдительность двумя месяцами отпуска.
Позже похожая анекдотичная история случилась со Славским-министром. О ней автору этих строк рассказала ветеран комбината «Маяк» Тамара Михайловна Белогорова, работавшая в начале 1950‐х химиком-технологом на заводе «Б»: «На каждой комнате у нас были замки и список тех, что имеет право входить. Я только начала свою смену, вдруг звонок в дверь – открываю – смотрю стоит здоровый такой мужчина. А я ему и говорю: «Я вас не знаю, вас нет в списке и захлопнула дверь перед его носом. Прошло пять минут – прибегает наш начальник: «Ты кого не пустила?! Ты министра Славского не пустила». А я откуда знала? Как мне потом рассказали Ефим Павлович в это время «разорялся» внизу: «Меня пигалица какая-то не пустила!» Но и с улыбкой при том – поскольку понимал: так и полагалось».
Страх долго был постоянным спутником работавших на различных объектах комбината. Михаил Гладышев вспоминает: «Работница отделения 6 Фаина Дмитриевна Кузнецова допустила нарушение, которое привело к разливу раствора. За это ее судили и направили в исправительный лагерь. Вернулась она тяжело психически травмированная, но силы свои молодые сохранила и вновь стала работать на нашем заводе. А вот оператор отделения 12 Петр Петрович Петренко в начале 1950 года однажды не пришел на работу, и мы его больше не увидели. Из органов НКВД за подписью начальника Соловьёва пришло коротенькое письмо, в котором нам предписывалось исключить Петренко из списка наших работников. Что было с ним, почему исключить – в письме ни слова. В те времена немного разговаривали с нами, даже с руководителями объекта. Исключить – и все. Вскоре и Соловьева куда-то «исключили» [50. С. 40].
«Под страхом», как он сам позже признавался, ходил и Славский, который после отъезда Музрукова в Москву, фактически вновь полностью руководил комбинатом. Кара из ведомства Берии могла прийти и за чужую ошибку, связанную даже не с «ляпом» на производстве, а с нарушением секретности. Такой случай однажды и приключился. Ефим Павлович его хорошо запомнил, поскольку уже на пенсии воспроизвел под запись Р.В. Кузнецовой с ясными подробностями, говорящими о пережитом тогда стрессе. Впрочем, ярко свидетельствует он и о характере Ефима Павловича:
«У меня был момент, когда думал, близок мой конец. Бомбу уже испытали, и началось производство оружия, так сказать, в запас. Существовал порядок, согласно которому один экземпляр расчётных материалов на каждую изготовленную бомбу направлялся в Москву, остальные хранились на месте. Отвозил эти материалы в столицу к Махневу, секретарю Берии, генерал из службы контроля.
Кстати, на комбинате функционировали две самостоятельные службы контроля, независимые друг от друга. Все секретные материалы проходили через мой секретариат. И надо же так получиться, что контролёры подготовленный к отправке экземпляр вовремя не забрали, а секретарь на следующий день по ошибке подложила его к другим уничтожаемым документам и сожгла… Настоящее ЧП произошло, трагедия!
Женщина хотела покончить жизнь самоубийством, но я её удержал. Контролёры сразу «залезли под лавку», чувствуя свою вину, боятся докладывать Берии. А я позвонил… Можно представить, какой «любезный» разговор состоялся. «А ты чэго там делаешь?»– спросил Берия и, перемешивая слова с нецензурной бранью, пообещал: «Я тэбе башку снесу!» Конечно, после такой угрозы я ожидал, что так и случится. К счастью, вскоре состоялось очередное успешное испытание оружия и Берия, приехав прямо с полигона в Кыштым, был в добром расположении духа. Увидев меня, обниматься стал, целовать. Вот так всё обошлось…» [85. С. 42].
Ефима Павловича любили и уважали за то, что он в опасных ситуациях никогда не пытался выгородить себя, подставив под удар «стрелочника», не опасался вступиться за человека перед начальством, даже если это было рискованно. Качество достойное мужчины. Об одном таком случае вспоминал в своей книге Борис Брохович (у которого, как мы помним, отношения со Славским были сложные):
«Инженера из Кыштыма Н.В. Ерошкина обязали следить за поступлением на склад завода и с него на монтаж оборудования. ЛГС (проектный институт) перечень аппаратов сделал секретным. Ерошкин переписал его в записную книжку и следил за этим скрупулёзно, а книжку носил в кармане. Узнал об этом уполномоченный КГБ Бредихин, и Ерошкина арестовали. Не спас его и главный инженер завода Громов, так как формально перечень был секретным, но по сути был несекретным. Ерошкин был осуждён и находился в заключении примерно полтора года. Дошло это и до Ефима Павловича. Он вмешался, рассекретил чертёж с перечнем оборудования, и Ерошкин был освобождён и работал затем до пенсии начальником азотной станции. За этот случай многое можно простить Ефиму Павловичу!» [40. С. 15].
О работе в те годы сотрудники комбината, как правило, не разговаривали, выйдя за его проходную, – привычка держать язык за зубами с тех пор въелась у многих в кровь. Даже тогда, когда никто уже «за язык» не ловил и о многом стали открыто писать в прессе. Но тем для общения – непосредственного и веселого – с шутками и розыгрышами находилось немало. Совершенно неправильно представлять, что «секретные атомщики» жили угрюмо и подавленно.
Например, конструктор железобетонной трубы завода «Б» со звучным именем Абрам Ротшильд мог в столовой в ожидании обеда поспорить (на бесплатный обед), что простоит на руках на столе пять минут. И простоял – под смех и аплодисменты коллег!
Одна из первых радиохимиков комбината № 817 Людмила Тихомирова (которая лично демонстрировала Берии пробирку с трехвалентным плутонием) свидетельствовала: «Мы купались в озерах, ходили на яхтах, играли в волейбол, устраивали концерты и спектакли – все были энергичными, творческими, веселыми. Жизнь бурлила, нас вдохновляло общее дело. Со временем складывались семьи, и чуть позже мы организовывали развлечения уже для наших детей».
Шутки разряжали нечеловеческое напряжение и на работе. Однажды Славский, придя с Музруковым контролировать очередную «рекогносцировку» в реакторе «Аннушка», услышали странные команды: «ХИВ 1 поднять на два метра, ХИВ 4 опустить на 3 метра». Славский с удивлением поинтересовался у начальника смены, что это за «ХИВ», о котором он ничего не знает. Оказалось, «Хреновина Игоря Васильевича». Так работающие на реакторе прозвали лебедки, которые Курчатов велел установить на верхушки дополнительных заглушек технических каналов. Они торчали петлями тросов, и за них постоянно цеплялись ногами работавшие на верхней площадке реактора. За что в сердцах обозвали «хреновинами». Услышав объяснение, Славский хохотал от души. Улыбнулся даже невозмутимый Музруков.
Ефим Павлович и сам любил острую шутку. Но одном совещании он сунул живого рака, которого накануне выловил в озере, в карман главного конструктора 92-го завода Юрия Кошкина, зная привычку того в нервные моменты опускать руку в карман. Так случилось и в тот раз. Рак схватил Кошкина за пальцы, Кошкин заорал благим матом. А все участники совещания, включая председательствующего Ванникова, а потом и самого Кошкина, смеялись до слез.
Во время строительства реактора у девушки-хозяйки, обслуживающей вагончик «могучей кучки» – Курчатова, Славского и Ванникова, – обнаружилась беременность. Все начали шутливо подозревать и подначивать Ефима Павловича как самого здорового и темпераментного. Ванников поговорил с девушкой и выяснил настоящего «виновника» – сержанта – разводящего охраны, который оказался вдобавок еще и женатым. Но шутки про Славского-ловеласа потом еще долго ходили в «узком кругу».
В девственных лесах и озерах под Кыштымом Славский обнаружил в себе страстного рыбака и охотника. Впрочем, рыбачить он любил и умел с самого макеевского детства. А тут такие охотничьи раздолья: тетерева-косачи, козлы, зайцы, лисы.
В книге воспоминаний Бориса Броховича есть немало «охотничьих историй» со Славским. Например, когда они однажды поехали на охоту на козлов и косачей в Худобердинский совхоз в Аргаяшском районе, граничащем с землями комбината. «Козлы не попадались, но по дороге они увидели на березах косачей, подъехали к ним. Ефим Павлович стал целиться, вот-вот выстрелит. Вдруг косач падает до выстрела. Ефим Павлович вертит головой, открывает дверь машины, вылезает и видит Царевского. Оказывается, он подъехал за Славским сзади и выстрелил раньше его и убил косача. Сначала перессорились, а потом помирились и вместе сфотографировались с трофеем» [40. С. 26].
Другой весьма характерный для Ефима Павловича эпизод во время охоты в окрестностях «Базы-10» из воспоминаний того же Броховича: «Подъехал внезапно Славский и спросил: «Есть ли водка?» Я ответил: есть бутылка. – Ну, это не водка, сказал Славский и уехал».
При взрывном характере «Большого Ефима» у него всегда находились недоброжелатели. В связи с его охотами кто-то настрочил анонимку самому Берии (возможно, «передаточным звеном» выступил Ткаченко). В ней красочно расписывалось, что замдиректора Славский-де охотится, как помещик: поднимает целые деревни, которые загоняют ему дичь, а потом шумно с возлияниями справляет свои победы. Разумеется, это был бред, кроме того, что поохотиться в компании, а потом «обмыть» это дело Ефим Павлович любил. Не в ущерб работе – само собой.
Не поверил в этот поклеп и Лаврентий Павлович, однако от греха охоту Славскому и всем другим начальникам комбината запретил, чему тот очень сокрушался. И умудрялся все же «по-тихому» охотиться, за что получил нагоняй от Берии в очередной его приезд на «Базу-10». Правда, не сильный.
«Берия относился ко мне очень хорошо, – рассказывал позже Славский Р.В. Кузнецовой. – Он даже звал меня – «Наш Орол» через «о». Меня же Бог росточком не обидел, и я на всякий случай старался рядом с Берией не стоять при встречах. Черт его знает, что ему может прийти в голову!»
Пятого марта 1953 года на комбинате, как и во всех его окрестностях, да и во всей советской стране, выдалось мрачным: после утреннего экстренного сообщения по радио со словами: «Перестало биться сердце соратника и гениального продолжателя дела Ленина, мудрого вождя и учителя Коммунистической партии и советского народа – Иосифа Виссарионовича Сталина» – наступила сперва мучительная пауза. Многие отказывались верить, что Сталин вот так просто взял да умер, как обычный человек. Потом, оправившись от первого шока, некоторые искренно рыдали, другие впадали в ступор.
Были, конечно, и тихо радовавшиеся, ожидавшие с этой смертью перемен в судьбе. Особенно из числа заключенных в лагерях и находившихся в дальних ссылках. Ведь сочинил же кто-то злую расшифровку аббревиатуры «СССР»: «Смерть Сталина спасла Россию».
Ефим Павлович весь тот день работал с тяжелым сердцем. Как уже сказано, он не был каким-то ярым почитателем вождя – тем, кого позже назвали «сталинистами». Но он хорошо понимал роль и вес умершего в судьбе страны, в одержанной победе над фашизмом, в том, чем они занимаются здесь под Кыштымом. Он никогда лично не встречался со Сталиным, если не считать тот давний будённовский парад на Красной площади. Но отраженным светом ясно видел эту колоссальную противоречивую фигуру через тех, кто многократно общался с вождем: Курчатова, Ванникова, Берию, Завенягина.
Как умный и опытный человек, Славский понимал, что вскоре наверняка грядут перемены, какие-то большие перестановки во власти, которые, возможно, затронут и его. Но как человек деловой и природный оптимист, он не страшился будущего – Атомный проект будет продолжаться и расширяться. И без него уже никак не обойдутся. Впрочем, как и он без этого нелегкого, опасного, но такого нужного дела для всей страны.
Цветная металлургия, как первая любовь, осталась в прошлом. Хотя и не совсем… В урановых рудах есть золото, ванадий, молибден – много чего. Все это надо грамотно извлекать, и тут его металлургическая грамотность пригодится. Предчувствовал он и скорое возвращение в Москву – к жене, дочерям, по которым сильно соскучился. А может, удастся и к старушке-матери заглянуть…
В тот день состоялся траурный митинг, на который вышли все работники, не занятые в сменах на заводах, отдельные митинги прошли в армейской части и лагере. Вечером узким кругом помянули Иосифа Виссарионовича полными стаканами. Говорили мало – каждый думал о своем.
Через десять дней на заводе «Б» случилось крупное ЧП, едва не закончившееся трагически: 15 марта 1953 года в каньоне отделения готовой продукции радиохимического завода произошла самопроизвольная цепная реакция при работе с раствором плутония. Сильно облучились двое работников – исполняющий обязанности начальника производства Александр Каратыгин и оператор Генриэтта Акулова. Каратыгина многократно оперировали, ампутировав в результате ноги до колен.
«Большое участие в решении судьбы Александра Александровича (Каратыгина. –
У всех, кто общался тогда и позже с Ефимом Павловичем, оставались яркие впечатления. Не все из них были «благостными», но незабываемыми – однозначно. И для женщин – особенно. Представим здесь три женских взгляда для сравнения, любопытных своими оттенками.
Уже знакомая радиохимик Людмила Тихомирова дает такой краткий портрет нашего героя: «Ефим Павлович Славский был большой, громогласный, деятельный, фантастически работоспособный, с характерным донбасским говором. Он быстро находил выход из самых немыслимых ситуаций, аккумулировал все лучшие идеи. Правда, был человеком взрывным, мог позволить себе хлесткие выражения, но был незаменимым двигателем всех работ
А вот у энергетика, руководителя релейной службы комбината Нины Сараниной остались несколько иные впечатления о «Большом Ефиме»: «Собрал Славский совещание, как обычно, ночью. Мы уже все в кабинете сидели, и только директор ТЭЦ Кокин запоздал почему-то. Славский на него набросился с матом: «Убирайся, ты не нужен!» Тот попятился, попятился и вышел. Я тоже встала и ушла. Работая в «Челябэнерго» среди мужчин, я никогда плохого слова не слышала от них. А тут такая матерщина.
В приемной сидела пожилая секретарша, спрашивает: «Что случилось, Нина Васильевна?» Я сказала, что ушла – не хочу мат выслушивать. В это время Славский нажал кнопку переговорного устройства, поинтересовался, где там Саранина. Секретарша все объяснила. В ответ послышалось: «Что еще за кисейная барышня появилась, мало ли что бывает». После этого я не слышала от него ни одного плохого слова. Но несдержанность была – уж очень он болел за производство» [63. С. 3].
Последняя реплика «диалектически» если не снимает, то сугубо смягчает отрицательный нарратив всего предыдущего пассажа…
А вот и третий эскизный «портрет» – весьма яркий. Его оставила старший зоотехник Феодосия Булавина, присланная в начале 1950‐х после окончания Вологодского молочного института по путевке в совхоз № 2 в Метлино, обслуживавший «Сороковку». Она повествует о том, как двое тогда еще незнакомых ей строгих начальника – «высокий и видный» и «низенький толстый» – пришли сперва к директору совхоза, чему она оказалась свидетелем. При этом «высокий мужчина» сперва велел ей отойти на десять шагов, а потом начал непечатно за что-то ругать ее начальника. После этого они собрались лично посмотреть на ферму, взяв ее в «экскурсоводы».
«На подходе к коровникам спутник Славского (это был Ванников) спросил, кивнув головой в сторону: «Почему корова запряжена в телегу?» Славский громко засмеялся и уточнил: «Это не корова, это бык».
Ефим Павлович все тщательно осмотрел. Особенно ему понравились автопоилки. Он постоял и понаблюдал, как животные ловко ими пользуются, как развозится корм».
После этого «хозяйка фермы» предложила атомщикам посмотреть на «роддом» для поросят. Ванников отказался, а Славский охотно согласился и опять с большим вниманием все осмотрел, профессионально интересуясь деталями.
«Удивительным человеком оказался Ефим Павлович! – заключает свой рассказ Булавина. – Все ему было интересно, все-то он хотел знать! – Мне показалось, что он остался доволен увиденным. Попрощались мы тепло. А через месяц совершенно неожиданно из министерства пришла для меня большая денежная премия
Можно ли такие жесты тоже назвать «барством»? Может быть. Только какое-то оно…человечное, что ли…
Между тем время, отпущенное судьбой Славскому для заботы об огромном, важном, но лишь одном атомном комбинате, для ревизии местных коровников, подходило к концу. Его ждало гораздо более широкое поле работ в масштабах государства. В Москве начиналось реформирование Первого Главного управления – с трансформацией его в Министерство среднего машиностроения.
Б.Г. Музруков уже уехал в столицу, где вскоре получил должность начальника 4‐го ГУ, ведающего производством плутония и урана-235. Сильно болеющий, страдающий одышкой Ванников, собираясь в Москву, как бы между делом предупредил друга: «Ефим, начинай потихоньку паковать чемоданы – скоро будешь получать новую должность». А потом, чуть помедлив, как бы думая говорить или нет, добавил: «А с другой стороны, не спеши очень уж. И поосторожней, знаешь, со всякими разговорами: у «кремлевских» большая свара закипает – сами пока не знаем, где окажемся».
Впрочем, про осторожность Ефиму Павловичу напоминать было излишне: был он уже «тертым», хоть и не «битым», как Борис Львович. И совсем не болтлив на опасные темы. А больших «чемоданов» здесь не нажил – только то, с чем приехал. Плюс винтовка охотничья, Ванниковым подаренная. Вот и весь скарб!
Не успели отзвучать скорбные речи по «Хозяину», как между теми, кто нес на плечах его гроб к Мавзолею, развернулась – сперва подковерная, а потом и открытая – драка за власть. Будущие конкуренты поначалу сошлись в том, что нужно убрать человека, которого все они больше всего опасались, – Лаврентия Берию. Будучи формально лишь одним из нескольких первых заместителей председателя Совета Министров СССР и министром внутренних дел, он сосредоточил в своих руках огромную власть, имея преданных людей на ключевых постах в МВД и в бывшем МГБ, входящем в первое министерство. Из силовых структур ему не подчинялась только армия, и там Берию не очень жаловали.
Будущий первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущёв, сговорившись с предсовмина Георгием Маленковым и его первым замом, министром обороны Николаем Булганиным, при поддержке маршала Георгия Жукова и ряда генералов решили убрать опасного Лаврентия.
По официальной версии, 27 июня 1953 года на совместном заседании Президиумов ЦК КПСС, Верховного Совета СССР и Совета Министров в Кремле Маленков с трибуны обвинил опешившего Берию в попытке захвата власти и «антипартийной деятельности». Жуков, Москаленко и несколько других высокопоставленных генералов якобы наставили на него пистолеты и под дулами вывели маршала из зала заседаний, увезя в военную спецтюрьму. В Москву тем временем вошли танки.
Седьмого июля в «Правде» появилась статья о завершившемся пленуме ЦК КПСС, где Лаврентия Павловича Берию обвинили во всех тяжких – примерно так, как это делалось в тридцать седьмом.
«…Используя своё служебное положение, сколотил враждебную Советскому государству изменническую группу заговорщиков… для захвата власти и ликвидации советского рабоче-крестьянского строя в целях реставрации капитализма и восстановления господства буржуазии
Обвинялся руководитель советской разведки и Атомного проекта также в «измене Родине» и «работе на английскую разведку».
По официальной версии, Берию казнили после закрытого суда вместе с шестью высокими чинами МГБ и МВД 23 декабря. По другим данным, Лаврентия Павловича без суда по-тихому пристрелили уже в день ареста. Ходили по Москве слухи и о перестрелке у дома Берии.
В своей книге, вышедшей уже в 1990‐х, сын Лаврентия Павловича Серго Берия так описывает те события:
«Примерно в полдень 23 июня, я находился в кабинете генерал-полковника Бориса Львовича Ванникова… ближайшего помощника моего отца по атомным делам. С отцом и я, и Ванников должны были встретиться в четыре часа и доложить ему о подготовке к проведению взрыва первой водородной бомбы. Не встретились.
Часов в двенадцать ко мне подходит сотрудник из секретариата Ванникова и приглашает к телефону. Звонил летчик-испытатель, дважды Герой Советского Союза Ахмет Хан, испытывавший самолеты с моим оборудованием. (…) «Серго, – кричал он в трубку, – тебе одну страшную весть сообщу, но держись! Ваш дом окружен войсками, – у вас дома была перестрелка. Ты все понял? А твой отец, по всей вероятности, убит. Тебе надо бежать, Серго! Мы поможем. Я уже выслал машину к кремлевским воротам, садись в нее и поезжай на аэродром. Я готов переправить тебя куда-нибудь, пока ещё не поздно».
Далее Серго Лаврентьевич описывает, что увидел у дома бронетранспортеры, разбитые окна отцовского кабинета, выбоины от крупнокалиберного пулемета. И услышал от охранника, что из дома выносили кого-то на носилках, накрытых брезентом.
«В кабинете Ванникова нас ждал Курчатов. Оба начали звонить Хрущёву. Догадывались, видимо, кто за всем этим может стоять. При том разговоре присутствовало человек шесть. Ванников сказал, что у него в кабинете находится сын Лаврентия Павловича, и они с Курчатовым очень надеются, что ничего дурного с ним не случится. Хрущёв тут же их успокоил. Пусть, мол, Серго едет к родным на дачу и не волнуется…» [34. С. 254].
Сын Берии повествует также, что на встрече в конце 1950‐х в Свердловске, которую организовал Георгий Жуков, тот поклялся ему, что не принимал участия в аресте и убийстве его отца.
Так это было или нет – судить сложно. Хотя зачем столько лет спустя врать Серго Берии – человеку достойному во всех отношениях, орденоносцу, доктору наук, одному из двух главных конструкторов (вместе с П.Н. Куксенко) блестящей системы ПВО «Беркут», создавшей непробиваемый «купол» над Москвой?
Если абсолютное большинство советских людей абсурдные обвинения и высшая мера наказания ближайшему сподвижнику покойного Вождя никак не взволновали, породив лишь известную частушку «Лаврентий Палыч Берия вышел из доверия…», то для руководителей Атомного проекта из Спецкомитета и ПГУ это стало шоком, едва ли не большим, чем смерть Сталина. Дикость обвинений понимали все. Как и собственное «подвисшее» положение в качестве «соратников Берии».
На пленуме ЦК, кроме «прозревших» вдруг высших сановников государства, с «разоблачением» бывшего наркома и командира Атомного проекта выступили люди, непосредственно работавшие под началом Лаврентия Павловича. Например, сменивший его на посту «атомного командующего» член ЦК КПСС В.А. Малышев. Называя Берию «врагом народа», Вячеслав Александрович в своем выступлении, сам, видимо, того не понимая, оставил потомкам свидетельства об эффективности руководства этого суперуправленца, для которого главным было Дело, а не партийный «политес», соблюдение которого тормозило бы все работы.
«Стиль руководства Берия – диктаторский, грубый, непартийный. …с его стороны были только приказы, команды секретарям областных комитетов партии. Многие секретари могут сказать, что было только понукание – ты то-то сделай, другое сделай… Я должен сказать, что, конечно, мы и с его авторитетом считались, мы считали зачастую его непогрешимым, а иногда и просто побаивались, несмотря на положение свое как членов ЦК, боялись его, чего там греха таить… Мы начали копать архивы и обнаружили, что он подписал целый ряд крупных решений без ведома ЦК и правительства, например, в плане работ на 1953 год по очень важному конструкторскому бюро, работающему над конструкцией атомных бомб… Он скрыл и единолично подписал целый ряд других решений, которые будут стоить многих и многих сотен миллионов рублей, решений по специальным вопросам… Нам… зачастую было обидно и больно видеть, как Берия грубо обрывал, третировал не только нас, министров, – мы уже с этим делом смирились, – а руководящих деятелей нашей партии и правительства».
Не «подвел» устроителей этого заочного (а скорее всего, посмертного) партсудилища и Авраамий Завенягин, назвав своего бывшего руководителя «прохвостом», «подлецом» и, постаравшись расписать его «почернее»: «Я довольно долго работал с Берия и имел возможность наблюдать этого человека. С самого начала бросалось в глаза главное качество Берия – это презрение к людям. Он презирал весь советский народ, презирал партию, презирал руководителей партии. И в этом презрении оказался слепцом. Он считал членов Президиума ЦК за простаков, которых он может в любой момент взять в кулак и изолировать. А оказался сам простаком, слепым бараном. Наш ЦК проявил прозорливость и этого подлеца, авантюриста вовремя изолировал.
Мне кажется, в оценке Берия как работника имеется преувеличение его некоторых положительных качеств. Всем известно, что он человек бесцеремонный, нажимистый, он не считался ни с кем и мог продвинуть дело. Это качество у него было. Но с точки зрения того, чтобы понять вопрос, серьезно вникнуть в суть дела, – я бы сказал, что Берия был туповат».
А в завершение грубо польстил партбонзам: «Без лести членам Президиума ЦК могу сказать: любой член Президиума ЦК гораздо быстрее и глубже может разобраться в любом вопросе, чем Берия».
Это был, конечно, апофеоз несправедливости по отношению к Лаврентию Павловичу. По контрасту с этой сервильностью в истории осталась короткая реплика И.В. Курчатова. Его тоже «тащили» выступить против Берии на пленуме. Но он решительно отказался, сказав как отрезав: «Если бы не Берия, бомбы у нас бы не было». Не обличал своего грозного начальника и Б.Л. Ванников. Хотя, в отличие от «Бороды», который был незаменим в Атомном проекте, рисковал многим.
Любопытно, что Завенягину пришлось после отработанного «обличения» вступить в полемику с членами ЦК. Приведем этот короткий диалог, поскольку он прямо относится уже не только к Берии, но и ко всей работе ПГУ и Минсредмаша, а значит, и к герою этой книги. Речь зашла о строительстве «атомных городов».
«Маленков: Это дело контролировать придется, потому что там деньги расходовали без должного контроля.
Завенягин: Контроль нужен безусловно.
Каганович: Строили не города, а курорты.
Завенягин: То, что строили курорты, – не могу сказать, а города строили хорошие» [104. С. 167–168].
Ефим Павлович Славский отреагировал по-своему. Не поддерживая и тем более не развивая явный поклеп Хрущёва и Ко на Берию как врага народа, и иностранного шпиона (этого бы не поняли коллеги по «Сороковке»), он намеренно картинно «пожаловался» на его стиль работы, тем самым как бы тоже влившись в «партийную линию». Иначе его не «поняли» бы уже товарищи из ЦК. Недаром мини-спектакль этот состоялся в только что выстроенном в Челябинске-40 Драмтеатре, полном народа. Приехавший из Москвы Славский рассказал, как проходил июльский пленум ЦК КПСС.
Об этом выступлении не без доли иронии вспоминает Павел Журавлев, в 1953‐м бывший старшим инженером комбината № 817 (впоследствии – заслуженный машиностроитель РСФСР, организатор и первый директор приборного завода «Тензор»):
«Затем он перешел к рассказу о том, как ему было трудно работать с Берия, что тот бывал с ним груб. Оправдывая собственное частое применение крепких выражений, Ефим Павлович, подняв перед собой обе руки и потрясая ими, произнес: «Все это шло от Берии! Посмотрели бы вы, как он с нами обращался!»
Далее Павел Александрович объективно и без хвалебного ража характеризует уже самого Славского и тот его театральный «наезд» на Берию: «Его заслуги велики и неоспоримы. Но человек есть человек. Нам, тогда в 1953 году, в Драмтеатре Челябинска-40, показалось, что истоки пристрастия Ефим Павловича к «сочности» речи, идут не от Берии, а от кавалерии, как я уже упоминал. Между прочим, к слову, никем не засвидетельствована какая-либо грубость со стороны Берия во время его приездов в Челябинск-40» [65. С. 237].
Впоследствии Ефим Павлович никогда не отзывался о Лаврентии Павловиче в уничижительном ключе. Несмотря на все неприятности и страхи, которые он претерпел от Берии, ему по большому счету нечего было на него обижаться и таить злость.
«Берия нам не мешал. В научных, инженерных вопросах он не разбирался, поэтому к мнению специалистов всегда прислушивался. Что же касается организационных проблем, мобилизации людей и ресурсов, то, пользуясь своей огромной властью, он помогал проводить в жизнь все необходимые решения» – так на склоне лет говорил Славский о Берии журналисту А.В. Артизову [23. С. 82].
То, что атомная промышленность должна развиваться, причем не только в военном, но и в мирном хозяйственном ключе, партийная верхушка, взявшая власть после смерти Сталина, понимала. Несмотря на инстинктивное отторжение всего, что было связано с Берией, да и покойным Вождем тоже. Понимала и то, что абсолютно новых людей для такого дела (в отличие от МВД, где прошли массовые «бериевские» увольнения) взять неоткуда.
За день до ареста Берии, 26 июня 1953 года, вышел указ Президиума Верховного Совета СССР о создании Министерства среднего машиностроения СССР. Он гласил: «Образовать общесоюзное Министерство среднего машиностроения СССР, передав ему предприятия и организации по списку, утвержденному Советом Министров СССР».
Главой нового министерства 29 июня 1953 года был назначен зампредсовмина В.А. Малышев, несколько месяцев до этого поработавший руководителем Министерства транспортного и тяжелого машиностроения СССР (МТТМ). Его первыми замами стали Б.Л. Ванников и М.В. Хруничев, заместителями – П.Я. Антропов, А.П. Завенягин и В.М. Рябиков.
Первого июля 1953 года постановлением Совета Министров СССР в Министерство среднего машиностроения передали Первое (А.П. Завенягин) и Третье (В.М. Рябиков) Главные управления при Совете Министров СССР.
Первая структура Минсредмаша СССР была утверждена 9 июля 1953 года, при этом численность сотрудников аппарата министерства установили в 3033 человека. А 18 июля приказом министра Малышева Ефим Павлович Славский назначается начальником Главного управления химического оборудования Минсредмаша (ГУХО).
«Не торопясь» по совету Ванникова, Ефим Павлович 10 июля по звонку от Завенягина быстро собрался, сдал дела новому директору и вылетел из Кыштыма в Москву. Важный и, наверное, самый тяжелый – физически и морально, но в то же время незабываемый период его жизни закачивался. Впереди ждали новые масштабы и новые горизонты.
Прибыв вечером в столицу и не успев как следует пообщаться с семьей, Славский поутру уже был на своем новом рабочем месте. Завенягин ввел его в курс дела. Точнее – дел, которых было невпроворот. На министерстве теперь лежали не только добыча урана (с возведением горно-обогатительных комбинатов и городков под них), ритмичное производство атомных бомб и разработка термоядерного оружия; но и создание целой новой отрасли атомной энергетики, конструкция ядерных энергоустановок для военной и мирной техники и транспорта.
Безусловно, всей этой разноплановой громадой Славскому не вменялось тогда руководить лично, но хорошо представлять себе общие задачи было необходимо. Непосредственно завенягинскому управлению предстояло по-прежнему заниматься производством оружейного плутония и урана-235, трития и лития для ядерных и термоядерных боеприпасов, низкообогащенного урана для атомной энергетики, различных изотопов в Челябинске-40, а также в других «атомных городах»; совершенствовать технологические процессы, обеспечивать безопасную эксплуатацию действующих реакторов и последующих циклов получения ядерной начинки «изделий». В ведении ГУХО были крупные производственные комбинаты, а с 1958 года – огромный химический завод № 752 (ныне Кирово-Чепецкий химический комбинат), которому было поручено наладить производство гексафторида урана. Ведало управление и производством измерительных приборов спецназначения.
С ядерными испытаниями время было самое «жаркое». 12 августа 1953 года на Семипалатинском полигоне была испытана первая водородная бомба РДС-6. А 14 сентября 1954 года с участием ученых и работников штаба отрасли на Тоцком полигоне в Оренбургской области был впервые проведен испытательный воздушный ядерный взрыв при общевойсковом учении. На масштабных и весьма натуралистичных учениях (самолеты летели сквозь «ножку» ядерного гриба!) присутствовали Маршалы Советского Союза: Василевский, Рокоссовский, Конев, Малиновский. Руководил маршал Жуков. А 17 сентября «Правда» вышла с сообщением ТАСС: «В соответствии с планом научно-исследовательских и экспериментальных работ в последние дни в Советском Союзе было проведено испытание одного из видов ядерного оружия. Целью испытания было изучение действия ядерного взрыва. При испытании получены ценные результаты, которые помогут советским ученым и инженерам успешно решать задачи по защите от атомного нападения».
Жизнь в новом министерстве была явно не «сидячая». План по производству оружейного плутония иногда не выполнялся, поскольку промышленные реакторы, начиная с «Аннушки», по-прежнему были склонны к перебоям в работе из-за «козлов» и зависания распухших рабочих блочков в каналах. Тогда Славский или его заместитель по Главку (впоследствии начальник 4‐го Главного управления МСМ) генерал-майор НКВД СССР Александр Зверев назначали комиссию по расследованию причин и устранению аварийности. Александр Дмитриевич здорово выручал тогда и в дальнейшем Ефима Павловича, поскольку лично выезжал на «Сороковку» и оперативно принимал действенные меры, хорошо разбираясь в реакторных проблемах и умея твердо, но без «будённовского наскока», как это часто бывало у Славского, разруливать сложные ситуации. Славский очень уважал его.
«Как тогда дела делались? – поделился воспоминаниям своего отца Петр Анатольевич Александров. – Харитон, Славский и отец ехали в поезде на новый завод по разделению изотопов, у которого никак не получался уран-235 нужной концентрации. Все сроки срываются, а у них не выходит. Тогда Харитон прямо в купе взял и посчитал, получится ли взрыв, если уран будет не 90, а 85‐процентной концентрации. И вышло так, что все получится, просто заряд будет немного потяжелее. Славский тут же все это воспринял, как руководство к действию. Когда они доехали до места назначения, то уже все знали, что и как делать».
В ГУХО многие приходили непосредственно с «Сороковки», поскольку это была сильная «школа атомщика». Так, например, инженер управления реактора «А» Леонид Алехин (впоследствии лауреат нескольких Госпремий) был перемещен Славским в московский главк. Об этом вспоминает ведущий научный сотрудник ИТЭФ Геннадий Киселев: «Большое значение имела встреча Алехина с зам. Министра среднего машиностроения Е.П. Славским. Однажды им вдвоем пришлось разбираться с неисправностью одного из узлов реактора АВ-3, для чего пришлось проникнуть в затесненное технологическое пространство реактора. Эта совместная работа запомнилась Славскому, и он через некоторое время попросил откомандировать Алехина в Главное управление химического оборудования (ГУХО) МСМ на должность зам. начальника технического отдела.
Когда И.В. Курчатов и А.П. Александров встретили Алехина в здании Министерства, то они очень удивились и стали его расспрашивать, как он здесь очутился. Алехин ответил, что теперь он их начальник, оба академика весело засмеялись, сказав: «Ну, это свой человек» [76].
По распоряжению Совмина СССР от 4 апреля 1955 года в Минсредмаш из Министерства внешней торговли было передано 8-е управление Главного управления советским имуществом за границей, ведавшее совместными предприятиями по добыче урана в ГДР, Чехословакии, Румынии, Болгарии, Польше, Китае. В связи с чем кадровым и режимным службам Минсредмаша пришлось регулярно командировать в эти страны десятки инженеров и техников, что создало немалый новый «фронт работ» со своим секретно-бюрократическим аппаратом.
Правда, в том же 1955‐м было признано целесообразным освободить МСМ от создания ракетных комплексов, средств доставки ядерного оружия и тому подобного. Под эти задачи постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 14 апреля 1955 года № 720–435 был организован Второй Специальный комитет Совета Министров во главе с В.М. Рябиковым, в чье подчинение ушли КБ-1, Особое КБ-2, Главспецмонтаж, Главспецмаш, Управление транспортного машиностроения.
Славский, которому в конце 1954‐го за комплекс работ в обеспечение разработки, изготовления и испытания первого термоядерного заряда было вторично присвоено звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина, в 1955‐м назначается заместителем министра Минсредмаша. А с марта 1956 года на него возлагаются обязанности по руководству специально созданным Главным управлением по использованию атомной энергии в народном хозяйстве.
Геннадий Киселев свидетельствует о том, какой стиль работы был установлен в Средмаше: «Начальник Главка или Министр могли вызвать любого сотрудника и дать поручение вылететь сегодня на комбинат для расследования и ликвидации аварии на заводе или реакторе. И другой не менее важный урок для всех сотрудников МСМ: каждый мог высказать свою точку зрения и ее отстаивать, безотносительно должностного положения руководителя. Но после принятия решения его нужно было выполнять, даже если ты и не согласен с ним» [76].
Теперь Ефим Павлович оказался непосредственно связан с мегапроектами внутри атомной программы: созданием атомных подлодок, ледоколов-атомоходов и, конечно, мирной атомной энергетики. Это была эпоха великих дерзаний!
Еще в марте 1947 года на заседании Научно-технического совета ПГУ Курчатовым был поднят вопрос преобразования тепла ядерных реакций в энергосиловых установках для морского и воздушного видов транспорта. А 17 апреля 1947 года Л.П. Берии поступило письмо, подписанное М.Г. Первухиным, И.В. Курчатовым и А.П. Завенягиным, о перспективе использования атомных энергосиловых установок. Предлагалось начать разработку проектов атомной электростанции, морских надводных и подводных судов, а также самолетов с использованием ядерных силовых установок.
Берия не спешил докладывать «Хозяину» об этом письме, понимая, что «атомные думы» Сталина были в то время сосредоточены на бомбе. Однако есть версия, что в конце 1948-м или в начале 1949 года, когда реактор «А» начал нарабатывать плутоний, Лаврений Павлович все же рассказал Иосифу Виссарионовичу о планах и задумках Курчатова и получил предварительное согласие на проработку этих проектов.
Но дела в этом направлении явно не форсировались. Такой вывод можно сделать на основании того, что лишь в 1950–1951 годах в ИФП АН СССР под руководством Анатолия Александрова начали проводится исследования по определению массогабаритов энергетической ядерной установки (ЯЭУ) для субмарин.
Проработки конкретных проектов энергоустановок шли в те же годы в секторе № 6 ЛИПАН СССР. Были предложены ЯЭУ с корпусным водо-водяным реактором и паровой турбиной с приводом на винт. Альтернативным вариантом стал реактор на промежуточных нейтронах со свинцово-висмутовым теплоносителем, который разработали в Лаборатории «В» под руководством Александра Лейпунского совместно с конструкторами ОКБ «Гидропресс» во главе с Борисом Шолковичем. Был и третий проект – которым занимался Дмитрий Блохинцев – канальный, водоохлаждаемый реактор с бериллиевым замедлителем и отражателем из окиси бериллия.
Однако и после разработки ЯЭУ, производство атомных подлодок «застряло» почти на год. Повторное обращение Курчатова, Александрова и Доллежаля к правительству СССР в 1952 году было поддержано Малышевым, на тот момент министром судостроения. Данные разведки от Берии неумолимо свидетельствовали: американцы вовсю куют подводные суда с атомными двигательными установками. Советский «ответ» явно запаздывал.
В итоге 9 сентября 1952 года за подписью И.В. Сталина выходит совсекретное («Особая папка») постановление СМ СССР № 4098–1616 о проектировании и строительстве объекта № 627 – первой в СССР атомной подводной лодки.
В нем, в частности, говорилось: «1. Обязать Первое главное управление при Совете Министров СССР (тт. Ванникова, Завенягина, Курчатова) и Министерство судостроительной промышленности (тт. Малышева, Носенко, Чиликина):
а) организовать научно-исследовательские и проектные работы по созданию объекта № 627, исходя из необходимости окончания сооружения этого объекта в 1955 году…»
При Научно-техническом совете ПГУ организовывалась секция № 8, председателем которой был назначен Малышев, а его замами – Александров и Славский. То есть еще до возвращения в Москву из-под Кыштыма Ефим Павлович уже был непосредственно причастен к созданию первой нашей атомной подлодки. Точнее, ее «ядерного сердца».
С 1952 года научным центром по разработке корабельной ЯЭУ стала лаборатория измерительных приборов Академии наук СССР (впоследствии ИАЭ им. И.В. Курчатова) во главе с Курчатовым и Александровым. Главным конструктором паро-производящей ядерной установки для субмарин, как первого атомного «котла», был назначен Николай Доллежаль, главным конструктором АПЛ – Владимир Перегудов.
После смерти Сталина и устранения Берии «нажим» на разработчиков ослаб. Поэтому сроки выдержаны не были. Были тому, впрочем, и другие причины. Поначалу проект первой советской атомной субмарины создавался исключительно ПГУ-Минсредмашем, а ВМФ к ней даже не был допущен. У этой странной ситуации была своя предыстория. В 1951 году Александров и Доллежаль отправили свои предложения о строительстве АПЛ высшему командованию Военно-морского флота, но не встретили энтузиазма с его стороны. Руководство ВМФ, включая главкома адмирала Кузнецова, к атомным судам отнеслось поначалу весьма прохладно. А когда под проект АПЛ К-4, разработанный атомщиками практически без участия военных моряков, в Северодвинске уже почти построили корпус лодки, у «военморов» разгорелся конфликт с Малышевым и Булганиным: как можно строить субмарину без них?! После чего к разработке привлекли спецов из ВМФ, значительно изменивших конструкцию и функционал подлодки, на что ушло время.
Первая в мире американская атомная субмарина USS Nautilus сошла со стапелей в 1954 году. А 17 января следующего года в эфир полетело донесение: «Underway on nuclear power» – «Идем на атомной энергии». Следом – в 1957 году – появилась американская лодка USS Seawolf с жидкометаллическим реактором и четыре АПЛ серии «Скейт» в 1957–1959 годах.
Наш атомный подводный первенец К-3 (позже названный «Ленинским комсомолом») был спущен на воду в апреле 1957 года на Севмашпредприятии, а вступил в строй лишь в декабре 1958‐го. И с ходу, практически без опытной эксплуатации, был запущен в серию. Так же – без обкатки – начали серийно выпускаться ракетоносцы проектов 658 и 659 – ПЛАРК. Догнали американцев в этом классе судов мы лишь к середине 1960‐х.
Как всякое новое дело, «подлодковое» началось с проблем. Во время испытания реактора нашей АПЛ при первом же разогреве контура теплоносителя реактор натурально «потек». Пришлось немедленно охлаждать Главную энергетическую установку, собирать радиоактивную воду тряпками в ведро, а потом заваривать трещины.
Когда же в конце 1955 года собрали совещание руководителей всех организаций, участвующих в создании атомной подлодки под председательством Малышева, группу от Минсредмаша поручили возглавлять именно Славскому. Что говорит о многом. Кому, как не ему, собаку съевшему на ликвидации реакторных аварий, разбираться с «конструктивом»…
Пока отрабатывали атомную субмарину, «Борода» с «Анатолиусом» (как он часто называл Анатолия Александрова) продвинули идею арктического ледокола-атомохода. Сумев ею не только «заразить» руководство Спецкомитета, но и обосновать стратегическую необходимость еще одного масштабного проекта.
Своими мечтами об атомных кораблях и самолетах Курчатов делился со Славским во время прогулок и посиделок на берегу Иртяша в сорок седьмом. Эти люди умели не только смело мечтать, но и смело действовать, воплощая потом свои небывалые замыслы.
В начале ноября 1953 года В.А. Малышев, Н.И. Носенко, З.А. Шашков, А.П. Завенягин, И.В. Курчатов и А.П. Александров направили в правительство предложение – спроектировать атомный ледокол. Северный морской путь и Арктика становились все важнее – и в экономическом, и в военном отношении. Необходимостью стало постоянное дежурство в Северном Ледовитом океане, создание временных ледовых и постоянных военных баз на арктическом побережье и на островах. Дизельные суда справлялись с этими задачами с трудом. Скажем дизель-электрический ледокол с мощностью как у первого советского атомохода (55 мВт) «пожирал» бы в сутки около 300 тонн топлива. Для двухмесячного автономного плавания во льдах топливный бункер у него должен бы вмещать 20 тысяч тонн «горючки». Да и строить такие неэкономичные монстры было слишком накладно. Кроме того, на атомном гражданском ледокольном флоте предполагалось отработать атомные двигатели для больших океанских военных кораблей (что, впрочем, не заладилось).
Вняв сумме доводов, 20 ноября 1953 года Совет Министров СССР принял постановление № 2840–1203 о разработке первого в мире атомного ледокола, предназначенного для использования в Арктике. Постановление от 18 августа 1954 года конкретизировало задачу создания атомохода, которому было дано имя «Ленин», по срокам, этапам и основным исполнителям работ. Организаторами проекта стали министр судостроительной промышленности СССР В.А. Малышев, его заместитель A.М. Фокин, замминистра Морского флота СССР А.С. Колесниченко, а также начальники Главсевморпути В.Ф. Бурханов, А.А. Афанасьев.
В этом случае учли нестыковки, возникшие с первой атомной подлодкой, и будущие эксплуатационщики с самого начала были привлечены к созданию атомохода. Научное же руководство проектом вновь возглавлял академик Анатолий Александров.
Надежную ядерную энергетическую установку разработали в Опытном конструкторском бюро машиностроения под руководством Игоря Африкантова. Генеральным проектировщиком атомохода выступило Центральное конструкторское бюро (ныне ЦКБ «Айсберг») с главным конструктором Василием Негановым. Все эти славные имена навеки остались в золотых скрижалях славы России. Жаль, что сегодня их знают лишь специалисты.
Как и вокруг создания первого промышленного реактора СССР, первой советской атомной подлодки, так и в строительстве ледового атомохода возникла огромная кооперация: более 500 предприятий по всему Союзу. Окрыленный высокими целями, народ «фонтанировал» идеями: более пятисот рацпредложений и изобретений, 76 новых типов механизмов, порядка 150 новых образцов судового оборудования пошли в этот первый в мире атомный ледокол. Приведем в пример системы регенерации воздуха, стационарные системы размагничивания корпуса, надежные и малогабаритные электроэнергетические системы переменного тока.
Сошедший со стапелей в 1957‐м и начавший ледовые проводки в 1959‐м, «Ленин» на три года опередил американский грузопассажирский атомоход «Саванна», который отправился в плаванье в 1962 году. За 30 лет службы «Ленин» провел через льды Арктики несколько тысяч судов, прошел 654 400 морских миль, что в три раза больше расстояния от Земли до Луны. Его «наследник» ледокол-атомоход «Арктика» впервые в мире 17 августа 1977 года достиг географической точки Северного полюса в свободном ледовом плавании.
Само имя «атомоход» на латинице – «atomohod» стало мировым советским брендом. Таким, как позже «sputnik», «kalasnikov», «lunohod». И Ефим Павлович Славский был одним из творцов этого мирового прорыва.
«Атомный энтузиазм» был поначалу столь велик, что в отсутствие «фактора Берии», в определенном смысле сдерживающего, разработки с использованием ядерной энергии сильно «разветвились». В этом, безусловно, играл роль высочайший авторитет в правительстве Игоря Васильевича Курчатова и «атомщиков» в целом, но и оглядка на заокеанского потенциального противника тоже. Так родился проект самолетов на ядерном «движке», которые могли бы лететь на десятки тысяч километров без дозаправки. Разумеется, речь шла в первую очередь о стратегических бомбардировщиках.
Американцы еще в 1949 году на базе B-36 начали разрабатывать первый прототип «ядерного самолета» – Convair NB-36H. Разрабатывали и тестировали долго – до 1957‐го. Двигатель прямоточной конструкции с ЯЭУ на быстрых нейтронах с топливом из двуокиси урана удалось сделать достаточно компактным, но экологически опасным. Реактор включался в полете и охлаждался атмосферным воздухом через воздухозаборники. А нагретый и уже сильно насыщенный радиацией воздух выбрасывался через выхлопные трубы прямо в атмосферу.
Кстати, один из создателей первой атомной бомбы Роберт Оппенгеймер с самого начала решительно выступал против «атомного привода» самолетов, считая риски неоправданными. Экспериментировали американцы и с авиационным реактором закрытого типа с водяным охлаждением, но такой оказался слишком тяжелым. В итоге вся программа была свернута.
Похожим путем с отставанием в несколько лет прошли и советские разработчики. 12 августа 1955 года вышло постановление Совета Министров СССР № 1561—868, в котором ОКБ-156 А.Н. Туполева, ОКБ-23 В.М. Мясищева и ОКБ-301 С.А. Лавочкина предписывалось начать разработку летательных аппаратов с ядерными силовыми установками, а ОКБ-276 Н.Д. Кузнецова и ОКБ-165 А.М. Люльки – создать сами эти двигатели.
За год до этого Лаборатория «В» (ныне Физико-энергетический институт им. Лейпунского – ФЭИ) начала выбирать тип авиационной ядерной силовой установки (АЯСУ), остановившись на реакторе с жидкометаллическим теплоносителем (натрий, литий) в закрытом реакторном контуре. Вместе с авиадвигателистами атомщики разработали и двигатель. Его турбина была разбита на две части трубопроводом. Поток воздуха из воздухозаборников через трубопровод шел в реактор, где разогревался, и по другому концу трубопровода через систему трубок с жидким натрием возвращался в турбину, раскручивая ее.
После нескольких отвергнутых конструкций ОКБ Мясищева М-30, М-50 и М-60 (последний был задуман как гидроплан), в качестве испытательной базы был выбран Ту-95 с дополнительным индексом ЛАЛ (летающая атомная лаборатория). Реактор загружался в него дистанционно с помощью специально разработанного подъемного механизма. После наземных стендовых испытаний двигателя Ту-95ЛАЛ несколько раз в конце 1950‐х поднимался с ним в воздух и совершал полеты, но не на ядерной, а на обычной тяге, хотя реактор включался. При этом отрабатывались разные бортовые системы и радиационная защита экипажа.
Выяснилось, что под ядерный движок надо строить совершенно новый огромный самолет, используя в том числе новые конструкционные материалы, не столь подверженные воздействию радиации. Им стал Ту-119, разработка которого стартовала в ОКБ Туполева в 1961 году.
Однако к середине 1960‐х все эти работы были свернуты по тем же причинам, что и в США. Даже при успешном решении всех конструкционных и летных проблем под «атомолёты» потребовалось бы создавать абсолютно новую технологию наземной эксплуатации. Требовалась бешено дорогая инфраструктура с подземными сооружениями и дистанционным автоматическим обслуживанием сильно излучающих крылатых машин. В общем – овчинка выделки не стоила, тем более что к тому времени большинство задач атомного паритета решалось уже с помощью баллистических ракет.
Более перспективной и простой была задача, которую поставили ОКБ-301 Лавочкина: создать крылатую ракету проекта 375 с ядерным прямоточным воздушно-реактивным двигателем, который разработали в ОКБ-670 Бондарюка. Там не нужны были сложные меры радиационной защиты, обслуживания: реактор сгорал вместе с ракетой при поражении цели. Однако, несмотря на простоту, проект застрял на уровне проработки, а смерть Семёна Лавочкина в 1960 году окончательно его закрыла.
Здесь необходимо заметить: в Атомном проекте и всех его «разветвлениях» ничего не делалось зря, впустую, даже при формальном неуспехе. Скажем, наработки по АЯСУ и в целом ЯЭУ весьма пригодились потом, например в создании космических ядерных энергоустановок. А созданные стенды, приборы, отработанные технологии так или иначе находили свое применение, умножая опыт отечественных атомщиков. Что позволяет им до сих пор, много десятилетий спустя, занимать ведущее место в мире.
Среди главных «авторов» атомной мощи России был и Ефим Павлович Славский. Например, он стал инициатором абсолютно новаторского проекта. Речь о мобильных атомных станциях для труднодоступных районов. Достоверно зафиксировано, что в 1955 году во время визита в Ленинград, на Кировский завод, в качестве первого замминистра Минсредмаша в беседе с главным конструктором ОКБ Кировского завода Николаем Синевым Славский выдвинул идею мини-АЭС на гусеничном ходу, чтобы питать электроэнергией объекты на Крайнем Севере и в Сибири. Энергоснабжение таких объектов, в основном военных: гарнизонов, секретных аэродромов, пусковых ракетных шахт, было (да и сегодня остается) весьма проблемным. Стоимость доставки солярки к дизель-электростанциям на порядки превышает стоимость самого топлива. Опорожненные бочки из-под дизтоплива создают угрожающе растущие свалки ржавого металлолома. А компактная АЭС, прибывшая своим ходом, эффективно решала бы разом множество проблем.
В 1957 году был готов проект мини-АЭС под эту задачу, в 1959‐м сделали реактор, турбину и электрогенерирующие части, а через год все это установили на гусеничные самоходки на базе удлиненных шасси танка Т-10.
Кировский завод, ставший головным разработчиком, вместе с Ярославским паровозостроительным предложили два проекта «атомных передвижек»: ТЭС-1 и ТЭС-2 (транспортируемые электростанции) в варианте перевозки по железной дороге. В первом реактор одноконтурной схемы был снабжен газотурбинной установкой, во второй – мини-АЭС передавала нагретую воду в паротурбинную установку локомотива.
Но это было все же не совсем то, что задумывал Ефим Павлович: мобильность такой станции ограничивалась железнодорожными путями. Славский включил в проработку проекта Лабораторию «В» (будущий ФЭИ им. Лейпунского) и там наконец придумали ТЭС-3 – полностью автономный вариант мобильной атомной электростанции. Рассматривалась постановка энергосистемы на баржу, наземный транспорт на «пневматиках».
Тип реактора был выбран водо-водяной на тепловых нейтронах с двухконтурной схемой выработки пара – с тепловой и электрической мощностью примерно как у атомного ледокола «Ленин». Сделали четыре гусеничных самоходки-вагончика с обогреваемыми утепленными кузовам. На двух – реактор с парогенератором, на двух других – турбогенератор, пульт управления и вспомогательное оборудование. Общий вес всего комплекса без транспорта – около 200 тонн, двигаться такой «атом-поезд» мог со скоростью 15 км/ч.
При этом ТЭС-3 легко размещалась на четырех железнодорожных платформах и после транспортировки по железной дороге могла быть быстро смонтирована на самоходках, на которых доставлялась уже в труднодоступное место. Там с них снимали гусеницы, ходовые дизель-двигатели, и АЭС погружалась в неглубокий котлован, «окантованный» железобетонными щитами. Рамы самоходок играли роль фундамента. После этого надо было проложить в земле трубопроводы и кабели между врытыми в грунт вездеходами. Двигательный дизель самоходок служил для пуска станции и как резервный источник питания полевой АЭС. Биозащита была трехуровневой, при этом не превышая 13 % общего веса оборудования ТЭС-3.
Реактор рассчитывался на непрерывную работу в течение 250 суток (промежуток между двумя перегрузками топлива), а при частичной дозагрузке ТВЭЛов мог функционировать и целый год. За сутки ТЭС-3 «сжигал» не более 14–15 граммов урана-235, вырабатывая при этом полтора мегаватта электроэнергии, что было достаточно для энергообеспечения крупного промышленного предприятия или целого поселка на несколько тысяч жителей.
Промышленной и экспериментальной площадкой стала территория Лаборатории «В» в Обнинске неподалеку от первой АЭС. Там «атомоэнергосамоходы» врыли в общую траншею и тщательно «отработали». 7 июня 1961 года реактор ТЭС-3 достиг критичности, а 13 октября 1961 года турбина мини-АЭС выдала электрический ток в систему Мосэнерго.
Что же было дальше? А дальше, увы, ничего не было… Военные заказчики, на которых строился основной расчет, по каким-то причинам отказались от использования готовой и отработанной мобильной энергостанции. В других министерствах «интересантов» тоже не нашлось.
Единственная попытка приспособить новаторскую систему под народо-хозяйственные нужды пришлась на 1967 год. Славский благодаря своим мощным связям и влиянию в Совмине СССР уговорил было нефтяников попробовать использовать ТЭС-3 не по прямому назначению. То есть не для «полевой» выработки электроэнергии, а как генератор горячей воды под новую технологию «обводнения» нефтяных пластов для интенсификации добычи нефти из скважин. Под эту задачу мобильную АЭС доставили к новому Арланскому месторождению в Башкирии, где оперативно развернули к работе. Но в Миннефтепроме вдруг переменили локацию эксперимента на скважину под городом Грозным. А вскоре, без внятных объяснений, как и военные ранее, вообще отказались от помощи атомщиков.
История эта довольно темная – скорее всего, не обошлось без интриг в правительстве и ЦК, где у Ефима Павловича были недоброжелатели, считающие, что он постоянно «лезет не в свой огород».
По итогу уникальная «самоходная» АЭС, не имевшая тогда и поныне аналогов в мире, была законсервирована, оставшись преждевременным научно-техническим прорывом.
Гораздо позже попытались создать белорусский передвижной комплекс с мини-АЭС «Памир-630Д» на шасси МАЗа – проект был свернут в 1988 году. Примечательно, что сегодня атомными ведомствами как в России, так и в США вновь разрабатываются передвижные малогабаритные атомные энергоустановки (МАЭУ). Больно уж заманчива сама концепция, которую проработали почти семьдесят лет назад советские физики из ФЭИ по смелой идее Ефима Славского.
Конечно, особо почетное, можно сказать, «триумфальное» значение в советском Атомном проекте имело проектирование и создание первой в мире атомной электростанции в подмосковном Обнинске. К ней герой этой книги имел самое непосредственное отношение.
Еще в 1945‐м академик Петр Капица подал в только что созданное ПГУ записку «О применении внутриатомной энергии в мирных целях». Она не сохранилась в архивах, но направление мысли Петра Леонидовича понятно из письма Молотову декабря 1945‐го:
«То, что происходит сейчас, когда атомную энергию расценивают первым делом как средство уничтожения людей, так же мелко и нелепо, как видеть главное назначение электричества в возможности постройки электрического стула… Необходимо поставить вопрос – что сейчас мешает ядерной энергии встать на путь службы мирной, культурной жизни человечества? Естественно, что в первую очередь ответ на этот вопрос должен дать ученый. Ведь, как-никак, это ученые выпустили на свободу это дикое животное и ученые же должны помочь его приручить и заставить работать на благо человечества» [4][46. С. 60–62].
Резкое противопоставление военного и «мирного атома», впрочем, сыграло с Петром Леонидовичем своего рода «историческую шутку». Если это так можно назвать. Исключив фактически сам себя из разработки атомной бомбы (вышецитируемому письму предшествовало два письма Капицы Сталину о несогласии с методами работы Берии с учеными и просьбой вывести его из состава Спецкомитета) он оказался автоматически «выключен» и из всего советского Атомного проекта. Капица вряд ли мог его возглавить вместо Курчатова, поскольку не обладал соответствующими знаниями – компетенции его как выдающегося ученого лежали в иной сфере. Игорь Васильевич попросил его разработать термодиффузию урана, но Петр Леонидович не смог этого сделать. Некоторые, впрочем, считают, что не хотел. При этом Капица не верил в быструю осуществимость Атомного проекта в СССР, так как не знал о подробных данных разведки, которыми располагал Курчатов.
История не знает сослагательного наклонения, и мы не будем гадать, ускорило ли бы участие П.Л. Капицы в Атомном проекте создание атомной и водородной бомб, ядерной энергетики или, наоборот, осложнило бы ход дел из-за специфики характера ученого. Академик Капица сделал свой выбор, прославив себя и отечественную науку в других областях. Реализация же «мирного атома» выпала на долю тех ученых и инженеров, кто сперва надрывался четыре года под прессом страшной ответственности, чтобы дать стране атомное оружие.
Соревнование с Америкой в «мирном атоме» тоже шло, хотя, разумеется, и не с такой смертельной остротой, как в наполнении ядерных арсеналов. 20 декабря 1951 года в здании реактора на быстрых нейтронах EBR-1 (Experimental Breeder Reactor I) – он же «чикагский котел» – в национальной лаборатории в Айдахо загорелись четыре электрических лампочки, по 200 Вт каждая. Электроэнергию им давал генератор тока, соединенный с небольшой турбиной, которую вращал пар, получаемый из перегретой в реакторе воды. Из 1,2 МВт тепловой энергии EBR-1 вырабатывал 200 кВт электроэнергии.
На этом здании висит табличка, гордо извещающая, что здесь находилась «первая в мире атомная электростанция». На самом деле «чикагский котел» освещал лишь часть собственного здания, не выдавая ток в сеть, поэтому никакой «первой АЭС» не являлся.
Глава атомного проекта США генерал Лесли Гровс заявил еще в 1946‐м, что Америка построит атомную электростанции с газовым теплоносителем в Ок-Ридже до конца 1948 года. Однако первая полноценная АЭС в Штатах – Шиппингпорт (Shippingport Atomic Power Station) в окрестностях Питсбурга с одним реактором – заработала лишь в 1958 году. Причем спешно сооружать ее начали после того, как в СССР в сеть Мосэнерго начал поступать электрический ток от действительно первой в мире Обнинской АЭС.
Сегодня в некоторых журналистских публикациях можно прочитать, что Курчатов и его команда начали разрабатывать «мирный атом» чуть ли не в подполье, скрывая от Берии и Сталина эти работы, и лишь благодаря сделанной бомбе получили «отмашку» на строительство атомной электростанции вместе с «прощением» за самовольничание.
Разумеется, это полная чепуха, за исключением того, что активная фаза создания первой АЭС началась после успешного испытания РДС-1. При этом атомная энергетика в своем рождении была не такой уж прямо совсем «мирной». Во всех направлениях Атомного проекта военный компонент присутствовал и являлся решающим для госфинансирования. «Гражданские» цели и направления были приложением. Иногда получали крупное самостоятельное значение, как в случае с АЭС.
Похожий алгоритм действовал и в ракетостроении. Создав свою знаменитую «семёрку» (Р-7) как эффективное средство доставки ядерного заряда на другой континент, Сергей Королёв получил добро от ЦК и Совмина на воплощение космических программ. Но каждая из них, по крайней мере поначалу, обязательно несла некоторую военную проработку. Есть легенда, что окончательным аргументом для Хрущева дать отмашку на запуск спутника стал «фокус» Королёва. Демонстрируя в Кремле Никите Сергеевичу модель ракеты-носителя с круглым «набалдашником», Сергей Павлович жестом фокусника вдруг отвинтил кругляш спутника и поставил на его место такую же по размеру «шапочку» боеголовки. Национальный престиж и приоритет к этому, как говорится, прикладывался.
Что касается атомной энергетики, то там никаких «фокусов» и не требовалось: во-первых, нужны были «ядерные сердца» для подлодок и другой военной техники, во-вторых, страна нуждалась в резком росте генерации электроэнергии для промышленного развития.
И там и там были необходимы особые атомные «котлы» – отличные от тех, что нарабатывали оружейный плутоний или высокообогащенный уран.
В ноябре 1949 года на заседании Спецкомитета было принято следующее решение: «В целях изыскания возможностей использования атомной энергии в мирных целях (возможности разработки проектов силовых установок и двигателей с применением атомной энергии) поручить тт. Курчатову, Александрову, Доллежалю, Бочвару, Завенягину, Первухину и Емельянову рассмотреть вопрос о возможных направлениях научно-исследовательских работ в этой области и свои соображения в месячный срок доложить Специальному комитету» [26. Т. 76, С. 355].
Кстати, не все атомщики эту цель вначале восприняли как адекватную. Например, начальник теоретического сектора Лаборатории № 2 Савелий Фейнберг в ноябре 1949 года написал «записку», а фактически целое исследование «Атомная энергия для промышленных целей». В этой работе он, просчитав с точки зрения эффективности затрат разные модели использования специально созданных для выработки полезной энергии атомных реакторов, сделал вывод, что строительство АЭС экономически нецелесообразно. А электроэнергию надо научиться получать на промышленных «военных» реакторах. Впоследствии, став одним из разработчиков АЭС, Савелий Моисеевич пересмотрел свою позицию.
В декабре 1949‐го И.В Курчатов и Б.С. Поздняков (ученый секретарь научно-технического совета ПГУ) в записке «Использование тепла для энергосиловых установок» доложили свои соображения. Примечательно, что Курчатов, как человек государственного мышления, сразу оговаривал, что, если даже удастся сделать добычу урана массовой и дешевой, а также повысить эффективность его использования в реакторе, стоимость киловатт-часа «атомной» электроэнергии поначалу будет дороже привычной генерации на ТЭС.
При этом Игорь Васильевич убедительно призывал оценивать целесообразность атомной энергетики в перспективе, учитывая особенности огромной державы. Например, для того, чтобы обеспечить энергией регионы, далекие от месторождений угля и нефти, – без необходимости постоянного сезонного завоза топлива или создания огромных хранилищ. Чтобы создать подземные – резервные традиционным – энергоисточники без торчащих в небо труб и копоти. Приводил он и важное «дополнительное» соображение: АЭС могут работать в двойном режиме: выдавая в сеть энергию и накапливая плутоний, при необходимости полностью переключаясь на вторую задачу. Кроме того, при создании атомных электростанций можно отработать применение ядерной энергии для других отраслей хозяйства: на промышленных военных реакторах не очень-то поэкспериментируешь. Следовал и последний «убойный» довод: американцы уже начали этим заниматься. «А кто знает, как это делают ребята, которые под нами ходят вниз головой?» – с шутливой образностью вопрошал в разговорах Курчатов.
Сталин без промедления дал «добро» на эту важную «подпрограмму», и работа закрутилась. Славский практически с самого начала через «Бороду» и Ванникова был в курсе этих планов, а став замминистра, начал непосредственно их реализовать.
Рассматривали несколько вариантов будущего реактора, предложенного разными коллективами ученых. Например, «инновационный» – с газовым или жидкометаллическим охлаждением и замедлителями из окиси бериллия и графита, разрабатываемый в Институте физических проблем и прозванный «шариком» за свою эскизную форму. Другой вариант – уран-графитовый с газовым охлаждением. Наконец, третий вариант – уже отработанный и знакомый уран-графитовый «котел» с водяным охлаждением. Был поначалу предложен и совсем «пионерный» вариант реактора на быстрых нейтронах с жидкометаллическим охлаждением. Но время бридеров (английский термин breeder – «размножитель» ядерного топлива) еще не пришло – и его почти сразу отмели. По первоначальной задумке ученых на общую паровую турбину должны были по очереди работать три разных реактора.
Критериями выбора, кроме КПД, были доступность «горючего», стоимость и сроки создания реактора. Немудрено, что победил третий вариант, причем на основе уже собранной реакторной установки для подлодок, оказавшейся слишком громоздкой для этой цели. Смелую идею реакторного «триумвирата» отбросили как избыточную – важно было стать первыми в энергетической гонке.
На совещании у Бориса Ванникова 11 февраля 1950 года было принято окончательное решение: строить в Обнинске «экспериментальную установку полупромышленного типа (установка АМ) мощностью по тепловыделению в 30 тыс. кВт и 5 тыс. кВт по паровой турбине, использующую обогащенный до 3–5 % уран в количестве 300 кг для реактора с графитовым замедлителем и водяным охлаждением».
Аббревиатура «АМ», которую с позже окрестили «Атом Мирный», на самом деле расшифровывалась как «Атом Морской». Что подчеркивает военную родословную атомной энергетики.
По предварительным расчетам, чтобы «закрутить» турбогенератор в 5 мегаватт электрической мощности, нужно сделать атомный «котел», который будет выдавать 30 тысяч киловатт мощности тепловой – достаточной для производства пара в 200 градусов и давлением 12 атмосфер. Проект первой АЭС разрабатывал проектный институт ГСПИ-12, научным руководителем проекта был назначен И.В. Курчатов, главным конструктором реактора – Н.А. Доллежаль. Ключевую роль кроме Лаборатории № 2 (будущего Курчатовского института) играла, разумеется, и Лаборатория «В» (будущий ФЭИ им. Лейпунского), на чьей территории развернулась стройка. Там ответственными по сооружению первой АЭС назначили директора лаборатории Дмитрия Блохинцева – за науку, полковника НКВД Петра Захарова – за стройку.
Крохотный поселок на севере Калужской области, окруженный лесами, был выбран неслучайно: секретная стройка всего в ста километрах от столицы и в семидесяти от промышленной Калуги – это было удобно. Стоявшую здесь испокон веков, но почти опустевшую деревню Пяткино одним махом перенесли вместе с оставшимися жителями на другую сторону Протвы, а на реке начали возводить плотину и береговую насосную станцию. Забор, стоявший вокруг Лаборатории «В», вырос в длину и высоту, ощетинившись «колючкой» и КПП со сторожевыми автоматчиками.
Первый ковш земли на стройплощадке экскаватор поднял в сентябре 1951‐го, а в конце марта 1952‐го в фундамент реактора залили первый бетон. Тогда же велось активное строительство подземной части атомной электростанции, а монтаж самого реактора, турбины и другого оборудования стартовал в октябре 1953‐го.
Быстро росли вверх из котлована железобетонные стены с каналами для электрокабелей и вентиляции. Параллельно строился жилой поселок с каменными зданиями, соцкультбытом, прокладывались основательные дороги. Как и на строительстве завода № 817 работали и гражданские и военные строители и заключенные. Последние проходили особо тщательный отбор.
Так же как при сооружении первого промышленного реактора под Кыштымом, стройка и проектирование велись одновременно, что приводило к переделкам на ходу и изрядной нервотрепке. Но это же, как ни парадоксально, значительно ускоряло процесс.
Славский, которому такой режим работы был хорошо знаком по строительству «Аннушки», с сентября пятьдесят третьего наезжал на стройплощадку из Москвы все чаще, оставаясь иногда на несколько дней. Здесь же по «кыштымской памяти» иногда происходили совместные научно-производственные совещания с «Бородой», Александровым, Доллежалем, Блохинцевым, Лейпунским, Файнбергом. Иногда они перерастали в высокоумные споры, но чаще выглядели как коллективный мозговой штурм, в котором Славский был отнюдь не молчаливым наблюдателем. «Железным» ограничителем всех новых идей и улучшений со стороны физиков служили уже возведенные стены АЭС, за периметр которых «не выпрыгнешь». И в опять здесь незаменимыми оказывались инженерно-управленческий опыт и сметка Ефима Павловича.
«Энергетический» атомный «котел» изрядно отличался от военного: ведь следовало, не переставая охлаждать уран в блочках, хорошенько вскипятить воду, превратив ее в пар под давлением, который сможет вращать турбину, соединенную с генератором тока (или с ходовым винтом подлодки).
При этом облученную в реакторе воду нельзя делать рабочим паром для турбины – иначе все энергетическое оборудование будет радиоактивно. Само «топливо» в реакторе энергетическом, в отличие от военного, должно работать без перезагрузки несколько лет, максимально выгорая и при этом не разрушаясь.
Эти задачи советским атомщикам пришлось решать совершенно самостоятельно – без подсказки со стороны разведки, как в случае с «Аннушкой».
Прежде всего была придумана двухконтурная замкнутая схема отвода тепла от реактора: теплоноситель первого контура охлаждает технологические каналы с урановым топливом и переносит тепло в теплообменник, который через стенки труб передает тепло теплоносителю второго контура, где под давлением испаряется в парогенераторе, превращаясь в пар, вращающий турбину. При этом вода из первого контура прокачивается через фильтры, проходит глубокую очистку – и вновь возвращается в реактор.
Главной проблемой стала разработка тепловыводящих элементов – ТВЭЛов, которые должны были отводить тепло от урановых блоков в омывающую их снаружи воду, при этом максимально препятствуя попаданию в нее радиоактивных продуктов атомного распада. В ЛИПАН, НИИ-9, НИИ-13, целые коллективы ученых «навалились» на эту задачу, но их опытные образцы не выдерживали проектных тепловых нагрузок – разрушались со спеканием топлива.
Ситуация создалась «аховая»: первая атомная станция близка к завершению, а ТВЭЛов как не было – так и нет. На последнем этапе к штурму проблемы подключились инженеры Лаборатории «В» под руководством Владимира Малых. Доподлинно неизвестно, кто именно придумал гениальную дисперсионную трубчатую конструкцию элемента, но в конце 1952 года именно группой Малых был предложен коаксиальный ТВЭЛ, конструкция которого выдерживала нагрузки, втрое превосходящие проектные, и работала на много термоциклов. Элемент был доработан к середине 1953‐го: в нем использовался уран-молибденовый сплав с магнием и сталь. За это достижение Владимир Александрович Малых был удостоен Ленинской премии и с ходу стал доктором наук. ТВЭЛы проверили не только на стенде, но и на промышленном реакторе в Челябинске-40.
Наконец 25 сентября 1953 года (за 7 месяцев до физического пуска Обнинской АЭС) ТВЭЛ для нее был утвержден и для его производства начали спешно сооружать новый цех на заводе № 12 в Электростали. Требовалось выпустить 514 таких элементов, испытать их и передать Московскому заводу химического машиностроения, где из них должны были собрать 128 ТС – топливных сборок.
Помимо этого, инженеры Минсредмаша разрабатывали новые устройства для автоматического и ручного дистанционного управления регулирующими стержнями, приспособления для замены ТВЭЛов. Требовалось сделать циркуляционные насосы для первого контура с уплотнением, не пропускавшим ни капли облученной воды. А еще – придумать специальные подпиточные насосы, которые поддерживали бы давление теплоносителя в реакторе, не допуская его закипания.
В процессе сооружения реактора ходе работ пришлось «расшивать» как инженерные, так и материаловедческие задачи. Например, предотвращение концентрации гремучего газа в облученном теплоносителе.
В конце сентября 1953‐го было принято постановление правительства, утвердившее новый и окончательный срок пуска АЭС – март 1954 года. Стройка эта была признана приоритетной для МСМ, туда командировали многих специалистов с комбината № 187, так что Славский, курировавший весь процесс, оказался вновь среди «знакомых всё лиц».
Шел настоящий штурм, но без «штурмовщины», которая потом вышла бы боком. И такой жесткий – без истерик и «авосей» – режим стал заслугой Ефима Павловича. Как вспоминают очевидцы, когда начался монтаж оборудования, Славский находился на будущей АЭС практически ежедневно – с утра до позднего вечера, причем его рабочий стол стоял посреди реакторного зала. Он фактически взял на себя руководство монтажными работами. Оперативки с участием монтажников, Курчатова, Александрова, Доллежаля происходили здесь же – за его столом.
Очевидцы ярко передают сам стиль руководства Славского на сооружении Обнинской АЭС (кстати, разительно отличающийся от такового семь лет назад на «Базе-10»): «От Ефима Павловича исходили спокойствие и уверенность, работа быстро вошла в упорядоченное деловое русло. Около его стола стояли простые скамейки. Приходилось наблюдать, как он иногда в какой-то трудный момент подзывал кого-нибудь из озабоченных руководителей и приглашал присесть на скамейку, замечая при этом: «Посиди, отдохни, подумай, не надо суетиться».
Вспоминается, как в один из первых осмотров станции перед пуском Е.П. Славский обнаружил, что лестница на пути, ведущем из центрального зала на пульт управления, представляет собой вертикально поставленный недостаточно устойчивый трап, по которому надо было подниматься на 3 м. Надо было видеть его изумление и негодование. В короткий срок была смонтирована прочная металлическая лестница в два марша с перилами.
В ходе пуска возникали многие большие и малые затруднения. Вначале не герметизировались головки технологических каналов, наблюдались течи. Обсуждались многие предложения, решающим оказалось предложение Е.П. Славского: изготовить и поставить медные прокладки треугольного поперечного сечения. Течи прекратились» [101].
Рабочий день у руководителей стройки, как и у рядовых монтажников, стал с начала 1954 года ненормированным. Это была одна команда, спаянная общей целью. При этом никто за спиной не грозил «лагерной пылью», как в 1947‐м. Тщательность работ и их проверки, по воспоминаниям, превышала таковые при возведении первого промышленного реактора. «Рабочие укладывали графитовые блоки в белой спецодежде и спецобуви, в белых шапочках, чтобы волосок не упал. В реакторном зале такая же стерильная чистота, ничего лишнего, влажная уборка почти непрерывно. Кладку вели быстро, круглосуточно, а закончив работу, сдавали её придирчивым контролерам», – вспоминал участник пуска первой АЭС, советник директора ГНЦ РФ – ФЭИ Лев Кочетков [99].
Герметичность корпуса реактора проверяли, закачав внутрь гелий, а потом обшаривая его снаружи гелиевым течеискателем. «Дырок» не нашли, но зато обнаружили несколько неудачных конструктивных решений, которые на месте переделали. Внутреннюю поверхность труб проверяли на качество специально созданными для этого перископами. Были разработаны и внедрены методы и средства неразрушающего контроля качества ТВЭЛов и других агрегатов, что составило позже основу безопасной эксплуатации атомных станций.
В марте 1954‐го закончили монтаж оборудования и всех систем, начав их отладку по пусковым программам. А 5 мая началась долгожданная загрузка реактора топливом. На следующий день Блохинцев подписал приказ «О начале и порядке пусковых физических работ на аппарате АЭС». В годовщину Победы 9 мая 1954 года после загрузки 61 топливного канала, реактор вышел на «критику» и были дозагружены все 128 каналов.
О физическом пуске станции и роли Славского вспоминает Аркадий Филиппов – бывший начальник отдела СУЗ в СпецКБ НИИХИММАШа (ныне НИКИЭТ), сделавший для первой АЭС систему управления и защиты:
«Собрался академический синклит на физический пуск. В центральном зале сидят академики во главе с Александровым, начинается подготовка к пуску. Мне приносят акт о том, что система СУЗ отвечает требованиям проведения физпуска. А я его не подписываю. В чём дело? При пуске начнётся разогрев установки. Мои привода, электромоторы и другие электротехнические узлы стоят на крышке реактора, и они не термостойкие. Не было тогда термостойких двигателей. Короче говоря, моя техника повышенной температуры не выдержит.
Меня спрашивают: «Что полагаете делать?» Отвечаю – поступайте, как по проекту, используйте теплоизоляцию. Возьмите стекломаты и обложите крышку, и можно будет нормально эксплуатировать.
На меня кричат: «Слушай, ты задерживаешь пуск!» Смотрю, на меня уже в буквальном смысле слова пальцем показывают. И тут в центральный зал входит Ефим Павлович Славский.
Все к нему: «Филиппов тормозит проведение физического пуска». Ефим Павлович спрашивает меня: «В чём дело?» Докладываю обстановку. Второй вопрос от Ефима Павловича: «Что нужно, чтобы исправить ситуацию?» Говорю, хоть бы пяток стекломатов положить, и мои электропровода не сгорят.
Славский выслушал, кивнул и распорядился. Изоляцию положили, и привода отработали, как и задумывалось» [22].
Некоторое время реактору дали поработать «вхолостую», измерив ключевые параметры: время срабатывания стержней аварийной защиты, распределение нейтронных полей, резонансное поглощение нейтронов. Все соответствовало расчетным данным из технического задания с минимальными отклонениями. Пусковая комиссия во главе со Славским дала заключение о возможности эксплуатации установки 2 июня 1954 года.
В течение июня АЭС запустили уже в энергетическом режиме, наращивая мощность пока без вращения турбины, изучая стабильность и характеристики, вырабатываемого тепла, обкатывая еще раз все системы. За это время реактор пришлось глушить 18 раз, и только один из них в результате небольшой аварии: потекла одна из трубок технологического канала, его заменили. По сравнению с дикими проблемами, возникшими сразу после пуска первого промышленного котла «А», это ЧП было как легкий насморк и пневмония!
Приближался исторический день – 26 июня, когда реактор набрал 57 % мощности, была открыта задвижка подачи пара на турбину и генератор, синхронизированный с сетью Мосэнерго, выдал первое «атомное электричество». Дмитрий Блохинцев записал в оперативном журнале: «17 часов 45 минут. Пар подан на турбину». И описал происходившее: «Постепенно мощность реактора увеличивалась, и наконец где-то около здания ТЭЦ, куда подавался пар от реактора, мы увидели струю, со звонким шипением вырывавшуюся из клапана. Белое облачко обыкновенного пара, и к тому же еще недостаточно горячего, чтобы вращать турбину, показалось нам чудом: ведь это первый пар, полученный на атомной энергии» [35. С. 77].
При этом «Борода» отпустил одну из своих фирменных шуток, ставшую достоянием истории. Улыбаясь, он негромко воскликнул, обращаясь к коллегам: «С легким паром!» Для атомной отрасли это поздравление было тем, чем для космонавтики станет знаменитое гагаринское «Поехали!». И как при физпуске «Аннушки» под Кыштымом, были объятия, слезы радости и фуршет. Впрочем, весьма умеренный, ведь на следующий день ждали правительственную комиссию.
Не обошлось без «генеральского визит-эффекта». Незадолго до приезда комиссии протяжно загудела сирена аварийной защиты. Причина: ложное срабатывание сигнала СРВ (снижение расхода воды по каналам). Пока высокие гости переодевались (их постарались задержать с этим как можно дольше), Курчатов с Александровым дали команду срочно выводить реактор на полную мощность. Так что, зайдя в реакторный зал, члены правительства увидели радушных и спокойных атомщиков, успевших вытереть пот со лба, и деловито помаргивающий пульт управления ровно работающей станции. Из Мосэнерго докладывали: приборы фиксируют киловатты, поступающие от АЭС.
Это была мировая победа!
Первого июля 1954 года с задержкой (на всякий пожарный!) «Правда» в передовице выдала сообщение ТАСС. В нем говорилось: «В Советском Союзе усилиями ученых и инженеров успешно завершены работы по проектированию и строительству первой промышленной электростанции на атомной энергии полезной мощностью 5000 киловатт. 27 июня 1954 года атомная электростанция была пущена в эксплуатацию и дала электрический ток для промышленности и сельского хозяйства прилежащих районов».
Примечательно, что в этом сообщении не указывалось местоположение первой АЭС и приводилось никаких технических деталей.
Поскольку до этого о работах, которые велись в Обнинске, глухо молчали, эффект от сенсационного сообщения превзошел все ожидания. Никто на Западе не мог предположить, что «Советы» создадут и запустят свою АЭС раньше США и Великобритании, где этим занимались уже почти десять лет. Шок был сравним с более поздним – от запуска первого спутника Земли и первого человека на космическую орбиту. Японский физик Ёсио Фудзиока назвал пуск Обнинской АЭС «началом новой эры цивилизации».
Американцы догнали СССР лишь через год, когда их малая АЭС BORAX–III мощностью 2 МВт была подключена 17 июля 1955 года к локальной городской электросети городка Арко в штате Айдахо, причем проработала она всего полгода.
Не все знают, что такая же судьба могла постичь и АЭС в Обнинске. Ведь спустя всего месяц от начала эксплуатации ее реактор заглушили для переделки. Дело было в накоплении продукта разложения воды в каналах – гремучей смеси кислорода и водорода, грозящей взрывом. Возникла и другая техническая проблема: коррозионное растрескивание тонкостенных трубок в каналах со стержнями-поглотителями.
Поскольку энергетический выход о станции был весьма скромным, из ЦК и Совмина зазвучали голоса: «А может, пора прикрыть лавочку? Убедились в практической возможности, доказали миру первенство – ну и достаточно».
Как свидетельствует ветеран ОАЭС Лев Кочетков, уже назревавший «приговор» решительно оспорил именно Славский.
«Ефим Павлович сказал так – мы эту станцию строили не в качестве эксперимента, чтобы поработать на ней месяц-другой и закрыть. Она нам нужна для того, чтобы изучать на ней наши будущие проекты. Давайте сейчас остановимся на капитальный ремонт, освободим реактор от каналов, потерявших герметичность, разберемся с причинами возникновения неплотностей, устраним их и снова пойдем на мощность» [99].
В октябре 1954‐го Совет Министров СССР одобрил масштабную программу возведения атомных электростанций. Некоторые авторы, особенно западные и ориентирующиеся на западные «установки», ехидно замечают, что ОАЭС, дескать, была «показушным» советским проектом, так и не став промышленным поставщиком электроэнергии, как английская атомная станция Calder Hall.
Такой же «показухой ради приоритета», к слову, они считают и запуск первого в мире искусственного спутника Земли – «шарика», в котором, дескать, не было никакой полезной аппаратуры, кроме радиопередатчика. Но который, однако, привел в восторг весь мир, открыв ему космические трассы…
Иронизирующие обычно умалчивают, что первая в мире Обнинская АЭС стала не только «витриной» научно-технических достижений Советского Союза, но и исключительно полезным полигоном и «суперстендом» для отработки больших «энергетических» реакторов и двигательных установок на атомной энергии.
Да, как позже признавали ветераны станции, со временем паровая турбина и выдача электроэнергии в сеть стали помехой гораздо более важным научным и технологическим экспериментами. Поэтому турбину в итоге отключили совсем, а пар из реактора стал греть водопроводную воду и батареи отопления самой АЭС и городка физиков. Когда реактор останавливался, в теплоснабжение включалась местная ТЭЦ.
Киловатты электричества и килоджоули тепла не были сверхзадачей первенца советской и мировой атомной энергетики. Здесь был отработан первый серийный водно-графитовый канальный реактор типа РБМК, а также первый двухцелевой реактор ЭИ-2, запущенный в сентябре 1958‐го в составе первого блока Сибирской АЭС. В Обнинске велась экспериментальная отладка реактора для Белоярской АЭС, корпусного реактора для Нововоронежской АЭС, исследовательского реактора ИБР.
Именно здесь проработали программу перевода промышленных («военных») реакторов на замкнутый контур охлаждения с полезным использованием «сбросного» тепла. На ОАЭС начали испытывать так называемые петлевые установки, на которых в 1957 году впервые в мире получили перегретый в реакторе пар, существенно увеличивавший КПД теплового цикла, позволяя довести его по эффективности до уровня тепловых электростанций.
«Морская» же родословная реактора АМ Обнинской электростанции проявилась в том, что на нем обучали «атомным навыкам» экипаж первой советской АПЛ «К-3» и судовой состав атомного ледокола «Ленин». И еще многие годы здесь располагался первый и тогда единственный в СССР Центр обучения и переподготовки подводников.
С 1956 года станция, с четко отделенной от посторонних глаз секретной частью, открылась для посещения отечественных и зарубежных делегаций. Одним из первых высоких заграничных гостей стал нобелевский лауреат Фредерик Жолио-Кюри, выразивший восхищение увиденным. На ОАЭС побывали Юрий Гагарин, Георгий Жуков, Индира Ганди, Фидель Кастро, Хо Ши Мин. Станция прослужила безаварийно 48 лет, превысив на 18 лет плановый срок!
О том, какую роль сыграл Ефим Павлович Славский в рождении первенца атомной энергетики, сказал Олег Дмитриевич Казачковский – физик, стоявший у истоков создания Лаборатории «В» (позже директор НИИАР в Димитровграде):
«Ему принадлежит особая роль в создании первой в мире АЭС в Обнинске и на этапе проектирования, и на этапе строительства. Наверное, можно твердо сказать, что, если бы не он, станция не была бы пущена в столь короткое время. Однако создалось такое впечатление, что эта роль почему-то осталась в тени. Во всяком случае, его имя почти не упоминается в связи с этим поистине эпохальным событием в истории человечества» [71. С. 189].
Убираем эту завесу умолчания…
Одновременно и параллельно свершениям советских ученых, конструкторов и инженеров в середине пятидесятых в партийных верхах усиливалась схватка за власть. В феврале 1955 года председатель Совета Министров СССР Георгий Маленков был снят с должности после январского пленума ЦК КПСС, на котором Хрущев обвинил его в хозяйственной некомпетентности, организации «Ленинградского дела» и связях с Берией. Вместо него поставили Николая Булганина, который вовремя сориентировался в меняющихся «центрах силы».
Сразу вслед за этим началась чистка «людей Маленкова» – от партийных органов до литературы. Одним из них оказался министр МСМ Вячеслав Малышев – как позже его титуловали, «Суворов танковой промышленности». Его снимают с должности с понижением уже в феврале 1955 года.
Новым главой МСМ становится Авраамий Завенягин. Но ненадолго. В канун нового, 1957 года он внезапно умирает в возрасте 55 лет. Его место заступил Михаил Первухин – бывший нарком, а потом министр химической промышленности, председатель Инженерно-технического совета при Спецкомитете, зампред Совмина СССР, министр объединенного Министерства электростанций и электропромышленности. Целых четыре месяца потребовалось для этого назначения. В этот промежуток министерством фактически руководил первый замминистра Славский. Но и Первухин продержался на этом посту недолго.
Между этими событиями в феврале 1956 года на XX съезде КПСС, первом после смерти Сталина, Хрущев на закрытом заседании съезда прочел свой знаменитый доклад «О культе личности и его последствиях». Доклад немедленно разошелся в копиях по Союзу и стал известен за рубежом, вызвав в странах советского блока смятение руководства и брожение в народах.
В партии произошел новый раскол и новое обострение борьбы за власть. В июне 1957 года на пленуме ЦК КПСС часть высшего политического руководства, названная позже «антипартийной группой – Маленков, Каганович и Молотов и примкнувший к ним Шепилов», предприняла попытку отстранить Хрущева от власти, но потерпела неудачу во многом из-за позиции министра обороны маршала Георгия Жукова (за что Хрущев отплатил ему снятием с должности и многолетней опалой).
Михаил Георгиевич Первухин, будучи членом ЦК, как и многие, не сразу угадал победителей в драчке «вождей» на июньском пленуме, примкнув к «антипартийной группе». Увидев, куда идет дело, «поправился» было, но карьерный рост свой закрыл.
В постановлении пленума ЦК КПСС «Об антипартийной группе Маленкова Г.М., Кагановича Л.М., Молотова В.М.», в частности, говорилось:
«Принимая во внимание, что т. Булганин, Первухин, Сабуров, проявившие политическую неустойчивость, выразившуюся в поддержке ими на определенном этапе антипартийной фракционной группы, в ходе пленума ЦК осознали свои ошибки, осудили их и помогли пленуму ЦК разоблачить фракционную деятельность группы, пленум ЦК считает возможным ограничиться следующими мерами:
объявить т. Булганину строгий выговор с предупреждением;
перевести т. Первухина из членов Президиума в состав кандидатов в члены Президиума ЦК;
вывести т. Сабурова из состава членов Президиума ЦК».
(Принято 29 июня 1957 г. единогласно всеми членами Центрального Комитета, кандидатами в члены Центрального Комитета, членами Центральной Ревизионной Комиссии при одном воздержавшемся— в лице т. Молотова.)» [123. С. 433].
Вскоре оргвыводы в отношении Первухина решили «усилить», поэтому 24 июля 1957 года он был снят с должности министра среднего машиностроения и понижен до председателя Госкомитета по внешним экономическим связям СССР.
Министром МСМ стал Ефим Павлович Славский. Однако в отличие от предшественника – без поста заместителя предсовмина. Почему? Видимо, «на всякий случай» – кто их, этих атомщиков, знает…
Сразу после своей отставки Первухин приехал в министерство на Ордынку и с ходу сообщил Славскому новость о его назначении.
Вот как это описывал сам Славский в пересказе Броховича:
«– Ты теперь министр.
– Как так? А как же Вы?
– Меня послали к маме.
– Как же так назначили, а со мной не поговорили?»
У истории этого назначения была еще и полуанекдотичная преамбула, пересказанная тем же источником:
«Во время работы с Завенягиным-министром Славского вызвали в ЦК к Хрущеву. Он шел и боялся, не знал, в чем провинился. Везде в Кремле при его появлении и названии фамилии открывали двери. Он решил, что дело плохо. Пришел в кабинет Хрущева. Там сидят Булганин, Хрущев, Завенягин. Последний улыбается. Вдруг Хрущев спрашивает: «Правда, что ты по 15 км ходишь на лыжах по выходным дням?» Славский: «Правда». «Ну вот, – говорит Хрущев Булганину, – а ты лишь по 5 км и хвастаешь».
Больше вопросов не было, и его отпустили. На другой день Завенягин на вопрос Славского, зачем вызывали, разъяснил: «Хрущев спросил, кто после меня может быть назначен министром, моим преемником. Я ответил, что Славский
Так или иначе, с «лыжной» историей или без нее, с завенягинским «завещанием» или без него – это назначение стало огромной исторической удачей для всей страны, а не только для атомной отрасли, которой Славский руководил с того дня почти тридцать лет.
«Когда его назначили министром, Александр Ильич Лейпунский в разговоре со мной не мог не выразить своего удовлетворения. Он сказал: это умный и глубоко порядочный человек, ничем не запятнавший себя в той обстановке, которая была до этого», – вспоминает Олег Казачковский.
Петр Анатольевич Александров, сын Анатолия Петровича Александрова, доктор физико-математических наук, начальник отделения в ИАЭ им. Курчатова свидетельствует: «Помню, что в июле 1957 года отец был в отпуске на верхней Волге. И он специально пошёл в какой-то пункт звонить по телефону в Москву, чтобы узнать, кого назначили министром. Узнав, что Славского, очень обрадовался, поскольку тот был не политик, а человек дела».
Он был не просто «человеком дела», но «человеком больших дел». Именно Славский создал мощную атомную «империю», работавшую не только на интересы отрасли, но и на все государство, ставшую одним из главных «триггеров» развития СССР и «спасательным кругом» экономики страны, рассеченной после 1991 года.
Его многолетними заботами разрабатывались и испытывались новые виды в ядерного оружия, крепившие щит Родины, была создана самая развитая в мире атомная энергетика, открывались новые месторождения урана и других руд, строились мощные горно-обогатительные комбинаты; в безлюдной пустыне вырастали благоустроенные города, пополнялся золотой запас страны и склады химических удобрений. А кроме того, возводились заводы для других министерств, дома отдыха, пионерлагеря, так что не зря Славского называли одним из «атлантов», державшим на плечах Советское государство.
Через полтора месяца после назначения Ефиму Павловичу пришлось столкнуться с серьезным испытанием – первой крупной ядерной аварией на своей родной «Сороковке», прозванной позже «Кыштымской трагедией» и «Уральским Чернобылем».
Дело было в воскресенье 29 сентября. Славский только пообедал дома с семьей, позволив себе сто грамм для аппетита, как в три часа дня раздался звонок с комбината № 817. Звонил тогдашний его главный инженер Григорий Мишенков (директор комбината Михаил Демьянович был в это время в Москве), и голос у него прерывался от волнения: «Ефим Павлович, у нас ЧП – взрыв! Рванула банка с отходами, на нас выпало и ветром всю эту дрянь понесло по местности. Что делать? Надо в ЦК докладывать…»
Славский сразу понял, что дело серьезное. Прикрыв трубку рукой и вполголоса обматерив для бодрости Мишенкова, он поинтересовался характером взрыва, объемом выброса и направлением ветра. Немного отлегло от сердца, когда узнал, что погибших нет, а ветер дует на северо-восток – в сторону от Челябинска, Свердловска и мимо самого городка атомщиков. Распорядился: «Срочно охлаждайте остальные емкости как хотите, смывайте осадки». Завтра утром вылетаю – всё! В сердцах бросил трубку, добавив уже в пустоту: «Эх, Берии на вас нет!»
Взволнованная супруга, слыша из комнаты повышенные тона и увидев раскрасневшегося мужа, с тревогой спросила:
– Ефим, что случилось?
– Авария, Женя, серьезная авария на «Сороковке». Больше ничего сказать не могу – завтра лечу туда. Дочкам – ни слова.
– Пожалуйста, побереги себя! – только и смогла произнести Евгения Андреевна.
Через пару часов раздался еще один звонок – на этот раз по кремлевской «вертушке», которую Славскому установили в квартире сразу после назначения. Звонил сам председатель КГБ Иван Серов. «Ефим Павлович, что у тебя там за буза случилась на Урале? Никите Сергеевичу уже доложили, чуть ли не бомба атомная там взорвалась. Вот передаю тебе его слова: «Нам только этого сейчас не хватало! Через месяц 40‐летие Октября, гости, понимаешь, со всего мира, а Славский мне такой сюрприз приготовил». Крепкие выражения опускаю. Так что ты давай – разберись там срочно. И доложи Микояну, поскольку Никита Сергеевич в отпуске». Серов дал отбой.
«Быстро плохие вести у нас летят, почти как радионуклиды», – мрачно думал министр, собирая команду министерских помощников в Кыштым. Хотел вылететь утром, но пришлось задержаться на два дня из-за решения оргвопросов с будущей комиссией. Демьянович же, переговорив со Славским, срочно отправился на комбинат. Все это время от главного инженера и прибывшего директора Ефим Павлович получал путаные и сбивчивые сведения, все более раздражаясь.
Прибыв на площадку комбината, Славский застал прямо военную ситуацию. Оконные проемы зданий чернели выбитыми стеклами, некоторые стены были обрушены, железные ворота смяты – как после бомбежки. Повсюду лежал черный пепел и хлопья «снега». И они дико излучали. Работники комбината – кто в противогазах, кто в потемневших уже респираторах – бегали со водяными шлангами, где смывая, где сгребая в ящики выпавшие осадки взрыва. Кто-то копал лопатами землю. Спецодежды на многих не было.
В воздухе стоял явственный запах озона – Славскому он был хорошо знаком. Нахмурился, заметив солдатика, который привалился к стене и, сняв «лепесток», растерянно вытирал текшую из носа кровь. Крикнул, показывая на него сопровождавшим: «Уберите его срочно отсюда!»
Командовал всем замглавного инженера комбината Николай Семенов. Ефим Павлович знал его как толкового и инициативного специалиста – сам назначал на «Сороковку», – поэтому обрадовался, что дело в его руках.
Тут же в заводоуправлении собрали оперативку. Картина выяснялась аховая: настоящее головотяпство, за которое пять лет назад можно было легко в лагерь загреметь!
Еще при Музрукове и Славском с согласия «Бороды» жидкие радиоактивные отходы с завода «Б» решено было перестать сливать в реку Течу, а закачивать в стальные емкости в бетонной «рубашке», врытые в землю на 8 метров неподалеку от Карачая. Эти «банки вечного хранения» были горячими в прямом смысле слова – атомный распад в них еще продолжался. Поэтому между ними проложили трубы, по которым текла охлаждающая вода из озера, сделали систему вентиляции. Сверху, кроме слоя земли, эти тлеющие «кастрюли» с радиоактивным «супцом» прикрывала массивная бетонная «крышка». В каньон к банкам был доступ с поверхности – полагалось регулярно проверять температуру по датчикам, установленным на каждой из 20 емкостей.
Вроде бы так и делали – по регламенту, однако, как выяснилось, так, да не так. 29 сентября за час до аварии в каньон спустилась бригада техников с внеочередной проверкой: дежурный заметил желтый дымок, сочащийся из-под земли. Внутри было дымно и необычно жарко: проверяющие сочли, что это сгорела проводка из-за короткого замыкания, и решили осмотреть все позже, когда дым рассеется. Но начальству тут же доложили.
Начальство же, похоже, не придало значения инциденту – многие, кроме работающей смены, отправились на стадион, где должен был состояться матч между футбольными командами двух заводов. Кому охота в воскресенье возиться с какой-то сгоревшей проводкой…
Впоследствии при разборе аварии комиссией под председательством Славского выяснились и другие «детали». Оказывается, половина датчиков в каньоне не работала уже несколько лет, а в 1956 году в одном из блоков с «банками» охлаждающие трубки стали подтекать и были отключены. Целый год никто не «почесался» провести их аварийную замену. По факту получалось, что взорвавшаяся «банка» № 14 давно не охлаждалась или плохо охлаждалась, что привело к тому что «суп» перекипел, а на дне остались несколько десятков тонн нитратно-ацетатных солей. Которые, как пояснили химики, в условиях перегрева становились подобны пороху. Вдобавок шло образование гремучего газа в процессе радиолиза воды.
Впрочем, некоторые «еретики» до сих пор считают, что взрыв был не тепловой, а полноценный ядерный – вследствие накопления критической массы: возможно, из-за некоторого количества попавшего в банку плутония.
Так или иначе, взрыв, оцененный по мощности в 70—100 тонн тринитротолуола, был такой силы, что пробил земляную насыпь и отбросил 160‐тонную прикрывающую плиту на 25 метров. Взрывной волной повалило деревянные вышки с солдатами – чудом никто не убился. Образовался котлован диаметром 20 и глубиной 10 метров. Столб светящейся пыли поднялся в небо на полтора километра и был хорошо виден из Челябинска. При этом он переливался разными цветами.
Шестого октября в газете «Челябинский рабочий» появилась заметка из серии «это любопытно»: «Многие челябинцы наблюдали особое свечение звездного неба. Это довольно редкое в наших широтах свечение имело все признаки полярного сияния. Интенсивное красное, временами переходящее в слабо-розовое и светло-голубое свечение вначале охватывало значительную часть юго-западной и северо-восточной поверхности небосклона
Работникам же «Сороковки» и окрестным жителям было совсем не «любопытно». Некоторые, услышав взрыв и увидев столб пыли, поднявшийся в небо, решили, что американцы сбросили атомную бомбу и подходит конец.
При этом подавляющее большинство даже комбинатовских не понимали толком, что произошло. Мощность излучения первые сутки после взрыва составляла до 100 рентген в час, но эта информация была закрытой. Пепел и хлопья радиоактивной пульпы усыпали территорию самого комбината, военной и пожарной частей, лагеря заключенных. Люди ели из зараженных тарелок, выбрасывая ложками насыпавшийся пепел. Вскоре санчасть была переполнена пациентами с острой «лучёвкой».
На комбинате больше всего оказался загрязнен строящийся дублер завода «Б» (ДБ), так что даже встал вопрос о его консервировании и возведения нового корпуса поодаль.
Из-под земли вырвалась масса радионуклидов общей активностью 20 млн кюри (почти половина будущего Чернобыля). Основными нуклидами выброса стали: церий-144, цирконий-95 и стронций-90. В зоне загрязнения оказалась территория площадью 23 тысячи квадратных километров с населением 270 тысяч человек, проживавших в 217 населенных пунктах. Облучению подверглись 127 тысяч человек. Маршрут, по которому пронеслось радиоактивное облако, выпадая осадками, позже получило название ВУРС (Восточно-Уральский радиоактивный след). Рана, нанесенная той аварией, зажила не скоро…
Вот как вспоминал тот день назначенный перед этим директором завода № 235 Михаил Гладышев (позже кавалер нескольких орденов и Госпремий, почетный гражданин Озёрска):
«Я слышал этот взрыв, когда находился на стадионе во время футбольного матча. Прибежал в ЦЗЛ по вызову Н.А. Семенова, переоделся в защитную одежду и с прибором выехал на территорию своего завода-объекта, дублера Б. (…)
Вечер и всю ночь я замерял загрязненность территории своего завода и определил границу, где она была выше 5 микрорентген в секунду. На другой день вместе с инженером – дозиметристом А.Ф. Лызловым определили степень радиоактивного излучения не только на территории, но и на крышах зданий и сооружений. (…)
Вскоре на объект приехал главный инженер строительства подполковник А.К. Грешнов, а затем министр Е.П. Славский. Он стал расспрашивать, что по-нашему мнению нужно делать, интересовался не лучше ли нужные нам сооружения строить заново на другом месте. Строители молчали, пришлось отвечать мне на этот вопрос.
Трудно еще было сделать выбор: что надежней, что быстрее и проще. Загрязнение объекта большое, продукты деления разные, (…) опыта отмывки поверхностей, особенно стен, перекрытий и крыш, не имелось. Техники – практически никакой, кроме пожарных машин, бульдозеров, лопат и отбойных молотков.
И все же я предложил вести работы по отмывке и подчеркнул, что все надо начинать с организации пункта переодевания, т. е. надо срочно достроить санпропускник.
Ефим Павлович Славский был в большом возбуждении, сильно нервничал и начал с того, что отругал нас самыми крепкими словами из своего богатого лексикона. Затем, выслушав строителей, приказал полковнику Яковлеву – начальнику строительного участка – возглавить отряд, а меня назначил его заместителем по дезактивации территории, зданий и сооружений» [49. С. 3].
С приездом министра, знавшего комбинат как свои пять пальцев, закипела осмысленная и методичная работа. Как свидетельствует Гладышев, «на месте взрыва были сосредоточены основные силы по ликвидации последствий аварии, и возглавлял работу сам Е.П. Славский».
Проектировщики срочно дали эскизные чертежи на первоочередные работы, чтобы не взорвалась соседняя «банка», где хранились такие же растворы и куда теперь нельзя было подать воду из-за повреждений трубопроводов. Начали сверлить отверстие для подведения воды. Через несколько дней ее удалось подать, и опасность взрыва снизилась.
Стоит заметить, что гамма-излучение на площадке хранилища РАО просто зашкаливало. Поэтому бурить одному рабочему можно было не более 3 минут за смену. Были экстренно мобилизованы сотни бурильщиков. При этом все смены на промышленных реакторах и в радиохимии продолжали работать как обычно – плутоний для следующих бомб нарабатывался и очищался безостановочно.
Но тут вылезла еще одна проблема – «человеческий фактор». Все-таки время изменилось, и методы эпохи Берии уже не были столь действенны. Среди военнослужащих пронеслись слухи о страшной невидимой опасности, разлитой на комбинате. Да и не только слухи: кое-кто уже видел в санчасти сослуживцев и гражданских с зелеными лицами, которых трясло и выворачивало наизнанку. Пришлось находить к ним иные подходы, кроме угроз.
Вот как пишет об этом тот же Михаил Гладышев: «Рабочие-солдаты не хотели идти к месту уборки и очистки. Стояли и молчали, командам не подчинялись, тем более их командиры и не старались добиваться исполнения своих приказаний, сами боялись. Видя такую ситуацию, мы с А.Ф. Лызловым, проходя мимо группы солдат-рабочих, небрежно сказали: «Пошли, ребята». Но и это не помогло. Тогда мы вышли на опасную площадку возле здания 816, закурили и начали разговаривать спокойными голосами, не обращая внимания на солдат. Это помогло. Они начали подходить к нам и приступили к работе» [50. С. 27].
Мыли пожарными машинами из брандспойтов стены и крыши завода «ДБ», сбивали штукатурку. Бульдозерами снимали слой «грязной» земли и вместе с радиоактивным строительным мусором увозили и захоранивали в могильники. Дезактивировали загрязненное оборудование, многократно мыли помещения, сжигали одежду работавших в зоне заражения и всякие мелкие вещи.
Чистить пришлось и город атомщиков: «грязь» заносили туда на колесах автомобилей, с одеждой, обувью. Работы по дезактивации комбината и его ближайших окрестностей растянулись на два года. В ликвидации последствий аварии было занято около 10 тысяч человек, работавших посменно круглые сутки. Большую часть ликвидаторов пришлось потом выводить с производств, связанных с радиацией – комбинат, как некий молох, «перерабатывал» своих работников. Точных данных о количестве умерших спустя какое-то время в результате переоблучения или получивших инвалидность в результате этой аварии, неизвестно. ЧП было строго засекречено, болевшим людям ставили самые разные диагнозы.
В том жарком октябре Славский с Семеновым (который позже станет его замом) «разруливали» ситуацию по всем азимутам. Одним из них была срочная эвакуация жителей тех населенных пунктов, куда дотянулся ВУРС. Ефим Павлович несколько раз связывался по этому поводу с самим Хрущёвым, Серовым, Челябинским обкомом и исполкомом, утрясая административные, правовые вопросы, а также аспекты обеспечения строгой секретности.
Операция по массовому переселению – фактически изгнанию людей из родных мест в мирное время – выдалась нешуточной. И весьма нетривиальной: ведь внятно объяснить, почему людей выселяют, сжигают их дома и вещи, уничтожают скот, жителям не разрешалось. И реакция на это бывала разной.
Вспоминает ветеран ПО «Маяк» Геннадий Васильевич Сидоров: «Кроме того, что наша группа уничтожала деревни, попавшие в Восточно-Уральский след, мы изымали у людей «грязную» одежду, обувь, выдавали новые. Уничтожали «грязные» зерно и сено, которые были заготовлены в хозяйствах, проводили дозиметрический контроль домашних вещей.
Люди не понимали, почему их заставляют переезжать на новое место жительства, бросив всё, что нажито. Одни плакали, другие пытались сопротивляться. Когда мы приехали в Русскую Караболку, то там ещё не всех жителей выселили. Заходим в один дом, а там подвыпивший парень на нас кинулся с ружьём: «Убирайтесь, а то буду стрелять!» Мы ушли, но через несколько дней семью из этого дома всё же выселили. В деревне Тыгиш был случай, когда старики написали своему сыну в Свердловск, чтобы он приехал. Мы заходим в дом, а он стал требовать у нас документы: «На каком основании выселяете родителей?» Но слушать нас не стал и схватился за топор. Еле ноги унесли (…).
Обычно мы поджигали сухие берёзовые веники, которые висели в домах, и огонь быстро занимался. На одном доме я не нашёл веников, пришлось разводить костёр внутри дома. У нас были только спички, и костёр всё не занимался. Долго провозился, выскочил на улицу – а там вся улица полыхает. Куда бежать? Где ребята из группы? Не мог сориентироваться: кругом огонь. Побежал по улице через пожарище, чуть не задохнулся в дыму. Но удалось выскочить за деревню
Очевидцы вспоминают, что спокойней всего с насиженными местами расставались жители башкирских деревень. Стоит добавить, что, как и при переселении людей из запретной зоны комбината № 817, переселенцам строили новые дома, выплачивали большие компенсации за утерянное имущество. Правда, многие из них до переезда успели получить значительные дозы радиации – болели потом и становились инвалидами, рано умирали. В том числе дети. И это тоже оказалось платой за «ядерный паритет». Платой «незапланированной» и особенно тяжелой.
Кыштымская авария стала серьезным звонком-напоминанием о том, что в атомной отрасли нельзя расслабляться и почивать на лаврах – регламентная дисциплина и личная ответственность каждого работника отрасли должны быть высочайшими.
Другой урок заключался в том, что с радиоактивными отходами надо разбираться по-серьезному. Именно тогда Славский вместе с Курчатовым и Александровым инициировали исследовательскую программу по переводу РАО в твердую форму, в частности – методом остекловывания, как это делается сегодня на «Маяке».
Директор комбината № 817, главный инженер и главный технолог (в отличие от директора ЧАЭС Брюханова, главного инженера Фомина и его зама Дятлова три десятилетия спустя) фактически отделались легким испугом – перемещением на другие предприятия и выговорами. При этом директор Михаил Демьянович проявил мужество, беря всю ответственность за случившееся на себя. Пятилетием раньше, наверное, получил бы срок… Но Берии уже не было, и министр Средмаша сделал все, чтобы этот квалифицированный и мужественный человек, фронтовик, участник Сталинградской битвы остался в отрасли, принося ей пользу. Тем более что «по определению» часть вины за аварию была и на Славском, несмотря на совсем недавнее назначение министром. Ведь в качестве замминистра он курировал «Сороковку», а значит – недоглядел, «проморгал». Отчасти компенсируя эту «проруху», Ефим Павлович исключительно четко и грамотно организовал процесс ликвидации последствий аварии. Что касается отсутствия немедленных жертв, то здесь в определенном смысле здесь повезло: в эпицентре взрыва не было людей, ветер дул мимо больших городов. Ну а жертвы отсроченные пошли в «небесную статистику»… Много их было среди самоотверженных ликвидаторов аварии. Не зря им поставлен в Озёрске памятник, а некоторые улицы носят фамилии этих героев.
Хрущёв и партийная верхушка, переволновавшись, остались в итоге довольны работой нового главы Минсредмаша: удалось избежать немедленных жертв и скандала от Уральской ядерной катастрофы: она была надежно укрыта за семью печатями от советского народа и международной общественности.
Последствия аварии все последующие годы оставались предметом заботы Славского-министра. По горячим следам на землях совхоза № 2 в поселке Метлино он распорядился создать ОНИС – Опытную научно-исследовательскую станцию, которой предстояло заняться рекультивацией зараженных земель и разработкой способов безопасного ведения сельского хозяйства в зоне ВУРСа.
Начальником станции был назначен начальник Центральной заводской лаборатории комбината радиохимик Глеб Середа. Он начинал изучать радиационное воздействие на живые организмы еще в сверхсекретной Лаборатории «Б» в поселке Сокол на полуострове Мендаркин возле города Касли в Челябинской области. Вместе с Николаем Тимофеевым-Ресовским («Зубром») и другими специалистами, вывезенными из Германии: Карлом Циммером, Гансом Борном, Александром Качем.
За 45 лет работы ОНИСа сотрудники станции защитили 4 докторских и около 30 кандидатских диссертаций, издали фундаментальные монографии и подготовили сотни справок и нормативных документов по воздействию радиации на человека, животных и биоту. Из 150 авторских свидетельств на изобретения больше половины были внедрены.
«Я впервые увидел там двухметровый плуг для глубокой вспашки земли, мы потом взяли такой в Чернобыль», – рассказал автору этих строк Лев Дмитриевич Рябев.
Масштабная авария на будущем «Маяке», как и политические пертурбации в стране, нисколько не замедлили развития атомной отрасли, которая бурно росла в конце 1950‐х по всем направлениям. Атомщики переняли три принципа работы, выведенные Авраамием Завенягиным еще при строительстве Норильского горно-металлургического комбината перед войной: в самых тяжелых условиях – максимальный труд, в непростых ситуациях – нетрадиционные решения, молодежь – больше плюс, чем минус. Формула работала. А «связка» Славский – Курчатов работала как в хорошем смысле пробивной таран.
Вспоминает Е.П. Славский:
«К Игорю Васильевичу относились хорошо. Вопросов много. Игорь Васильевич придет ко мне: «Давай, звони, пусть примет нас». Я звоню Хрущеву, он нас принимал немедленно.
В это время Лысенко зажимал генетику. А Игорь Васильевич решил Дубинина (Николай Петрович Дубинин – выдающийся советский генетик, цитолог, основатель научной школы. –
Я тогда не знал, кто такой Вавилов Николай Иванович. Думал, что это Сергей Иванович. А это его брат – генетик. А Лысенко, оказывается, всякую подлость творил. И вот Игорь Васильевич обратился тогда ко мне: «Давай деньги! Прикажи построить помещение!» Построили помещение – и генетиков вырастили втайне от Хрущева. Только несколько лет назад отдали их из Института атомной энергии в Академию наук – целый институт молекулярной генетики» [85. С. 40].
Здесь нужно пояснить, что речь идет о радиобиологическом отделе (БИО) в Институте атомной энергии, ставшем по постановлению Президиума Академии наук СССР № 719 от 30 июня 1977 года целым Институтом молекулярной генетики АН СССР.
Основанием, на котором в институте удалось создать отдел, собрав там лучших генетиков, уцелевших после погрома на известной сессии ВАСХНИЛ, стало постановление ЦК КПСС и Совмина СССР августа 1958 года «О работах в области биологии и радиобиологии, связанных с проблемами атомной техники». Его инициировали и «пробили» Курчатов со Славским. Это факт более-менее известный. При этом далеко не все знают о том, какую важную роль сыграли атомщики в создании первого официального научного генетического научного центра в стране – Института цитологии и генетики (ИЦиГ) в составе нового Сибирского отделения АН СССР. Именно И.В. Курчатов уговорил создателя СО МА Лаврентьева добиться включения ИциГа в список первых 10 институтов отделения, хитро поставив в его названии на первое место не «генетику», ненавистную Хрущеву, а нейтральную «цитологию».
«Трудно охватить башкой весь этот период. Самое замечательное в моей жизни – это работа с Курчатовым», – признавался Ефим Павлович.
Как решались важнейшие вопросы и определялись стратегические задачи на годы вперед «дуэтом» Курчатов – Славский, свидетельствует последний:
«Так вот он и предложил: «Давай побольше замов своих нагружай, а важные вопросы будем за чаем дома решать». Семейно мы были близки. Евгения Андреевна, жена моя (он в шутку звал ее «министершей») чай очень вкусный готовила. Так мы и делали – за чаем дома дела и решали».
«Мы были как братья», – признается Ефим Павлович в другом месте воспоминаний. И еще: «Когда «кошки на душе скребли» – не заметить, он всегда веселый. Великий был оптимист, эрудит! Многие играли немаловажную роль, и я в их числе, но вместе с ним, а решающие заслуги его – Курчатова!»
Славский вспоминает, что Хрущев хотел сделать «Бороду» президентом Академии наук, а тот отговаривался. «И я говорил, что нельзя его загружать из-за здоровья – несколько инсультов уже было. Самоотверженным и отважным он был. Никакой черной и тяжелой работы, когда от нее успех общего дела зависел, не боялся. Надо было работать ночами – работал больше двадцати часов в сутки».
Ефим Павлович упоминает, что он не раз уговаривал Игоря Васильевича бросить курить, но слышал в ответ залихватскую курчатовскую присказку: «Э-э, старина, время бежит, время катится, кто не курит и не пьет, потом спохватится»…
Академик И.В. Курчатов скоропостижно скончался в возрасте всего 57 лет 7 февраля 1960 года. Славский всегда вспоминал это событие с подступавшими слезами:
«В 1960 году Курчатов должен был поехать во Францию с Хрущевым. Подготовка к поездке на высшем уровне началась еще в 1958 году. Курчатов готовился выступать с лекцией в научном центре в Сакле. Тогда только мы и американцы имели ядерное оружие, а французы – нет… Игорь Васильевич пришел ко мне. Он тогда уже с палочкой ходил, похрамывал. Размахивает ею, как зонтиком (изящно так!), и говорит: «Я этого Эйзика (Эйзик – президент Соединенных Штатов Америки Эйзенхауэр, бывший командующий во время войны) на обе лопатки положу». А я ему: «Ты что, на борьбу туда отправляешься? На обе лопатки!»
И он мне начал рассказывать, как это сделает. Такие вещи, на мой взгляд, открывать было нельзя. Я ему говорю: «Старина! Как же ты можешь французам помогать овладеть ядерным оружием, когда они в НАТО? Мы китайцам не даем технологию». Тогда у Хрущева с Мао конфликт случился, и начались трения…
Он подумал, повертел своей палочкой и в ответ мне: «Ты прав, буденновец, ты прав!» И пообещал переделать свой доклад. Как переделал, не знаю. Ни первого варианта, ни второго не читал. Тогда поездка не состоялась. Но перед этим, еще зимой 7 февраля 1960 года, Игорь Васильевич поехал с тезисами в Барвиху к Харитону. Читал ему их, там и умер на лавочке во время чтения.
Для нас его смерть была трагедией. Для нашей страны – чудовищной потерей» [85. С. 60].
За несколько дней до своей смерти Курчатов в Большом зале консерватории слушал «Реквием» Моцарта. Приглашал и Славского с супругой, но те находились в это время в министерском доме отдыха «Опалиха».
По рассказам бессменного директора «Опалиха» Марии Строкашиной, в день смерти Курчатова Славский, еще не зная о трагедии, «не находил себе места, и попросил всех, кто был в Опалихе, пойти на лыжах». Такова была незримая душевная связь между двумя этими «атомными титанами»…
После того как в Колонном зале Дома Союзов страна попрощалась с незабвенным Игорем Васильевичем Курчатовым, как отзвучали выстрелы орудий у Кремлевской стены, жизнь потекла свои чередом.
Наступивший 1961‐й был богат на исторические события. На побережье Земли Королевы Мод открылась постоянная советская полярная станция «Новолазаревская», первая в истории человечества советская автоматическая межпланетная станция «Венера-1» облетела эту планету, а 12 апреля состоялся исторический полет Юрия Гагарина в космос. Впервые в мире ракетой В-1000 из экспериментального комплекса ПРО Григория Кисунько (одним из авторов которого, напомним, был Серго Берия), в верхних слоях атмосферы была сбита баллистическая ракета Р-12. А еще началась «хрущевская» денежная реформа, выросла Берлинская стена; в заливе Свиней кубинцы отразили американское вторжение. В сентябре была запущена крупнейшая Волжская ГЭС им. XXII съезда КПСС.
А в октябре в только что построенном Кремлевском дворце съездов начался съезд, прозванный «съездом строителей коммунизма». На нем Хрущев провозгласил свой знаменитый несбывшийся лозунг о том, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», и инициировал решение о выносе Сталина из мавзолея.
«Увенчало» же этот высокоторжественный форум еще одно историческое событие, к которому был напрямую причастен наш герой. Событие весьма грозное и, как оценивают некоторые, «чудовищное». В дни завершения съезда над Новой Землей была взорвана оставшаяся до сих пор самой мощной в мире водородная бомба АН602. Годом ранее – 24 июня 1959 года – в Москве Хрущёв пообещал вице-президенту США Ричарду Никсону показать «мать Кузьмы», как перевели это выражение переводчики ошарашенному американскому политику.
«Царь-бомбу» готовили сперва на 100 мегатонн. «Изделие 602», или, как его еще прозвали, «Иван», имело бифилярную схему подрыва: радиационная имплозия основного термоядерного блока шла с двух противоположных сторон. Бомба была трехступенчатой конструкции. Ядерный заряд первой ступени мощностью полторы мегатонны должен был запустить термоядерную реакцию во втором заряде с мощностью около 50 мегатонн. Остальные полсотни мегатонн давала третья ступень при делении ядер урана-238.
Однако в феврале 1961 года руководители КБ-11 во главе с Юлием Харитоном и при полной поддержке Славского направили в ЦК КПСС письмо «Некоторые вопросы развития ядерного оружия и способов его использования», где ребром ставился вопрос о целесообразности создания стомегатонного заряда. Его предлагалось уполовинить: слишком велика оказывалась площадь радиоактивного загрязнения, да и сами физические последствия, например, для атмосферы Земли были угрожающе неизвестны. Игорь Курчатов при жизни также не раз высказывал сомнения в необходимости испытания столь мощного заряда.
В том же 1961 году, 10 июля, в ЦК КПСС состоялось обсуждение, на котором Хрущев согласился со снижением заряда наполовину, «а то у нас тоже стекла повылетают». По предложению А.Д. Сахарова, уран в третьей ступени заменили свинцом, что, сохранив номинальную мощность взрыва, спасло от обширного разлета осколков ядерного деления.
31 августа 1961 года советское правительство публикует заявление, в котором отказывается от обязательств воздерживаться от испытаний ядерного оружия. Взрыв «Царь-бомбы» встал в повестку дня.
Специальный самолет под «Ивана» на основе стратегического бомбардировщика Ту-95 начали разрабатывать еще в конце 1954 года в КБ Туполева под руководством Александра Надашкевича. Он получил название Ту-95В и был изготовлен в единственном экземпляре. В частности, были разработаны специальные электрозамки удержания и сброса бомбы, успешно испытанные на макете.
Испытать супербомбу могли уже в начале 1960 года, однако в холодной войне наметилось некоторое потепление, и бомбометание отменили. Успели даже списать уникальный туполевский бомбардировщик «в запас». Но через год отношения с США вновь обострились и все срочно «отработали назад». Началась гонка, в которой «крайним» был министр Средмаша – и уже без поддержки верного и мудрого друга Игоря Васильевича…
Когда доработанная термоядерная махина длиной восемь и диаметром два метра была доставлена на аэродром, оказалась, что она не влезает в бомболюк по высоте. Пришлось срочно переделывать створки и крепеж. В результате «Иван», которого привезли на мощном тягаче к самолету и загружали в него из бетонированного котлована, торчал в полете наполовину из самолетного брюха: как будто тот рожает некое чудовищное «дитя». Сам самолет покрасили специальной белой краской, отражающей излучение, а бомба спускалась до подрыва на шести огромных автоматических парашютах (вскоре эти парашютные системы пригодятся для спуска на землю космических аппаратов), чтобы дать бомбардировщику улететь как можно дальше. И все равно риск для летчиков был смертельным.
Хрущёву непременно хотелось, чтобы «кузькина мать» была взорвана во время съезда партии. Поскольку он об этом событии объявил публично в своем докладе на съезде, а также поделился в кулуарах с иностранными корреспондентами, путей отступления у испытателей практически не было.
Накануне «дня Д» по поручению ЦК на аэродром Оленья в Мурманской области для контроля подготовки к испытанию и непосредственного участия в нем прибыли делегаты съезда КПСС – глава Минсредмаша Ефим Славский и замминистра обороны Маршал Советского Союза Кирилл Москаленко. Осмотрев все и потрогав своими руками, они выслушали доклады на организованном тут же совещании, подтвердив Москве готовность к испытаниям.
Хмурым и ветреным утром 30 октября 1961 года в 9 часов 27 минут с аэродрома тяжело взлетел белоснежный самолет-носитель с бомбой под брюхом, командиром которого был майор Андрей Дурновцев. Следом поднялся в воздух самолет-дублер, он же – лаборатория Ту-16, взяв курс на архипелаг Новая Земля в Северном Ледовитом океане. На втором самолете находились Славский и Москаленко. «Дублером» он назывался потому, что кроме фиксирующей научной аппаратуры на его борту имелась система автоматического управления сбросом бомбы – на тот случай, если вдруг откажет таковая на головном самолете. Но дублирование не понадобилось – все системы на Ту-95В отработали как часы.
В полете ближе к цели самолеты поменялись местоположением: Ту-16 улетел чуть дальше бомбардировщика. Оказавшись в заданном квадрате над проливом Маточкин Шар, в 11.30 московского времени с высоты 10 500 метров самолет-носитель отцепил по команде свой страшный 26-тонный груз, равный по мощи трем тысячам атомных бомб, сброшенных американскими бомбардировщиками на японские города для устрашения Сталина. Теперь пришла пора устрашать американцев.
«Иван» пошел вниз на исправно раскрывающихся парашютах. Подрыв был произведен на расчетной высоте в пределах 4500–3700 метров над уровнем барометрическими датчиками, установленными на самом изделии.
Вот как описывает его летевший на самолете-носителе кинооператор студии «Центрнаучфильм» (впоследствии народный артист РСФСР) Дмитрий Гасюк, стоявший со своей камерой непосредственно у открытого бомболюка:
«Жутковато лететь, можно сказать, верхом на водородной бомбе! Вдруг сработает? Хотя и на предохранителях она, а все же и молекулы не останется! Необузданная сила в ней, и какая! Бомба пошла и утонула в серо-белом месиве. Тут же захлопнулись створки. Пилоты на форсаже уходят от места сброса. Под самолетом снизу и где-то вдали облака озаряются мощнейшей вспышкой. Вот это иллюминация! За люком просто разлился свет – море, океан света, и даже слои облаков высветились, проявились. Зрелище было фантастическое, нереальное, во всяком случае неземное. Облачность настолько плотна, что свет не режет, и ни очки на глаза, ни плотный фильтр на оптику даже не понадобились. В этот момент наш самолет оказался между двух слоев облачности, а там, в этом прогале, снизу, появляется громаднейший шар – пузырь светло-оранжевого цвета! Он, как Юпитер, громадный, мощный, уверенный, самодовольный!» [19. С. 86].
За прошедшие с момента сброса 188 секунд Ту-95В успел удалиться на 40 километров, самолет-дублер со Славским и Москаленко на борту – на 55 километров.
Яркую вспышку увидели в Мурманске, Архангельске и Сыктывкаре, на полярных станциях и северных оленьих пастбищах. Газовый гриб поднялся на высоту 65–67 километров, диаметр его ножки был около 30 километров. Ударная волна от взрыва, зафиксированная сейсмостанциями разных континентов, обошла земной шар трижды. По северному побережью СССР и Скандинавских стран прокатились мощные приливные волны.
Много волнения на земле доставило 40‐минутное прекращение радиосвязи с самолетами. Но, несмотря на изрядную болтанку и даже частичную потерю управляемости бомбардировщиком, его черный обгорелый корпус, члены экипажа обоих самолетов не пострадали, а сами машины вскоре успешно приземлились на аэродроме вылета.
Славский рассказывал позже журналисту Олегу Квятковскому:
«Непогода мешала – ветер, облачность страшная. Я был в самолете и, честно сказать, ничего не увидел, только страшная тряска, когда грянул взрыв. Ну, надо лететь в Москву. Летчики мне подчинялись, я им приказал. Прибыли. А по пути узнаю: экипажу, какой бомбу везет, никаких там особых наград не полагается, уровень вроде не тот. Сказал напрямую Хрущеву. Три летчика с ходу стали Героями Советского Союза» [75. С. 377–378].
Прямо с аэродрома была отбита телеграмма:
«Москва, Кремль. Н.С. Хрущеву
Испытание на Новой Земле прошло успешно. Безопасность испытателей и близлежащего населения обеспечена. Полигон и все участники испытаний выполнили задание Родины. Возвращаемся на съезд.
Москаленко, Славский.
30 октября 1961 года».
Возвращение министра Средмаша на съезд стало триумфальным: «На ХХII съезде нашей партии весь зал (6 тыс. человек) Дворца Съездов устроил овацию Ефиму Павловичу, который приехал с Севера, где была испытана самая мощная водородная бомба. Это было великолепное зрелище: стихийно встали все. Я знаю еще двух таких людей, которым съезд выражал таким образом свое уважение и любовь. Это были Жуков и Фидель Кастро», – вспоминал хирург Борис Петровский – будущий академик и министр здравоохранения СССР [102. С. 293–294].
В 1962 году за разработку и испытания самой мощной в мире термоядерной бомбы Ефим Павлович Славский был в третий раз удостоен звания Героя Социалистического Труда.
У процесса ядерного вооружения всегда были некие разумные границы. Или – границы разума, отделяющие его от безумия. Эти границы еще тогда остро почувствовали многие атомщики по обе стороны противостояния «двух систем». Особенно те, кто стоял у истоков атомных проектов в своих странах, кто воочию видел на испытаниях всю дьявольскую разрушительную силу цепной реакции атомного распада или термоядерного синтеза, заключенного в оболочку боевых зарядов.
Еще в начале 1954 года академики И.В. Курчатов, А.И. Алиханов, И.К. Кикоин и А.П. Виноградов подготовили секретную записку, оформленную как рукопись статьи. Один экземпляр ее тогдашний глава Минсредмаша В.А. Малышев направил первому секретарю ЦК КПСС Н.С. Хрущёву с предложением опубликовать текст в открытой печати от имени неких «авторитетных советских ученых, которые хорошо известны за границей и с нашей тематикой не связаны». Статью эту кроме Хрущёва прочли Маленков и Молотов. В ней, в частности, говорилось:
«Современная атомная практика, основанная на использовании термоядерной реакции, позволяет практически неограниченно увеличивать взрывную энергию, сосредоточенную в бомбе… Защита от такого оружия практически невозможна, ясно, что массовое применение ядерного оружия приведет к опустошениям воюющих стран… Помимо разрушающего действия атомных и водородных бомб человечеству, вовлеченному в ядерную войну, угрожает еще одна опасность – отравление атмосферы и поверхности земного шара радиоактивными веществами, образующимися при ядерных взрывах…
Темпы роста производства атомных взрывчатых веществ таковы, что уже через несколько лет накопленных запасов атомных взрывчатых веществ будет достаточно для того, чтобы создать невозможные для жизни условия на всем земном шаре. Взрыв около ста больших водородных бомб приведет к тому же… Таким образом, нельзя не признать, что над человечеством нависла огромная угроза прекращения всей жизни на земле».
В заключение статьи постулировалась необходимость «полного запрещения военного применения атомной энергии» [8].
Такие воззрения расходились с идеологической советской установкой на неизбежность военной «схватки с капитализмом» для установления «царства социализма» во всем мире. Статья не была напечатана, но произвела сильное впечатление на руководство страны, которое так же, как и «проклятые капиталисты», хотело жить и продолжать свой род, нянчить внуков и правнуков. Иначе трудно объяснить такие новые слова от советской верхушки, как сказанные 12 марта 1954 года главой правительства Георгием Маленковым в ходе предвыборной кампании в Верховный Совет СССР: «Советское правительство… решительно выступает против политики «холодной войны», ибо эта политика есть политика подготовки новой мировой бойни, которая при современных средствах войны означает гибель мировой цивилизации». Это, можно сказать, почти прямое цитирование рукописи советских ядерщиков.
Через год – в июне 1955‐го – на Западе появляется «Манифест Рассела – Эйнштейна», в котором одиннадцать известных ученых призвали глав государств и ведущих политиков забыть идеологические разногласия перед лицом ядерной войны, несущей угрозу всему человечеству.
Свергший Маленкова Хрущёв тоже отчасти воспринял предупреждения Курчатова и других отцов советского Атомного проекта. В документах XX съезда КПСС в феврале 1956 года ортодоксальный тезис о неизбежности новой мировой войны из-за «агрессивных происков империализма» впервые сменяется доктриной «мирного сосуществования систем с разным общественным строем».
К этой же ментальной перемене можно отнести и односторонний мораторий на ядерные испытания в СССР, который Хрущёв объявил 31 марта 1958 года.
Курчатов в 1957 году попросил Сахарова написать статью о вредном влиянии на человеческий организм и природу испытаний ядерного оружия в воздухе. В середине 1958‐го Игорь Васильевич помог Андрею Дмитриевичу ее опубликовать в журнале «Die Soviet Union Heute» («Советский Союз сегодня»). Характерно, что тот же Сахаров в конце 1961 – начале 1962 года выдвинул идею атаки с подлодок по прибрежным городам США несколькими торпедами с 100‐мегатонными термоядерными зарядами. Когда он решил обсудить эту идею с контр-адмиралом Петром Фоминым, отвечавшим за ядерные боеприпасы флота, то услышал в ответ: «Да вы, физики, совсем озверели! Мы не воюем с мирными женщинами и детьми – ваш план отвратителен». Как пишет в воспоминаниях сам Андрей Дмитриевич, он «устыдился» и больше не возвращался к этой мысли.
Суть «зверского» плана Сахарова основывалась, впрочем, на голой рациональности: до паритета по боеголовкам со Штатами было еще далеко, носителей ядерных зарядов у заокеанского противника было тоже гораздо больше, а время подлета – гораздо меньше. В этом контексте взрыв «Царь-бомбы» на Новой Земле был призван оказать психологические давление на противника с демонстрацией возможностей атомной отрасли СССР и решимости руководства страны на самые крайние меры.
Определенное «охлаждающее» воздействие на США и НАТО такая демонстрация произвела. Но с военной точки зрения гораздо более существенным фактором стало наращивание количества советских межконтинентальных баллистических ракет на основе королёвской Р-7 и янгелевской Р-12 – вместе с их совершенствованием; строительство новых АПЛ с возможностью подводного запуска и сооружения шахтных пусковых установок для МБР.
В последнем деле преуспел Минсредмаш во главе со Славским, строительное управление которого обеспечило в начале 1960‐х массовое сооружение ШПУ невиданными темпами.
Вскоре «шестеренки» в госмеханизме опять провернулись (американцы и англичане не спешили присоединиться к мораторию), и осенью Хрущёв дает команду на возобновление испытаний. Взволнованный Курчатов отправляется к Никите Сергеевичу в Ялту, где тот отдыхал в отпуске, надеясь переубедить. Но встречает в ответ лишь раздраженный отказ первого секретаря: «Приехал! Только отдых мне испортил…»
За месяц до своего ухода, 15 января 1960 года, академик Курчатов с трибуны Верховного Совета СССР высказал то, что его глубоко волновало – при этом облек свою надежду в форму утверждения: «Я глубоко верю и твердо знаю, что наш народ, наше правительство только благу человечества отдадут достижения атомной науки».
Ефим Павлович, безусловно разделяя надежду и мечту своего друга Курчатова о прекращении ядерных испытаний при широком развитии «мирного атома», оставался «солдатом» и прагматиком. Который, с одной стороны, не привык обсуждать приказы, а с другой – понимал, что, пока ядерное оружие находится на вооружении, оно требует совершенствования и проверки испытаниями. К тому же американцев было необходимо догнать по его эффективному количеству. И он, как министр атомной отрасли, должен был обеспечить этот показатель во что бы то ни стало.
Уже на старости лет он так формулировал свою позицию в этом вопросе: «Я всегда верил в мир и всегда на него работал. А то, что будет мир на свете, окончательно понял, когда испытали мы «кузькину мать» – 58‐мегатонную водородную бомбу на Новой Земле. Она была сделана на сто мегатонн. Это в десять тысяч раз больше, чем получила Хиросима. Но сразу было ясно, что такую бомбу негде испытать. Ее ополовинили. После испытаний стало ясно – не напрасно… А ведь академик Харитон в Арзамасе-16 уже думал над бомбой в 1000 мегатонн. С военной точки зрения, она была абсолютно бессмысленной, бесполезной. Но если бы я получил приказ, я бы, конечно, ее сделал» [74. С. 6].
Здесь необходимо внести коррективу в это воспоминание Ефима Павловича. Юлий Борисович Харитон ни над какой 1000‐мегатонной бомбой, конечно, не «думал». Он, как и Славский, обязан был бы выполнить приказ сверху, но сам подобных глупостей никогда не задумывал.
В 1962‐м разразился Карибский кризис, когда мир подвис на нитках телефонных разговоров между Никитой Хрущёвым и Джоном Кеннеди. Испытанный с обеих сторон шок от близости обмена ядерными ударами, привел к московскому договору 1963 года о запрете испытаний атомных зарядов в воздухе, под водой и в космосе, а затем и к политике «разрядки напряженности» – уже при Брежневе.
В стране же победившего социализма социальное напряжение и недовольство политикой «Никиты-фокусника» нарастало. Восьмого декабря 1959 года Н.С. Хрущёв написал известную «Записку о военной реформе», направив ее членам президиума и кандидатам в члены президиума ЦК КПСС. В ней, в частности, говорилось:
«…Мне думается, что следовало бы сейчас пойти на дальнейшее сокращение вооружений в нашей стране, даже без условий о взаимности со стороны других государств, и на значительное сокращение личного состава вооруженных сил. Я считаю, что можно было бы сократить, может быть, на миллион, на полтора миллиона человек… это имело бы очень большое положительное влияние на международную обстановку, и наш престиж невероятно вырос бы в глазах всех народов. (…)
Наши идеологические споры с капиталистическим миром будут решаться не путем войны, а путем экономического соревнования. Держать такую большую армию – значит понижать наш экономический потенциал… Я уверен, что это было бы очень сильным, потрясающим шагом… дает нам большие политические, моральные и экономические выгоды» [18].
И уже 15 января 1960 года Верховный Совет СССР без всякого обсуждения утвердил закон «О новом значительном сокращении Вооруженных Сил СССР». Из армии и флота должны были уволить до 1 миллиона 300 тысяч солдат и офицеров – более трети от общей численности вооруженных сил. Реформу прозвали «хрущевским армейским погромом». Более всего пострадали летчики и сухопутные войска: Никита Сергеевич считал, что баллистические ракеты с ядерными боеголовками делают все остальные роды войск «вспомогательными». «Думаю, что сейчас было бы неразумным иметь атомные и водородные бомбы, ракеты и в то же время держать большую армию», – писал он в процитированной выше записке. «Реформатора» еле удалось убедить от предложенного им перевода армии на территориальную систему – «милицейские силы», в которых граждане стали бы служить «без отрыва от производства».
Судорожные метания Хрущёва в области вооружения-разоружения отзывались и на Минсредмаше. Порой весьма причудливыми историями, которые был вынужден расхлебывать Славский годы спустя. В один из воскресных дней 1956 года в Кремлёв (так с 1954 года назвался будущий Арзамас-16) его директору Б.Г. Музрукову пришел приказ от Хрущева срочно подготовить к отправке внеплановое «изделие» РДС-4, именуемое также «Татьяной», и загрузить в самолет, который скоро приземлится на саровском аэродроме.
Музруков немедленно затребовал заместителя по режиму объекта Юрия Хабарова. Тот рыбачил в 25 километрах за «зоной», но через два часа его отыскали и доставили в директорский кабинет.
Он доложил, что именно таких готовых «изделий» нет, но можно попробовать собрать бомбу из запасных узлов и блоков.
Так и сделали, аккуратно записав внеплановую «Татьяну» в журнал. Внезапно, как и предыдущее странное распоряжение, из Москвы поступил «отбой» – РДС-4 осталась на складе. Как позже предположил сам Хабаров, рассказывая эту историю, запрос «был связан с угрозами Египту со стороны Англии, Франции и Израиля». Очевидно, Хрущёв решил «припугнуть» Запад. А потом передумал.
Странная история вскоре забылась, однако имела нежданное продолжение. Десятилетие спустя, в 1964‐м, очередная комиссия обнаружила на складе Арзамаса-16… неучтенную атомную бомбу. В ЦК поднялась настоящая паника. Иван Сербин, заведующий «оборонкой», позвонил Славскому, требуя срочно разобраться с ЧП. Ефим Павлович через Музрукова вызвал Хабарова в Москву и, выслушав объяснение, поехал вместе с ним к Сербину. Назревавший скандал был «обнулен». В возможности подобных «чудачеств» со стороны Никиты Сергеевича никто не сомневался. А дни его на посту первого секретаря ЦК КПСС были уже сочтены.
За год до смещения Хрущева Славский из-за очередной его причуды поменял на два года (1963–1965) свою должность, став из министра МСМ председателем Государственного производственного комитета по среднему машиностроению. Но суть и задачи «Средней Маши» и Ефима Павловича на этой должности оставались прежними. Кстати, на первый взгляд удивительно, что Минсредмаш в конце 1950‐х избежал участи других министерств, у которых известной хрущёвской реформой поломали «хребты» вертикального управления, распределив их между территориальными совнархозами. Но это лишь на первый взгляд. Атомная отрасль изначально была выстроена под строгую властную вертикаль. Несмотря на развитие со временем «гражданских приложений», главная – военная – задача всегда довлела. А ее невозможно было решать по отдельности местным руководством. К тому же все предприятия, КБ и институты МСМ были «перевязаны» взаимными научно-промышленными связями, которые координировались через «центр принятия решений» на Ордынке. Остановка или даже временные сбои этой отлаженной системы грозили слишком серьезными последствиями. И Никита Сергеевич, при всем своем реформаторском зуде, это хорошо понимал. И разумно побаивался «трогать». Как до поры и следующее руководство страны.
Антихрущёвский переворот, случившийся в октябре 1964‐го, атомную отрасль никак не затронул. «Непоколебимого» Славского при очередной смене власти в стране никто и не подумал «двигать». Ефим Павлович не был чьим-то ставленником, в политику не лез – не только из-за осторожности, но и по глубокому внутреннему отвращению к интригам. К высшей власти не рвался, а дело свое знал. В общем, был человеком настолько на своем месте, что после смерти Курчатова стал как бы живым олицетворением всей советской атомной отрасли – от ее героического зарождения до многообещающих перспектив.
Рассчитывать при этом на прижизненную славу Славскому, несмотря на свою фамилию, не приходилось: подобно Сергею Королёву он оставался строго секретной персоной. Для Запада это, впрочем, давно было секретом Полишинеля. Ефим Павлович как-то принес Хрущёву вырезку из американской газеты, где его фамилия прямо называлась в качестве руководителя советской ядерной программы и сподвижника Игоря Курчатова. Спросил: не пора ли перестать играть в молчанку? Никита Сергеевич предложение отверг: мол, не будем подтверждать действенность их разведки. Ефим Павлович не особо и настаивал: его девизом всегда была строка из стихотворения Маяковского: «Сочтемся славою – ведь мы свои же люди, – пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм». Главное – чтобы дело делалось…
Впрочем, особое положение Средмаша обязывало находить подходы и выстраивать мосты доверия и взаимопонимания между большой наукой, инженерным корпусом, военными и высшим государственно-партийным руководством. Славский со временем научился разговаривать и правильно вести дело не только со строптивыми учеными, но и с «многозвездными» генералами, функционерами из ЦК партии, членами Политбюро. Сдерживая свой «будённовский» нрав, Ефим Павлович умел был «политичным» и обходительным, когда это надо было для отрасли.
В 1961 году состоялось совещание в Кремле на тему ядерного будущего страны, на которое пригласили Славского, Харитона, Забабахина, Сахарова и нескольких конструкторов СБЧ – специальных боевых частей. Рассказывает участвовавший в этом совещании начальник лаборатории ВНИИА (Всесоюзный научно-исследовательский институт автоматики им. Н.Л. Духова) Александр Белоносов:
«Затем Н.С. Хрущёв предоставил слово Е.П. Славскому. В своей 10‐минутной речи Е.П. Славский рассказал о работе Минсредмаша, о становлении отрасли, о том, какую большую помощь и поддержку отрасли оказывает Н.С. Хрущёв и что вообще, как отрасль, Минсредмаш сформировался благодаря Н.С. Хрущёву. Видно было, что слова Е.П. Славского доставляют Н.С. Хрущёву большое удовлетворение!» [33. С.176].
Можно ли такие эпизоды назвать «подхалимажем» Ефима Павловича? Думается, что скорее «политесом», притом что у атомщиков (в отличие от «армейских», аграриев, да и многих других профессиональных страт советского общества) действительно не было серьезных претензий к Никите Сергеевичу.
Славский, как ни крути, был человеком с «прямым позвоночником», не имевшим специального чиновного таланта изгибаться перед начальством. Чувствуя, что отрасль «на коне» в глазах государственного руководства, Ефим Павлович мог себе позволить и довольно дерзкие шутки. Так, в 1962‐м он прозрачно подшутил над самим «Никитой-кукурузником». Вспоминает один из разработчиков первых ядерных зарядов, сотрудник лаборатории Е.И. Забабахина в КБ-11, впоследствии доктор технических наук, лауреат Ленинской премии Борис Дмитриевич Бондаренко:
«При мне и при всем честном народе Славского одернул Никита Сергеевич Хрущёв. Происходило это на приеме в Кремле в марте 1962 года по случаю завершения большой серии испытаний на Новой Земле и на Семипалатинском полигоне. После официальной части пригласили всех участников отобедать здесь же рядом, в банкетном зале. Так вот, среди прочих выступавших вышел с речью и тостом наш министр Славский. Начал он свою речь буквально такими словами (мы с Юрой Трутневым сидели рядом за столом напротив Хрущёва, так что все хорошо было видно и слышно): «Вы, Никита Сергеевич, у нас самый крупный специалист! – и после паузы: – В сельском хозяйстве!» Никита после этих слов широко открыл глаза и сказал: «Ладно, хватит, Ефим, садись на место» [37].
Хрущёв, в свою очередь подшучивая над Славским, звал его иногда почему-то «Юхымом». И не забывал добавлять, что это он сделал Юхыма министром. Позже, на пенсии, отвечая на вопрос корреспондента, с кем легче из высшего советского руководства ему было работать, Ефим Павлович говорил так: «Легче всего было с Брежневым. Тот ни во что не вмешивался, да и мы развернулись уже вовсю, никаких руководящих указаний не требовалось. Сложно было с Хрущёвым – неоднозначный, яркий человек, но без намека на внутреннюю культуру. Да и ситуация была куда сложнее, чем при Брежневе: атомный порог повышался, надо было любой ценой выходить на паритет» [75. С. 377].
Несмотря на растущий год от года авторитет Славского, его отношения с властями были далеки от идиллии. Особенно непросто складывались они с министром обороны маршалом Дмитрием Устиновым. Два самых мощных и закрытых ведомства – военное и атомное – не только тесно взаимодействовали, но в определенной степени конкурировали за приоритетное финансирование проектов. Притом что первое часто выступало заказчиком и приемщиком изделий второго. И хотя с прежним главой оборонного ведомства маршалом Родионом Малиновским Ефиму Павловичу было проще, но «нюансы» в отношениях Минсредмаша с Минобороны были всегда. Вместе с определенной «ревностью».
Продолжает вспоминать бывший тогда сотрудником КБ-11 Борис Бондаренко:
«Как-то я руководил одним из испытаний ядерных зарядов на Семипалатинском ядерном полигоне. Обычно после испытания руководитель докладывает по ВЧ-связи из своего кабинета о предварительных результатах министру, заместителю министра и начальнику главка. Кроме того, по прошествии 1–2 суток руководителем составляется и подписывается шифротелеграмма в адрес министра МСМ и министра обороны об окончательных результатах испытаний и о фактической безопасности их проведения.
Так вот, по молодости лет я, кроме доклада об успешных результатах испытания «своего» заряда, в этой телеграмме сделал нелестный отзыв об аналогичном заряде наших «конкурентов» из Снежинска и написал о нецелесообразности испытания этого заряда, который тоже уже был на полигоне.
Получив критический отзыв о ядерном заряде, разрабатываемом в Снежинске, а он также готовился к передаче на вооружение, министр обороны Р. Малиновский позвонил министру МСМ Е. Славскому и, видимо, сказал: «Что же вы нам поставляете такие неперспективные заряды?» Очевидно, это было не очень приятно Славскому.
Когда я приехал в Москву с Семипалатинского полигона, полагалось лично докладывать министру о результатах испытания. Но я-то не подозревал о «неприятном» разговоре между министрами.
Ефим Павлович встретил меня в своем кабинете с улыбкой, встал из-за стола, поздоровался за руку. Потом мы сели за стол. Он – на свое место, а я – сбоку. Дальше происходил разговор примерно, как в кинофильме «Чапаев». Он сказал: «Ты приходи ко мне всегда запросто с любым вопросом. Мы разберемся. Я пью чай – садись чай пить. Я обедаю – садись обедать. Но зачем же ты Малиновскому о наших делах пишешь? Пришел бы ко мне, рассказал, а то Малиновскому, при чем тут Малиновский?» Далее секретарь, Нина, подала чай, и разговор уже продолжался по существу. Расстались друзьями, но этот случай я надолго запомнил» [37].
Со временем прямота Славского вместе с известным его авторитаризмом, перекрывая выработанный с годами политес, начала играть отрицательную роль в «раскладах» на высшем управленческом уровне.
Борис Брохович отмечал: «Славский жалуется: большинство решений идет через ЦК и ВПК и решения не согласовываются с ним и поэтому часто не могут быть выполнены и не выполняются. На вопрос Семенова, почему так получается, отвечает: «Меня не приглашали, со мной не советовались, я не знаю». По его же свидетельству, «Устинов критиковал Славского, говоря: «Не тем чем надо занимается, не обновлением комбината, а он занимается добычей золота, выпуском удобрений, распыляется, не сосредоточен». У Славского плохие помощники, вот, например, Антропов П.Я. – бывший министр геологии, он не работает, а только пишет кляузы на теперешнее руководство в ЦК и Совмин, что они неправильно работают» [41. С. 69].
Кляузы – анонимные – регулярно поступали в ЦК и на самого Ефима Павловича. Но касались они чаще всего такой ерунды, что тут же шли в урну. Например, охоты с руководителями среднеазиатских республик, где Славский строил новые города. Когда однажды такой «сигнал» передали Брежневу, тот, и сам любивший широко поохотиться, велел больше не беспокоить его подобными глупостями.
Впрочем, Леонид Ильич к концу своего правления предпочитал не беспокоиться и гораздо более важными вопросами.
Один из создателей ядерных зарядов, специалист в области физики взрыва и высоких плотностей энергии, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии академик Борис Литвинов в своих воспоминаниях приводит весьма примечательную сценку на совещании с участием Брежнева, Славского и замначальника Генштаба ВС СССР маршала Сергея Ахромеева в конце 1970‐х: «Ахромеев назвал вопрос повестки дня: «Оснащение Советской Армии новым видом артиллерийских ядерных боеприпасов» и докладчика: «Маршал Устинов». Устинов кратко доложил суть дела. Ахромеев спросил, как видно, для формы: «Будут вопросы или высказывания?» Кто-то из генералов поторопился сказать: «Какие тут вопросы или высказывания, и так все ясно».
Славский поднялся и сказал, что он хочет выступить по этому вопросу. Среди генералов возникло какое-то замешательство, они стали шушукаться друг с другом, шум в зале усилился. Брежнев поднял голову, как-то беспомощно огляделся и спросил недовольным голосом Ахромеева: «Что такое? Что такое?» «Это министр Славский что-то хочет сказать». – «А почему Славский?» – снова спросил Брежнев. Ахромеев негромко стал что-то говорить. Наконец Брежнев сказал: «Ну пусть. Говорите. Только покороче». Славский громко, четко и коротко сказал, что он не согласен с Устиновым: во-первых, новый боеприпас дорог, а во-вторых, его ни в коем случае нельзя доверять ни командиру дивизии, ни тем более командиру полка. «Ядерное оружие, как бы его ни называли, – сказал Ефим Павлович, – остается ядерным оружием, и ответственность за него нельзя перекладывать на людей, которые в боевых условиях могут оказаться не в состоянии обеспечить требуемую степень обращения с ядерным оружием».
Далее, по словам Литвинова, Брежнев без всяких обсуждений утвердил предложение Устинова – Ахромеева и с облегчением, тяжело поднявшись, покинул докучливое мероприятие.
«Славский поднялся, махнул рукой и пошел из зала, – продолжает Литвинов. – Уже в коридоре к нам подошел министр машиностроения Бахирев и сказал: «Зря ты, Ефим, выступил, тут уже все решили без тебя». – «Нет, не зря, – ответил Славский, – пусть знают, что есть и другие мнения, и пусть знают, какую ответственность они принимают за свои решения» [89. С. 159–160].
Так что политес политесом, но в принципиальных вопросах Ефим Павлович никогда не тушевался и высказывал свою точку зрения в глаза, невзирая на лица. Он-то сам привык отвечать за свои слова и решения.
Непонимание и скрытое раздражение этим «особым», «засидевшимся» Славским вместе с его атомным «государством в государстве» постепенно, но неуклонно нарастало в «верхах». И если Андропов Славскому симпатизировал, Брежнев и Суслов были скорее нейтральны, то, скажем, Косыгин относился с явным неудовольствием к финансово-хозяйственной обособленности Минсредмаша. Периодически «мутил воду» Устинов, желавший сосредоточить в своих руках все руководство армией и ВПК. Он как член Политбюро часто продавливал свои субъективные решения вопреки мнению и министра обороны Гречко, и главы Минсредмаша Славского. Как с «нейтронными снарядами». Ефим Павлович выступал против их массового производства: очень дорого и малоэффективно с военной точки зрения, что подтвердили последующие испытания. Но Дмитрий Федорович Устинов настоял на своем и впоследствии эти снаряды пришлось также массово и затратно утилизировать.
До какого-то времени у Славского было немало «симпатизантов» и даже друзей среди министров, членов ЦК, руководства Госплана и ВПК. Например, тот же Петр Фадеевич Ломако, который на министерских и других руководящих постах государства (зампред Совмина СССР, председатель Госплана и др.) был более 46 лет – с 1940 по 1986 год, – за что попал даже в Книгу рекордов Гиннесса. Или отвечавший в ЦК за «оборонку» Яков Петрович Рябов. Но эти сторонники Ефима Павловича даже «суммарно» решали далеко не все в «играх» на Старой площади и в Кремле. К тому же этих людей «старой закалки» (а уж тем более сталинской) становилось во властных коридорах все меньше и меньше.
С некоторыми же из будущих «перспективных товарищей» Славский имел давнюю и взаимную неприязнь. Речь конкретно о Михаиле Горбачёве.
Вячеслав Кротков, бывший в 1960–1970‐х годах директором Горно-химического рудоуправления «атомного города» Лермонтова в Ставрополье, в своих мемуарах повествует о знаковой ссоре Ефима Павловича с Михаилом Сергеевичем – тогда первым секретарем Ставропольского крайкома КПСС. Конфликт возник вокруг строительства в составе ГХР в Лермонтове завода по переработке безотходным способом апатитового концентрата с Кольского полуострова с превращением его в минеральные удобрения и строительный гипс. Несмотря на «добро», полученное Славским на эту стройку в Политбюро, крайком уперся, запрещая строительство, поскольку-де не согласовали это сперва с местными партийцами. По этому поводу была устроена и личная встреча Славского и Горбачёва. Напряженный разговор закончился враждебным разъездом без прощания. Став спустя годы генсеком, Михаил Сергеевич припомнил это Ефиму Павловичу.
Историк атомной отрасли Геннадий Понятнов рассказал автору этой книги и гораздо более поздний эпизод противостояния Славского Горбачёву. Когда в 1985 году вышло печально памятное постановление ЦК о борьбе с пьянством, Славский, по словам Понятнова, отреагировал резко: «Это что же, у меня в санаториях люди, чтобы выпить, должны будут где-то за забором с бутылкой ховаться?» И запретил изымать спиртное из прейскуранта санаторных буфетов. Эта «дерзость» стала известна Горбач ёву, усилив его антипатию к Славскому.
По свидетельству Понятнова, зуб на Славского был и у Егора Лигачёва, когда его в бытность секретарем Томского обкома при поездке в секретный атомный город Томск-7 не пустили на секретное производство, как он ни рвался туда.
Поздняя кичливая советская «партноменклатура» таких унижений не забывала. Оба этих партийных функционера ждали лишь подходящего момента, чтобы убрать сталинского «зубра» с его министерского поста.
Но не будем забегать вперед.
Одним из любимых начинаний-направлений Славского в Минсредмаше стали так называемые мирные ядерные взрывы. Они были заветной мечтой Курчатова, сформулировавшего незадолго до своей смерти знаменитый лозунг: «Пусть атом будет рабочим, а не солдатом». Ефим Павлович безусловно поддерживал проекты своего друга. За исключением разве что управляемого «энергетического» термояда, в который не очень верил и лишь вынужденно терпел.
Ещё 16 мая 1950 года вышло постановление Совета Министров СССР 2030—788сс/оп за подписью Сталина «О научно-исследовательских, проектных и экспериментальных работах по использованию атомной энергии для мирных целей». В нем, в частности, было поручение изучить «возможности применения атомной энергии для взрывных работ». Расчетно-теоретические характеристики атомных взрывов под землей и технико-экономическую проработку такого способа поручалось провести в КБ-11 Юлию Харитону и Давиду Франк-Каменецкому.
В Сарове тогда далеко не все ядерщики отнеслись к этой идее с энтузиазмом. Некоторым тогда (да и позже) казалось дикой и опасной идея рыть котлованы, взрывая маленькие атомные бомбы на своей земле – пусть и на глубине. Отметим, что и до сих пор отношение к этой программе «мирного атома» у разных специалистов и ученых неоднозначное. Некоторые даже склонны лично обвинять Ефима Славского в «продавливании» проекта, в результате которого страна подверглась «массовой ядерной бомбардировке в мирное время».
Конечно, этот проект, кроме технического рационализма (ядерная «взрывчатка» при масштабных взрывных работах была в сто раз дешевле обычной «химической»), отдавал большевистским романтизмом «преобразования природы» в духе лозунга «течет вода Кубань-реки, куда велят большевики». Только в новейшей «атомной одежке». Но боевому, «будённовскому» характеру Славского он импонировал.
Планы и надежды, которые связывали с мирными ядерными взрывами, были самыми фантастическими. Кроме применений, лежащих на поверхности: добыча руды, строительство каналов, плотин, водохранилищ, атомщики мечтали об управлении движением астероидов с превращением их в спутники планет направленными взрывами в космосе, создании «взрыволёта» – космического корабля, разгоняющегося энергией взрывов. Об использовании термоядерной энергии для сверхдальней космической связи, с помощью которой можно донести сигналы человечества до внеземных цивилизаций. Ну а на Земле собирались создавать искусственные геотермальные источники, выпрямлять русла рек, управлять погодой…
«Всё может атом!» – этот слоган обретал все большую популярность, становясь новым технотронным мифом: с одной стороны, пугающим в образе ядерной войны, с другой – вселяющим самые радужные надежды.
Характерен в этом смысле эпизод из воспоминаний А.Д. Сахарова: «Во время одной из последних наших встреч, когда я еще не был «отщепенцем», Славский сказал: —Андрей Дмитриевич, вас беспокоит военное применение ядерного оружия. Посвятите свою изобретательность мирным применениям ядерных взрывов. Какое это огромное, благородное поле деятельности на благо людям. Один Удокан чего стоит! А прокладка каналов, строительство гигантских плотин, которые изменят лицо Земли?» [113. С. 179].
К слову, сам будущий академик-диссидент в то время был еще полон энтузиазма в этом направлении, и Славский не зря обращался именно к нему.
Кроме «хозяйственной романтики», как водится, присутствовало и соревнование двух систем. В США в 1957 году стартовал проект «Плаушер», который у нас именовали «Операция Лемех» (plowshare – «лемех» – главная «копательная» часть плуга. –
Но эти обстоятельства, ставшие известными в СССР, не испугали ни ученых-атомщиков, ни власти. Правда, аналогичная американской программа стартовала у нас лишь в 1965‐м. Но зато как гораздо более масштабная и продуманная. К тому времени в Кремлёве (Сарове) и НИИ-1011 – будущем ВНИИ технической физики имени академика Е. Забабахина (Снежинск), были разработаны гораздо более «чистые», чем в США – ядерные заряды, в которых сгорало около 94 % (против 70 % у американцев) осколков ядерного деления. Соответственно, радионуклидов в атмосферу выбрасывалось гораздо меньше. Разумеется, более совершенные технологии не равнялись «безопасным», что по отношению к любым проектам, связанным с использованием энергии атомных ядер вообще оксюморон.
В 1959‐м Славский инициировал в средмашевском институте ПромНИИпроект практические исследования применения ядерных взрывов для решения разных народно-хозяйственных задач. Энергией министра возникла мощная научная кооперация с Институтом физики Земли АН СССР, Институтом прикладной геофизики Главупра Гидрометеорологической службы, ВНИИ приборостроения и ВНИИ экспериментальной физики.
Изучались возможности созидательного применения всех физических факторов, сопровождающих подземные ядерные взрывы. Например, электромагнитный импульс способен в мелкопористых породах увеличить подвижность
Самого Ефима Павловича буквально заворожила последняя перспектива: по характеру отражения подземной ударной волны, проходящей на тысячи километров через толщи земли, составить «портрет» земных глубин. Чтобы искать полезные ископаемые не наобум Лазаря, а по «атомной наводке».
Тем временем 11 октября 1961 года на Семипалатинском полигоне состоялись исторические «ядерные испытания № 117» – впервые был отработан подземный атомный взрыв. В штольню В-1 длиной 380 метров в низкогорном массиве Дегелен на глубину 125 метров заложили ядерный заряд в 1 килотонну. Саму штольню «закупорили», а вокруг нее в скальном массиве соорудили три «участка забивки», призванные не допустить выхода продуктов распада на поверхность.
По воспоминаниям участников испытания, во время взрыва гора «как будто тяжело вздохнула», но не разрушилась. Радиоактивного выброса не произошло.
Ефим Павлович, которому немедленно доложили об успешном испытании, был очень рад: успех открывал дорогу не только безопасным военным, но и народно-хозяйственным взрывам, получившим смешную аббревиатуру МЯВ (мирные ядерные взрывы).
В это время, с 1958 года, в Кремлёве по инициативе одного из создателей водородной бомбы будущего академика Юрия Трутнева шла разработка пионерной технологии «термоядерного зажигания», в которой имплозия приближалась к идеальной симметрии. В 1962 году эта задача была решена, что сыграло важную роль и для мирных взрывов, и для создания новых перспективных боевых зарядов. В 1964–1965 годах по этой технологии саровцы изготовили первый промышленный заряд вообще без делящихся материалов в термоядерном узле. Его авторами кроме Ю.А. Трутнева стали В.С. Лебедев, В.Н. Мохов, В.С. Пинаев. Это было значительным научно-техническим достижением. Несколько испытаний подземных – уже чисто «мирных бомб» – в Семипалатинске и на Новой Земле открывали дорогу для начала промышленных взрывных работ.
Московский договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, под водой и в космосе, подписанный 5 августа 1963 года, «отрубил» все космические «мирноатомные» мечты советских ученых, но предельно актуализировал взрывы в единственно не запрещенной среде – под землей. Здесь настойчивость Славского и военных, которым нужны были регулярные ядерные испытания, сошлись, что называется, в одну точку. И в 1964‐м ЦК КПСС и Совмин СССР утверждает секретную программу «Ядерные взрывы для народного хозяйства», получившую кодовое название «программа № 7». К участию в ней были привлечены специалисты из почти 130 всесоюзных институтов. Руководителем программы назначили главного конструктора по разработке ядерных боеприпасов в КБ-1011 (Снежинск), лауреата Сталинской премии, дважды кавалера ордена Ленина, доктора технических наук Александра Захаренкова, ставшего позже замминистра МСМ.
В программу были включены направления: глубинное сейсмическое зондирование земной коры (ГСЗ) с целью поиска структур, перспективных для разведки полезных ископаемых; образование искусственных водоемов в засушливых районах; создание хранилищ в массивах каменной соли; перекрытие скважин аварийных газовых фонтанов; захоронение в глубокие геологические формации биологически опасных промстоков; захоронение жидких токсичных отходов, дробление руды, создание траншеи-выемки в аллювиальных грунтах и некоторые другие.
Для начала требовался яркий, масштабный и, само собой, успешный «взрывной проект» с «рекламным эффектом». Сейчас уже трудно установить, кто первым предложил создать искусственное озеро в Казахстане путем ядерного взрыва с выбросом породы, но Славский немедленно загорелся этой идеей.
Подготовка эксперимента выдалась непростой. Осенью 1964 года для его проведения была создана Госкомиссия под председательством начальника Пятого Главного управления Минсредмаша Георгия Цыркова. Научным руководителем назначили Давида Фишмана из ВНИИЭФ, за подрыв заряда отвечал начальник отделения ядерных испытаний КБ-11, лауреат Государственной премии Иван Турчин.
Министерскими «полюбовными» согласованиями дело не ограничилось. Вырабатывать общие подходы пришлось с военными и гражданскими метеорологами, а также с полигонными спецами по радиации.
Прогноз последствий кратко- и долгосрочного влияния радиационного воздействия самого взрыва и нового водоема на биоту и людей сильно разнился у специалистов разных ведомств. А повторять отрицательный опыт американцев с кратером Седан никто не хотел. Представители Института прикладной геофизики Госкомгидромета СССР, ЦНИИ 12-го Главного управления Минобороны СССР и отдела изучения радиоактивного загрязнения при ядерных испытаниях Семипалатинского полигона никак не могли прийти к общему знаменателю по допустимым границам радиационных выбросов и последующему заражению почвы вокруг будущего озера. На совещаниях доходило до крика с призывами отменить опасный эксперимент. Председательствующему Ефиму Павловичу приходилось использовать, с одной стороны, все свои дипломатические способности, а с другой – властный авторитет. Как всегда, он брал ответственность на себя, чем обезоруживал оппонентов. В итоге согласие было выработано.
Накануне взрыва, на старый Новый год 14 января 1965 года в казахскую морозную степь выехала представительная делегация, в которой кроме средмашевцев во главе с Ефимом Славским присутствовали: замминистра здравоохранения и руководитель Службы радиационной безопасности страны Аветик Бурназян, ведущий научный сотрудник Института прикладной геофизики Гидрометеослужбы СССР (будущий председатель Госкомгидромета СССР) Юрий Израэль, а также секретарь Семипалатинского обкома КПСС Михаил Карпенко со свитой помощников. Ефим Павлович пригласил и киногруппу из «Центрнаучфильма», которая сняла все этапы эксперимента, сделав документальный фильм.
Полустепь-полупустыня между Семипалатинском и Курчатовом в границах Семипалатинского ядерного полигона, именовавшаяся «урочищем Балапан», была неприютным местом: сухой и удушливо жаркой летом, холодной и ветреной зимой. Здешняя речка Чаган – приток Иртыша – в середине лета часто пересыхала: ни скот напоить, ни растения полить. Идея заключалась в создании непересыхающего большого водоема. При удаче эксперимент предполагалось масштабировать на весь Казахстан, «обводнив» сухие степи 40 новыми озерами, созданными термоядерными взрывами. Программа сегодня, прямо скажем, завиральная, если не сумасшедшая!
Взрывное устройство мощностью 170 килотонн заложили в пойме реки Чаган на глубине 178 метров. Израэль, суммировав множество природных факторов, рассчитал дату и конкретное время подрыва. Ядерный заряд был взорван 15 января 1965 года. Из-под промерзшей земли вырвалось, растопив снег и лед, облако раскаленных газов, которое поднялось на высоту пяти километров. Десять с лишним миллионов тонн грунта взлетели в небо и опали вниз. На земле образовалась воронка диаметром 430 и глубиной 100 метров.
Как вспоминал Иван Турчин, «была снежная зима, стояли сильные морозы, мы находились в степи в юртах. В одной из них собирали заряд. Опытов проведения таких работ в скважине, да еще в соленой воде, не было. Боялись коррозии корпуса заряда. Но такого красивого зрелища от ядерного взрыва, как при взрыве на выброс в урочище Балапан, я ранее не видел. Вырвался пылевой столб, покрытый паром, с прорывами яркого пламени, сияющий всеми цветами радуги. Вверх на большую высоту взлетели куски гранита весом в десятки тонн. Затем образовалось некое подобие гриба, поднимающегося вверх и сносимого ветром. Обломки скальных пород и земля перекрыли русло реки Чаган» [90. С. 35].
Расчет Израэля оказался исключительно удачен: пылевое облако разделилось на три части, которые разнесло на разных высотах в разные стороны света. Таким образом не возникло общего плотного атмосферного образования, насыщенного радиацией, которое полетело бы, выпадая на землю осадками, в одном направлении, как тот же ВУРС в Челябинске-40. То есть заражение окрестностей (вопреки «обвинительным» публикациям по этой теме, стартовавшим в «перестройку») оказалось минимальным.
Через две недели, когда прошла первая радиация в эпицентре, образовавшуюся гигантскую воронку осмотрели и измерили по всем параметрам. Спекшаяся от взрыва почва создала «гидроизоляцию» – в кратере было сухо. Остаточное излучение оценивалось как приемлемое и «таяло» по неделям. Строители из Иртышского стройуправления на специальных бульдозерах со свинцовой защитой (переоблучен никто не был), сменяясь, начали рыть в наваленном грунте канал, по которому вода речек Чаган и Аши-Су заполнили вырытый взрывом котлован.
Американцы, зафиксировавшие взрыв, попытались было предъявить претензии Москве за вынос радиоактивных веществ за пределы Советского Союза. Но поскольку никаких доказательств не было, вопрос скоро закрылся сам собой.
В начале апреля с началом весеннего паводка речная вода мощным водопадом через канал обрушилась вниз, заполняя искусственный водоем. Так в засушливой пустыне родилось новое озеро, емкостью порядка 20 млн кубометров, – с чистой голубой, прозрачной водой. Его, как и весь эксперимент, назвали «Чаган», а казахи стали именовать «Атом-Куль» – «Атомное озеро».
В мае, когда радиация в воде и в окрестностях озера упала до фоновых значений, на Чаган приехал Ефим Павлович Славский с сопровождающими. По воспоминаниям очевидцев, он радовался как ребенок этому достижению человеческого разума. Свою радость глава Минсредмаша воплотил сколь непосредственно, столь и знаково. Погода на полигоне стояла уже жаркая. Раздевшись догола (женщин вокруг не было), он бросился в озеро и… переплыл его! В этом был весь Славский: он безмерно доверял науке, сказавшей «можно». А с другой стороны, всегда шел первым. Несколько человек тут же последовали его примеру, правда, без столь длинных заплывов. Так или иначе, «реклама» проекту была сделана.
В 1960‐х и в начале 1970‐х в возле озера Чаган активно отдыхали – с купанием и рыбалкой – работники полигона из закрытого города Курчатовск и командированные на полигон. Никто не умер и не заболел – во всяком случае, никаких данных об этом нет. Рыба ловилась отличная – крупные сазаны. Некоторые, правда, замечали, что, мол, излишне крупные.
На берегу озера выросли вагончики опытной биостанции, где изучали воздействие остаточной радиации на флору и фауну озера: в него запустили 36 видов рыб, 27 видов моллюсков, 32 вида амфибий, 11 видов пресмыкающихся, 8 видов млекопитающих, 42 вида беспозвоночных и почти 150 видов растений из разных широт.
Прижились далеко не все, но некоторые живут до сих пор и, согласно местным байкам (которые множат с 1980‐х таблоиды, а следом – сетевые ресурсы), имеют неестественные размеры и поведение. Несмотря на множество проведенных на озере научных экспертиз, в том числе международных, которые не установили сколь-нибудь опасного радиационного фона ни в воде, ни на местности, Чаган получил дурную славу «самого радиационно-грязного озера в мире», «озера смерти», что, мягко говоря, сильно преувеличено. Казахстан внес урочище Балапан с озером Чаган в список местностей, особо пострадавших от ядерных испытаний. При этом местные жители продолжают поить из озера скотину, кое-кто и рыбачит…
Не будем пытаться поставить в этой книге какую-то окончательную «смысловую точку» по вопросу опасности-безопасности озера Чаган для человека. Несомненными, однако, представляются два суждения: 1) озеро и весь проект сильно ошельмовали, превратив в «ужастик»; 2) эксперимент с искусственным водоемом оказался все же не вполне удачным: в 1974 году работы здесь свернули и масштабировать проект не стали. Очевидно, что озеро Чаган в казахской степи осталось своеобразным историческим памятником, но так и не выполнило возлагавшихся на него надежд «преображения природы силой атома». Причины последнего, надо думать, были вескими.
Впрочем, «программа № 7» только набирала обороты, показав вскоре значимые результаты. В том числе безусловно блестящие.
Второй мирный ядерный взрыв – на этот раз
В ходе этого эксперимента, названного «Бутан», два термоядерных заряда заложили на глубине полутора километров недалеко друг от друга и взорвали с разницей около 2 миллисекунд. Скважины были герметизированы цементом, который закачивался через отверстия в стенках труб, на которых висели заряды.
«Сам заряд представлял собой цилиндрическую болванку высотой в два метра ярко-оранжевого цвета, – вспоминает ветеран атомной энергетики и промышленности доктор технических наук Николай Приходько, участвовавший в этом и других мирных взрывах по «программе № 7». – У бомбы была многоступенчатая система защиты от несанкционированной детонации. Даже если на ее упал бы самолет, взрыва не произошло» [132].
МЯВ часто «прикрывались» официальной версией военных учений или землетрясений. Например, после эксперимента «Бутан» в советской печати появилось сообщение: «В районе Сайгона произошло землетрясение, его толчки были слышны в районе города Салавата БАССР».
Поскольку в округе у людей иногда трескались частные ветхие дома, а особенно печки, то наготове уже стояли военные грузовики со стройматериалами и мастерами, которые оперативно устраняли частичные разрушения. Иной раз полностью обновляли дом за государственный счет, что, кстати, весьма нравилось местным жителям.
В «Бутане» первым делом подтвердилась полная безопасность взрывов. Был зафиксирован лишь небольшой, кратковременный «выхлоп» радиоактивных газов через устья скважин. В первые три часа максимальные показатели излучения на местности не превышали 20 мР/ч. После – и эта небольшая величина начала резко падать, дойдя через сутки до фоновых значений. Зато почти сразу выход нефти на месторождении вырос почти вдвое!
Получаемую там нефть постоянно мониторили на предмет радионуклидов – «черное золото» оставалось чистым. В 1980‐м Грачёвское месторождение «стимулировали» еще двумя взрывами. Без них оно было бы закрыто еще тогда как исчерпанное.
За башкирской успешной «стимуляцией» нефти «мирным атомом» в 1969 году последовал проект «Грифон» на новом Осинском нефтяном месторождении на юге Пермской области (ныне – края). Камуфлетный двойной взрыв мощностью по 7,6 килотонны каждого заряда был осуществлен на глубинах 1208 и 1212 метров и с расстоянием более километра между зарядами в водонасыщенной нижней части нефтяного пласта. Правда, в этом случае такого же триумфа, как в Башкирии, не вышло: выход нефти увеличился незначительно.
Тем не менее аналогичную ядерную «раскачку» нефтепромыслов во многих нефтегазоносных районах всего Союза провели в ходе проектов «Кама», «Гелий», «Ангара», «Бензол», «Ока», «Вятка», «Шексна», «Нева». Провели с разным успехом: рассчитать поведение нефти под землей не менее сложно, чем моделировать поведение больших воздушных масс. Но в целом – экономический эффект от мирного атома в «нефтянке» оказался весьма заметным.
Интенсивное освоение новых нефтяных и газовых скважин, развитие нефтеперерабатывающей и химической промышленности требовало сооружения подземных накопительных резервуаров. С 1970 года в течение 15 лет такие крупные подземные хранилища в массивах каменной соли были созданы камуфлетными МЯВ на Оренбургском, Астраханском, Карачаганакском газоконденсатных месторождениях.
Двумя мирными взрывами удалось захоронить в глубокие геологические формации биологически опасные, не поддающиеся очистке промышленные стоки нескольких химических предприятий.
А в 1979 году состоялся «предупреждающий» ядерный взрыв прямо в действующей шахте «Юный Коммунар» между Донецком и Енакиевом. Предупреждался выброс метана и угольной пыли, которыми эта шахта давно «славилась».
Славский следил за этим проектом под названием «Кливаж» особенно пристально – ведь речь шла о безопасности его земляков-шахтеров. Предварительно эвакуировав жителей поселка Юнком, маломощный заряд поместили в камеру в специально образованной выработке между угольными пластами. Камера была «экранирована» железобетонными стенами толщиной свыше 6 метров – никаких радиоактивных выбросов из нее зафиксировано не было. На следующий день в шахте в нескольких десятках метров от взрыва уже трудились горняки! Газоносность шахты «Юнком» в итоге была снижена почти в три раза. Правда, больше нигде такой способ не применялся. Видимо, «наверху» решили больше не рисковать.
В 1972-м и в 1984‐м на комбинате «Апатит» в Мурманской области ядерные взрывы успешно применили для дробления пластов руды в месторождении Куэльпорр в рамках проекта «Днепр».
Гораздо более проблематичным (и изначально спорным) стал амбициозный проект «Тайга», который в ЦК усиленно лоббировали руководители среднеазиатских республик. Серией «экскавационных» МЯВ предполагалось создание искусственного 100‐километрового канала между реками Печорой и Колвой в Пермском крае – чтобы спасти от обмеления Каспийское море. В марте 1971 года в Чердынском районе Пермской области неподалеку от селений Чусовское и Васюково были взорваны три ядерных заряда по 15 килотонн каждый. Образовался канал длиной 700 метров, шириной 340 и глубиной до 15 метров. Пылевой столб от взрыва поднявшись на высоту около двух километров, полетел облаком в сторону малонаселенных районов республики Коми, как и было задумано. Однако ветер, сменившись, подул на запад, принеся незначительные, но все же «ловленные» радиоактивные осадки на территорию Финляндии и Швеции. Те пожаловались в Вашингтон, который немедленно выкатил Москве протест о нарушении Московского договора 1963 года, запрещающего проведение МЯВ, если происходит радиоактивный перенос в сопредельные государства.
Это обстоятельство в сочетании с тем, что для реализации проекта требовалось провести еще более сотни подобных взрывов, а также в связи с начавшимся бурлением общественности против поворота северных рек, повлияло на свертывание проекта. «На память» от него осталось сильно зараженное радиацией озеро, в которое превратился со временем «вырытый» взрывами фрагмент канала. И этот печальный результат, увы, также следствие «атомного романтизма», одним из влиятельных адептов которого был Славский.
Самой экономически эффективной стала подпрограмма использования МЯВ для сейсмозондирования недр. Она стартовала в 1971 году по заказу Министерства геологии СССР и длилась дольше всех других направлений – вплоть до 1988 года. Ежегодно в ее рамках под землей взрывались от одного до пяти ядерных зарядов вдоль 14 сейсмических профилей на протяжении всего Союза. Глубины заложения зарядов варьировались от 400 метров до километра мощность – от 2,3 до 22 килотонн. Всего было произведено 39 одиночных взрывов. В результате получили трехмерную карту недр страны, что, по некоторым оценкам, позволило на порядки сократить количество геологоразведочных партий и их «полевое» время, сэкономив миллионы полновесных советских рублей. Несколько крупных месторождений различных полезных ископаемых были открыты по данным «атомной сейсморазведки».
Не обошлось, правда, и здесь без «оборотной стороны». При реализации первого же проекта по этой подпрограмме «Глобус-1» в Ивановской области 19 сентября 1971 года из-за некачественной герметизации ствола взрывной шахты из нее забил радиоактивный фонтан. Хотя его удалось быстро купировать и местное население не получило опасных доз радиации, всю площадку вместе с техникой после рекультивации земли пришлось сделать закрытой зоной.
Вторая, гораздо более серьезная ЧС случилась 24 августа 1978 года при взрыве «Кратон-3» в Якутии. Грубое нарушение технологии забивки скважины привело к выбросу радионуклидов на значительную высоту. «Грязное» облако из неразделенной смеси продуктов ядерного деления, нейтронной активации и плутония накрыло осадками экспедиционный поселок: 80 его обитателей получили серьезные дозы облучения. Уровень радиации в поселке во время прохождения облака превышал 200 Р/час. Моросящим дождем была заражена местность, погубив лиственничный лес на площади 100 гектаров. Кроме того, возник долгосрочный радиоактивный след на местности длиной около 2,5 километра – с его дезактивацией пришлось потом возиться десятилетиями.
На место аварии прилетели министр среднего машиностроения Славский с Бурназяном. Виновникам аварии досталось крепко.
Такова была цена небрежности и разгильдяйства, от которых невозможно на 100 % было застраховаться даже в такой жесткой системе, как Средмаш.
Впрочем, настоящей гордостью Ефима Павловича стало другое направление «программы № 7» – тушение с помощью МЯВ аварийных газовых фонтанов.
«Премьера» этого направления состоялось в Узбекистане, на Урта-Булакском газовом месторождении. Там 1 декабря 1963 года произошла крупнейшая в стране и на тот момент в мире авария.
Бурильщики попали в газовый пласт с сероводородом под аномальным давлением в 300 атмосфер. Газ, как из огромной бутыли с шипучкой, вырвался фонтаном наружу. Опрокинул буровую платформу и загорелся, поднявшись на высоту 120 метров.
Три года в этом адском пламени ежесуточно сгорало по 12 млн кубометров газа, что хватило бы на газовое снабжение всего Ленинграда или большей части Москвы. Подойти к огненному смерчу ближе чем на 300 метров было невозможно. Чудовищный факел, видимый даже из космоса, в течение всего этого времени пытались потушить самыми разными способами, но тщетно.
В соответствии с поручением Совмина СССР от 19 декабря 1965 года Минсредмаш и Мингео взялись за совместный проект ликвидации газового фонтана в Урта-Булак с помощью камуфлетного МЯВ. Славский поручил средмашевскому институту ПромНИИПроект составить научное обоснование и проект подземного взрыва. Председателем Госкомиссии стал главный конструктор ВНИИЭФ (Арзамас-16) генерал-лейтенант Евгений Негин.
Предстояла уникальная операция: требовалось под наклоном пробурить на глубину около полутора километров скважину диаметром 40 сантиметров, подходящую к газовому стволу. Трубы в этой скважине должны были идеально прилегать друг к другу, не нарушая прямой оси, – по ним к источнику огня предстояло спустить термоядерный заряд в 30 килотонн. Поскольку температура у нужной точки взрыва переваливала за 70 °C, для заряда пришлось разработать специальный охлаждающий кожух. Как положено, сперва все эти операции были отработаны на опытных стендах: Ефим Павлович лично следил за ходом испытаний.
Когда настал долгожданный «час Ч» – 30 сентября 1966 года, в узбекской степи у командного пункта в виду факела собралась внушительная команда многозвездных военных и штатских, из которых ростом и зычным командным голосом выделялся глава «Средней Маши». Справится ли укрощенная стихия ядерной энергии с неукротимой силой пылающего газа? Всех волновал этот вопрос. А для Ефима Павловича на кону стояла еще и репутация его министерства.
Пошел обратный отсчет, и ровно в 9.00 по Москве грянул подземный взрыв. Земля содрогнулась под ногами («как морская волна прошла», – вспоминали очевидцы). И… ничего не произошло: факел поколебался, но по-прежнему горел. Все жадно всматривались в продолжавшееся извержение огня. Уже начали раздаваться разочарованные реплики и вздохи.
Славский, прикрыв ладонью глаза от солнца, тоже внимательно смотрел, сохраняя суровое молчание. Но вот внутри факела как будто пробежала тень, языки на глазах начали разделяться, уходить в синеву, опускаться к земле… И вдруг исчезли совсем, будто их кто-то втянул обратно в преисподню, откуда они вышли. Через 22 секунды после взрыва вместо полыхающего факела из устья скажины валил белесый дым, да и тот вскоре рассеялся.
Все бросились обниматься, как после испытания первой атомной бомбы. Один седой, незнакомый Славскому узбек из свиты первого секретаря подошел к нему и, сняв тюбетейку, неожиданно молча поклонился, прижимая руку к сердцу. Ефим Павлович, улыбнувшись, приобнял пожилого аксакала: «Вот видишь, отец, что атом мирный может!»
А за спиной уже взлетали вертолеты с дозиметристами – необходимо было измерить фон над погашенной скважиной.
Позже с помощью МЯВ были успешно потушены аналогичные газовые фонтаны поменьше на узбекском месторождении Памук в 1968 году, Майском в Туркмении в 1972‐м и в том же году – в Крестищах на Украине. Экономия на тушении этих аварийных факелов была оценена более чем в 32 млн рублей в ценах тех лет. Атомная наука и промышленность сполна возвращала «долги» экономике страны.
Всего с 1965 по 1988 год на территории СССР было произведено 124 мирных ядерных подземных взрыва в Кемеровской, Иркутской, Ивановской областях, Красноярском крае, в Башкирии, Якутии, Коми, Калмыкии, Ханты-Мансийском автономном округе, Казахской и Узбекской ССР.
Да, не все они были удачными, в иных случаях возникали неприятные «издержки», но это свойственно любой сложной технологии. В которой нужно строго выдерживать техрегламенты, предельно ответственно подходя к каждому шагу. Как любое потенциально опасное научно-техническое новшество «программа № 7» была с моральной точки зрения дихотомична: неся в целом стране пользу и развитие, она в некоторых случаях оставляла раны – и земле, и людям. Означает ли это, что в таких случаях не нужно идти вперед, остановиться в развитии? Философы и моралисты дают разные ответы на этот вопрос. Но «Большой Ефим» не был ни тем ни другим. Он верил в созидательную силу науки. Кроме того, умел считать государственные деньги и смотреть при этом в перспективу.
Однако не все разделяли его увлеченность этим промышленным применением атомной энергии. Вспоминает уже цитировавшийся выше академик Борис Литвинов: «Однажды на НТС генерал Осин начал критиковать наше увлечение промышленными зарядами. Его поддержал Георгий Цырков, начальник главка в нашем министерстве. Высказался в том смысле, что уральцы, мол, неоправданно много отвлекается на эту тематику. Обычно Цырков хорошо чувствовал, предугадывал, о чем думает начальство, а тут попал впросак. Потому что вслед за ним, он еще даже не закончил, раздался рык Ефима Славского: «Когда генералы говорят глупости, я это еще понимаю. Но когда и наши руководители туда же – этого понять не могу. Люди пытаются раскрыть физику явлений. Даже я, полуобразованный, и то это понимаю. А вы не понимаете. Я думаю, что они еще мало ставят физических экспериментов и мало нулей получают. Пусть работают и пусть учатся извлекать пользу даже из своих нулей. И пусть им станет стыдно, если в конце концов не разберутся с этими самыми нулями…» [61].
В 1988 году, когда Славский уже был на пенсии, «программу № 7» тихо свернули. После Чернобыля в стране царила радиофобия и вообще шла «перестройка», в которой мирные атомные взрывы оказались лишними, как и многое другое. Для навязывания позднему СССР, а позже – РФ отказа от подземных взрывов на американские гранты было создано множество «экологических» фондов и НКО, которые все эти годы нагнетали разнообразные ужасы на тему «мирного атома». Но это уже другая история.
Министерству среднего машиностроения и лично его главе Ефиму Павловичу Славскому обязаны своим рождением многие новые прекрасные города, разбросанные по просторам всего бывшего Советского Союза. Одни возникали и росли в тайге, в потаенных лесах, другие – в степи, третьи – в предгорьях, четвертые – в пустыне.
Так в переводе на русский звучала песня, которую сочинил известный французский композитор Мишель Легран на слова поэта Жана Дрежака после посещения последним города Навои. Легран посвятил эту песню «молодежи мира» и спел в 1985 году на Всемирном фестивале молодежи в Москве.
Восхищение француза вполне разделяли все, кто посещал этот чудо-город посреди красноватых барханов песка. И само-собой – его горожане. Не зря Навои выдвигался на конкурс ЮНЕСКО: «Лучший новый город в поясе жаркого климата».
…Глубинная пустыня Кызылкум. Летом – испепеляющее солнце в ярко-синем безоблачном неба, зимой – пробирающий до костей мороз и выдувающий душу ветер. Песок, перемежающийся с растрескавшейся глиной, сухие колючки, солончаки…Большое искусство здесь просто выживать, не то что строить!
Славский впервые побывал в Кызылкуме через год после своего назначения министром. Сопровождавшие узбекские товарищи из республиканского ЦК важно рассказывали ему, что поселение на этом месте в долине Зарафшана очень древнее – оно известно с III века до нашей эры. «Поднималось», бывало, до одного из основных центров Бухарского ханства, а потом оскудевало до заштатного кишлака.
Вместе с министром эти рассказы слушал, нервно трогая свой большой нос, Зарап Зарапетян. Строитель и «командир», успешно добывавший до этого уран в Таджикистане в качестве начальника рудоправления № 11 ПГУ, он вскоре будет назначен директором комбината № 2 Министерства среднего машиностроения, переименованного потом в Горно-химический комбинат (ГХК) – и, наконец, в Навоийский горно-металлургический комбинат (НГМК).
Но этот гигант еще только предстояло здесь построить. Проект приказа уже был подписан главой Минсредмаша и лежал на согласовании в ЦК КПСС, о чем Зарапетян знал. Сжав скулы и щурясь от весеннего, но уже не на шутку пригревавшего солнца, будущий директор сурово осматривал неприглядные места предстоящего трудового подвига. Дружелюбно и чуть насмешливо на него поглядывал Ефим Павлович, словно молча спрашивал: «Справишься?»
Впрочем, Славский был в Зарапетяне уверен – знал его уже как неутомимого, ответственного работника и требовательного начальника – с характером, похожим на его собственный. Через десяток лет Зарапа Петросовича журналисты титулуют «начальником пустыни» и «урановым королем», власть же наградит орденом Ленина и званием Героя Соцтруда. А вскоре после этого по наветам ничтожных интриганов снимет с должности и после партийной «порки» доведет до инсульта…
Пока же, прибыв на маленькую станцию Кермине, в трех километрах от будущего города и комбината, они узрели заштатный узбекский кишлак с узкими кривыми улочками, орошаемыми крохотными арыками с мутной водой; потрескавшиеся глинобитные дома с облупившимися дуванами.
В одном из таких дворов дорогим высоким гостям был уже накрыт стол с пловом, дынями и армянским коньяком. И хотя прибывшие спешили осмотреть площадку и рудник – отказываться было никак нельзя. Нужно было хотя бы символические присесть за стол и притронуться к еде. Остальное потом с удовольствием доедят и допьют сами хозяева. Этот закон Средней Азии Славский тогда впервые узнал и потом в своих многочисленных поездках строго соблюдал, объясняя непонимающим коллегам.
Днем рождения города Навои считается 2 сентября 1958 года, когда был издан указ Президиума Верховного Совета Узбекской ССР «О преобразовании поселка городского типа Кермине Кермининского района Бухарской области в город областного подчинения». Имя великого узбекского поэта и мыслителя эпохи Тимуридов Алишера Навои городу присвоили по легенде о рождении его в этих местах. Сам же город родился исключительно благодаря атомщикам. Как, впрочем, и другие близкие города – Учкудук, Зарафшан и дальний – Советобад (сегодня Нурабад).
В 1953 году Краснохолмская экспедициция Первого Главного геологического управления Мингео СССР открыла неподалеку крупное урановое месторождение, получившее позже название «Учкудук» («Три колодца»). Позже были открыты месторождения Сабырсай, Кетменчи и другие.
Три «древних» колодца в пустыне, как представляли многие (в том числе автор этой книги) по известной песне узбекского ВИА «Ялла», на самом деле были отнюдь не древними. Их выкопали в 1954–1955 годах прибывшие на месторождение военные строители: для питья, бытовых и технических нужд. До этого там ничего не было, кроме голой пустыни и скалистого массива Букантау. Узбекское название «трех колодцев» понравилось всем и прижилось – более того, стало советским атомным эпосом.
Весной 1956‐го в Учкудуке появились первые жилые бараки, а уже через три года постановлением Совмина Узбекской ССР № 343 Учкудуку присвоили статус поселка городского типа. Еще через два года сюда протянулась железная дорога для грузовых и пассажирских поездов. Почти одновременно начались работы и в Навои, на несколько лет позже – в Зарафшане.
Стоит отметить: несмотря на открытие урановых залежей в Кызылкумах, их разработка (а значит, и создание городов вокруг горного комбината) некоторое время находились в подвешенном состоянии. Хотя урана в том же Уч-кудуке было много, но он залегал многоярусно в сильно обводненных породах. Для его добычи привычным шахтным способом, всю эту влагу требовалось сперва «высушить», что было очень затратно.
Стоит ли овчинка выделки, может, лучше поискать уран в более удобных местах? Так думали и высказывались видные ученые. Например, главный ученый секретарь Президиума АН СССР, химик-органик Александр Топчиев написал экспертное заключение, в котором напрочь отвергал подземную добычу урана на этом руднике: слишком дорого и слишком опасно. С ним были согласны большинство его коллег, а также часть атомщиков ПГУ и позже – МСМ.
Славский стал свидетелем этих споров еще до своего назначения министром. А заступив на министерский пост, поручил средмашевским институтам разработать способ освоения рудника. Его интуиция подсказывала, что уходить отсюда нельзя.
Проект опытных работ, разработанный институтами ПромНИИпроект и ВНИИХТ позволял вести отработку локальной залежи одновременно с работами по водопонижению остального рудного поля. Приказ Министерства среднего машиностроения от 11 марта 1958 года о строительстве в течение 7 лет горно-металлургического комбината для освоения урановых залежей Кызылкумов Совет Министров СССР утвердил постановлением № 206—99.
Зоркими «глазами» и энергичными «руками» Славского здесь стал неутомимый Зарапетян. Ветераны Навоийского горно-металлургического комбината Николай Кучерский (впоследствии гендиректор НГМК) и геолог Николай Александров вспоминают:
«Приняв решение о строительстве рудников, министр взял на себя весь груз ответственности за их ввод в эксплуатацию – и победил… Начиная с 1958 года – начала проектирования и строительства Навоийского горно-металлургического комбината Ефим Павлович Славский установил и на протяжении многих лет лично осуществлял систему жесткого контроля за ходом этого строительства как в масштабах комбината, так и на уровне его отдельных объектов, вникал во все вопросы их ввода в эксплуатацию и, обладая феноменальной памятью, не забывал ни о принятых решениях, ни о персональном спросе…. Был заведен единый распорядок этих посещений по маршруту Навои – Учкудук, а с 1967 года и Зарафшан: личный осмотр объектов, доклады руководства предприятий и подразделений о проделанной работе, подписание многочисленных поручений аппарату и предприятиям министерства» [88. С. 211].
На стройку прибыли опытные специалисты Средмаша, работавшие ранее на урановых месторождениях Табошар в Таджикистане – и Майли-Сай в Киргизии. Проблем было хоть отбавляй. Открытые и подземные горные работы велись одновременно – и там и там приходилось искать нестандартные решения. Роторные экскаваторы не справлялись с твердой породой – приходилось задействовать взрывчатку. Рудное поле постоянно «намокало» от подземных источников. Шахты проходки осыпалась – того и гляди, завалит проходчиков. Ставили упреждающие крепи, использовали тампонаж.
После нескольких совещаний с участием Славского решили попробовать серийные проходческие комбайны для угольной промышленности, сконструировали шагающие отвалообразователи – и дело пошло. За короткое время были построены 11 карьеров и 14 шахт.
Инженерная сметка, новаторство работали вовсю: наладили конвейерную доставку руды на поверхность, в автоматическом режиме заработали рудничный водоотлив, электроподстанции под землей и наверху. Вагонетки с рудой, идя по замкнутому кругу, автоматически опорожнялись и отправлялись вниз за новой порцией. Пробы на блоке главного ствола отбирались с помощью автоматического манипулятора. За всем этим с некоторого времени следили телекамеры, передавая сигнал в диспетчерскую.
Автоматика-автоматикой, но все крутилось как часы благодаря самоотверженности и напряжению жил всех работников – от молодых московских и ленинградских инженеров до рабочих-проходчиков и строителей со всего Союза. Ну и, конечно, заключенных – как без них…
Управлял же всей махиной Зарап Зарапетян своим деловым грозным напором. По воспоминаниям ветеранов строительства, он, угрожающе манипулируя указательным пальцем у носа очередного «штрафника», изрекал с характерным акцентом: «ТИ, что, бюдешь рассказывать мине свои сказки?!! Чтоб завтра исправил и лично доложил, а не то ТИБЯ в бараний рог скручу!» Впрочем, более выразительных вразумлений, которые ему позже пытались вменить, Зарап Петросович, в отличие от Ефима Павловича, избегал.
В начале 1960‐х именно в Учкудуке уран впервые в горно-металлургической отрасли стал добываться новаторским методом подземного выщелачивания. Натолкнуло на эту технологию натурное наблюдение: заметили, что вода в дренажных скважинах и траншеях горных выработок (с которой боролись) насыщена растворенным ураном. А это значит, что ценный металл можно «выгнать» из трещиноватой породы правильно подобранным химраствором. Технология эта потом стала применяться повсеместно.
Одновременно возводились заводы комбината, строились Навои и Учкудук, тянулись линии ЛЭП, прокладывалась «железка». Возникла в пустыне и «зона» – лагерь, в котором жили и откуда отправлялись на стройку заключенные. Собственно, вся эта местность с будущим кызылкумским «трехградием» стала секретной, охраняемой зоной.
Столь широкому масштабу работ, да и самому строительству гиганта промышленности в этой части пустыни радикально поспособствовало новое привходящее обстоятельство. В 1958 году геологи Кызылкумской партии Самаркандской экспедиции Юрий Мордвинцев и Петр Храмышкин с помощью нового метода «металлометрической съемки» в 180 километрах к северу от Навои открыли богатейшее месторождение золота – Мурунтау.
Когда из вырытых геологами канав по всей их длине начали извлекать кварцевые тела с мощными вкраплениями рыжего цвета, поблескивающими на солнце яркими точками – причем не только в самих жилах, но и вокруг жил; стало ясно: обнаружена настоящая «кладовая шамаханской царицы»!
Как только прибывшая из Москвы и Ташкента комиссия удостоверила открытие месторождения и его предположительный объем, на место немедленно прислали солдат, которые начали тянуть колючую проволоку. Секретная стройка началась.
Сегодня уместно задаться вопросом: как стало возможным в те годы в безводной пустыне за несколько лет возвести супергигант промышленности? Ответ и сложен и прост: Славский и вся система Минсредмаша действовали так же, как и в случае со строительством первого промышленного реактора и первой АЭС: пока ученые выясняли в бурных дискуссиях наилучшие способы освоения и урановых и золотых залежей, средмашевские конструкторы уже проектировали заводские здания и технологические линии, строители начинали заливать бетон в фундаменты, архитекторы по заказу МСМ расчерчивали на кульманах будущие города. Если что не так – поправим по дороге.
Хотя добыча золота была прерогативой Минцветмета, Славский, вопреки сомнениям некоторых коллег, на свой страх и риск включил в план Минсредмаша добычу золота в Мурун-тау вместе с добычей урана в Учкудуке. И получил на это согласие правительства. Многоведомственность практически на одном «пятачке» вызвала бы хаос, а то, что сам Ефим Павлович – «цветной металлург» с огромным опытом в Кремле было хорошо известно.
Город золотодобытчиков Зарафшан начал строиться с небольшим отставанием от Навои и Учкудука, но весьма быстро. Если в декабре 1964 года в Навои уже была пущена первая очередь первого гидрометаллургического завода, началась переработка урановых руд, то на Мурунтау в том же году только начали строить завод по извлечению золота.
Однако уже на следующий год строители в Зарафшане сдали первые каменные дома для горняков. Когда 21 июня 1969 года в Москву был отправлен первый слиток чистого золота Мурунтау весом почти 12 килограммов, здесь, как и в Навои, уже вырос благоустроенный город, статус которого был присвоен ему указом Президиума Верховного Совета Узбекской ССР от 20 июля 1972 года.
Сперва геологи предполагали, что город будет назван одноименно с месторождением – Мурунтау. Но первостроители завода предложили свое название – Златогорск и даже изготовили табличку с этим топонимом, установив ее перед въездом в строящийся город.
О любопытной коллизии с именем города вспоминает работавший в эти годы на Мурунтау горный инженер, уроженец Казахстана, доктор экономических наук, профессор, лауреат Государственной премии СССР Аброл Кахаров:
«Инициатор и зачинщик идеи освоения двух месторождений одним проектом – легендарный Министр среднего машиностроения Ефим Павлович Славский, посетив выбранную площадку для строительства города высказал свои сомнения по поводу названии «Златогорск».
«У нас не принято афишировать название металлов, которые мы добываем», – сказал он и обратился к рядом стоящему директору Навоийского комбината З.П. Зарапетяну с вопросом: Согласовано ли это название с первым секретарем ЦК Компартии Узбекистана Шарафом Рашидовичем Рашидовым?»
Немного помолчав, Ефим Павлович продолжил: «Автором присвоения имени городу Навои был Шараф Рашидович. Думаю, нам придется вновь обратиться к нему. Кому, как не ему – писателю должно принадлежать первенство выбора подходящего узбекского имени?» [73].
В итоге выбранное Рашидовым имя Зарафшан (Золотоносный) и было Златогорском – только по-узбекски. На въезде в Зарафшан в начале 1960‐х установили памятный камень с надписью «Здесь волей партии, руками народа будет построен город Зарафшан». Местные шутники написали на обороте камня «уточнение»: «Волей ЦК, руками ЗК». Что во многом было правдой: заключенные, как и на всякой средмашевской стройке, внесли в «каракумское чудо» изрядную долю своего труда. Особенно на первых порах, в наиболее тяжелых условиях. Для МСМ и его руководства «зэки» в те годы были практически даровым «трудресурсом». Хотя, как уже говорилось выше, приписывать все строительные успехи секретного атомного министерства их подневольному труду неверно. Военные строительные части, приписанные к Минсредмашу «поднимали» несравненно б
В 1967 году по проекту академика Бориса Ласкорина началось строительство гидрометаллургического завода № 2. Через четыре года он начал производить чистое золото высшей 999,9 пробы, пополняя золотой запас СССР. В 1972‐м настала пора второй очереди гидрометаллургического завода № 2, а спустя три года – и третьей. Навоийский горно-металлургический комбинат вошел в десятку крупнейших производителей золота в мире, стал «узбекским золотым чудом», как писали в зарубежной прессе.
В 1960 году на левом берегу Зарафшана началось строительство первой в Средней Азии газотурбинной электростанции на природном газе – Навоийской ГРЭС. А сам Навоийский химкомбинат впервые в стране стал комплексно перерабатывать природный газ с получением аммиачной селитры и жидких азотных удобрений, уксусной кислоты и ацетилен-целлюлозы для производства ацетатного щелка.
Позже по инициативе Славского на комбинате создали новаторскую линию плазменного напыления для повышения износостойкости машиностроительных деталей. Вспоминает партийный деятель Яков Рябов, бывший тогда первым секретарем Свердловского обкома КПСС. Он дружил со Славским и часто ездил с ним в рабочие поездки по «империи» Средмаша: «Ночевали в Навои. С утра ознакомились с работой Металлургического завода МСМ, а затем Ефим Павлович на мощном, образцовом авторемонтном заводе показал и сам рассказал об организационной и технологической системе ремонта большегрузных автомобилей БелАЗ, тяжелых экскаваторов и другой горнодобывающей техники. Здесь же Славский показал процесс металлического порошкового напыления на изношенные трущиеся поверхности деталей двигателей автомобилей и последующей шлифовки напыленной поверхности с доведением ее до чертежного размера. Это была гордость Славского и Александрова, давшая огромный экономический эффект как по времени, так и по средствам» [112. С. 41].
Если Минсредмаш становился в Союзе настоящей «внутренней империей», то в Узбекистане возникло его мощное «княжество». Промышленные подразделения НГМК раскинулись в пяти областях республики: Навоийской, Бухарской, Самаркандской, Ташкентской и Джизакской. Каждое из них рождало, порой в голой пустыне, благоустроенные города и поселки, проводило воду, создавало промышленную и бытовую инфраструктуру – с электричеством, железными дорогами, аэропортами, школами, детсадами, институтами.
Благодаря «княжеству НГМК» преображалась целиком пустыня Кызылкум: к животноводческим хозяйствам протянулись хорошие автодороги, к совхозам прибежали линии электропередачи и трубы орошения; возник новый районный центр Тамды, были сооружены новые молочно-товарные фермы и кошары, автозаправки и больницы.
Зарапетян при поддержке Славского отверг первоначальный план примитивной застройки Навои стандартными домами из кирпича-сырца. Альтернативой стал выверенный генплан, который по заказу МСМ выполнили ленинградские архитекторы института ВНИИПИЭ. Возник город со своим особым лицом: дома с галереями, секциями, в которых было прохладно и в самое пекло; зеленые сады, бульвары с хвойными лиственными деревьями, множество фонтанов. Такое раньше могли позволить себе разве что бухарские ханы в своих дворцах.
Строчки из хита «Учкудук» группы «Ялла» вполне можно обобщенно отнести ко всем минсредмашевским городам в Кызылкуме:
Глава Минсредмаша принимал самое непосредственное участие во всех делах «троеградия» – от технологических новинок заводов внутри комбината до мелочей быта новых горожан. И по праву гордился свершенным.
Николай Иванович Кучерский, работавший на рудниках Учкудука горным мастером, начальником карьера, директором Центрального рудоуправления, а после и гендиректором Навоийского горно-металлургического комбината вспоминает:
«На фоне беспредельной занятости Ефима Павловича Славского поражало его знание повседневных нужд и запросов Навоийского комбината, способность видеть главное в большом и малом, держать в своей цепкой памяти весь комплекс промышленного и гражданского строительства. …Вот он идет по Учкудуку с министром цветной металлургии П.Ф. Ломако и говорит: «Петр Фадеевич, я строю Учкудук без всяких скидок на его отдаленность, на тяжелые природные условия пустыни. Зеленые улицы, стадион, бассейн с подогревом воды, музыкальная школа, детские сады, Дом культуры, магазины и столовые, жилые дома со всеми удобствами: горячая и холодная вода, ванные, газ во всех квартирах. Это ты видел в Навои, видишь здесь, завтра увидишь в Зарафшане. Что подобное ты можешь показать у себя?» [88. С. 212].
С восторгом приводит речь Славского по случаю награждения Навоийского горно-металлургического комбината орденом Ленина, записавший ее дословно, тогда корреспондент газеты «Индустриальный Навои», а позже писатель Леонид Ветштейн:
«Я, ваш министр, вместе с вами переживаю радостное волнение в связи с таким событием. Ведь я хорошо помню, что всего десять лет назад не было этого замечательного города Навои, не было этих первоклассных предприятий, которые созданы вашими умелыми руками. Трудно было даже думать, что в такой короткий срок можно построить большого масштаба горное предприятие в центре Кызылкумов, построить Учкудук, связанный теперь железнодорожной линией, по которой курсируют поезда, и действует авиалиния. А ведь когда мы начинали строительство, машина шла туда неделю!» [47. С. 12].
Ефим Павлович гордился, что добыча золота его министерством в конце семидесятых составляла четверть всей добычи в стране, он мечтал довести ее до половины всесоюзной. Кто мог тогда предположить, что львиная доля его «золотых», да и урановых достижений достанется новым постсоветским государствам, не слишком-то склонным к благодарности России за эти дары…
«Вся прозорливость Е.П. Славского в создании НГМК как комплекса производств по выпуску закиси-окиси урана и золота валютной чистоты с особой силой проявилась в годы перестройки и экономического хаоса в СССР. Со всей ответственностью нужно заявить, что без золотодобывающего комплекса в годы развала экономики комбинат был бы обречен», – подчеркивает Кучерский.
Сегодня Навоийский горно-металлургический комбинат – один из основных «экономикообразующих» предприятий Республики Узбекистан, очень весомый «кирпич» в фундаменте благосостояния этой страны. По-хорошему, за это узбекским властям надо было бы поставить посреди Ташкента памятник Ефиму Славскому. Можно – в обнимку с Зарапом Зарапетяном. Только этого вряд ли стоит ждать…
Почти одновременно с кызылкумской эпопеей за тысячу с лишком километров северо-западнее, на восточном побережье Каспия, стартовала другая эпическая средмашевская история, увенчавшаяся созданием с нуля города и промышленного гиганта Шевченко (ныне Актау).
Крохотный поселок, прилепившийся к морю, появился здесь в 1948‐м – вместе с маяком на Меловом мысу. Местность полуострова Мангышлак к развитию здесь цивилизации располагала слабо: гористая, продуваемая всеми ветрами пустыня, лишь по весне притворялась степью. Многочисленные солончаки тогда превращались в непроходимые болота. А летом – иссушающая жара, пыльные бури, чахлые травки, соль и камни. Куда ни глянь – крутые обрывы – «чинки», ракушечник древнего высохшего моря – и ни одного пресного водоема или хотя бы ручья!
Звоночек крутых грядущих перемен прозвенел, когда геологическая партия № 45 Анатолия Кореневского в 1956‐м, прибыв на пароходе из Махачкалы и разбив палатки на Меловом мысу, начала искать уран во впадине Карагие. Данные аэрофоторазведки говорили, что здесь выходят на поверхность многие «сопутствующие» минералы. И действительно, вскоре геологи наткнулись на жилы урано-фосфатной руды, неглубоко залегавшие. Химанализ показал, что собственно урана здесь не так много, зато обилие ценных редких металлов, например скандия.
В середине 1957‐го в Москву, в Минсредмаш, ушел доклад о мангышлакской находке урановых и редкоземельных руд на месторождении Меловое. Были предварительно разведаны и залежи нефти. Встал вопрос об освоении месторождения и строительстве города и комбината. По местной легенде (вызывающей, впрочем, некоторые сомнения), начальник геологической партии Анатолий Кореневский лично докладывал первому секретарю ЦК КПСС Никите Хрущёву о находках на полуострове, сказав легендарную фразу: «Мангышлак – это спящая красавица, которую надо разбудить». А тот, дескать, ответил: «Ну и разбудите, кто вам мешает?!»
Так или иначе, но «пробуждение» вскоре началось. Весной 1958 года помимо Мелового было открыто урановое месторождение Томак – руду там можно было добывать без шахт, открытым способом. В дальнейшем здесь действовал карьер № 5.
Седьмого августа 1958 года принимается постановление ЦК КПСС № 900–419 о комплексном освоении полуострова Мангышлак. За ним последовало постановление Совмина о строительстве Комбината № 1, как назывался до 1967 года будущий Прикаспийский горно-металлургический комбинат (ПГМК) Минсредмаша.
В свою очередь, Славский 28 января 1959 года подписал приказ № 044с «Об организации дирекции строящегося комбината и организации опытных работ». Как было заведено в Минсредмаше, работы начались еще раньше – летом пятьдесят восьмого стартовала проходка ствола шахты № 1, а 4 декабря из Кызыл-Кая на мыс Меловой отправилась колонна из 28 грузовиков с военными строителями и первыми стройматериалами. Так возникло Прикаспийское управление строительства.
Барачно-земляночный и палаточный рабочий поселок на мысе Меловой получил название Гурьев-20, а вот с основным городом поначалу стоял большой вопрос: строить ли его в этих гиблых местах без пресной воды – или на другом берегу Каспия, где была вся инфраструктура. А сюда, в поселок под условным названием Махачкала-40, будут прибывать работники-вахтовики.
Считается, что главным сторонником обживания, индустриализации и «окультуривания» полуострова выступил именно Ефим Павлович Славский. Создать город на безводном, но приморском Мангышлаке отнюдь не безнадежно – строим же мы уже города в узбекской пустыне, – доказывал он в ЦК. И доказал – причем делом.
По его идее, из Астрахани к поселку отбуксировали старую баржу и затопили в заливе: получился какой-никакой первый причал для приема грузов с моря – позже здесь будет выстроен полноценный морской порт. В сентябре 1959‐го в поселке Гурьев-20 за парты сели первые ученики первой школы в сборно-щитовом бараке, высадили саженцы первых деревьев будущего парка. А вскоре открыли первый детский сад, медсанчасть.
В конце того же года в поселок приехал с инспекцией Славский. Увидев, что многие первопроходцы продолжают еще жить в землянках, распорядился срочно приступить к жилому строительству. Из Сибири на Мангышлак повезли первые двухэтажные дома из бруса в разобранном виде. К 1961‐му на месте будущего города уже жили 14 тысяч молодых специалистов-энтузиастов, не испугавшихся суровых условий и слетевшихся на стройку со всех уголков страны.
Разумеется, как и на всех крупных «спецстройках», отнюдь не все строители были «комсомольцы-добровольцы» – значительную массу строительных работ выполняли военные стройчасти и заключенные. Первую партию зэков привезли на Мангышлак весной 1960 года, был разбит лагерь с «колючкой» и вышками. Кстати, для них была создана вечерняя школа, где желающие получали образование и профессии.
В декабре 1963‐го городскому поселок Актауский власти Казахской ССР присвоили статус города и наименование Актау. Когда Ефим Павлович узнал об этом, то был сильно раздосадован: почему хотя бы формально не посоветовались с ним? Ведь у него с самого начала была уже заветная задумка по этому поводу.
Дело в том, что в 1850–1857 годах на Мангышлаке отбывал солдатскую службу-ссылку один из самых любимых поэтов Славского – кобзарь Тарас Шевченко. И не просто отбывал, а участвовал в геологических изысканиях. Почему бы не дать городу его имя? Тем более что дата близилась подходящая – 9 марта 1964 года исполнялось 150 лет со дня рождения поэта. Ефим Павлович «включил» все свои связи, а с другой стороны – все свое обаяние и добился-таки от «казахских товарищей» и лично от первого секретаря республиканского ЦК Динмухамеда Кунаева, чтобы они переименовали свою «Белую гору» (Актау) в Шевченко. Дополнительным оригинальным доводом стало то, что сразу нескольких новорожденных в городе в начале года назвали Тарасами. В некоторых современных казахстанских публикациях можно встретить забавную «версию» о том, что Ефим Славский – «дальний родственник Тараса Шевченко».
В независимой Республике Казахстан город Шевченко вновь стал Актау. При этом существует движение за возвращение ему имени Кобзаря. Только мотивы у активистов этого движения, увы, отнюдь не «про-Славские» и не пророссийские…
Тем временем в 1967 году на выстроенную чуть в стороне станцию Мангышлак прибыл первый поезд, а в 1973 году город Шевченко стал центром Мангышлакской области. Появился и аэропорт. За продуктами производства местного пищекомбината, а также за чешским пивом, которое сюда поставляли, люди прилетали в Шевченко (город со временем «приоткрыли») не только из других городов Казахстана, но и из разных регионов страны. Зарплата у сотрудников комбината была порой на порядок выше, чем у таких же специалистов на других предприятиях Союза. Это был цветущий – зеленый (по обилию насаждений) и «белый» (по цвету домов из местного ракушечника) город, как говорится, со всеми удобствами – настоящий «рай»!
Ефим Павлович наравне с первым директором ПГМК Рубеном Григоряном лично придирчиво занимался обликом и «функционалом» города. Как и в Навои, были привлечены ленинградские архитекторы под командой начальника Управления капитального строительства и оборудования МСМ Александра Короткова. План города, архитектуру отдельных микрорайонов и даже домов Александр Васильевич обсуждал с Ефимом Павловичем. Как и в Навои, были построены дома с галереями вместо лестничных клеток: они проветривались насквозь, а лифты в них опускались прямо на улицу. По идее Славского, которую воплотил Коротков, в Шевченко возникли оригинальные одиннадцатиэтажки на ножках, ставшие «лицом города». Ошибки, которые проявились ранее в строительстве Навои, оперативно исправлялись в Актау-Шевченко – вот что значит работа под маркой «МСМ»!
Ветеран атомной отрасли, доктор технических наук, заслуженный строитель России, работавший тогда заместителем главного инженера Прикаспийского управления строительства, Игорь Беляев вспоминал: «Ефим Павлович очень любил этот город, вкладывал в него душу, и привлекал лучших людей для строительства. Архитектор Александр Коротков, которому доверился Славский, спроектировал город европейского типа – с широкими улицами, множеством зелени. Все саженцы привозили из Европы. Рабочие рыли огромные ямы, засыпали хорошим грунтом для посадки растений. Было создано целое хозяйство, где подбирали деревья, способные выжить в суровом степном климате.
Вообще Короткова можно назвать легендой Минсредмаша СССР. Он был человеком неординарным, как обособленное ядро. Не просто архитектор, а художник городов. За свою жизнь он построил в голом поле и дал неповторимый архитектурный облик десяткам городов – Шевченко, Навои, Зарафшану, Красноярску, Степногорску. Он был любимцем Славского. Ефим Павлович брал его с собой в командировки, но не указывал ему, что делать, а просто говорил, сколько в будущем городе будет проживать людей и чем они будут заниматься» [21. С. 12].
Пора сказать о главной «изюминке» этого города, без которой «рая» бы не получилось. И ей Шевченко-Актау во многом обязан Е.П. Славскому. В «научно-технологическое» основание города и промышленного кластера была заложена смелая и уникальная, до сих пор нигде не повторенная идея. Речь об одновременном строительстве здесь новаторского двухцелевого атомного реактора на быстрых нейтронах и большого опреснительного завода, превращающего соленую воду Каспия в питьевую для города и техническую для предприятий, в том числе для самого бридера.
Первый в мире реактор на быстрых нейтронах БН-350 был разработан учеными ФЭИ им. А.И. Лейпунского в начале 1960‐х. Это было самое передовое направление ядерной энергетики, и Славский состоял его убежденным «адептом».
«Можно с полным основанием утверждать, что АЭС с реакторами на быстрых нейтронах БН-350 и БН-600, построенные на Мангышлакэнергозаводе и Белоярской станции, являются научно-техническими памятниками советского периода атомной промышленности и одновременно Е.П. Славского, как выдающегося руководителя, другими словами не скажешь, которые были созданы во многом благодаря его технической политике и организационным решениям, – пишет ведущий научный сотрудник ИТЭФ им. А.И. Алиханова Геннадий Киселёв. – Он хорошо понимал важность создания экспериментальной базы быстрых реакторов, поэтому не сомневался в необходимости сооружения опытного быстрого реактора БОР-60 мощностью 60 МВт, предложенного ФЭИ, в Научно-исследовательском институте атомных реакторов (НИИАР, г. Димитровград)» [76].
Поясним: решение о сооружении экспериментального реактора БОР-60 в Димитровграде было принято Советом Министров СССР 8 октября 1964 годах во время интенсивной разработки проекта БН-350 и именно с «прицелом» на последний.
Проектировали и строили мангышлакский бридер специалисты ОКБМ под руководством Игоря Африкантова. Работал он на обогащенной двуокиси урана с трехконтурной схемой охлаждения: в первом и втором контурах в качестве теплоносителя насосы прогоняли жидкий натрий, в третьем – подготовленную воду.
На БН-350 теоретически можно было нарабатывать плутоний для зарядов, но этой цели здесь не стояло.
Бридерные реакторы, как известно, не только расходуют, но и воспроизводят ядерное топливо, причем в количествах, превышающих собственные потребности. То есть БН-350 давал одновременно водяной пар для выработки электричества и отопления города (в паре с местной ТЭС) и производил топливо для других реакторов. Суммарная электрическая мощность реактора 350 МВт делилась на три примерно равных части: на производство электроэнергии, тепла и получение пресной воды в опреснителе.
24 марта 1962 года вышло постановление Совмина СССР с поручением Минсредмашу (поручение было сформулировано самим министерством) разработать проект и построить на полуострове Мангышлак реактор на быстрых нейтронах в комплексе с опреснительными установками – со сроком пуска в 1967 году. Во исполнение этого постановления 23 апреля того же года Е.П. Славский подписал приказ с программой работ по реактору БН-350.
В этой «саге» Минсредмаша действия, как водится, происходили стремительно – и сразу по двум направлениям: и реакторному, и опреснительному. Лауреат Ленинской премии, инженер-теплоэнергетик, главный конструктор опреснительной техники Минсредмаша Владимир Чернозубов, работавший тогда в Свердловске, в институте СвердНИИхиммаш, вспоминал:
«История, связанная с технологией и техникой опреснения воды, началась в нашем институте в 1960 году внезапно: из Москвы прилетел представитель проектного института и привез письмо Министра среднего машиностроения Ефима Павловича Славского. Подписал Министр письмо не чернилами, а знаменитым на весь Средмаш синим карандашом. Это означало: уверен и готов – берись и делай, будет обеспечена всякая поддержка; нет – ответь прямо, ничего с тобой не сделают. Словом – не приказ, а доверительное поручение. Оно состояло в том, что требовалось разработать, а затем создать большой завод по получению питьевой, технической и глубокообессоленной воды из каспийской морской воды на Мангышлаке, где намечалось грандиозное строительство рудника, нефтепромыслов, четырех заводов, двух электростанций, морского порта и современного города. В письме говорилось о том, что прежде, чем создавать на голом месте огромный опреснительный завод, надо разработать, построить и испытать опытную установку» [125. С. 280].
По «фирменному» средмашевскому алгоритму, не дожидаясь конца опытных работ, лишь по первым положительным результатам, начинает строиться первая в Мангышлаке опытно-промышленная испарительная установка (ОПИУ). Летом 1963 года ее запустили, получив первую пресную воду и наполнив ею систему водоснабжения города «на вырост». Интересно, что при этом был организован «тендер»: свердловскую установку сравнивали с зарубежной – отечественная оказалась не только дешевле, но и эффективнее. Ее и начали здесь тиражировать.
В этом проекте все было взаимосвязано: для опреснения требовалась атомная энергия, для атомного реактора – пресная вода. И эту, казалось бы, «глухую» взаимозависимость удалось «расшить», синхронизируя поэтапные действия в обоих направлениях.
Строительство реактора БН-350 началось в 1965 году на берегу в 8 километрах от Шевченко. Физический пуск реактора состоялся 28 ноября 1972 года, а на плановый уровень энерго-мощности бридер вывели 16 июля следующего, соединив с энергосетью города.
Проблем при его сооружении и отладке возникало немало. Например, разгерметизация парогенераторов, при которой вода из третьего контура попадала в раскаленный натрий контура-2, что приводило к образованию водорода, повышавшего давление во всей системе.
Об этих трудностях каким-то образом пронюхали за рубежом, где начали появляться публикации о «взрыве» на советском бридере. Разумеется, никаких взрывов и близко не было – автоматика отключала аварийные парогенераторы. Прибывший в Шевченко на совещание по этой проблеме Славский, внимательно всех выслушал и принял решение заменить все теплопередающие трубки испарителей в трех генераторах, поручив их изготовление Подольскому заводу им. Орджоникидзе. За полгода все эти «шероховатости» были преодолены, и после пуска БН-350 проработал без аварийных остановов 26 лет. Мог бы проработать и еще столько же…
«Когда я впервые появился в г. Шевченко, то был просто поражен увиденным, – продолжает вспоминать Чернозубов, – в пустыне был создан прекрасный современный город с необходимой инфраструктурой и обеспечением комфортного проживания жителей в условиях жаркого климата. В летние дни температура воздуха иногда доходила до 47–48 °C, а ночью 36–38 °C. Выручало море, в выходные море все население города собиралось на городских пляжах. Конечно, все продуктовые и промышленные товары приходилось сюда привозить, а питьевая вода здесь была искусственной, приготовленной из дистиллята и подземной минерализованной воды. В этом смысле был поставлен крупномасштабный многолетний эксперимент по обеспечению жителей города с населением до 100 тыс. чел. искусственной питьевой водой».
Стоит заметить, что до этого основной объем пресной воды привозили в Актау из Баку – в цистернах на баржах, пересекая Каспийское море. Горячая пресная вода, кроме прочего, требовалась в немалых количествах для добычи найденной на Мангышлаке сильно сернистой нефти.
Под вводимые одна за другой опреснительные установки, прозванные за свой внешний вид «самоварами», были реализованы беспрецедентные в нашей стране гидротехнические сооружения: трехкилометровый канал для водозабора морской воды, который наполнялся морской насосной станцией и по мощности равнялся стоку реки Урал!
Получившийся в итоге завод опреснения имел общую производительность 120 тысяч кубометров воды в сутки. Морская вода пропускалась через выпарные аппараты, конденсировалась, а потом этот конденсат разбавлялся минерализованной водой из скважин, чтобы сделать продукт пригодным для питья.
Ежедневная норма потребления воды для каждого горожанина составляла 450–500 литров – хоть залейся! Для сравнения: сегодняшняя подушевая ежесуточная норма водяного потребления в Москве – 200 литров. В отличие от всех других городов СССР, в Шевченко действовало три водопровода – питьевой, с технической и с горячей водой. Такой вот мангышлакский «Учкудук»…
Здешний «быстрый» реактор дал уникальный опыт всей отечественной ядерной энергетике. На Шевченковской АЭС было доказано на практике, что в бридерах можно «сжигать» долгоживущие актиноиды радиоактивных отходов других АЭС, то есть безопасно утилизировать самую проблемную часть РАО. Кроме того, была экспериментально опробована возможность замкнутого ядерно-топливного цикла, когда реактор сам себя «кормит» новым топливом.
Здесь отработали оптимальные материалы для топливных сборок, устойчивые к мощным нейтронным полям, наладили технологию наработки изотопов для нужд медицины и промышленности. Например, кобальта-60, незаменимого в радиохирургии, дефектоскопии, санитарной обработки семян, обеззараживания промышленных стоков и многого другого.
Очередным прорывом русских атомщиков под руководством Ефима Славского живо интересовались зарубежные коллеги. Им разрешалось приезжать сюда на экскурсии. Одной из первых в Шевченко прибыла делегация Комиссии по атомной энергии США во главе с ее председателем, лауреатом Нобелевской премии Гленном Сиборгом. Американский атомщик внимательно осмотрел те помещения, куда его могли пустить, задал множество «наводящих вопросов». Видно было, что заокеанский ученый удивлен и откровенно завидует: строительство штатовского реактора на быстрых нейтронах Clinch River Breeder Reactor (CRBRP) с аналогичной энергомощностью в штате Теннесси откровенно тормозилось из-за скачкобразного роста стоимости. В результате его свернули: ни правительство, ни частные инвесторы не готовы были финансировать прорывной, но супердорогой проект. А эти русские умудрились построить «коммерческий» бридер в безводной пустыне!
Рудольф Баклушин, работавший на БН-350 замглавного инженера по эксплуатации, вспоминает: «То, что Е.П. Славский принимал, то и делалось, причем делалось намного быстрее и дешевле, чем сегодня. Может быть, это связано с тем, что мы тогда меньше знали и меньше боялись, и не было печального опыта Чернобыля, который, хочешь, не хочешь, но давит морально. А может быть, мы все были просто моложе и храбрее» [109].
К этому явно стоит добавить не только высочайшую дисциплину и ответственность, которая сохранялась во всех проектах Минсредмаша, но и… любовь. Любовь к делу рук своих, к людям, которые будут здесь работать и жить, к потомкам.
Отчего и в какой момент эта внутренняя установка покинула нас? «Технократ» Ефим Славский до конца жизни сполна воплощал в себе это чувство, передавая его всем, с кем работал.
О том, как воздействовал Ефим Павлович на коллег, свидетельствует Игорь Беляев: «Какая-то надёжность всегда была в его действиях. Его появление на стройке внушало полную уверенность в выполнении любых задач, какими бы трудными они ни были». Он же говорит о трепетном отношении Ефима Павловича к рожденному с его помощью городу на полуострове Мангышлак: «Славский очень любил Шевченко. Будучи уже на пенсии, он говорил: «Как мне хочется сейчас в Шевченко попасть, я этот город второй Родиной считаю». Любой приезд в Шевченко был для него событием».
С Шевченко связан казус анекдотического свойства – очень в духе Ефима Павловича. Он очень ждал открытия в городе памятника Кобзарю. Сам участвовал и в выборе проекта памятника, отвергнув вариант группы украинских скульпторов, отличавшийся гигантоманией и неумеренным пафосом. Выбрал «человечный» проект скромно стоящего ссыльного поэта. Памятник был архитектурно вписан в местность с соответствующей площадкой, лестницей к набережной и «малыми архитектурными формами».
Славский собирался лично открыть монумент, подготовив речь. И вдруг ему приносят фотографию, на которой местные молодожены уже сфотографированы возле памятника. Как описывают очевидцы, «Большой Ефим» пришел в неописуемую ярость. Позвонив тогдашнему директору Прикаспийского горно-металлургического комбината Юрию Кузнецову, он грозно вопросил: как посмели открыть памятник без него? Тот ответствовал, что памятник еще официально не открывали, поскольку не готов весь архитектурный комплекс. Слегка «помягчавший» Ефим Павлович приказал закрыть статую тканью до его приезда и общей готовности.
Так и сделали. Однако дождь и ветер вскоре так обтрепали «одежку», что Тарас Шевченко предстал стоящим как бы в грязных лохмотьях. Тогда срочно изготовили металлический чехол. Но слегка ошиблись размером: голова кобзаря осталась торчать на улице. Для нее сделали отдельный колпачок, и скульптура стала сильно смахивать на некоего железного человека-гриба. Местные остроумцы немедленно сочинили эпиграмму:
Закончился же веселый казус приездом «атомного министра» с торжественным освобождением Кобзаря из заточения и выступлением на открытии памятника Славского с прочувственными словами о поэте.
После развала Советского Союза реактор БН-350 проработал еще восемь лет и был закрыт постановлением Правительства РК в апреле 1999‐го. Хотя, как было сказано выше, мог работать еще по меньшей мере два десятка лет. С одной стороны, все стало измеряться деньгами: РФ не видела коммерческих перспектив сопровождения работы реактора в другом государстве, Казахстан не мог обеспечить атомщикам достойную зарплату. Да и отношение к русским сильно изменилось.
Кроме того, на казахские власти сильно давили из Вашингтона – атомная станция двойного (как они предполагали) назначения в Казахстане их категорически не устраивала. Шевченковскую АЭС закрыли и фактически приговорили к полному демонтажу через несколько десятков лет. С участием нескольких западных стран станцию начали «разбирать»: топливо вывезли в хранилище под Семипалатинском, натрий слили для утилизации…
Туристы ныне осматривают величественные мертвые сооружения станции и обогатительного завода как останки некоей древней высокоразвитой цивилизации. Памятник Шевченко – сегодня странное «приложение» к бывшему «общесоветскому прошлому». Хорошо, что Ефим Павлович Славский этого уже не увидел.
Разумеется, не один Славский выстраивал империю Минсредмаша. Создавали его как крепкое «опричное атомное княжество» Лаврентий Берия, Борис Ванников, Авраамий Завенягин, Михаил Первухин. Но именно Ефим Павлович превратил его в мощное разветвленное и почти самодостаточное царство-государство. В нем не было разве что своей армии и денежной системы. Все остальное было создано и работало: свои производства самых разных направлений, свое сельское хозяйство, свои научные институты и КБ, свои энергетика и стройкомплекс, своя медицина, системы образования и отдыха.
Во-первых, Минсредмаш при Славском стал безусловно «урановым царством». Уже к началу 1960‐х в прошлое ушла былая урановая «нищета» сороковых, когда атомный металл на первые бомбы приходилось буквально «выскребать по сусекам» – из немногих бедных среднеазиатских месторождений, а основной объем добирать от совместных предприятий на рудниках «братских» соцстран. Ударными темпами разведанные на территории Союза отрядами и партиями Мингео совместно с ПГУ-МСМ урановые месторождения обрастали столь же ударно возводимыми горно-обогатительными и химическими комбинатами. Что вывело нашу страну к середине 1960‐х годов в лидеры по добыче уранового сырья среди стран соцлагеря и позволило приблизиться к США по этому показателю (как и по обогащению урана). Обогащенный уран и плутоний в зарядах бомб и боеголовок ракет вставал на боевое дежурство, складировался про запас, создавая ядерную мощь нашей страны.
Поскольку ураносодержащие руды у нас были в основном полиметаллическими, одновременно решались вопросы с извлечением цветных и редкоземельных металлов с промышленной добычей золота и серебра.
Минсредмаш «аккумулировал» в свою систему технически отсталые, не выполнявшие план предприятия Минцветмета, которые с «атомной прививкой» превращались в передовые заводы и комбинаты, решавшие для страны сразу несколько задач.
Такими стали, например, Забайкальский горно-обогатительный комбинат в Читинской области, добывавший и обогащавший литиевые руды; Малышевское рудоуправление в Свердловской области, которое занималось бериллием, попутно добывая изумруды. Второе рождение получил цинковый завод № 10 Наркомата цветной металлургии в Усть-Каменогорске в Казахстане, который, перейдя в атомное ведомство и став Ульбинским металлургическим заводом, освоил выпуск уникальной продукции из урана, бериллия и тантала. Знаменитый комбинат № 6 в городе Чкаловске Северного Таджикистана, прозванный «Атомобадом», – первое урановое предприятие МСМ вобрало из Средазсовнархоза заводы по добыче и обогащению флюоритовых руд.
Отдельные самостоятельные рудоуправления и заводы, вливаясь под крышу могучего Министерства среднего машиностроения, превращались в многопрофильные комбинаты со своими городами. Иногда прямо с нуля. Как Целинный горно-химический комбинат и город Степногорск в Казахстане; Прикаспийский горно-металлургический комбинат и город Шевченко; Навоийский горно-металлургический комбинат и город Навои. А также рудоуправленине № 10, породившее «с чистого листа» город Лермонтов – самый молодой город Кавминвод в Ставрополье.
Другие средмашевские комбинаты превращали маленькие поселки в полноценные благоустроенные города. Так, заштатный поселок Желтая Река в Днепропетровской области благодаря Восточному ГОКу, разрабатывавшему уран, превратился в комфортабельный город с развитой инфраструктурой. Комбинат № 11 в высокогорном районе Тянь-Шаня стал Киргизским горнорудным комбинатом (КГРК), где кроме добычи и очистки урана было освоено производство молибдена, рения, вольфрама, олова, серебра, барита, аффинированного золота. И это сделало тамошний городок Кара-Балта промышленным и культурным центром Чуйской области республики. А кроме того, КГРК «породил» образцовый зеленый поселок для работников комбината Кош-Тегирмен («почтовый ящик Фрунзе-33») и множество удобных рабочих поселений поменьше.
В иных случаях уже существовавшие рядом с рудниками рабочие поселки, куда приходили атомщики и строили там ГОКи, хотя и не обретали статуса города, но совершенно преображались, одеваясь в сады, обрастая мостами, школами, кинотеатрами, домами культуры. Как это произошло с поселком Первомайский в Шилкинском районе Забайкальского края – на старых, еще дореволюционных оловянных рудниках. Его лицо разительно изменило рудоуправление № 16 МСМ, ставшее позже Забайкальским горно-обогатительным комбинатом.
Вновь создаваемые, а то и старые рудоуправления развивались динамично. Славский поставил дело так, что они обрастали параллельными производствами, которые потом, по мере истощения собственно урановых залежей, становились порой главными. Тогда не в ходу было модное ныне слово «диверсификация», но это была она.
Второе дыхание давали иногда открытие и разработка новых месторождений урана в ближайших окрестностях. Комбинаты и ГОКи разрастались «корнями» и «кронами» на много лет вперед, определяя будущее районов, областей и целых республик.
Так, Восточный горно-обогатительный комбинат в Желтых Водах на Украине в 1967‐м начал перерабатывать подземную руду Мичуринского, а в 1973‐м еще и Ватутинского месторождений в Кировоградской области. Под пристальным вниманием Славского и начальника 1‐го главка Николая Карпова прирастали новыми местами добычи урана и других полезных ископаемых Киргизский горнорудный комбинат и Ленинабадский ГХК. Навоисский ГМК в 1969 году «вобрал в свою орбиту» месторождение Сабырсай, а через пять лет – новые карьеры и рудники Учкудука.
В двухстах километрах от тогдашнего Целинограда, а ныне столицы Казахстана Астаны, вокруг выросшего в степи в 1960 году поселка – позже города Степногорска (Макинск-2), далеко раскинулись «владения» комбината № 4 МСМ, ставшего затем Целинным горно-химическим комбинатом. К началу семидесятых он «оброс» аж пятью рудоуправлениями на разных рудниках, заводами: гидрометаллургическим (ГМЗ), сернокислотным (СКЗ), минеральных удобрений, горного оборудования; своей теплоцентралью, железнодорожной станцией; ну и, разумеется, всей инфраструктурой, положенной для нормальной, а по-советским меркам и зажиточной жизни.
Правда, в закрытой «зоне Zero», которой нет даже на карте. Но жители этих маленьких «атомных республик» в составе империи Минсредмаша от этого не страдали.
Пожалуй, самым крупным «урановым» событием этих лет стало создание Приаргунского горно-химического комбината на базе разведанных месторождений Стрельцовского рудного поля в Читинской области. С 1967‐го по в 1976‐й производство урана предприятиями Средмаша выросло в 2,2 раза. При этом слаженная работа специалистов МСМ и Мингео СССР позволила выйти на стабильный ежегодный прирост разведанных запасов урана, опережающий возможности его извлечения почти втрое. То есть обеспечить «урановую кладовую» на десятилетия вперед. Как будто Ефим Павлович предвидел «обнуление» геологоразведки 1990‐х и сделку с американцами по обогащенному урану ВОУ-НОУ, во многом за счет которой выжила наша атомная отрасль в ельцинскую эпоху…
Приаргунский комбинат был гордостью главы Минсредмаша не менее, чем кызылкумское и мангышлакское чудо. Недаром он носит ныне имя Е.П. Славского. И недаром чтут память Ефима Павловича в «комбинатовском» городе Краснокаменске, выросшем в «диких степях Забайкалья», по которым некогда «тащился, судьбу проклиная», герой известной песни.
Когда сегодня проходишь по ухоженным улицам этого второго после Читы города Забайкальского края, даже не верится, что в 1963 году, когда геологоразведочная партия № 324 Сосновской экспедиции ПГУ Мингео открыла здесь уран, вокруг была лишь голая степь. В полном безлюдье на степном ветру шуршали ковыль и типчак, прямо из-под ног геологов с возмущенным шумом взлетали даурские куропатки. А сурки-тарбаганы, встав на задние лапы, удивленно высматривали, что это за гости сюда заявились. Кстати, позже тарбаганам в Краснокаменске поставили памятник как невинным жертвам людской глупости – их с конца 1930‐х до середины 1950‐х в Даурии жестко травили ядохимикатами как вымышленных переносчиков чумы.
В 1963‐м геологи наткнулись здесь, в глухом уголке Юго-Восточного Забайкалья, всего в сорока километрах от китайской границы, на Стрельцовскую кальдеру – циркообразную котловину вулканического происхождения, на дне которой лежало рудное поле. Предварительная «наводка» на эту местность была дана заранее аэрогеологией – приборы фиксировали здесь крупную «урановую аномалию». Но когда спустившиеся в кальдеру геологи буквально после пары пробных ударов геологическими молотками увидели на кусках породы коричнево-оранжевые «канифольные» наплывы, а потом воочию узрели дернувшиеся стрелки радиометров, стало понятно: это редкая удача. Ее подтвердили данные неглубоко пробуренных пробных скважин. Уран лежал под ногами – и много!
Тогда они еще не знали, что нашли самые большие в России и входящие в пятерку крупнейших на Земле урановые залежи. Стрельцовское месторождение дополнилось разведанными чуть позже рудниками Красный Камень и Тулукуевское. И под это богатство решено было строить мощный комбинат и город.
Людскую и технологическую основу нового предприятия в Забайкалье составил Западный горно-обогатительный комбинат (ЗГОК), который уже добирал остатки рудника Майли-Су в Южной Киргизии. В ноябре 1967 года Славский издает приказ о преобразовании ЗГОКа в Приаргунский горно-химический комбинат на базе месторождений Стрельцовского рудного поля. Сегодня это Приаргунское производственное горно-химическое объединение (ПАО «ППГХО им. Е.П. Славского»), входящее в контур управления уранового холдинга «АРМЗ»/Горнорудный дивизион госкорпорации «Росатом». Имя Славского объединение получило в 2018‐м, обретя и мемориальную доску, посвященную министру МСМ.
Ефима Павловича в городе помнят и чтут. Отмечая в 2018 году 120‐летие со дня рождения Славского, работники комбината, выстроившись, образовали на площади огромную цифру 120. Состоялся турнир по мини-футболу памяти Ефима Славского, в местных школах провели конкурс сочинений на тему «Мирный атом – наследие Славского», а одна школьница написала даже «Балладу о Славском».
Еще только подъезжая сюда на машине из Читы, после бескрайних и почти безлюдных степных и гористых просторов, вдруг видишь приметы некоего могучего «волевого акта», создавшего новую реальность в былой пустыне. По степи разбежались, прихотливо соединяясь между собой, змеи труб; подобно неким культовым сооружениям там и сям возвышаются шахты с крутящимися колесами копров; овальный карьер ступенчато сбегает вниз античным амфитеатром. Как будто здесь смотрят невиданные технотронные представления.
Сам Краснокаменск выглядит футуристичным и сегодня. Кажется, что его создатели вдохновлялись образами светлого коммунистического будущего из «Туманности Андромеды» Ивана Ефремова.
Красные многоэтажки с подъездами, напоминающими шлюзы космических кораблей, загадочные отверстия в каменных навершиях над крышами – как будто для связи с внеземными цивилизациями. Какой-то страстный космический и в то же время глубинно-земной философский прорыв в монументальном панно с Икаром и действующими солнечными часами на здании профтехучилища. Модерновый Дворец спорта «Аргунь», спроектированный гэдээровскими архитекторами, и монументальный, не похожий ни на что ДК «Даурия» из гранита, мрамора, ракушечника, лабрадорита.
В компактном, рационально распланированном и со вкусом озелененном Краснокаменске – около двадцати памятников, скульптурных композиций и стел. Начиная от поклонного, сверкающего золотом креста на сопке над городом и буддистской ступы Субурган в окружении желтых львов на его восточных воротах.
Памятник первому директору ППГХО со звучным именем Сталь Покровский и установленный на постамент американский ленд-лизовский паровоз, работавший здесь парогенератором на заводе ЖБИ; памятник геологам в виде самоходной глубинной поисковой установки СГУП-10, какими разведали здешнюю урановую кладовую. И все это в добротном ухоженном состоянии – настоящий «городок атомного порядка»!
Видно, что память о тех, кто этот город создал и прославил, в Краснокаменске жива: аллея Трудовой Славы на первой улице города – проспекте Строителей – утопает в кипах сибирской яблони. Портретную галерею на столбах открывает сам Ефим Славский. Есть здесь и памятный знак в честь основателя города и комбината. Он, правда, смахивает немного на закладной камень, будущего памятника, так что, наверное, со временем появится еще один городской монумент.
Если вам доведется побывать в этом замечательном по-своему городке, то вас непременно подведут к особо почитаемому памятнику строителям Краснокаменска: на конусообразном «мегалите», сложенном из местных красноватых камней, орел держит в когтях свиток с надписью «14 июля 1967 года – дата рождения Приаргунского управления строительства».
Здесь история происхождения топонима «Краснокаменск» и первая городская легенда. Красный камень – большой гранитный выступ в скале, недалеко от базового лагеря геологов, который служил хорошим ориентиром: в лучах закатного солнца он издали алел, как маяк. Непуганый же степной орел приземлился поутру прямо посреди палаточного лагеря. Скорее всего, в поисках пищи, но геологи сочли его «посланцем доброй воли с Небес».
В 1967‐м на месте нынешнего памятника вкопали в землю столб: рукописная табличка содержала известную цитату из Маяковского: «Я знаю, город будет. Я знаю, саду цвесть!»
Вскоре на место будущей стройки прибыл первый десант строителей из 42 человек. И здесь это были не комсомольцы-добровольцы, но и не заключенные. А военные строительные части Минсредмаша, которые называли «армией Славского». Прибывая затем партиями – по мере сооружения жилья, они выстроили сперва поселок уранодобытчиков Октябрьский, шахты, ну а потом принялись уже непосредственно за комбинат.
Среди первых здешних горняков и вообще – поселян было немало тех, кто сооружал ураноперерабатывающие комбинаты в Узбекистане, Казахстане, Киргизии. Поэтому лица смешанных расовых типов на улицах нынешнего Краснокаменска – не редкость.
Несмотря на трудные природные условия: дефицит воды, лютые морозные зимы, отсутствие близких к стройплощаке промпредприятий и вообще жилья, строительство шло стремительно: в 1975 году была сдана первая очередь технологической цепочки добычи и переработки урановых руд. Сюда вошли комплексы горнодобывающих и рудоперерабатывающих предприятий, шахтостроительное управление, химический и сернокислотный заводы, ТЭЦ, ремонтно-механический завод, автобазы, научно-исследовательская лаборатория. В окрестностях кроме урана были разработаны месторождения флюорита, необходимого для выплавки руды; включены в дело залежи цеолита, из которого в Минсредмаше наладили производство ионообменных водоочистных фильтров и добавок, улучшающих свойства бетона. Флюорит применялся также в собственных сельских хозяйствах министерства как удобрение, почвенный регулятор и абсорбент.
В десяти километрах от города начало разрабатываться месторождение бурого угля, названное Уртуйским. Оно до сих пор снабжает высококачественным топливом ТЭС всего Забайкальского края и отдельные районы Приморья.
А в городе тем временем уже вовсю работал разнообразный «соцкульбыт», показывал фильмы первый кинотеатр, стадион и спортсекции принимали местных спортсменов, били первые фонтаны, дети шли в школы. Вопрос на засыпку: смогли бы построить все это в нынешней России всего за десять лет?
За «успехи, достигнутые в освоении новых производственных мощностей и выпуске специальной продукции», указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 февраля 1976 года ПГХК был награждён орденом Трудового Красного Знамени, а в 1980‐м – орденом Ленина.
Как и в Озёрске, в Краснокаменске почти не осталось людей, кто лично общался или хотя бы «пересекался» с Ефимом Павловичем Славским. Но все же одного такого человека удалось разыскать.
Своими воспоминаниями о вручении предприятию ордена Ленина с автором этой книги поделился ветеран Приаргунского комбината, доктор технических наук, заслуженный химик РФ Валерий Литвиненко: «Вручать награду приехал Ефим Павлович Славский. Награждение происходило в торжественной обстановке в клубе «Строитель», тогда я увидел Ефима Павловича в первый раз. На сцену вынесли знамя комбината. Ефим Павлович прикрепил к знамени орден Ленина. Затем награждали горняков, строителей, технологов, геологов. Звезду Героя Социалистического Труда и орден Ленина Министр вручил директору комбината Сталю Сергеевичу Покровскому.
После награждения состоялся банкет, награждённых было много, в одном зале поместиться все не могли, поэтому разместились в ресторане и нескольких кафе. Е.П. Славский с начальством комбината обошел все места, где находились награждённые, и лично поздравил каждого».
Валерий Литвиненко рассказал, что Ефим Павлович ежегодно, как правило, весной наезжал в Краснокаменск с проверкой. И дистанционно – из своего кабинета на Большой Ордынке лично строительство комбината и города. Включая, как он привык, даже «мелкие» детали быта работников. А также справедливость распределения благ.
Валерий Григорьевич вспомнил об одном таком случае: «В 1985 году мне довелось участвовать в совещании, которое Славский проводил на гидрометаллургическом заводе. Оно проходило необычно. В то время в Краснокаменском аэропорту не было бетонной полосы, и самолёты Ан-24 приземлялись на грунтовую. Ночью прошёл дождь и утром, когда должен был прилететь Ефим Павлович, аэропорт не мог принять самолёт из Читы.
В итоге самолёт со Славским приземлился в Краснокаменске вместо 9 часов утра в 7 часов вечера. Ефим Павлович отказался менять программу и вместе с директором комбината Покровским и директором завода Телятниковым обошел основные производственные цеха и был удовлетворен произведенными на заводе переменами.
Уже почти ночью Славский провел совещание в заводоуправлении. Несмотря на позднее время и почтенный возраст (86 лет), Ефим Павлович был энергичен, быстро реагировал на вопросы и ответы участников совещания. А в завершение сказал: «Завод работал хорошо, выписать работникам завода премию 10 000 рублей». Покровский заметил, что в хороших результатах есть заслуга работников управления комбината, на что последовал категоричный ответ: «Я сказал премию дать работникам завода».
«Это был последний приезд Ефима Павловича на наше предприятие», – завершил свой рассказ Литвиненко.
Забота о «работягах» всегда была у Славского в приоритете. Потратить же премии премированным заводчанам очень даже было куда: снабжение в «атомных городах» – по накладным с красной полосой – было, как говорили тогда, «почти как при коммунизме». У многих были мотоциклы и автомобили, самая лучшая бытовая техника, «дефицитные» гарнитуры, на столе частенько гостили «балычок и коньячок». И еще одна красноречивая деталь: часто бывало так, что год рождения очередного «атомограда» совпадал с годом рождения местного драмтеатра.
Империю Минсредмаша, если перенести уважительное название Древней Руси варягами, можно вполне назвать «атомной Гардарикой», то есть «страной городов». Обнинск и Новоуральск (Свердловск-44), Навои и Зеленогорск (Красноярск-45), Степногорск и Железногорск (Красноярск-26), Шевченко и Сосновый Бор, Озёрск (Челябинск- 40) и Северск (Томск-7), Саров (Арзамас-16), Академгородок и Снежинск (Челябинск-70), Лесной (Свердловск-45) и Дубна, Краснокаменск и Саянск, Трехгорный (Златоуст-36) и Снечкус, Заречный (Пенза-19) и Протвино, Курчатов и «Соцгород» в Мелекессе (Димитровграде).
В основание некоторых из них Славский закладывал первый камень. Это были (а большей частью и остаются) города-комбинаты, города-институты, города-энергетики, города – «военные кузницы». Часто эти функции пересекались. Все они были «закрытыми» поселениями, иногда – с целыми запретными зонами вокруг них. Там, на «опричных землях», царил особый «средмашевский» дух – ответственности, неимитированного, не-формализованного патриотизма, взаимоподдержки, честности. Двери квартир обычно не запирались. Забыв случайно портмоне в магазине, можно было просто прийти за ним хоть на следующий день, если раньше не принесут домой знакомые.
Редкая пьяная драка или хулиганство становились ЧП из ряда вон. Начальство не «чинилось» и жило практически так же, как и рядовые рабочие. Общими были и праздники и беды.
То есть в «опричной атомной Гардарике» (с известными поправками на время) царил дух того идеального «советского общества», который на обычной «земщине» уже почти весь вытек. И это было поистине удивительно для тех, кто впервые попадал туда!
Сегодня все эти города обозначены на гражданских картах. Некоторые полностью или частично «открылись», десять остаются «режимными» городами ЗАТО: попасть в них можно только по спецпропуцскам после тщательной проверки, да и то, разумеется, не в любую часть города. И это до какой-то степени спасает остатки средмашевского уклада, с которыми местные жители не хотели бы расстаться.
«Под рукой» Е.П. Славского было 470 крупнейших комбинатов, рудников и заводов, раскиданных по всему Союзу. Озёрск, Навои, Шевченко он воспринимал как свои детища. Но и другие, включая те, что возникли со своими предприятиями до него, были предметом пристального внимания и заботы главы Минсредмаша.
Например, Усть-Каменогорск в Казахстане, где Славскому поставили памятник. Примечательно, что Ульбинский металлургический завод, который «сделал» этот городок, возник из эвакуированного сюда в декабре 1942 года из Орджоникидзе завода «Электроцинк» Наркомцветмета, на котором Славский начинал свою инженерную карьеру. Дела там во время войны шли ни шатко ни валко. После победы над Японией «помощь» в строительстве и обустройстве на новом месте оказали военнопленные Квантунской армии. Картина полностью поменялась, когда в 1949‐м завод сменил ведомство, перейдя под управление ПГУ и позже – МСМ, став предприятием 2 «А»(п/я № 10), и, наконец, УМЗ – Ульбинским металлургическим заводом.
Еще до Славского здесь отработали технологию аффинажа, начав в промышленных масштабах выпускать закись-окись урана – промежуточный продукт для начинки атомных бомб. Придя на пост главы министерства, Ефим Павлович поддержал новаторское предложение ульбинцев перевести производство на тетрафторид урана. Одновременно с этим на заводе освоили получение высокочистого оксида бериллия, из которого начали производить компоненты электронных приборов для ракет и военных самолетов. Из ульбинского бериллия были сделаны телескопические стойки стационарного спускаемого аппарата советской автоматической станции «Луна-9», детали двух «луноходов», тормозные диски космической многоразовой системы «Буран – Энергия».
В 1963 году на УМЗ выпустили первый отечественный сверхпроводник – биметаллическую проволоку, внутри которой был сплав ниобия с цирконием, а сверху – латунная оболочка.
А в 1968 году, после реконструкции, на УМЗ запустили единственный в своем роде в СССР цех, производящий сердечники из высокообогащенного урана и бериллия для тепловыделяющих элементов, на которых работали реакторы атомных подлодок. Именно они обеспечили рекордные на то время скоростные характеристики наших АПЛ – до 80 км/ч, заткнувшие американцев за пояс.
Ефим Павлович регулярно посещал завод, встречался с его руководством, ходил по цехам, вникая в новинки. Но большинство горожан запомнили «сопутствующие» прогулки Славского по Усть-Каменогорску в сопровождении городского и партийного начальства. Это не было пустым ритуальным «променадом»: въедливый министр, как депутат Верховного Совета, замечал различные городские неустройства. А если вносил предложения, то они не были голословными – подпирались мощью стройкомплекса МСМ и связями Ефима Павловича в Совмине и ЦК. Поэтому местные власти только радостно кивали. Так в этом областном центре, ранее вполне захолустном, появились Дворец спорта, Центральный дом культуры, микрорайон Стрелка. А также красивая набережная Иртыша, которая носит имя Ефима Славского. В 2011 году на ней был установлен его бюст – инициатива исходила от коллектива УМЗ. Таким образом устькаменогорцы через десятилетия поблагодарили Ефима Павловича за все, что он сделал для их города.
Увековечили Славского и в городе Лермонтове на Ставрополье, хотя глава Минсредмаша не имел прямого отношения к образованию этого секретного города в предгорьях Бештау вместе с уранодобывающим Горно-химическим рудоуправлением. Когда по решению Совета Министров СССР № 20405‐рс и приказом ПГУ в 1949 году здесь началась разработка урановых месторождений, найденных еще в 1944‐м геологами Кольцовской партии, Ефим Павлович «тянул лямку» на «Базе-10», нарабатывая оружейный плутоний. Не видел он и как в 1952 году в «населенном пункте рудоуправления № 10» появились первый жилой дом, первая школа и временный клуб в бараке.
Но уже не без его участия поселку в 1954 году присвоили поэтическое имя «Лермонтовский», ставшее в городской ипостаси Лермонтовом. Со времени назначения Ефима Павловича начальником ГУХО Минсредмаша, а затем замминистра внимание его к строящимся Гидрометаллургическому и химическому заводам, а также городу не ослабевало. Это был один из не самых крупных, но ценных «изумрудов» в короне атомной империи.
В полной же мере роль Славского в судьбе атомного городка на Кавминводах проявилась позже – когда уран в двух рудниках начал в середине 1960‐х исчерпываться. Чтобы город жил дальше, требовалась умная диверсификация его производственного потенциала.
По инициативе и благодаря системным усилиям главы МСМ основной Гидрометаллургический завод, еще «дочерпывая» остатки урана, начал перепрофилироваться на выпуск водорастворимых фосфорных удобрений: монокалийфосфата, кремнефторида натрия, фториднатрия, оксида и фторида скандия, сульфата калия. И сумел в этой новой профессии стать одним из самых крупных в стране производителей удобрений с внутренним и экспортным потенциалом.
Бывший в те годы директором Горно-химического рудоуправления, лауреат Государственной премии СССР и орденоносец, почетный гражданин города Лермонтова Вячеслав Кротков рассказывал:
«Гордостью Ефима Павловича было производство минеральных сложных гранулированных удобрений, аммофоса. В отличие от Минхимпрома, мы производили гранулированные удобрения. В Минсредмаше были созданы специальные выпарные аппараты и барабаны – грануляторы – сушилки. Помню, как при очередном посещении Е.П. Славский пригласил на предприятие министра химической промышленности Костандова, который в это время отдыхал в Кисловодске… После посещения Костандов создал группу специалистов, в которую вошли руководители и главные инженеры институтов и заводов… Это было началом широкого внедрения разработанных в Минсредмаше новых технологических процессов по выпуску гранулированных сложных удобрений в Советском Союзе» [84. С. 228].
Можно сказать, что Минсредмаш при Славском стал «школой передового опыта» для других министерств. Глава МСМ из несекретных достижений «Средней Маши» ничего не утаивал и не «зажимал», а, наоборот, широко пропагандировал коллегам по Совмину. Что-то из этого опыта они подхватывали и внедряли, чему-то просто удивлялись: «Ну ты молодец, Ефим!» Однако не спешили внедрять у себя, рассуждая, видимо примерно так: «слишком хлопотно, а Славский уже делает – ну и пусть делает!»
Нынешний лермонтовский «Электромеханический завод», выросший из небольшого вспомогательного ремзавода при рудоуправлении, также обрел благодаря Славскому самостоятельную уникальную специализацию: ныне только он в России серийно выпускает погружные электронасосы для агрессивных жидкостей, которые здесь начали применять при добыче урана методом подземного выщелачивания.
Как и везде, думая и планируя далеко вперед, Ефим Павлович создавал в Лермонтове инфраструктуру, которая работала бы не только на полноценную жизнь здешних атомщиков и их семей, но в будущем и на весь регион, а шире – на всю страну. Природный потенциал края подсказывал формулу успеха: животноводство вместе с переработкой овощей и фруктов – это раз. А два – развитие рекреационно-лечебных возможностей на основе источников радона и минеральных вод. И поручал энергично «двигать» эти направления.
Вячеслав Кротков продолжает: «Одновременно с решением хозяйственных и производственных вопросов, связанных с добычей и переработкой урановых руд, по решению Е.П. Славского нашему предприятию было поручено построить санатории в четырех городах Кавказских Минеральных Вод: в Пятигорске санаторий имени XXII партсъезда КПСС, в Железноводске санаторий «Бештау», в Ессентуках санаторий имени 50 лет Октября и в Кисловодске санаторий «Джинал».
Все эти санатории действуют, оздоравливая людей и сегодня. А вот как Вячеслав Владимирович с явной теплотой говорил о приверженности Ефима Павловича к лермонтовскому агрокомплексу: «Особым вниманием у Е.П. Славского пользовался завод по переработке овощей и фруктов. Ефиму Павловичу очень нравилось посещать склады, где хранилось огромное количество соков, консервированных овощей, фруктов. Он с удовольствием пробовал различную консервированную продукцию.
И, как обычно, когда из аэропорта Минеральных Вод ехали на предприятие в Лермонтов, я спрашивал Ефима Павловича, с чего начнем объезд предприятия, он отвечал: «Конечно, с завода». И уточнял: «Не с гидрометаллургического, а с консервного… По опыту нашего подсобного хозяйства Ефим Павлович обязал многих директоров предприятий построить у себя подобные перерабатывающие мощности, и, что удивительно, – он точно знал и с удовольствием рассказывал, какой урожай в лучших совхозах, какие удои молока и как зовут корову-рекордсменку» [84. С. 225].
Благодаря такому попечению и дальновидности министра город, даже расставшись полностью с ураном, выжил и в основном сохранил свое население вместе с рабочими местами в самые тяжелые постсоветские годы. За все это в совокупности 29 января 2021 года в сквере имени Победы города Лермонтова и был открыт памятник Ефиму Павловичу Славскому.
Министр Славский очень гордился размахом строительных работ, которые велись силами министерства и отнюдь не только в рамках атомной отрасли. Здесь, как и во многих других аспектах своей деятельности, «Средняя Маша» показывала пример, как делаются государственные дела.
Конечно, у «атомного» министерства была серьезная «фора» с 1950‐х годов, когда внутри этого «государства в государстве» на основе, в частности, переданных военно-строительных управлений явочным порядком была создана собственная строительная индустрия. Она могла соперничать, а в иных случаях и превосходить мощности профильных строительных ведомств: в ней были свои заводы, производящие стройматериалы и конструкции, выпускающие строительные машины и механизмы, свое мощное автохозяйство с рембазами и производством запчастей, свои проектные институты и команды архитекторов. Министерские монтажники, которых Славский всегда выделял из строительных специальностей, называя «академиками стройки», поднаторели в монтаже исключительно сложных, уникальных конструкций с тройным запасом прочности. Восполняя дефицит строительных и отделочных материалов в стране, предприятия 13 ГУ МСМ освоили выпуск виброкирпичных стеновых панелей, силикатной облицовочной плитки и даже линолеума, пластмассовой фурнитуры, столярных изделий.
Ну и, конечно, в случаях экстренных и архиважных строек в распоряжение Минсредмаша придавались военные строители и заключенные из системы лагерей МВД. Стройки Средмаша, как и Минобороны, всегда считались приоритетными в правительстве и ЦК.
Интересный факт: в 1970 году в капитальном строительстве и индустрии стройматериалов в составе МСМ было занято 251 тысяча человек, в том числе 148 тысяч вольнонаемных работников. Ежегодный объем капстроительства министерства в середине 1970‐х поистине впечатляет – до 2 млрд рублей, а товарооборот министерского стройкомплекса – более 3 млрд полновесных советских рублей! [59. С. 817].
По сегодняшней стоимости российского рубля эту сумму нужно умножить по меньшей мере на 200. При этом все знали: там, где строит Средмаш, будет надежно и красиво. Возведенные силами МСМ новые жилые микрорайоны Ангарска, Димитровграда, а также архитектурно цельные Навои, Краснокаменск, Шевченко и другие «атомограды» сильно отличались даже своими типовыми сериями зданий от унылой окрестной застройки безликими «коробками», которая началась с хрущёвского времени. В средмашевских городах даже при отсутствии архитектурных излишеств «сталинского классицизма» бросаются в глаза смелые объемно-планировочные решения, тонкий учет природно-климатических условий, оригинальные проекты «знаковых» городских зданий, грамотные дорожные развязки в соединении с внутриквартальными проездами и пешеходными путями, зоны озеленения и отдыха. Всё строилось действительно по известному в то время, но изрядно девальвированному партийному слогану: «Все для человека, все во имя человека». И в этом была огромная личная заслуга конкретного человека – Ефима Славского, который в напряженной своей занятости сотнями проектов одновременно никогда не выпускал строительство из своей «зоны особого внимания».
Зная о могучей строительной базе МСМ и отзывчивости его главы на дела государственной важности, Славского порой прямо-таки осаждали просьбами построить тот или иной объект (часто весьма немаленький) коллеги-министры и секретари обкомов.
В 1970‐м с такой просьбой к Ефиму Павловичу обратился тогдашний секретарь Томского обкома Егор Лигачёв. Речь шла о строительстве огромного нефтехимического комбината – ТНХК. Против грандиозной стройки выступали ближайшие помощники Славского, да и в ЦК была разноголосица по этому поводу. В итоге Славский с поддержкой Госплана взял эту стройку, заявив, что Минсредмаш берется построить комбинат, «чтобы вернуть стране часть средств, которые атомная отрасль оторвала в свое время от народа».
На самом деле у главы Минсредмаша в «непрофильных» стройках был еще один прагматичный «отраслевой» интерес. Если неподалеку располагался какой-то министерский объект, то на нем часто работали мужчины. Но их женам, другим родственникам тоже надо где-то работать! Строя предприятия, помогая развивать инфраструктуру не «атомных», обычных городов рядом с «атомными», Славский заботился таким образом и о работниках отрасли.
Секретарь ЦК, курировавший «оборонку», и первый секретарь Свердловского обкома КПСС (предшественник Ельцина на этом посту) Яков Рябов вспоминал свое взаимодействие с Ефимом Славским по поводу областных строек, которым помогал Минсредмаш:
«У нас в Свердловске с давних времен дислоцировалось мощное строительное управление с хорошей базой стройматериалов и монтажными подразделениями Минсредмаша. Руководил им более двадцати лет толковый инженер Стамбульчик, симпатичный человек, очень доброжелательно относившийся к просьбам партийных и советских органов по строительству каких-либо сверхплановых объектов для нужд города. Но он всегда просил меня, чтобы я предварительно получил добро от Ефима Павловича… Могу откровенно сказать, что с ним было нелегко говорить и решать какие-либо вопросы. Он сначала выслушает, все прикинет, а затем откажет или, было и такое, пошлет куда-нибудь!.. Но со временем отходил и говорил: «Ну ладно, если Стамбульчик такой добрый, пусть строит за ваши деньги, на ваших материалах и с вашей помощью. Но если он провалит хоть один проект министерства, я него шкуру сдеру. Вот так мы в Свердловске и строили уникальные сооружения с доброго благословения Ефима Павловича» [112. С. 43].
Аппаратный вес секретного «атомного министра» де-факто был повыше, чем у любого секретаря обкома, по-нынешнему – губернатора. Но де-юре каждый отраслевой министр был обязан решать хозяйственные дела своего министерства в тесном контакте с «советскими и партийными органами» области, края или республики. Как правило, в этом вопросе у Ефима Павловича было полное взаимопонимание с местной властью (случай с Горбачёвым скорее исключение). А с Яковом Рябовым Ефим Славский и вовсе приятельствовал – это были люди одного строя мысли, оба – «оборонщики» и «державники».
«Империя Средмаша», будучи одним из краеугольных камнем военной и энергетической безопасности советской державы, постепенно стала одним из ее крупнейших строителей. Заслуга в этом Ефима Павловича Славского несомненна.
И еще из воспоминаний Якова Петровича: «В 1964–1965 годах мы в городе широким фронтом строили новые овощехранилища взамен старых, разрушающихся, с подключением всех крупнейших предприятий города. Каждый завод специализировался на определенных видах хранилищ: под картофель, под овощи, засолочные пункты и другие. МСМ соорудило первую на Урале фумигационную камеру – это своего рода экспресс-лаборатория для оперативного определения пригодности цитрусовых и биологической их обработки перед розничной торговлей».
«Исторический объект, над которым Ефим Павлович долго ломал голову, строить его или нет, – 22‐этажный Дом Советов в Свердловске во второй половине шестидесятых годов, – пишет Рябов. – Это была дорогостоящая стройка, и Ефим Павлович первоначально категорически отказывал, как мы его ни упрашивали и ни увещевали. Но в итоге построил – «Свердловский Белый дом».
В народе эту башню власти прозвали «Зубом мудрости». Кстати, тот же Яков Петрович Рябов сильно сожалел, что в свое время привел в него Бориса Ельцина – сперва секретарем по строительству, а потом и рекомендовав на свой «губернаторский» пост. «Сейчас и грустно, и стыдно вспомнить об этой моей ошибке», – сказал он в одном из интервью.
Здесь надо отметить, что советско-партийная система с годами все меньше умела подбирать «кадры развития». Более того, нарастал тренд «отрицательного отбора» управленцев по принципу кумовства, имитации бурной деятельности. Многие из этих кадров, войдя в ЦК, Политбюро, Совмин и другие управляющие органы, сильно поспособствовали развалу страны.
После «золотой пятилетки» СССР 1966–1970 годов, отчасти благодаря «косыгинской реформе», когда национальный доход вырос на 42 %, объем валовой продукции промышленности – на 51 %, сельского хозяйства – на 21 %, развитие страны начало пробуксовывать. А со второй половины 1970‐х явно наметился общий регресс. Но только не в империи Минсредмаша под руководством Славского, имевшей кроме выверенной системы управления солидный материальный гандикап перед другими отраслями.
Ефим Павлович гордился созданным им «государством» с многопрофильным хозяйством. В начале 1980‐х он с удовлетворением говорил: «Мы и сейчас еще полувоенная организация. У меня одних строителей 200 тысяч человек: и адмиралы у меня, и генералы, и кто хочешь… Я сто процентов получаю материальных ресурсов, которые мне планируют на каждый год» [85. С. 48].
В принципе, МСМ могло бы и не браться за столько разных дел и направлений. В основные задачи, которую ставило перед министерством государство, входили: добыча урана и других элементов, необходимых для ядерного оружия и атомной энергетики; полный цикл производства плутония, высокообогащенного урана и других материалов и конструкций для создания ядерных зарядов и самих «изделий»; испытания и совершенствование ЯО; разработка малых атомных реакторов для флота, космической и специальной техники. А также, конечно, строительство и эксплуатация АЭС вместе с индустрией утилизации и захоронения радиоактивных отходов (РАО).
Однако сама логика развития всех этих направлений (притом военных направлений – в приоритетном порядке) диктовала большое «разветвление» научных исследований, инженерных поисков, технологических «отработок», организационно-методических принципов. В этом процессе неизбежно возникали новые перспективные темы и целые направления. Атомная специфика, начиная с науки, продолжая инженерией и кончая строительством, логично вела к объединению всего этого комплекса в один «кулак» – суперведомство, каким и стало Министерство среднего машиностроения.
Оно обладало собственным «маршрутом развития», продуманной и эффективной системой управления, включая внутреннюю конкуренцию там, где это продуктивно, а также гомеостазом, то есть саморегуляцией, как некая «биота». Не случайно ничего не вышло из попыток начала 1960‐х «перепрописать» всю атомную науку из МСМ в АН СССР – она «работала» не так, как в академии. И притом сама система Средмаша рождала академиков.
Заложены эти принципы были еще в ПГУ и Спецкомитете – при Берии, Ванникове, Завенягине. Но в полной мере развил и воплотил их в жизнь именно Славский. А поскольку он сам был не только жестким, требовательным руководителем, но, человеком широкого, стратегического государственного мышления, увлекающимся и творческим, то Минсредмаш под его руководством стал, с одной стороны, оплотом стабильности и полувоенного порядка, а с другой – «машиной» экономического развития и научно-технического прогресса.
При нем и с его поддержкой в отрасли создавались новые исследовательские институты и КБ с хорошей, а подчас и уникальной экспериментальной базой. Так, в апреле 1957 года в Дубне начал работать легендарный синхрофазотрон Объединенного института ядерных исследований, ускорявший пучки протонов до рекордной энергии – 10 ГэВ. На базе этой, как сейчас говорят, «мегасайнс» установки открылся Международный центр ядерной физики, три с половиной года державший марку самого мощного ускорителя ядерных частиц. В прессе его прозвали «Царь-ускорителем». Но и многие годы спустя дубнинский синхрофазотрон притягивал к себе ядерщиков со всего мира, послужив нескольким открытиям в области элементарных частиц.
Немало личных усилий глава Минсредмаша приложил к закладке в 1963 году еще более внушительного – и опять самого мощного в мире, ускорителя на 70 ГэВ в поселке у реки Протвы под Серпуховом. Который стал вскоре «городом физиков» Протвино – местом базирования Института физики высоких энергий.
Ефим Павлович, инженер по складу ума, будучи нацелен как министр на решение конкретных прикладных задач, прекрасно понимал, что прикладная наука никуда не двинется без фундаментальных исследований, позволяющих понять природу явлений.
На сооруженном в заповедных серпуховских лесах ускорителе У-70 был сделан ряд открытий мирового значения: экспериментально обнаружены ядра антигелия и антитрития, подтверждена гипотеза о составном строении протонов – так называемая «масштабная инвариантность». А кроме того, открыт всемирно известный «серпуховский эффект»: с ростом энергии и скорости элементарной частицы интенсивность ее взаимодействия с другими частицами возрастает, а не падает, как считали до этого.
Уже на излете своего руководства министерством Славский «благословил» начало стройки в Протвине в 1983 году циклопического протон-протонного коллайдера УНК (ускорительно-накопительного комплекса) на сверхпроводящих магнитах длиной 21 километр и проектной энергией пучка 3000 ГэВ. Да и как было не благословить проект, который вновь претендовал на возвращение мирового лидерства СССР в ускорителях!
Увы, время распада (и совсем не ядерного) приближалось быстрее, чем шла «атомная» стройка. Успели лишь вырыть, гидроизолировать и электрофицировать громадное подземное кольцо. С развалом СССР госфинансирование протвинского ускорителя начало сходить на нет, и в результате мировым лидером стал международный Большой адронный коллайдер ЦЕРН под Женевой.
Конец 50-х и первая половина 60-х годов прошлого столетия были все-таки удивительной эпохой. Идеями, открытиями, начинаниями того времени человечество и наша страна, в частности, «питались» потом несколько десятилетий. Воплощая их в материю в 1970‐х – начале 1980‐х и многое используя до сих пор. Причем, как считают многие историки науки, – меньшую часть из того, что стоило бы.
Коммерческий расчет, включавший шумное паблисити, начал постепенно одолевать романтику прогресса, исказив само это понятие. Прагматика «маленьких удобств» общества тотального потребления победила смелые мечты ученых, задвинув их в полумаргинальную перифирию социума. Более того, искаженный в своем нравственном целеполагании «прогресс» начал не без оснований страшить значительную часть землян.
Впрочем, последнее началось задолго до Славского, Курчатова и вообще Атомного проекта. С конца позапрошлого – начала прошлого века все научно-технические достижения первым делом опробовались и «примерялись» к военному делу. А к середине ХХ столетия военные и другие «силовые» ведомства стали самыми главными, а подчас и единственными заказчиками и потребителями научно-технических поисков, «спихивая» устаревшее или излишки в «гражданку». В этом смысле Минсредмаш, как и ракетно-космический комплекс СССР, были уникальными образованиями. Созданные и получившие особый статус под жестко военные задачи, они в то же время сумели стать «центрами научной мечты», стрелами, направленными в будущее. Это, безусловно, явилось заслугой их великих «отцов» – Игоря Курчатова и Сергея Королёва. Оба ушли слишком рано. Но МСМ благодаря Ефиму Павловичу Славскому – другу и последователю Игоря Васильевича – сумело сохранить и приумножить этот «заряд мечты» и при этом параллельно с оборонными задачами решать целый комплекс задач мирных – народно-хозяйственных.
После открытия Прохоровым – Басовым – Таунсом мазеров и лазеров лазерным излучением во ВНИИЭФ в Кремлёве (Сарове) активно заинтересовался Юлий Харитон и Яков Зельдович. С их подачи и с одобрения Славского, который безоговорочно верил обоим выдающимся ученым, в саровском институте возникло целое новое научно-техническое направление. Вроде бы косвенно относящееся к основным задачам ядерного центра.
Направление окончательно сложилось, когда в 1965 году сотрудничество Харитону предложил сам лауреат Нобелевской премии Николай Басов. Цель – создание фотодиссоционных лазеров с максимальной энергией излучения, для накачки которой Юлий Борисович предложил использовать свечение фронта ударной волны в благородных газах, вызванной взрывом обычной взрывчатки.
Так началось многолетнее сотрудничество ВНИИЭФ и ФИАНа (Физического института Академии наук). В ходе его было создано много вариаций новаторских взрывных фотодиссоционных лазеров (ВФДЛ). Совместно с Государственным институтом прикладной химии (ныне Российский научный центр «Прикладная химия») саровские физики сделали и успешно испытали самый мощный в мире химический лазер, работающий на реакции фтора с дейтерием, разработали импульсно-периодический лазер с КПД около 70 % – самым высоким из тех, что достигли в лазерной технике.
Исследования по ядерной накачке лазеров привели саровцев к возможности создания совершенно фантастических «ядерно-лазерных устройств» непрерывного действия на базе импульсных ядерных реакторов с высоким уровнем нейтронных потоков. В начале семидесятых здесь был открыт эффект превращения кинетической энергии осколков ядерного деления в лазерное излучение оптического диапазона. А в 1975 году на базе импульсного реактора ВИР-2 появилась двухканальная лазерная установка ЛУНА-2, совмещающая функции лазерной системы и реактора, способная напрямую трансформировать энергию ядерного распада в лазерное излучение.
Это прорывное достижение было в начале 1980‐х развито в четырехканальном лазерном модуле ЛМ-4, излучения которого возбуждалось потоком нейтронов от единственного в своем роде быстрого импульсного реактора с керамической активной зоной – БИГР. На нем впервые в мире в лазерах с ядерной накачкой удалось добиться непрерывной генерации.
Таким образом, ВНИИЭФ при Славском стал важным центром лазерной техники всесоюзного, да и мирового значения. Кроме военных задач, лазерное направление саровского центра «выстрелило» целым веером «гражданских» применений – уже после того, как Ефим Павлович покинул свой пост. Например, производством искусственных хрусталиков глаза из лейкосапфира.
Лазерные дела в Сарове так «разветвились», что на пороге нынешнего века на базе физического отделения № 13 в составе РФЯЦ-ВНИИЭФ был организован отдельный Институт лазерно-физических исследований. Осталась (и не одна!) «лазерно-ядерная» мечта на будущее. Скажем, фантастичные пока, но принципиально реализуемые лазерные ракетные двигатели для старта с Земли и межпланетных полетов, лазерная резка и уничтожение экологически опасных установок и особо прочных конструкций, лазерный управляемый термоядерный синтез…
Продвижение передовой советской атомной энергетики «на экспорт», то есть возведение надежных энергоблоков и целых АЭС в странах Варшавского блока, некоторых нейтральных и «неприсоединившихся» государствах, укрепляло отношения с ними, выстраивая межгосударственные дороги в будущее. При непосредственном участии Славского Минсредмашем на территории 10 стран в разных частях света были построены и начали давать энергию 26 энергоблоков суммарной мощностью 12 млн кВт.
Большинство из них до сих пор работают, обеспечивая значимую долю энергобаланса в таких странах, как Чехия, Словакия, Болгария, Венгрия, Финляндия. При этом АЭС «Ловиза» в ста километрах от Хельсинки и АЭС «Пакш» в середине Венгрии по своей безупречной надежности работы и экономической эффективности устойчиво входит в ТОП-10 мировых атомных станций.
Последовательно и настойчиво развивая промышленную ядерную энергетику, Ефим Павлович обращал большое внимание на создание научных атомных реакторов, в том числе в республиках СССР, где благодаря этому возникли «оазисы» развития не только атомной и химической промышленности, но и ядерной физики, радиационной медицины, «питающиеся» из местных кадровых источников. Там вели собственные исследования, получали радиоактивные изотопы, занимались нейтронно-трансмутационным легированием кремния, тренировали персонал реакторов АЭС. Таким стал, например, десятимегаваттный реактор ВВР-К в казахстанском Алатау. Стоил ли этот дар нескольких тысяч квадратных километров казахской степи, «отчужденной» под ядерные испытания с тысячами тонн зараженного радиацией грунта и другими долговременными последствиями? В единой ядерной советской державе такой вопрос просто не стоял. Надо – значит, надо. Ныне независимая Республика Казахстан отвечает на него чаще всего отрицательно. Но прошлого нельзя изменить, как нельзя было в этом прошлом поменять обстоятельства, диктовавшие в том числе суровые решения. Прежде всего обусловленные военной необходимостью: в СССР не было местности более удобной и при этом менее заселенной, чем степь вокруг Семипалатинска. Научные и производственные «дары» атомщиков естественным образом прилагались к ущербу – законы исторического бытия дихотомичны…
Свои маленькие исследовательские реакторы при Славском появились в Физико-энергетическом институте (ФЭИ) в Обнинске, Объединенном институте ядерных исследований (ОИЯИ) в Дубне, Петербургском институте ядерной физики имени Б.П. Константинова (ПИЯФ) в Гатчине – тогда Ленинградском институте ядерной физики; в вузах – Московском инженерно-физическом институте (МИФИ) и в Томском политехническом университете.
Особую роль в развитии прикладной атомной науки сыграли шесть экспериментальных реакторов, сооруженных на площадке Научно-исследовательского института атомных реакторов (НИИАР) в «закрытом» городе Димитровграде между Самарой (тогда Куйбышевом) и Ульяновском. Первым из них стал уже упомянутый выше реактор на быстрых нейтронах с натриевым теплоносителем БОР-60.
На димитровградских экспериментальных реакторах для промышленных бридеров отрабатывались оптимальные конструкции и материалы ТВЭЛов, передовые технологии разделения и «сжигания» наиболее проблемной части ОЯТ – долгоживущих радионуклидов. Димитровоградскому НИИАР удалось стать одним из двух мировых производителей синтезированного в реакторе нового элемента – калифорния-252, незаменимого в медицине и некоторых других отраслях. А также других «лечебных» изотопов: стронция-89, гадолиния-153, молибдена-99.
Ефим Павлович, следуя заветам Игоря Васильевича Курчатова, хорошо понимал и значение такой вещи в практической науке, как здоровая конкуренция. Это отмечал уже знакомый нам Геннадий Киселёв: «По существу, Е.П. Славский совместно с ГКИАЭ создал в Димитровграде второй научный центр по быстрым реакторам. В этом отношении прослеживается некоторая аналогия с организацией в 1955 г. НИИ-1011 (ныне Всероссийский научно-исследовательский институт технической физики), второго научного центра по разработке ядерного оружия, который в определенной степени являлся конкурентом КБ-11 в Арзамасе-16» [76].
Научно-техническая мысль при полном содействии министра буквально кипела. В Курчатовском институте в 1964 году была создана первая в мире установка «Ромашка», которая преобразовывала тепло, выделяющееся в процессе цепной реакции атомного деления в электроэнергию – без всяких паровых турбин, напрямую. В основе ее лежал особый бридер.
Здесь же, в «Курчатнике», в 1981‐м запустили небольшой уникальный «гомогенный» ядерный реактор «Аргус», обходящийся вовсе без тепловыделяющих элементов (твэлов). Активная зона его состоит из жидкости – раствора соли урана в стальном баке, а цепная реакция регулируется опускаемыми в раствор стержнями из бора.
А на исследовательском «быстром» реакторе БР-10 в ФЭИ им. А.И. Лейпунского в Обнинске были придуманы и отработаны пионерные протонная и «нейтрон-захватная терапия» раковых опухолей.
Сибирская АЭС в Томске-7 послужила полигоном для отработки уникальной системы обогрева соседнего Томска непосредственно теплом, выделяемым ядерным уран-графитовым реактором атомной станции.
При непосредственном участии Славского была сооружена одна из впечатляющих «легенд Средмаша» – комплекс исследовательских реакторов «Байкал-1» в городе Курчатове (Семипалатинск-21) в составе Семипалатинского испытательного полигона. Там, в частности, отрабатывался советский ядерный ракетный двигатель (ЯРД), задуманный изначально под пилотируемый полет на Марс.
К ядерному «движку» подходили ступенчато – через исследовательские реакторы ИГР (импульсный графитовый реактор) на тепловых нейтронах, созданный еще при жизни Курчатова в 1958 году, затем ИВГ-1 и ИРГИТ (РД-410) – запущенного в 1978‐м. На них были созданы модели твэлов ЯРД с твердыми поверхностями теплообмена, работающих при температурах свыше 3000 по Кельвину в условиях мощного нейтронного и гамма-излучений; экспериментально «вычислен» оптимальный состав ядерного топлива для условий космоса. РД-410 был уже практически полноценным прототипом ядерного ракетного двигателя, работавшего по замкнутой схеме.
Площадка «Байкал-1», где все это хозяйство испытывалось и потом доводилось до ума, представляла собой циклопический по размаху комплекс в казахской (опять же!) степи с множеством наземных и подземных сооружений, с десятками километров водоводов из нержавейки, протянутых из Иртыша с соответствующими насосными станциями; ЛЭП с трансформаторными подстанциями. В него входили хранилища для резервуаров с водородом под давлением, вырубленные глубоко в скалах. Над и под реактором располагались технологические системы, которые автоматически, без присутствия человека на площадках, заменяли все элементы активной зоны.
Реактор-двигатель опускали в открытую шахту козловым краном, снизу из скального хранилища в него подавали водород, который в активной зоне разогревался до температуры выше 2700 градусов. А затем огненной струей с ревом вырывался из «ракетного сопла» в воздух. По воспоминаниям работников «Байкала-1», зрелище это было грозным и завораживающим одновременно – как будто из-под земли извергал пламя некий чудовищный дракон.
Работы эти проводились по заказу и в тесном контакте с Министерством общего машиностроения, «заведовавшим» ракетами. Многолетние испытания завершились в 1984 году.
А далее последовала до сих пор не вполне понятная, но, увы, «классическая» история свертывания высших советских научно-технических достижений. Начались странные заминки и проволочки со стороны заказчика, потом грянул Чернобыль, развернулась «перестройка», а вместе с ней пошла совсем другая «песня».
Минобщемаш окончательно отказался от темы ядерного ракетного двигателя. Минсредмаш же продолжал экспериментальные пуски ЯРД еще целых три года. В 1989 году реактивная водородная струя (укрытая по требованиям экологов специальным экраном с системой отвода радиоактивного «выхлопа» под землю) вылетела из шахты «Байкала-1» в последний раз. Как утверждают специалисты, до создания уже не прототипа, а первого рабочего ядерного ракетного двигателя оставалось не более двух лет. Но руководству разваливавшейся на глазах страны все это было уже не нужно – лететь на Марс никто больше не собирался…
И все же средмашевские реакторы побывали в космосе. Но не в виде маршевых двигателей, а как маломощные источники электропитания бортовой аппаратуры – ЯЭУ (ядерные энергетические установки), созданные в качестве альтернативы неуклюжим и часто выходившим из строя солнечным батареям.
Самая массовая серия этих простейших реакторов, выросших из курчатовской «Ромашки», называлась БЭС-5, или «Бук». Эти быстрые реакторы с твэлами из сплава металлического урана и циркония и бериллиевым отражателем весили всего 35 килограммов и давали через полупроводниковый термоэлектрический генератор (ТЭГ) 2,8 киловатта электроэнергии космическому аппарату. Главными потребителями таких «ядерных батарей» стали спутники «Космос» с орбитальными радиолокаторами серии «Легенда». С их помощью с низких орбит отслеживалось перемещения американских авианосцев и другой военной техники.
С начала 1970‐х до 1988-го «Бук» успешно с минимальным количеством аварий питал советские военные и гражданские спутники. Программу закрыли во многом из-за «постчернобыльского синдрома». Примерно та же судьба постигла и другие ядерные космические энергопитающие устройства на основе термоэмиссии: «Топаз-1», разработанный в обнинском ФЭИ им. Лейпунского, и «Топаз-2» Курчатовского института. Первые ЯЭУ были запущены всего два раза на орбиту: в 1988 году в спутниках «Космос-1818» и «Космос-1867».
В Минсредмаше были также разработаны и успешно применялись в космосе более простые и маломощные «атомные батарейки», а именно радиоизотопные термоэлектрические генераторы (РИТЭГ) «Орион-1», работавшие на естественном атомном распаде полония-210 и способные при весе около 15 «кило» стабильно и долго выдавать 20 Вт тока. Такие «батарейки» питали спутники связи серии «Стрела-1», а также «Космос-84» и «Космос-90». РИТЭГи «Орион» регулировали температуру и в легендарных советских «лунных тракторах» – «Луноходе-1» и «Луноходе-2».
В земном же (а чаще морском) варианте радиоизотопные РИТЭГи широко использовались у нас в навигационных маяках, радиомаяках и на метеостанциях – чаще всего вдоль Севморпути. При жизни Славского в СССР было выпущено более тысячи РИТЭГов всех модификаций. Не требуя обслуживания и будучи абсолютно безопасными экологически (без учета варианта их вандального намеренного разлома, что стало, увы, нередко происходить в 1990‐х годах в условиях общего социального распада), они верою и правдой послужили несколько десятилетий морякам, геологам, метеорологам.
Славский стоял у истоков многих технологических прорывов, далеко выходящих за «специалитет» атомной отрасли. Его особым талантом как руководителя было увидеть в любом проекте, за который брался Средмаш, дальние перспективы и «побочные» направления проекта, которые однажды могут стать основными. Для этого нужно было иметь не только экономическую смётку, но и большой диапазон научно-технического «обзора».
Так случилось с сорбционными технологиями. Когда в Узбекистане нашли залежи золотоносных руд, он поручил будущему академику Борису Ласкорину из ВНИИХТ разработать метод извлечения золота с помощью ионнообменных смол. В итоге была создана технология сорбционного выщелачивания золота, оперативно внедренная на Навоийском горно-металлургическом комбинате. В «закрома Родины» начало поступать 50 тонн в год слитков золота 999-й пробы. А в промышленность «попутные»: серебро, селен, палладий, вольфрам.
По инициативе Ласкорина, поддержанной Славским на уровне правительства, на Приднепровском химзаводе (ПХЗ) выстроили цех синтеза ионообменных сорбентов. Это был революционный прорыв новой технологии в производстве урана. Но и опять – не только урана. Директор Приднепровского химического завода Юрий Коровин напоминает, что именно благодаря Славскому на ПХЗ возникло производство углеводородных сорбентов для медицины, спасающих жизни после гнойных осложнений внутриполостных операций.
Ефим Павлович через своего давнего – еще со времен уральского комбината № 817 – друга и коллегу Аветика Бурназяна, ставшего замминистра здравоохранения, заинтересовал проектом самого главу министерства Бориса Петровского. Всего за два года проект был реализован – от идеи до выпуска сорбента для всей страны. Темпы сегодня немыслимые, как и во многих других случаях! Здесь также можно, конечно, напомнить о «строительной армии Славского», а также поразмышлять о том, что эти предприятия не обладали совершенной системой экозащиты, многие из них наверняка производили вредные химические выбросы в окружающую среду, негативно влияя на здоровье окружающего населения. Но так действовала те годы «большая промышленность» всех больших стран. А по отношению к предприятиям других советских отраслей средмашевские были достаточно продвинуты в смысле очистных фильтров и других имевшихся в распоряжении средств защиты – глава МСМ на этом никогда не «экономил», хотя и не был сильно «экологически озабоченным» руководителем. Скажем прямо, среди «промышленных капитанов» Советского Союза таковых вообще не наблюдалось.
Отдельной историей (о которой сегодня помнят лишь специалисты) стала эпопея рождения в нашей стране в 1960–1980‐х целой, можно сказать, отрасли современных систем и устройств охраны особо важных объектов. Многое из нее через годы ушло в общий коммерческий оборот, но кое-что до сих пор – через полвека – эксклюзивно и секретно. А «концы» этой отрасли уходят в тот же Минсредмаш – к Славскому.
Удивительно, но факт: при разветвленной системе секретности во многих сферах в СССР еще в начале 60‐х годов не существовало мало-мальской индустрии эффективных технических средств охраны. Например, элементарных систем автоматического контроля периметров закрытых территорий.
«Западники», особенно американцы, в этом плане сильно опережали. Но у них нельзя было купить такие системы для охраны, скажем, Лубянки или секретного военного предприятия. Даже если бы они их продали. Слишком опасно – ведь их еще и обслуживать надо.
Это уже в 1990‐х «догадались» ставить зарубежные камеры слежения с их же системами коммуникации на «номерные» заводы. А центральный офис Министерства науки и технологий оснастить (чему автор этих строк был свидетелем) компьютерами, поставленными американским фондом, прямо ассоциированным с НАТО!
Понимая, что двойная и тройная «колючка» вместе с охраняющими солдатами не является панацеей на все случаи жизни, а от Госкомитета по электронной технике СССР (ставшего в 1965 году Министерством электронной промышленности) ждать «милостей» придется неизвестно сколько, Славский принял далекоидущее решение: организовать самим в системе Минсредмаша разработку и выпуск высоконадежных технических средств, работающих на разных физических принципах.
Евгений Мишин, специалист в области технических средств охраны, генерал-майор МВД СССР, доктор технических наук, лауреат Государственных премий СССР, вспоминал, как начинал работать по этому направлению в МСМ:
«Ефим Павлович обязал начальника Второго управления К.В. Боровкова, начальников главных управлений, директоров ряда предприятий принять необходимые меры по сокращению численности личного состава охраны за счет внедрения технических средств. Приказом министра в составе ВНИИ химической технологии была образована лаборатория № 36, на которую были возложены задачи по разработке технических средств охраны (ТСО) и координации работ в этой области в системе министерства. Лаборатория начала активные исследования и уже через два-три года появились первые сигнализаторы, испытания которых в реальных условиях эксплуатации подтвердили их эффективность» [94. С. 268].
В середине 1960‐х инновационные электронные системы охраны помещений, периметров с датчиками движения, химанализаторами запахов, дистанционными запорами и системами сигнализации начал малыми партиями выпускать Пензенский приборостроительный завод (завод № 1134), входивший в МСМ. Ими после проверки немедленно оснастили Главный штаб Ракетных войск и несколько объектов КГБ.
И это стало своеобразным «спусковым крючком»: в Минсредмаш повалили заказы от разных ведомств. Обращаться предпочитали лично к Славскому. Как вспоминает Евгений Мишин, в мае 1966 года к Ефиму Павловичу в коридоре Совмина подошел министр финансов Василий Гарбузов со смиренной просьбой оборудовать средмашевским техническим комплексом охраны создаваемую в Кремле к 50‐летию Октябрьской революции выставку Алмазного фонда СССР.
Следующим «персональным заказчиком» стал председатель КГБ Юрий Андропов, хорошо знавший Славского. Заказ был «неслабый»: электронный комплекс охраны всех госграниц, а заодно и важнейших объектов комитета! Для его исполнения в Минсредмаше пришлось создать уже Специальное техническое управление министерства, которое взялось за проблему «по-атомному»: комплексно и с заделом на будущее. Специально под «охранную» тему был организован Всесоюзный научно-исследовательский институт физических приборов (ВНИИФП) с филиалом в Дубне, а кроме того, Научно-исследовательский и конструкторский институт радиоэлектронной техники (НИКИРЭТ) в городе Заречный Пензенской области.
Более 3000 инженеров и ученых атомной отрасли оказались вовлечены в этот проект. Как результат: электронные системы охраны начали серийно выпускать в специально оборудованных цехах в Пензе, Новосибирске и Арзамасе. И этот научно-технический «задел» Славского с минимальными потерями работает до сих пор.
Чтобы осветить все новаторские, прорывные темы, проекты и отдельные разработки, которые вышли из недр Минсредмаша за годы управления им Е.П. Славского, понадобилась бы, наверное, еще не одна книга. В заключение этой главы упомянем лишь еще один из фантастичных проектов, реализованных уже в конце министерского служения Ефима Павловича.
Тот, кто видел это своими глазами, вряд ли забудет. Даже на фотографиях и чертежах, которые показывал пишущему эти строки архитектор Виктор Захаров, проступает какая-то неземная сила и красота «созижденного» – простое слово «построенного» здесь не годится. Виктор Владимирович Захаров последние четверть века строит православные храмы. До этого он, окончив промышленный факультет МАРХИ, 35 лет отдал проектированию различных объектов Минсредмаша-Минатома, став в итоге ведущим архитектором министерства.
Но этот объект можно поистине назвать его «лебединой песней» на этой стезе. Песней в стиле хай-тек.
Строительство гелиокомплекса «Солнце» в предгорьях Тянь-Шаня, возле узбекского поселка Паркент, было начато в 1981 году по инициативе академика Садыка Азимова и заданию Физико-технического института АН Узбекской СССР. Проектантом уникального сооружения стал средмашевский Государственный специализированный проектный институт (ГСПИ), а главным архитектором, как уже было сказано, – Виктор Захаров.
На горном склоне в «густое» южное небо взмыл совершенно инопланетный по виду и изумляющий по технической сути комплекс. На толстых металлических «ножках» прямо из каменных террас выросли 62 огромных вогнутых зеркала-гелиостата, каждое из которых состоит из почти двух сотен плоских зеркальных элементов. Словно «техногенные подсолнухи», они способны поворачиваться вслед за светилом, проходящим по небу свой дневной круг.
Вбирая в себя солнечные лучи, гелиостаты пересылают их в параболоид-концентратор, составленный из зеркал-фацетов высотой с 12‐этажный дом. «Складываясь» вместе, солнечные лучи формируют в фокальной зоне концентратора (круговой мишени диаметром всего 40 сантиметров) стационарный поток энергии высокой плотности. Будучи перенаправлен в центральную башню с плавильной печью, этот «солнечный концентрат» создает там температуру больше 3500 °C!
В таком пекле можно плавить особо тугоплавкие редкоземельные металлы: ниобий, молибден, тантал, вольфрам, рений. Создавать сверхчистые окислы и сплавы одной энергией Солнца и… человеческого гения. Здесь, в частности, испытывали на нагрев обшивку космической системы «Энергия – Буран».
Гелиокомлекс «Солнце» был выдвинут на государственную Ленинскую премию в начале 1991 года. Однако получить ее создатели этого чуда техники и архитектуры не успели: последнюю «Ленинку» присудили в апреле 1991‐го, а вскоре стало не до премий – Советский Союз рушился на глазах. Слава богу, что хотя бы в независимом Узбекистане уникальный гелиокомплекс не забросили – продолжают эксплуатировать по назначению: получают искусственные сапфиры, изумруды и рубины, сверхпрочную карбоновую нить и многое другое. Помнят ли о советских «средмашевских родителях» комплекса, благодарны ли им? Те, кто постарше, – наверное…
В истории Советского Союза, без сомнения, было немало дельных, успешных и даже героических наркомов и министров. Которые досконально знали свою подведомственную отрасль, заботились не только об успешном труде, но и об удобном быте, благосостоянии работников, следили за научно-техническим прогрессом. Были такие не только в сталинскую, но и в хрущевскую, и в брежневскую эпоху.
Но столь яркой личности, человека такого государственно-хозяйственного масштаба, как Славский, наверное, все же не было. Не зря, как мы предположили ранее, Иосиф Виссарионович в свое время приметил этого директора-инженера-будённовца, поставив против его фамилии «галочку роста».
Ефим Павлович сполна оправдал доверие – и партии, и тех, с кем работал. Держа в своих крепких руках многопрофильную атомную отрасль, радея прежде всего о ее многостороннем развитии с прицелом на десятилетия вперед, Славский фактически стал одним из «столпов» Советского государства – персональным «фактором созидания» в областях, подчас весьма далеких от военного и мирного атома.
Некоторые, как Дмитрий Устинов, упрекали его за это: мол, «разбрасывается», помогает зачем-то другим отраслям, хотя у тех есть свои министерства и ведомства. А он просто не мог по-другому. Если видел, что, выполняя основную задачу, способен силами «Средней Маши» поднять на-гора, решить «под ключ» или хотя бы инициировать какое-то дело, нужное стране, восполнить явный «пробел», то брался и поднимал, решал, инициировал, восполнял. Был ли в этом элемент честолюбия? Возможно, но скорее честолюбия «корпоративного»: смотрите, атомщики еще и не то могут. Но думается, что основная мотивация шла еще от впитанной с детства хозяйственной крестьянской жилки.
Как добрый крестьянин в своем хозяйстве приметит любое упущение; мастеря хомут для лошади, задумается сразу и о новых подковах, да чтобы и сенокос не упустить, так и Ефим Павлович со своей природной крестьянской сметкой, помноженной на инженерный опыт, кавалерийский напор и бесконечную самоотдачу, вершил дела в стране, твердо веря, что «чужой проблемы» в общей избе не бывает.
Писатель и журналист Владмир Губарев в одном из эпизодов своего общения с «секретным министром» приводит пример такой хозяйственности: «Ефим Павлович Славский долго рассказывал мне о Майли-Су – он любил Среднюю Азию и ежегодно обязательно бывал на комбинатах, что работали там. А потом вдруг попросил: – Поезжайте туда, напишите, что мы, атомщики, уходим, так как запасы урана выработаны… Однако мы не бросаем ни город, ни людей – мы создаем там новые производства, в частности, электронику будем производить» [53. С.202].
Хорошо знавшая Славского еще с Кыштыма врач-радиолог, доктор медицинских наук, профессор, лауреат Ленинской премии Ангелина Гуськова свидетельствует: «Е.П. всегда щедро помогал учреждениям, с которыми ему приходилось контактировать по тем или иным вопросам. Ведь это в его представлении была тоже помощь стране, будь это камера гипербарической оксигенации в Институте хирургии РАМН, или современное оснащение детской больницы города, или удобное сельскохозяйственное орудие» [58. С. 72].
Первым делом к «Большому Ефиму», естественно, обращались «смежники» из Минобщемаша, Минобороны. Так, по заказу главы Министерства общего машиностроения Сергея Афанасьева МСМ под руководством Славского была проделана масштабная работа, укрепившая оборонную мощь страны. К примеру, в разы увеличена стойкость пусковых установок МБР к поражающим факторам ядерного оружия, способность систем управления ракетами функционировать даже после воздействия жесткого излучения близкого ядерного взрыва. Методы и установки, разработанные тогда, до сих пор секретны и стоят на «боевом дежурстве» вместе с совсем уже другими ракетами.
В рамках этого же задания в институтах Минсредмаша были найдены важные решения в области космической рентгеновской локации, повышена безопасность хранения и использования взрывных устройств, применяемых в современных – в том числе «гражданских» – космических ракетах.
Видя успех и блеск, с которым МСМ решал некоторые «параллельные», в частности ракетные проблемы (в том числе организационно «в верхах»), к Славскому тянулись «ходоки-просители».
Начальник Пятого Главного управления МСМ СССР, доктор технических наук Георгий Цырков свидетельствует:
Доходило и до казусов. В одном из последних киноинтервью, которые взял у Е.П. Славского кинодокументалист Валерий Новиков, есть замечательное откровение рассказчика: «Мне всю жизнь везло на людей. Если я только перечислю фамилии… Это выдающиеся личности мирового масштаба, понятно? Но я хочу сказать, что со многими меня связывали не только служебные отношения, но и очень глубокие личные, проще говоря, по-житейски, дружба. Королёв, скажем. Он мне однажды даже заявил: «Давай, я буду добиваться, чтобы весь космос передали в твое министерство». Я говорю: «Ну тебя к шутам, мне своих атомных забот по горло хватает!»
Ефим Павлович хорошо знал, какие «раздраи» шли в ракетной отрасли, и ему вовсе не улыбалось заботиться еще и о примирении Королёва с Глушко и Янгелем – ситуации прямого конфликта, немыслимой в Средмаше.
Ядерной, как и ракетной, области требовались многие вещи, которые в стране никто не производил, а часто и не мог произвести в нужном качестве и в нужные сроки. А на импорт, прямой или «параллельный», тогда не очень-то рассчитывали – только как на крайний случай. Вот и приходилось ядерщикам, давая через Совет Министров заказы другим министерствам, одновременно и самим «не плошать», осваивая все новые научные и технологические области внутри Минсредмаша.
Об этом писал в своих воспоминаниях главный конструктор ВНИИ автоматики имени Н.Л. Духова, доктор технических наук Аркадий Бриш: «В первые годы МСМ не могло вести у себя все разработки и изготовление всех неядерных компонентов ядерного оружия. Одним из таких вопросов была разработка и изготовление специальных электровакуумных приборов и высоковольтных элементов. Несколько институтов МЭП (тогда МПСС) были привлечены к выпуску первых образцов высоковольтных элементов и электровакуумных приборов, разработанных в МСМ. Шло время, увеличивалось количество типов приборов, росла потребность в их производстве. Встал вопрос о передаче разработок и производства в МСМ. Ефим Павлович проявил в этом вопросе полное понимание и добился своевременной передачи разработок и организации производства их в МСМ».
Аркадий Адамович при этом добавляет: «Страшно представить, что было бы, если эти производства остались бы в Министерстве электронной промышленности…» [39. С. 175].
Яков Рябов отмечает в своих воспоминаниях, что приборостроение для атомной отрасли развивалось в Обнинске, Дубне, Пятигорске. Но Славский был недоволен объемом и номенклатурой производимого, «досадовал, когда что-то приходилось закупать в других странах». Поэтому он сразу согласился силами строительных подразделений МСМ начать возводить под Калугой огромное предприятие, которое будет производить новые материалы для Министерства электронной промышленности. При этом в НИИ Минсредмаша активно изучали и разрабатывали эти новинки. Глава атомного министерства прекрасно понимал, что МЭП само с этим не справится.
В связи с модернизацией промышленных реакторов, химических и других производств, задействованных в производстве компонентов атомного оружия, высвобождались дополнительные мощности, персонал которых Славский старался рачительно использовать для разных задач – в кооперации с другими ведомствами, а то и самостоятельно.
Рачением главы МСМ создавались производства по выпуску кварцевого оптоволокна и оптического кабеля, лазерных приемо-передатчиков, установок по переработке молока и сортировке фруктов. Предприятия Минсредмаша в кооперации с другими министерствами выпускали офтальмологические приборы, аппараты «искусственная почка», вообще – медицинскую технику широкого профиля.
Все это делалось Славским «для себя и для того парня». То есть, решая задачу гарантированного обеспечения основных предприятий и вспомогательных хозяйств Средмаша передовой и «по-атомному» надежной техникой, Ефим Павлович попутно решал задачи для других отраслей – в региональном, а чаще – во всесоюзном масштабе.
Замдиректора РФЯЦ-ВНИИЭФ, внештатный советник генерального директора ГК «Росатом» Лев Рябев свидетельствует о масштабе задач, которые решал его предшественник на министерском посту, и том огромном наследии, которые он оставил потомкам:
«При Славском наша страна достигла паритета с США по атомному оружию к середине 1970‐х годов, после чего начался переговорный процесс. Все показатели при Славском – от количества зарядов, запасов плутония и мегаватт атомной энергии – до количества предприятий самой разной продукции, инфраструктуры отдыха и поправки здоровья – выросли не в разы, а на порядки. Он создал мощнейшее обогатительное производство урана – 40 процентов о мировой добычи! 16 тысяч тонн урана добывалось ежегодно внутри страны. Для сравнения, сейчас РФ с учетом уже заграничных поставок из Казахстана добывает порядка 7 тысяч тонн. 500 тонн высокообогащенного урана из «запасов Славского», которые мы продали в США по сделке ВОУ-НОУ, позволили нашему атомному комплексу выжить в 1990‐е.
А еще Ефим Павлович оставил по себе новые города с развитой социальной инфраструктурой, научные заделы на десятилетия вперед. Самый мощный в мире исследовательский нейтронный реактор ПИК под Гатчиной, который торжественно запускал Михаил Ковальчук с участием Владимира Путина в 2019 году – он ведь был еще в конце 1970‐х практически сделан. Не запустили тогда, поскольку после Чернобыля пришлось переделывать систему безопасности. А потом про него просто забыли на три десятка лет. Это – все наследие Славского».
Лев Дмитриевич напоминает и о «межведомственном», общегосударственном мышлении «атомного министра»: «Там, где высвобождались мощности, например, после перехода с диффузионного метода на центрифуги он передавал площади другим ведомствам. В Красноярск-26 пришел космос, в Невьянск – автопром. Когда началось разоружение и мы вынуждены были останавливать промышленные реакторы, сокращать производство зарядов, Славский для сохранения отрасли предложил развивать приборостроение. Высокостойкая элементная база, чистые комнаты, системы автоматизации, электроника, супер-ЭВМ – все это Минсредмаш делал сам или начал делать сам и не успел только из-за развала страны. И еще поставлял другим министерствам. И это – тоже наследие Славского».
Все, кто работал со Славским в 1960–1980‐х годах, свидетельствуют о его пристальном внимании к подсобному агрохозяйству министерства – весьма внушительному по объему и разнообразному. Об этом говорит Борис Брохович: «Ефим Павлович усиленно занимался не только оборонной продукцией, но и так называемой, мирной: сельским хозяйством сыроварением, разведением рыбы. Особенно увлекался конструированием установок по выращиванию карпов в теплой воде. Для этого была создана полупромышленная установка в Свердловске на Химмаше» [40. С. 52].
Эти «увлечения», о которых Брохович упоминает с легким оттенком иронии как о некоем чудачестве министра, на самом деле давали зримые и зрелые плоды, которые оказывались на столах минсредмашевцев.
Известен факт: урожайность зерновых и овощных культур, а также продуктивность животноводства в хозяйствах «Средней Маши» стабильно превышали такие же показатели по РСФСР или Казахской ССР, хотя эти подсобные хозяйства располагались в основном на севере этих республик – в довольно суровом климате. Если в соседних колхозах и совхозах их председатели с гордостью отчитывались о какой-нибудь буренке-рекордсменке, везли ее на выставку в Москву, то на средмашевских фермах только такие и содержались – остальные отбраковывались!
Академик Борис Литвинов обращает особое внимание на эту сторону забот главы Минсредмаша: «Будучи в Венгрии, Славский побывал в области Печь в Виланской долине на семеноводческом предприятии, создающем элитные сорта пшеницы и кукурузы. Новые сорта этих культур и высокоурожайного картофеля, выведенные в Венгрии, он хотел освоить в совхозах предприятий нашей отрасли. Замечательный бекон венгерских свиноводческих ферм также интересовал нашего министра. Будучи в ГДР, наряду с ураном Ефим Павлович интересовался молочным скотом, удоями на животноводческих фермах и достижениями в вопросах переработки молока» [89. С. 159].
Агродостижения «братских» стран Славский тщательно фиксировал, просил, если нужно, образцы и потом последовательно внедрял у себя в хозяйстве. И спрашивал потом за продовольственные успехи – столь же строго, как за выполнение плана по «основной продукции». Очковтирательства он не терпел.
Об этом вспоминает управлявший в советское время белокурихинским отделением совхоза «Белокурихинский» на Алтае Иван Тырышкин: «С Ефимом Павловичем Славским был такой случай: как-то раз он рыбачил с председателем совхоза на самом рыбном озере в Старобелокурихе и расспросил председателя, какое у него поголовье, какая продуктивность коров. Когда Славский приехал на следующий год, в беседе с ним председатель назвал какую-то другую цифру. А Славский как поднимется: «Да ты что тут мне…?!» Так его пригвоздил! Изумительная память была у Славского
Кстати, сама алтайская Белокуриха своим вторым рождением как крупнейшая здравница всесоюзного, а ныне – всероссийского значения обязана лично Ефиму Павловичу. В очередной своей поездке по предприятиям Минсредмаша в 1968 году Славский однажды заехал по дороге в поселок Новобелокуриха, где на основе природных радоновых источников, бьющих из-под земли, существовал небольшой санаторий местного значения, известный еще с дореволюционных времен.
У визита сюда всесильного министра среднего машиностроения был «продюсер» – Александр Георгиев, первый секретарь Алтайского крайкома КПСС, который еще в Москве, сидя со Славским на съезде Верховного Совета СССР, «напел» главе Минсредмаша про чудесную лечебную силу белокурихской воды. Дело в том, что Ефима Павловича регулярно донимало его давнее, полученное на «Гражданке» ранение в руку. Она у него плохо двигалась и периодически болела. Помогали, как он выяснил однажды под Лермонтовом, а потом точно установил на грузинском курорте Цхалтубо, радоновые ванны.
В той поездке вновь начались приступы, и Славский согласился по дороге взглянуть своими глазами на «алтайское чудо». Посещение оправдало себя на двести процентов! Во-первых, после нескольких радоновых процедур «отпустило» руку. А во-вторых, дивная, умиротворяющая красота этого лечебного уголка между лесистых невысоких гор у подножия Чергинского хребта в долине речки Белокурихи с каменистыми берегами буквально заворожила министра. И тогда Славский изрек знаменитую фразу, записанную теперь во всех «скрижалях» Белокурихи: «Мы здесь построим город-курорт, наше русское Цхалтубо». Сказал – и построил, заручившись (правда, не сразу) поддержкой в правительстве и в ЦК.
В 1970‐м постановлением Совмина СССР Белокурихе был присвоен статус курорта общесоюзного значения, и тогда же специально под этот проект на базе «стройармии Славского» было сформировано СМУ-4 «Сибакадемстроя». Уже через год (!) в поселке был открыт лечебный корпус высококлассного санатория «Алтай» Минсредмаша. Вовсю шло облагораживание поселка, на глазах превращавшегося в респектабельный курортный городок: строились электроподстанция, подъездные дороги, жилые дома, школа. Один за другим в течение 15 лет появилось несколько санаториев, пансионатов, магазины, библиотека, кинотеатр.
В Белокурихе, которой в 1989‐м присвоили статус города-курорта, ежегодно отдыхали и лечились тысячи сотрудников МСМ и десятки тысяч соотечественников со всего Союза. Потянулись и иностранцы. Знавший Славского еще до его министерской «ипостаси» Николай Рожков, назначенный начальником Управления домами отдыха и санаториями ЦК профсоюза, часто ездил с главой МСМ по санаториям отрасли. Он описывает случай, произошедший со Славским в конце 1970‐х в уже преображенной Белокурихе и также ставший местной легендой: «Однажды Ефим Павлович заглянул вместе с секретарем ВЦСПС Шалаевым в один из новых корпусов. К ним подошла женщина-доярка, которой в здравнице вылечили больные руки, и стала благодарить Шалаева за то, что он построил такой замечательный санаторий. «Не меня, его благодари», – указал секретарь ВЦСПС на Славского. «Спасибо тебе, отец», – низко поклонилась женщина. С легкой руки этой доярки «атомного» министра в Белокурихе стали называть отцом» [80. С. 330].
Сам Славский в последний раз, уже пенсионером, посетил созданную им Белокуриху в 1987 году, еще раз полюбовавшись на дело рук своих. Память легендарного министра в городе-курорте чтут свято. Он – первый почетный гражданин города. Центральная улица носит имя Славского. К 100‐летию со дня рождения Ефима Павловича в октябре 1998 года у здания Главной водолечебницы установили «памятный камень» Славского – гранитную глыбу с табличкой, извещающей о роли главы МСМ в рождении города-курорта.
Впрочем, более популярным стал другой, «человечный», памятник, установленный в 2016 году в парке им. Е.П. Славского. Бронзовый Ефим Павлович с портфелем задумчиво сидит, откинувшись на скамейке под елями. С ним любят фотографироваться отдыхающие. Кое-кто спрашивает: «А кто это такой?» Тогда «знатоки», уже почитавшие санаторские буклеты, важно просвещают «незнаек»: «Стыдно не знать – министр, который атомную бомбу сделал!»
Не одной Белокурихой оставил по себе добрую память Славский в курортной сфере. «Ефим Павлович принимал самое активное участие в становлении и развитии санаторно-курортной системы отрасли, – рассказывает Николай Рожков. – Начало ее создания было положено передачей нам в начале 1960 года семи здравниц Третьего Главного управления при Минздраве СССР, таких как «Ершово», «Колонтаево», «Чепца», «Дальняя Дача», «Сосновка», «Судак», «Зеленый мыс».
Первый чисто средмашеский санаторий, построенный силами и по проекту специалистов МСМ, «Имени XXII съезда КПСС» (ныне «Пятигорье») у подножия Машука в Пятигорске с собственным источником минеральной воды открылся в 1962 году. А через год сотрудники министерства с семьями поехали в отпуска в свой дом отдыха матери и ребенка «Голубая даль» в Геленджике.
С перерывом в два-три года один за другим открывались «атомные» санатории: «Таврия» в Евпатории, «50 лет Октября (сейчас «Жемчужина Кавказа») в Ессентуках, «Прикарпатье» в Трускавце, «Бештау» на Иссык-Куле (ныне «Киргизское взморье»), «Джинал» в Кисловодске и другие.
При Славском, его личными стараниями было построено (стоит вдуматься в эти цифры) 32 санатория и пансионата на 12,5 тысячи мест, 49 профилакториев на 6,5 тысячи мест, где ежегодно отдыхали и лечились более четверти миллиона сотрудников предприятий Минсредмаша. А еще… 200 пионерлагерей! Ни одна советская отрасль промышленности, ни одно самое могучее ведомство не строили даже и половины этого. И дело здесь, конечно, не только в упомянутом выше финансовом гандикапе Минсредмаша, дело в желании министра сделать все, что только можно, для работников отрасли, компенсируя их тяжкий, ответственный и часто опасный труд.
Причем надо заметить, что это были оздоровительные учреждения высшей категории, немногим уступавшие «цековским». Это относилось и к ведомственным детским садам, где впервые в стране появились плавательные бассейны с инструкторами.
Славский часто «зарубал» унылые типовые проекты зданий, лично придирчиво принимал качество строительства и оснащения здравниц. Рассказывают, что, приезжая впервые в новую министерскую здравницу, Ефим Павлович первым делом осматривал… туалет. Если находил его чистым и удобным, то дальнейший осмотр вел уже поспокойнее.
Посещая санатории Средмаша, министр всегда старался побеседовать с отдыхающими, запоминая все замечания, если таковые были. Знал в лицо и по фамилии всех лечащих врачей. Если же приезжал на отдых сам с семьей, требовал для себя стандартный семейный номер, без всяких «ВИП-примочек».
Отношение министра к медицине, медикам, как и к здоровью своих «атомных» коллег, было совершенно особым «пунктом» его работы. И кстати, не только коллег – он, скажем, распорядился на министерских предприятиях сделать самые большие тогда в мире гипербарические барокамеры для 1‐го Медицинского института (ныне 1-й Московский государственный медицинский университет им. Сеченова).
Помогал он по мере возможности и другим лечебным заведениям по всей стране. Но главной заботой была, конечно, ведомственная система здравоохранения.
Главный конструктор в НИИ-1011 (ныне РФЯЦ-ВНИИТФ им. академика Е.И. Забабахина), впоследствии генерал-майор авиации, доктор технических наук, лауреат Ленинской и Государственной премий СССР, почетный гражданин города Снежинска Леонид Клопов приводит очень характерный для Славского эпизод: «Подписав документ, я все-таки решился сообщить ему о неприглядной картине со строительством медицинских учреждений во ВНИИТФ. Ефим Павлович тут же позвонил своему заместителю по капитальному строительству А.Н. Усанову и попросил его зайти к нему. Александр Николаевич подтвердил, что со строительством лечебных корпусов на территории ВНИИТФ дела идут трудно. Ефим Павлович сказал ему, что здоровье людей не сравнимо с трудностями, какими бы они ни были. Эти слова министра оказались сильнее всякого приказа» [78. С. 76].
Другой случай прицельной заботы Славского не только о здоровье, но о достойном быте, условиях жизни подчиненных приводит академик Борис Литвинов. Приехав в очередной раз с инспекцией НИИ-1011 в Снежинск и подводя итоги увиденному в кабинете директора института Георгия Ломинского, Славский спросил его вдруг про некую заброшенную стройку на берегу озера. И как ни пытался темнить директор, пришлось рассказать, что это остановленная стройка двухэтажных коттеджей для ученых, о которых мечтал покойный уже к тому времени Кирилл Иванович Щёлкин. А остановили ее, поскольку местный секретарь горкома КПСС поставил вопрос о «моральности проживания советских ученых в отдельных коттеджах».
«Когда Славскому рассказали эту историю, его возмущению не было границ. Мы услышали немало нелестных слов о якобы «коммунистах» на словах и начетчиках по существу. Свое бурное выступление он закончил указанием немедленно приступить к строительству коттеджей. Теперь в нашем Снежинске есть уникальный уголок, который смело можно назвать поселком имени Е.П. Славского» [89. С. 153].
В конце 1970‐х Славский решил построить в Москве центральную ведомственную больницу, «чтоб была не хуже, чем у 4‐го Главного Управления Минздрава» – «Кремлёвки», как ее называли. Позвонил верному другу и соратнику Аветику Бурназяну – и дело немедленно закрутилось.
Нужно было выбрать главврача, и Ефим Павлович вспомнил про молодого, но «шустрого» медика из Зарафшана Геннадия Матвеева, который был там начальником медсанчасти, а потом переместился в медсанчасть Ровенской АЭС на Украине. Распорядился, чтобы его вызвали в Москву и сразу назначили «главврачом», когда больница еще только начинала строиться. Здесь интересно вот что: официальное назначение Матвеева на эту должность произошло лишь в 1983 году приказом по Минздраву, да и не мог глава «атомного» министерства утверждать в должности медиков. Но… утверждал де-факто, а потом его решение оформляли уже де-юре. Подход чисто средмашевский: главврач – «хозяин» больницы, значит, пусть внимательно наблюдает и за качеством ее строительства и заранее озаботится аппаратурным наполнением. Так и получилось.
Геннадий Матвеев, ставший руководителем Корпуса специализированной стационарной помощи клинической больницы № 6 Минздрава СССР (ныне Федерального научно-клинического центра специализированных видов медицинской помощи и медицинских технологий ФМБА России), заслуженный врач РФ и в конце жизни – почетный попечитель храма Свт. Николы на Берсеневке, вспоминает: «Ефим Павлович очень много сделал для нашей медицины. Во всех МСЧ нашей страны, где мне приходилось бывать, я видел его руку, которая заставляла создавать промышленную медицину. Ефим Павлович, говоря с полной мерой ответственности, создал и нашу больницу».
В поисках передового оборудования для больницы Матвеев столкнулся с проблемой закупки дорогостоящих аппаратов производства Чехословакии. Попытка решить вопрос через Минздрав уперлась в бюрократические проблемы. Дело затормозилось, Геннадий Николаевич нервничал и наконец «дерзнул» обратиться к самому министру Славскому.
Медик не понимал тогда, что для «огромного» и, как тогда казалось Матвееву, «недосягаемого» министра атомного ведомства такая просьба была совершенно естественной и обыденной. Эта разность восприятия вкупе с естественной робостью молодого врача создала забавную коллизию. Славский, с первого раза «расслышавший» телефонную просьбу Матвеева, сразу предложил тому прийти к нему домой, чтобы обсудить проблему. Но тот подумал, что приглашение относится не к нему.
Через некоторое время он вновь позвонил Славскому, чтобы напомнить про свою просьбу, – и был приглашен повторно. Но опять что-то недопонял: мол, кто я такой, чтобы секретный министр к себе домой звал… Наконец, на третий раз, он все же догадался, что зовут именно его и именно домой, – и пришел на дрожащих ногах в квартиру министра на улице Воровского. Был молча впущен, за чем последовала настоящая драматургическая и до колик смешная (со стороны) сцена. Славский усадил главврача на стул, а сам по-кавалерийски оседлал стул напротив. Опершись руками о спинку, он сперва пару минут молча в упор разглядывал его. Медик совсем стушевался. Вот как он сам описывает произошедшее:
«Ефим Павлович: Сиди не вертись, смотри мне в глаза, я должен понять, почему я тебя два раза приглашал, а ты не пришел. У меня такого еще не было.
Я и не знаю, что ему сказать.
– Говори, – требует Ефим Павлович.
– Ефим Павлович, первый раз я подумал, что это ко мне не относится, что вы кому-то говорите, кто стоит рядом с вами, а второй раз я не знаю почему.
– Сиди, не вертись. Дай мне в глаза посмотреть. Я должен понять.
И так продолжалось несколько раз.
Затем: – Ну ладно, ну не пойму, ну не было у меня такого, чтобы я приглашал и ко мне кто-то не пришел. Курчатову спортивный костюм достал. Так вы знаете, он пришел с этим костюмом. Вот здесь на лестнице этот костюм надел и им хвастался. А я тебя пригласил, а ты ко мне два раза не пришел. Сиди, не вертись, тебе говорят.
Потом, когда все это кончилось, он приносит бутылку водки, закуску и наливает полный стакан.
– Ну ладно, давай выпьем.
Я смотрю на этот полный стакан и думаю, что же мне делать…» [93. С. 296–297].
Конец у этой истории был, разумеется, счастливым: бедному непьющему медику пришлось осушить свой первый в жизни полный стакан водки, дабы не испортить все дело. Нужная аппаратура была закуплена, первоклассная больница Средмаша «не хуже, чем Кремлёвка», вступила в строй вовремя.
Без сомнения, была бы закуплена и вступила бы и без стакана, но за «обиду» с долгим манкированием личного приглашения нужно было «ответить». Таков уж был Ефим Павлович Славский!
У министра среднего машиностроения была своя и сегодня достойная изучения система руководства, которую разные люди, работавшие с ним, не сговариваясь, называли «методом Славского». В эту дефиницию входят многие аспекты – научные, организационные, психологические; наконец, просто человеческие, определявшиеся как строгим расчетом, опытом, так и природными свойствами этой необычной личности.
Взять, допустим, науку. До сих пор во многом загадочно, как человек без базового научного образования (не говоря уже о профильном – ядерно-физическом) мог почти тридцать лет успешно руководить атомным министерством, принимать стратегические решения в исключительно «деликатной» сфере ядерной безопасности, внедрять технологии завтрашнего дня, быть абсолютным авторитетом у высоколобых ядерщиков?
На эту тему есть размышления с частичными ответами самих ученых. Отметив, что Славский, не будучи физиком, поначалу плохо понимал споры на физические темы, которые вокруг него велись, Олег Казачковский размышлял: «Ефим Павлович оказался способным учеником. И он стал разговаривать с учеными на равных. Никогда не тушевался перед авторитетами, но и не подавлял никого силой своего высокого положения. Он стремился убеждать в своей правоте, рассуждая логически. Умел не только хорошо вникать в суть ставившихся задач, но и находил свои часто оригинальные подходы к их решению. Без особого труда выявлял слабые стороны в тех не всегда обоснованных идеях, с которыми иногда к нему выходили те или иные специалисты» [71. С. 236].
Лев Рябев рассказал автору этих строк, как, на его взгляд, Ефиму Павловичу, не будучи физиком, удавалось вникать в сложнейшие физические проблемы и принимать сверхответственные решения по отрасли: «У Славского были базовые технологические профили, в которых он хорошо разбирался: металлургия, добыча и переработка руд. В них есть много совпадений с урановой промышленностью. Плюс общая инженерная подготовка. А дальше он просто учился – всю жизнь. Детально вникая в каждую проблему, умел быстро схватывать саму суть ее. Он участвовал во всех НТС по разным проблемам отрасли. Внимательно слушал оппонентов, делал свои выводы. Всегда мог признаться, что он чего-то не понимает. А потом смело брал конечное решение на себя. Ефим Павлович относился к ученым, к физикам, не просто с уважением, а, можно сказать, с любовью. И они отвечали ему тем же. Того же Лейпунского Славский защищал от партийных органов, имевших к нему претензии».
Лев Дмитриевич привел пример, который, по его мнению, ярко иллюстрирует понимание министром внутренней сути разнообразных научных тем: «Мы во ВНИИЭФ еще в 1960‐х начали заниматься лазерной проблематикой, которая очень интересовала министра обороны Устинова. Связывались с Прохоровым и Басовым. Был в институте видный ученый Самуил Борисович Кормер, занимавшийся уравнениями состояний разных веществ при высоких давлениях, происходящих в атомном заряде и около него. И вот свечение на фронте ударной волны решили попробовать для накачки боевых лазеров. Славский поначалу нам не очень-то помогал, но и не препятствовал. Когда мы поняли, что энергии все же не хватает для первоначальной задумки – сбивать самолеты, ракеты и так далее, но можно по-другому эффективно воздействовать на технику противника. Пришли с этим проектом к Славскому. А он, зная про наши первые планы, едва глянул на бумаги и говорит: «Ну что: труба пониже и дым пожиже?» Самую суть ухватил…» К этому Л.Д. Рябев добавляет важную составную часть авторитета Ефима Павловича в отрасли: «Славский отдавал себя тому делу, которым занимался, – всего без остатка. Высочайшее чувство ответственности было у него. Он всегда доходил до сути возникшей проблемы – если надо сам лез в узкие шахты, щупал все узлы своими руками».
Огромный опыт позволял Славскому «разруливать» сложные ситуации и технологические споры так, что выигрывало дело и никто не остался в обиде. И это также укрепляло его авторитет. Об одном из таких случаев повествует главный конструктор ВНИИ автоматики имени Н.Л. Духова, доктор технических наук Аркадий Бриш:
О том, как относились большие «атомные ученые» к своему министру, кем они его искренне считали «поверх субординации», засвидетельствовал в одном из интервью, данном на пенсии, сам Ефим Павлович: «Зельдович, академик – он с Харитоном на пару все расчеты по атомному оружию делал. Такой изумительно эрудированный физик, такой энергичный, жизнерадостный всегда, я считал, что он меня куда там переживет. Инфаркт. Я не поверил сначала. Он мне года четыре назад принес сборник своих научных трудов, здоровая такая книга, и написал «Дорогому моему учителю на память». Я ему говорю: «Чего ты пишешь, какой я тебе, к черту, учитель, я твою книгу и прочесть-то не могу!» А он говорит: «Так вы мой учитель жизни». Я говорю: «Тогда так и пиши
Отношения главы Минсредмаша с учеными строились на взаимном доверии. Поистине тонкая вещь там, где речь идет о выборе стратегических приоритетов, оценке опасных проектов, да и часто больших деньгах из госказны. Петр Анатольевич Александров, сын академика Анатолия Александрова, поделился с автором этих строк любопытной деталью «внутренней кухни» финансирования проектов в атомной отрасли: «Я как-то спросил отца: как он доставал деньги на свой институт. Он ответил: «Когда были нужны маленькие деньги, каждый в своем подразделении ходатайствовал в профильном главке министерства. Когда нужны средние – заместители Анатолия Петровича шли к начальникам главков и заместителям министра. Если были нужны деньги большие – сам Александров шел к Славскому и тот ему никогда не отказывал: знал, что Анатолий Петрович не попросит на ерунду. Ну, а уж если требовалась совсем большая сумма, то у отца был заместитель, который работал еще в ПГУ у Ванникова и Берии и отец его просил пробить эти деньги «по старым связям».
Опрометчиво будет считать, однако, что доверие Славского к «научному корпусу» министерства было безграничным и здесь царила полная идиллия. В духе того превратного понимания, что ученый может на государственные деньги годами заниматься разными прожектами, из которых не видно практического выхода.
В МСМ научная деятельность изначально строилась принципиально по-другому, чем в Академии наук. Вообще отраслевая наука в СССР всегда была прикладной по определению. Но с середины 1970‐х развилось научное «разнотравье и мелкотемье». Не на шутку расплодившиеся «доценты с кандидатами» активно имитировали бурную деятельность в многочисленных НИИ, метко обобщенных братьями Стругацкими в образе «НИИЧАВО». И эта имитация докатывалось волнами и до средмашевской системы: она не была все же «герметичной». Славский, как мог, боролся с подобными явлениями, стараясь, однако, не выплеснуть с водой и ребенка.
В контексте этого глава МСМ задумывался уже тогда о такой современной проблеме, как «наукометрия». Неоднократно цитировавшийся уже партийный деятель, «оборонщик» Яков Рябов с большим уважительным вниманием наблюдавший за министерской работой Ефима Славского, отмечал:
«Его постоянно тревожили вопросы эффективности работы ученых. На одной из наших встреч, говоря о результативности ученых, он заявил, что ему не дает покоя многотемность работ в НИИ, а ведь многие темы просто не нужны. Некоторые работники научных институтов просто приспосабливаются, чтобы защитить диссертацию, а затем каждый кандидат наук требует для себя лабораторию. Это результат того, говорил Ефим Павлович, что у нас нет системы определения эффективности работы НИИ и КБ» [112. С. 54].
Из этого понятно, что ладил Славский далеко не со всеми учеными. Явные «шероховатости» были, например, в отношениях министра с одним из главных создателей атомной и водородных бомб, ближайшим сотрудником Харитона Кириллом Ивановичем Щёлкиным. Возможно, определенную роль здесь сыграло письмо Щёлкина с критикой руководства МСМ, направленное им 13 января 1958 года поверх руководства министерства сразу секретарю ЦК КПСС Николаю Игнатову. Копию письма тот послал заместителю министра Павлу Зернову с просьбой передать ее Славскому.
Ефим Павлович таких вещей не любил. Напомним, что похожее письмо Бориса Броховича, отправленное им в 1947 году по наущению спецуполномоченного Ткаченко с «Базы-10» Берии «через голову» Славского, сыграло также негативную роль в их отношениях.
Впрочем, в обоих случаях это никак не влияло на общее дело: «Большой Ефим» умел подчинять личные эмоции задачам, которые ставила страна, «микшировать» обиды и результативно взаимодействовать с нужными отрасли людьми, отбросив самолюбие.
И с тем же Щёлкиным наверняка отношения у него полностью восстановились бы, если бы Кирилл Иванович безвременно не скончался 8 ноября 1968 года.
Несколько иначе обстояло дело с теми учеными, в пользу работ которых Ефим Павлович не особо верил. Как, например, в работы по управляемому термояду для энергетики Евгения Велихова.
Вот как об этом рассказал автору этих строк сам почетный президент Национального исследовательского центра «Курчатовский институт», бывший вице-президент Академии наук СССР, академик РАН, лауреат Ленинской и Государственной премий, кавалер трех орденов Ленина и множества других наград и званий Евгений Велихов:
«Анатолий Петрович Александров взял меня в свою лабораторию в Красной Пахре под несколько тем. Одна касалась импульсных МГД (магнитно-динамических генераторов) – основное назначение которых было военное – для лазерного оружия, и основным заказчиком выступал маршал Дмитрий Устинов.
Вскоре я стал заместителем Александрова по этому филиалу Курчатовского института. И тогда начал контактировать с министром Средмаша Славским. У нас были довольно натянутые отношения – он ко мне относился как к какому-то нахальному подростку. Наша работа шла «под военными», а ему это было не очень интересно. Более того, он воспринимал необходимость выделять деньги на эту тематику как насилие над ним. Получалось, что я на него давил сверху – через Устинова. Однажды я пришел к нему в министерство на Ордынку согласовать очередной «транш» на стройку, которую я затеял. И произошла такая сцена. Я вручил Славскому бумагу с подписью Устинова, он молча посмотрел на нее и рассвирепел. Встал, снял свой пиджак и бросил его в угол. Но делать ему было нечего – подписал, и я ушел». Евгений Павлович добавляет к этому, что, мол, Славский
Интересно сопоставить интерпретацию этих взаимоотношений со стороны Велихова и самого Славского: «Только что был Велихов, опять деньги на «термояд» просил. Сколько времени они грозятся запустить термоядерную электростанцию, но они так же далеки от нее, как и десять лет назад. У меня урана на сотни лет хватит, так что и без «термояда» жить пока можно, но ученых обижать нельзя, иначе все остановится. Дал ему пятьдесят миллионов, пусть трудится и не говорит, что ему Славский мешает работать» [89. С. 157].
Нетрудно заметить, что в этом залихватском «дал ему пятьдесят миллионов» есть некая натяжка, фальшивая нотка неискренности со стороны Ефима Павловича.
А вот другой замечательный пример, иллюстрирующий пиетет ученых по отношению к Славскому из уже цитировавшегося киноинтервью Ефима Павловича режиссеру-кинодокументалисту Валерию Новикову:
«Александр Павлович Виноградов, тоже академик, крупный ученый… Я как-то сижу в своем кабинете, вижу – дверь приоткрывается, и никто не заходит. «Что за хулиганство? – говорю, – заходите, если кому что нужно!» А Виноградов – он маленький такой мужичонка (у Славского талант имитатора – в этом месте он пригнулся, изображая «маленького мужичонку», и изменил голос. –
Здесь, правда, Ефим Павлович выступает в такой несколько двусмысленной роли «живого раритета», на которого приходят посмотреть как на некое «диво».
Уместно задать «сакраментальный» вопрос: был ли Славский одним из
Конечно, определение «ничего не делал» по отношению к Славскому абсолютно неприменимо, как и само сравнение его – грамотного инженера – с адвокатом, но в этой остроумной формуле есть отзвук правды. Петр Анатольевич уверен, что Ефим Павлович был тем «узелком», который связывал «концы с концами» в Атомном проекте. И не только в деловом, но и в человеческом отношении: «Он всех знал и его все знали и уважали. Поэтому, в атомной отрасли после смерти Курчатова не произошло того, что случилось в ракетной: когда умер Королёв, его «наследники» отбросили половину его идей и начинаний, а между собой перессорились».
В этом смысле «человеческий фактор» в виде мощной фигуры Ефима Павловича Славского действительно невозможно переоценить. Не высоколобый академик, но и не партийный деятель с политическими амбициями, а «простой» умный хозяйственный «мужик» с грубоватыми повадками, а когда надо – и матерщинкой, примирял и сглаживал все «неровности», неизбежные в таком огромном хозяйстве. И можно сказать, держал на себе почти тридцать лет «империю Средмаша» с тысячами предприятий и институтов, десятками городов, миллионами квалифицированных работников и «штучных» ученых. Кто скажет, что это не особый талант?
Талант этот подкреплялся продуманным организационным алгоритмом. Славский установил порядок ежегодно (а если обстоятельства требовали – и несколько раз в год) облетать и объезжать в «инспекционном турне» все крупные предприятия и строящиеся объекты министерства – от Средней Азии до Сибири. График каждый раз составлялся в зависимости от текущего состояния дел, начиная с самых проблемных «участков». С министром летела и ехала команда начальников главков МСМ, ключевых специалистов проектно-конструкторского профиля и строительно-монтажных подразделений.
Средмашевский ИЛ-14 был «спецбортом» – летел по секретным воздушным эшелонам – с приоритетом диспетчерского сопровождения перед обычными воздушными судами.
На местах же «разбор полетов» подопечных происходил споро – основная информация по состоянию объектов была заранее известна, кое-что уточнялось прямо на борту самолета. При переездах на местности Ефим Павлович предпочитал не персональный автомобиль, а автобус (в Москве долго ездил не на пафосной «Чайке», а на практичной чешской «татре»), чтобы, не теряя времени, по дороге обсуждать дела с местными специалистами.
В распоряжении министра был также поезд с двумя локомотивами, дежуривший на запасных путях. В штабном вагоне Славский заслушивал доклады директоров предприятий, начальников рудоуправлений и руководителей геологических партий. Оперативно определялись объем и характер требующейся помощи, варианты исправления недоработок, а иногда и суровые взыскания.
Бывали, впрочем, и случаи, которые со стороны можно трактовать как «самодурство» грозного министра. Притчей во языцех в отрасли стал случай, когда Ефим Павлович неожиданно прибыл с инспекцией на один из заводов, где наблюдались сбои в работе. Не застав на месте директора и узнав, что тот находится в отпуске, Славский немедленно, чуть ли не на проходной, составил приказ о его увольнении. И когда тот поспешно вернулся из отпуска, солдат на КПП просто не пустил его в здание.
От приездов Славского трепетали. Зная его хорошую память, опасались гнева за невыполнение какого-то даже «попутного», не относящегося к основному производству поручения.
Как вспоминает дочь министра Нина Ефимовна Славская: «Он был хозяин. Хороший, крепкий хозяин. И подчиненные всегда старались выполнить его поручения. Помню, мы приехали в город Шевченко, нынешний Актау, и по пути из аэропорта отец попросил свернуть на другую дорогу. Свернули, конечно. А директор предприятия мне шепчет: «Знаешь, Нина, почему он сказал другой дорогой ехать? Потому что в прошлом году велел ее в порядок провести, вот и проверяет. А мы, если честно, только вчера вспомнили про его поручение, всю ночь асфальт укладывали. Но ты ему об этом не говори» [48].
Если нужно было задержатся в каком-то месте, Ефим Павлович предпочитал ведомственный санаторий или дом отдыха. Со своей фирменной присказкой «це дило г…, його треба разжувати» брал спорный проект с чертежами и выкладками на ночь к себе в номер, а к утру уже предъявлял «разжеванным». Для Славского в таких поездках практически не было «личного времени
«Он находил время вечерами во время ужина собирать руководителей подразделений, инженеров, бригадиров, передовых рабочих, например, машинистов экскаваторов, шахтеров. Ефим Павлович тепло, просто и заинтересованно общался со всеми… в такой вот неофициальной, считай, обстановке ставил задачи, помня все до мелочей», – вспоминал работавший в Навои журналист Леонид Ветштейн.
Говоря о «методе Славского», стоит подчеркнуть, что Ефим Павлович был категорическим противником «бумажного» согласования по каждому вопросу, с волокитой по всей «субординационной лестнице». Он говорил: «Хотите что-то решить: соберитесь вместе в комнате и решите – нечего бумажками перебрасываться». Канцелярщины не терпел, включая даже перья, а затем и автоматические ручки. Поначалу подписывал бумаги красным карандашом, а потом перешел на знаменитый в министерстве синий.
Если же посмотреть на «метод Славского» в комплексе и на «макроуровне», то можно увидеть следующее. С самого начала своего министерского служения Ефим Павлович начал последовательно собирать под крышей одного ведомства все «переделы»: от фундаментальной науки до строительства и приборостроения, а также соцобеспечения, агрохозяйства. Сеть министерских учебных заведений выпускала уникальных специалистов. Только так можно было уверенно двигаться вперед, планировать на десятилетия.
Такой работы с кадрами, как в «Средней Маше», не было нигде – всегда наготове был кадровый резерв: на ключевые места выбиралось не менее двух, а чаще – 3–4 кандидата, которых тщательно «отслеживали» – и по успехам, и по провалам. Начальники отделов и даже сотрудники ниже по должности приезжали в министерство и говорили на том же языке, что и начальники главков.
Про особенности кадровой работы Славского в Минсредмаше очень точно и в то же время поэтично говорит уже цитировавшаяся Ангелина Гуськова: «Он смело переставлял на огромных пространствах страны людей, которым доверял, посылая их то на созидание нового, то на решение неожиданно возникших трудностей и бед. А позднее зачастую брал их к себе в аппарат министерства… Я видела, как росли и обучались люди в отрасли – от юных техников на «Маяке» до главных инженеров и руководителей, и это не только в отрасли, но и на других предприятиях страны: энергетики, металлургии, машиностроения. Отрасль стала отличной школой кадров для страны» [58. С. 73].
В МСМ практиковалось сквозное планирование между разными подразделениями. Многие родившиеся позднее принципы «систем менеджмента» по международным стандартам ISO 9000, включая «менеджмент качества», японскую производственную философию «постоянного совершенствования» Кайдзен (kaizen), принцип «Ноль дефектов» (ZD— zero defects) американца Филиппа Кросби – все это без модных «импортных» названий было повседневной практикой на предприятиях Минсредмаша. Хоть базировалась она не на западных «максимальной экономической эффективности» и «удовлетворении потребителя», а на том, что проволочки по времени, неорганизованность, а тем более ошибки и «брак» в атомной отрасли слишком дорого стоили. Ну и, само собою, деньги народные в ведомстве Славского умели считать и экономить.
Лев Дмитриевич Рябев уверен: «Ефим Павлович сам был немаловажным, а может, и ключевым слагаемым успеха советской атомной промышленности, технологического прорыва и настоящего управленческого чуда Минсредмаша. И нам сегодня просто грех не использовать этот уникальный опыт прошлого и – он ничуть не устарел! Славский по-прежнему с нами – он как будто говорит: ребята, не спите – действуйте!»
Ангелина Гуськова, в свою очередь, замечает: «Удивительно охватывал Е.П. сложную панораму событий и объектов, размещенных в огромном пространстве страны и в их сегодняшнем облике и в перспективах на будущее. Е.П. не употреблял модного ныне слова «системный подход». Но я в его рассказах о городах-рудниках, городах-заводах отрасли, в переплетении решений, чисто технических и кадровых, с высокими социальными требованиями к обеспечению жизни людей, вовлеченных в особую отрасль, – видела воочию существование системы: сложной, гибкой, взаимовлияющей в своих структурах».
При всей «гибкости» системы ее «главнокомандующий» умел держать в ней жесткий – полувоенный, как сам определял, – порядок. И требовать столь же внятной конкретности от всех, с кем работал «на стыках» атомной промышленности.
Заслуженный юрист РСФСР, ветеран атомной промышленности Геннадий Просвирнов вспоминает: «Славский был штучным управленцем, настоящим модератором всей атомной отрасли страны! В 1966 году я участвовал на партийно-хозяйственном совещании министерства в Москве. В Президиуме кроме Славского были министр обороны Дмитрий Устинов, Президент АН СССР Анатолий Александров (Устинов тогда не был министром, а Александров – президентом Академии наук. –
Следует признать: общий управленческий порядок, рациональная продуманность планирования, производственная дисциплина в целом по стране сильно отличались от порядка в атомном ведомстве Советского Союза. И хотя общий, нараставший при позднем Брежневе «бардак» не мог не просачиваться и в Минсредмаш, но «внешний деграданс» шел сильно быстрее, чем внутриминистерский. И этот контраст начинал все больше раздражать партхозноменклатуру. Кое-кто нашептывал партийным бонзам, что, мол, атомщики сильно «зарвались» со своим «государством в государстве», а их «сталинского сокола» Славского надо бы «уменьшить».
И уменьшали – вместе со всей отраслью. Когда Государственный производственный комитет по энергетике и электрификации СССР, возглавляемый другом Брежнева Петром Непорожним, был в 1965‐м преобразован в Министерство энергетики и электрификации СССР, Славский в узком кругу еще шутил: мол, не зря человека с такой фамилией назначили новым министром: «Непорожний – значит в нем что-то все-таки есть». Однако, когда запущенные в 1964 году Белоярскую и Нововоронежскую АЭС в 1966 году неожиданно передали в подчинение Минэнерго, где под атомную энергетику был создан особый главк, желания шутить у атомщиков поубавилось. Ведь в МСМ уже действовал ГУ-16 с функционалом непосредственного управления развитием ядерной энергетики в стране.
Николай Доллежаль и Юрий Карякин из НИКИЭТ еще ранее опубликовали в журнале «Коммунист» концепцию развития атомной энергетики в виде «атомополисов». Предлагалось строить вкупе: новые промреакторы и АЭС – вместе с городками атомщиков в местностях, отдаленных от больших городов и агломераций. С последующей передачей выработанной электроэнергии в города через высоковольтные ЛЭП. Концепция была отвергнута из-за удорожания киловатт-часа электричества. Более того, новые АЭС в ЦК решили размещать в густонаселенных местностях – ближе к «потребителю» и строить без защитных «колпаков» (containment), постепенно удерживающих в случае аварии радиационные выбросы внутри и постепенно становившихся нормой на американских и европейских атомных станциях. Главный аргумент тот же – дешевизна электроэнергии.
В ЦК КПСС, вопреки отрицательной позиции министра Славского, сильному сопротивлению академика Александрова и других видных ученых, возобладало мнение, что атомщики «слабы» в экономике электрогенерации, поэтому эксплуатировать уже построенные и отлаженные в работе АЭС нужно профессиональным энергетикам. Пусть они и мало что понимают в ядерных реакторах – но атомщики, дескать, напишут им внятные инструкции, и те по ним будут работать. Это примерно как посадить за штурвал самолета машиниста тепловоза после краткой «переподготовки», вручив ему подробные инструкции, за какие ручки дергать и какие кнопки нажимать.
Кто именно предложил это вздорное решение и какова была истинная мотивация цэкушных «решальщиков», до сих пор покрыто мраком неизвестности. Хотя предположить можно: согласно некоторым ранним планам атомные электростанции к 1990‐м годам должны были вырабатывать больше половины электроэнергии в стране. При таком раскладе Министерство среднего машиностроения становилось бы главным «мотором» и «держателем акций» всей советской экономики, а это было уже, с точки зрения партийной верхушки, опасно политически. Кто бы ни стоял к тому времени во главе министерства.
Так или иначе, процесс передачи атомных станций энергетиками пошел пуще, лишь на время приостановившись после серьезного аварийного инцидента 1982 года на переданной в Минэнерго Ровенской АЭС. Смена ответственного ведомства сопровождалась падением технической культуры и дисциплины эксплуатации атомных станций. Что, по мнению многих, и привело в итоге к Чернобыльской аварии.
АЭС становились «картами» в разных, в том числе внешнеэкономических, играх. Борис Брохович с досадой пишет: «Первая АЭС с реакторами РБМК-1000 должна была строиться на комбинате «Маяк» для того, чтобы давать электроэнергию Челябинской области, тепло Каслям, Аргаяшу, Кыштыму и себе, а также перерабатывать, упаривать радиоактивные отходы. Однако А.Н. Косыгин был в Финляндии и продал электроэнергию, после чего станцию перепривязали в Сосновый бор под Ленинградом, а мы остались с носом» [40. С. 40].
Брохович имеет в виду следующую коллизию. Алексей Косыгин, будучи еще заместителем председателя Совета Министров при Хрущеве, несколько раз встречался с президентом Финляндии Урхо Кекконеном – пичем пару раз в сауне – и вел «долгоиграющие» беседы о сотрудничестве двух стран. В том числе в области энергетики. Это сотрудничество имело важное геополитическое значение для СССР, в определенном смысле «привязывающее» Суоми как нейтральную капстрану к Советскому Союзу в плане экономического развития, немыслимого без потока недорогой электроэнергии. 30 сентября 1960 года было подписано соглашение о поставке из СССР в Финляндию с января 1961 года ежегодно 200 млн кВтч электроэнергии. Эти договоренности совпали с обсуждением, где строить очередную АЭС с новыми уран-графитовыми реакторами РБМК-1000. Поначалу для под нее фигурировала площадка в Челябинске-40, поскольку сам «атомный городок» со своим разраставшимся комбинатом и окрестные уральские города и веси нуждались в энергии для развития. Ефим Павлович активно выступал за этот вариант, который был удобен со всех точек зрения: технологии, безопасности, кадров. Но внешнеполитические соображения в ЦК и Совмине перевесили. Поэтому 15 апреля 1966 года Е.П. Славский как глава МСМ подписал задание на проектирование Ленинградской атомной электростанции в поселке Сосновый Бор. А 29 ноября того же года Совет Министров СССР принял постановление № 800–252 о строительстве первой очереди ЛАЭС. Так что дальше отстаивать свою родную «Сороковку» Ефим Павлович был уже не в силах.
А время медленно, но неуклонно работало против людей такого государственного мышления и человеческого склада, как «Большой Ефим». Хорошо знакомые, так же, как он, смотрящие на вещи работники Совета Министров и ЦК партии один за другим уходили – кто на пенсию, кто на тот свет. И в этом была определенная драма долгожителя Славского.
Он, несмотря ни на что, держался твердо, идя выбранным курсом. Из седла «атомного министра» не выбила даже личная трагедия – смерть любимой жены Евгении Андреевны в 1982 году. Поразительное свидетельство о последнем эпизоде оставил бывший тогда уже заместителем главного инженера 11 ГУ МСМ (строительного управления) Игорь Беляев: «Как-то Ефим Павлович дает команду: «Едем в Шевченко». Все сделали, подготовили самолет, а здесь у министра умирает жена. Какая тут поездка? Мы его отговаривали. Но Ефим Павлович – это другой человек, он даже переживать должен среди своих, и мы отправились в Шевченко» [30. С. 348].
Похоронил супругу глава Минсредмаша уже по прилете в Москву. Но каково ему было работать в той командировке, принимать решения, проводить совещания? Это остается «за кадром» – загадкой личности Ефима Павловича Славского, рыцаря «атомного ордена» с железными нервами.
Одна из задач этой книги – показать человека в какой-то степени типичного для эпохи, «сделанного» этой эпохой, но с другой стороны – совершенно уникального, который своими чертами личности, характером, волей советскую эпоху, которую мы знаем, во многом «сделал». А если точнее – не знаем. Поскольку судим о ней по описанным типажам людей, близких к плакатным штампам журнала «Крокодил», диссидентского «тамиздатского» сарказма или, наоборот, – по официозной советской героике. За каждым социальным образом шлейфом тянется некий банальный одномерный нарратив, который ему когда-то был приписан в масскульте.
Вот, скажем, «большой советский начальник». Ему полагается быть таким-то и таким-то – в зависимости от выбранной оптики и угла зрения. «Фокус» же Славского заключается в том, что, действительно вобрав в себя многие архетипические черты «капитана промышленности», «секретного атомщика», «верного сына партии», «героического красноармейца», он в то же время резко выбивается из штампов.
Сегодня, в основном отраженным светом, по воспоминаниям современников, мы можем лишь более-менее правдиво набросать человеческий портрет этого могучего мужа, хоть немного отделив его от монументальных скрижалей атомного эпоса, самого становления и гибели советской цивилизации, где он навеки высечен в полный рост. Поэтому в этой главе будут обильно цитироваться воспоминания о «Большом Ефиме».
Начнем все же с «героики».
Работавший под руководством Славского более четверти века начальник 5-го ГУ МСМ Георгий Цирков в статье, посвящённой 100‐летию со дня рождения Ефима Павловича, писал: «Первая встреча с Ефимом Павловичем Славским оставила у меня необычайное впечатление. Я почувствовал, что он излучает какую-то энергию, которая передаётся собеседнику, заряжая его на совершение важных и полезных для Родины дел».
Более развернуто это «энергетическое» влияние главы Минсредмаша, его «заразительность», замешанную на особом отношении к коллегам, выразила в разговоре с автором книги Р.В. Кузнецова, работавшая в те времена в Курчатовском институте руководителем документационного обеспечения: «Я услышала впервые выступление Ефима Павловича на юбилейном заседании ученого совета в Доме культуры нашего института в 1970‐х. Там была вся наша «ядерная знать». И он меня своим выступлением заворожил. Видно было, что он глубоко разбирается во всех направлениях министерства, при этом выглядел очень естественным, простым – речь его была насыщена понятными русскими словами.
Говорил Славский прямо – без всяких околичностей. Всех, кто работал в нашей отрасли, он, без преувеличения, считал своими братьями. А Игоря Васильевича называл «лучшим человеком из всех, что когда-либо знал». Он очень хорошо разбирался в людях, но и его иной раз обманывали – и тогда в нем проступало что-то детское – ребенок, который как бы впервые столкнулся с обманом».
В некоторой контроверзе с этим душевным, женским восприятием стоят жесткие мужские характеристики Славского от известных ученых. «Он был диктатором, очень сильным человеком, из молодой поросли новых советских людей – его воспитала его эпоха, и он сам был ее творцом», – «определил» Славского в разговоре с автором книги Евгений Велихов. Слово «диктатор» в определении Велихова явно ключевое, «сильный человек» – уточняющее дополнение. Таким видели его многие, но характеристика эта явно не исчерпывающая.
Андрей Сахаров по многим своим чертам был почти антиподом Ефима Славского. Тем ценнее его свидетельство: «Человек несомненно больших способностей и работоспособности, решительный и смелый, достаточно вдумчивый, умный и стремящийся составить себе четкое мнение по любому предмету, в то же время упрямый, часто нетерпимый к чужому мнению; человек, который может быть и мягким, вежливым, и весьма грубым, глубоко любящий технику, машины. По политическим и нравственным установкам – прагматик, как мне кажется, искренне одобрявший хрущевскую десталинизацию и брежневскую «стабилизацию», готовый «колебаться вместе с партией», с презрением к нытикам, резонерам и сомневающимся, искренне увлеченный тем делом, во главе которого он поставлен, – и военными его аспектами, и разнообразными мирными применениями. И без сентиментальности относящийся к таким мелочам, как радиационные болезни персонала атомных предприятий и рудников, и уж тем более к безымянным и неизвестным жертвам».
Такой вот «диалектический» взгляд. В нем уже много разных черт: недостатки являются продолжением достоинств. Обращает на себя внимание последнее предложение. «Сентиментальности», по выражению Сахарова, у Славского действительно не было, да и не могло быть. Если бы на его месте оказался Сахаров, ему тоже было бы не до сантиментов. Но в жизни каждый оказывается именно на своем месте. Жертвы, как мы уже не раз говорили, были заложены изначально, как при большом военном наступлении. Но когда это было только возможно
Но вот далее в цитируемом отрывке следует заключение-вывод Сахарова, замечательный тем, что писал его уже прославленный на Западе и в отечественных либеральных кругах интеллигенции «диссидент-антисоветчик»: «Равных Ефиму Павловичу по уровню государственного подхода в решении хозяйственных вопросов руководителей я не встречал. Это был гигант мысли и талант управленца, образец для подражания, у которого многим надо было учиться» [114. С. 199].
В свидетельстве медика Ангелины Гуськовой, хорошо знавшей и, что важно, по-человечески любившей Ефима Павловича, заметим некоторую перекличку с Сахаровым. Что указывает на определенную объективность характеристики: «Государственный масштаб его личности неизменно впечатлял меня. Конечно, Е.П. был представителем власти той эпохи: авторитарной, не останавливающейся перед жесткими и нелегкими для людей решениями, но и к себе высоко требовательным, умеющим подчинять всё интересам страны, так, как он их понимал».
В этом отрывке всплывает еще одна ключевая характеристика Славского: «представитель власти». К этому можно добавить – власти, которую половину своей жизни он осуществлял в экстремальных условиях и поэтому нередко брутальными методами. Это не попытка «оправдания» Ефима Павловича – он не нуждается в «моральных» оправданиях, как и эпоха, продуктом и творцом которой он был.
Абсолютный приоритет Дела у Ефима Павловича перед всем, включая семью, подтвердила в разговоре с автором этих строк и старшая дочь Славского – кандидат биологических наук Марина Ефимовна: «Понимаете, мы с сестрой, к сожалению, мало общались со отцом: он все время был в делах, в разъездах. Если работал в Москве, то приезжал домой поздно ночью, когда мы давно спали. А когда уходили в школу, потом в институт – он еще досыпал и мы все делали тихо, чтобы не разбудить его. Даже в редкие выходные, когда он был дома, он часто занимался у себя в кабинете делами, кого-то принимал. У отца вся жизнь каждый день была направлена на огромные государственные дела, и мы знали с детства от мамы, что расспрашивать его об этом нельзя. Мама всегда была «при нем» и «за ним» – никогда не утверждала какое-то свое «я», не спорила, не противоречила мужу – во всяком случае, мы никогда подобного не слышали. Ефим Павлович и в доме всегда был неоспоримо, по-патриархальному главный…»
В Озёрске, на комбинате «Маяк», удалось побеседовать с несколькими людьми, которым когда-то лично довелось общаться, или видеть и слышать Ефима Павловича во время его приездов на комбинат. И каждый говорил о нем или со скрытым, или с откровенным восхищением, как о некоем былинном герое былых «заповедных» времен.
Вот как поведал о случае личного общения с Ефимом Павловичем ныне пенсионер, а тогда аппаратчик комбината «Маяк» седьмого разряда, работавший на технологических линиях с тритием, Владимир Никифорович Зубов:
«Я видел Славского один раз в 1980‐м году. Неожиданно меня пригласили к тогдашнему директору нашего завода № 156 – Алексею Евстигнеевичу Спирину, и он сообщил, что меня посылают в Москву. А я еще думаю: зачем в Москву – разгонять тоску? А оказывается, нас троих: меня, директора комбината Броховича и секретаря парткома стройки Козлова отправляют на коллегию министерства. Там я увидел Ефима Павловича.
Впечатление такое: это кряж, монумент! Голос громогласный, когда говорил в зале тишина гробовая. Все цифры называл без всякой бумажки – все досконально помнил. Кого-то крыл за недостатки – очень сурово.
А потом было награждение, которого я не ожидал, – награждали именными наручными часами. Я поразился полной перемене в Славском – это уже был не суровый командир, а такой добрый дядька – глаза сверкают, улыбкой лучится. Начал руку жать – думал сломает, хотя у меня тоже рука – ничего себе – вентиля всю жизнь тугие крутил.
Потом был стол с чаем, с кофе, обстановка совершенно домашняя. Но и там разговоры все время крутились вокруг работы. Это была совершенно особая порода людей».
А вот какие впечатления вынес из многолетнего общения со Славским бывший главный инженер военного завода № 20 комбината «Маяк», заслуженный изобретатель, лауреат Госпремии СССР Владимир Иванович Кузьменко: «Мне в 1970–1980‐е приходилось не раз общаться с Ефимом Павловичем – на совещаниях и у нас на заводе и в министерстве на Ордынке. Общее впечатление: суровый, требовательный и порядочный человек. Который мог по делу и припечатать крепким словцом. У нас на заводе ходила острота: «Атомную бомбу удалось создать светлой головой Владимира Ивановича и крепким матом Ефима Павловича». Это, конечно, шутка… Вообще, в нем было счастливое сочетание грамотного инженера и грамотного руководителя. Выслушивал предложения, анализировал и очень быстро или соглашался или вносил свои коррективы – всегда дельные. Никаких препятствий для общения с ним нет было, с ним можно было и поспорить. Но если он что-то уже конкретно поручал, то не сделать этого было просто невозможно».
Для полноты портрета Славского важны как раз эти разительные перемены в поведении: то он суровый диктатор, олицетворяющий «карающий меч», то вдумчивый инженер, выбирающий в деловом споре с другими инженерами-коллегами оптимальное техническое решение, то мягкий улыбчивый «дед», раздающий «пряники», то обиженный ребенок. А то и заводной шутник, с которым можно подурачиться, а можно и «осадить». А «осаживать» Ефима Павловича бывало за что, поскольку его порой «заносило». Только сделать это могли далеко не все.
Об одном таком эпизоде с улыбкой вспоминает сотрудник КБ-11(РФЯЦ-ВНИИЭФ), доктор технических наук, лауреат Ленинской премии Борис Бондаренко: «Несмотря на твердое положение министра в своем ведомстве и правительстве, все же мне приходилось иной раз наблюдать, как его одергивали и сажали на место, «как мальчишку». Правда, это были комические, полудружеские одергивания.
Первый раз, как я помню, это происходило в нашем большом конференц-зале на 21‐й площадке. Приехал министр Е. Славский, был «Борода» – И. Курчатов, конечно, Ю.Б. (Харитон. –
На этом «сабантуе» речь шла о развитии телеметрических физических измерений при испытании ядерных зарядов. После нескольких сообщений слово взял министр. Он вышел на авансцену и произнес: «Что у вас за телеметрия?! Вот у нас в 1‐й Конной армии была телеметрия, так телеметрия! Выйдешь, бывало, на бугор, саблей как махнешь, так и пошла кавалерия в атаку галопом. А у вас телеметрия – определять мощность по тому, повалился деревянный нужник на КП или нет».
Что-то еще продолжал говорить Е.П.С., но тут «Борода» звонко стукнул палкой по столу и произнес: «Ну ты, Ефим, садись, пусть лучше молодежь выскажется, ее послушаем» [37].
Это интересное воспоминание Бондаренко, правда, несколько «корректирует» Лев Рябев, также бывший участником того совещания: Курчатова, по его словам, на нем не было. Очевидно, Бондаренко слышал подобное «осаже» Ефима Павловича со стороны Игоря Васильевича раньше или позже.
Славский никогда не обижался, обид ни на кого не таил и, может быть, поэтому сам не привык стеснять себя в выражениях. «Вспоминаю из рассказов отца такой случай, – говорит Петр Анатольевич Александров, – они со Славским на «Маяке» как-то обсуждали, почему происходят «козлы» в промышленных реакторах. Стояли за загородкой, куда излучение не добивало. И вдруг какой-то сотрудник приносит им поднос, на котором лежат урановые блочки – некоторые изъеденные коррозией, а другие – блестящие. Тут же загудела сигнализация радиационной опасности. Ефим Павлович послал этого сотрудника таким «лесом», что тот побежал, ног под собой не чуя».
Впрочем, со временем «Большой Ефим» научился себя сдерживать, используя крепкое словцо «ситуативно», когда по-другому не доходило, а также соображаясь с местом и составом аудитории. А поскольку речь его всегда была ярка, образна и доходчива, то и промелькнувшее «словцо» ложилось в контекст органично. Мог Славский по случаю выдать экспромт, который потом пересказывали в курилках. Так, на одном из совещаний в ЦК, где руководителей «оборонки» критиковали за то, что они ничего не производят на экспорт, вдруг поднялся Славский и изрек: «Простите, но у нас вся основная продукция на экспорт». Раздался смех и аплодисменты.
В другом случае, возражая на одном из совещаний против немедленного, не обдуманного прежде со всех сторон испытания новых ядерных зарядов, которое «толкали» особо горячие ученые головы, Ефим Павлович «окоротил» их в своем фирменном стиле: «Теоретики придумывают новые изделия на испытаниях, сидя в туалете, и предлагают их испытывать, даже не успев застегнуть штаны…»
Дадим вновь слово Борису Бондаренко: «Осталось в памяти от многих личных бесед то, что он любил перемежать свою речь или, вернее сказать, сдабривать ее «острыми приправами» – анекдотами к месту и теме разговора, иной раз направляя острие удара в сторону академиков и других генеральских чинов, невзирая на лица. И это публично при всех членах НТС-2 и при всех приглашенных. Но умел он это подать не в грубой, а в деликатной форме, так что получалось, хотя и очень остро и в адрес, но удобоваримо, почти культурно».
Да, за свою долгую жизнь он порой обижал людей, был нетактичен, как это понимали люди другого воспитания и другой судьбы. Мог, например, увидев на пляже пузатого коллегу, огорошить его вопросом: «Ты чего так разжирел?» Знавшие его получше на это не обижались. А он сам, если чувствовал, что обидел зря, всегда старался при случае «загладить» обиду – как умел. «Я лично от Славского не слышал ни одного матерного слова, – признается Лев Рябев. – Говорят, что он употреблял. Но я так скажу: его мат не был никогда направлен на личное унижение человека. В отличие, например, от Ивана Дмитриевича Сербина – завотделом оборонной промышленности ЦК КПСС, у Ефима Павловича никогда не было хамского отношения к людям, даже если они провинились. Он мог погорячиться, а потом сказать примирительно: «Ну ты что обиделся, что ли?» Он был цельный человек, без «двойного дна».
Славского никому, наверное, не пришло бы в голову назвать «добрячком». Но он по своей внутренней сути не был ни злым, ни злопамятным. Цельность и простота сочетались в его душе с глубоким внутренним сочувствием к коллегам, особенно когда им плохо. Многие ветераны Минсредмаша знали, к примеру, что между Славским и Музруковым «пробежала кошка» еще со времен строительства «Сороковки» под Кыштымом. Но гнобить бывшего начальника, когда он стал твоим подчиненным? Такого у Ефима Павловича никогда не было.
Лев Дмитриевич Рябев описывает в этой связи случай, когда Славский вместе с Устиновым в 1973‐м приехал проинспектировать Арзамас-16 незадолго до ухода на пенсию сильно болевшего Бориса Глебовича Музрукова, остававшегося еще директором ядерного центра: «Ефим Павлович как лось носился по всем дорогам объекта, – никаких обедов, пока все не осмотрит: чай с пирожками на ходу и дальше. А Борис Глебович Музруков тяжело болел и физически не поспевал за стремительным Славским. Ефим Павлович, увидев его в таком состоянии, несмотря на их напряженные отношения еще с Челябинска-40, резко сбавил темп и вдруг начал говорить о Музрукове очень теплые слова, явно стараясь ободрить и поддержать его. Хотя до этого они много лет фактически не общались, кроме официоза».
Это глубоко человечное, не по «протоколу», а изнутри идущее сочувствие вместе с тягой действенно помочь в неприятности, в беде отмечает и Ангелина Гуськова: «Будучи очень здоровым человеком, Е.П. с искренним (хотя и скрываемым часто за шуткой) сочувствием относился к болезням и бедам своих соратников и товарищей. Я вспоминаю его удивительный такт и бережность к тяжело больному Б.Л. Ванникову во время нашего совместного путешествия по Уралу, его деятельную заботу и участие к Б.Г. Музрукову, тревогу и огорчения за И.В. Курчатова, житейскую помощь пострадавшему при аварии А.А. Каратыгину и многим, многим другим».
В качестве не противоположной, а органично вытекающей из первой черты характера Гуськова отмечает, как сегодня бы сказали «нулевую терпимость» Славского к хитреньким «подлипалам», пытавшимся втеревшись сперва к нему в доверие, «выбить» для себя какие-то блага или привилегии: «Е.П. умел резко и категорично отвергать надуманные претензии, необоснованный поиск привилегий и льгот, я помню, что на мой вопрос о его решении в одном таком случае обращения к нему домой, он лаконично ответил мне: – «Спустил с лестницы».
Ефим Павлович Славский, как уже не раз говорилось в этой книге, был далеко не ангелом. В нем нет-нет да и проскакивала известная грубость, случались «взрывы», особенно когда он считал, что его отвлекают по надуманным пустякам. Но умел и «отходить». Об одном таком случае автору этой книги рассказал председатель Межрегионального общественного движения ветеранов атомной энергетики и промышленности Владимир Огнев, бывший тогда заместителем секретаря парткома МСМ: «Мой знакомый из Института стали и сплавов попросил вручить Ефиму Павловичу читательский билет № 1, открывшейся у них библиотеки. Когда я притащился с этим вопросом к Славскому в кабинет, он поначалу «вскипел»: «Да, пошли они к чертям, я у них никогда не учился, что они придумали?!» А я стоял и нудел: мол очень просили уважить, неудобно людей обижать. Ефим Павлович сдался и махнул рукой: «Ну ладно, давай – скажи им, что я теперь их первый читатель».
Владимир Александрович Огнев описал и совсем другой «по знаку» случай, когда Славский поучил его уважению к людям: «Году, этак в 1985‐м, довелось сидеть рядом с ним на «партхозактиве». Коллеги шумели, и я встал и повысил голос на них. Славский как даст мне локтем в бок: «Ты что себе позволяешь! Тебе же парторгом становиться – на людей нельзя кричать!»
Огнев добавил к этому, что на министерских коллегиях Славский, по его памяти, никогда не повышал голоса. «При этом на этаже, где сидели все его замы, была всегда какая-то особая энергетика. Большие директора из нашей и других отраслей, попадавших туда, становились прямо другими людьми: они по-другому ходили, говорили».
Величественный облик огрузневшего атомного «батыра» с пристальным взглядом из-под бровей некоторых особо робких приводил чуть ли не к заиканию. Таких Ефиму Павловичу приходилось ласково подбадривать: «Он был крупным, богатырски сложенным, склонным к полноте человеком. Однако легко двигался, обладал громким голосом, очень выразительной речью, иногда гневной, иногда шутливо-грубоватой. Люди отмечали его феноменальную память, потрясающую работоспособность, физическую силу и здоровье. Иных это пугало, других восхищало, но всех дисциплинировало»
Разумеется, восприятие личности Славского зависело от степени близости и обстоятельств общения с ним. Первое впечатление часто было обманчивым. Физик Олег Дмитриевич Казачковский, которому посчастливилось общаться с министром не только на работе, но и в часы отдыха, дает «сборный» портрет Ефима Павловича в разных обстоятельствах:
«В жизни он не был ни угрюмым, ни суровым, как это мне вначале показалось. Наоборот, это был общительный, веселый, остроумный человек, в любом обществе привлекавший к себе внимание и интерес. Был строгим, взыскательным, но справедливым. Ругал нещадно, когда надо и было за что. Больше всего тех, кого ценил и хотел воспитывать. А вот тех, к кому он терял уважение, как мне кажется, особо не бранил. От них он просто избавлялся. Как у Высоцкого: «Если друг оказался вдруг… Ты его не брани, гони!» Ефим Павлович в компании был не прочь и хорошо выпить. И не заметно было, чтобы это на нем сказывалось. Я даже с некоторой завистью смотрел на него. Это, что называется, порода» [71. С. 268].
Что касается «породы», то есть данных от природы физических кондиций: здоровья, силы, ясного ума до глубокой старости и при этом способности без ущерба для организма регулярно и довольно крепко «накатывать», то здесь Славскому, пожалуй, не было равных во всем советском «истеблишменте».
«Выглядел Е.П. в свои 78 лет хорошо, правда, был немного грузный. В руках две пары очков: одни для близи, другие для дали, – вспоминает Борис Брохович об одном из последних визитов Славского в Озёрск. – На обратном пути в гостиницу после банкета Ефим Павлович достал бутылку коньяка и они – он, Семенов и Мешков – дернули ее. Вот здоровье в 80 лет! Там на юбилее кто-то сказал ему, что мы хотели бы поработать с вами еще лет пять. Он обиделся: «Я долгожитель, мать и другая родня жили до 115–130 лет, а отца убили. Я буду работать до 100 лет» [40. С. 53].
Надо заметить, правда, что здесь или аберрация памяти Броховича, или какая – то загадка семьи: ведь во всех своих надиктованных воспоминаниях о детстве Славский говорил, что отец его умер от воспаления легких.
Интересную подробность про «физические кондиции» Славского вспоминает профсоюзный лидер Владимир Старцев: «На XV съезде ВЦСПС ему, как и всем другим делегатам, вручили часы. Я, сидя с ним рядом, собирался помочь надеть их на руку министра. Но не тут-то было. Стандартный браслет не сходился на запястье богатырской руки… Ефим Павлович усмехнулся и сказал: «А как ты думал? Если одна лавина конников мчится на другую и вся твоя жизнь в зажатой сабле и пике, рука становится очень крепкой» [116. С. 323].
Человек недюжинной физической силы, он, будучи уже в возрасте глубоко за 70, мог на руках отнести женщину на четвертый этаж… бегом. Об этом со смехом и изумлением поведала однажды на одном из семейных обедов супруга начальника Семипалатинского полигона Алексея Ивановича Смирнова, которая испытала это на себе.
В отношении выпивки, как уже отмечалось выше, Ефим Павлович также мог «заткнуть за пояс» любого. В том смысле, что мог выпить много, оставаясь при этом в здравом уме. Николай Чесноков, горный инженер, работавший замгендиректора советско-германского акционерного общества «Висмут», а затем начальником 8-го ГУ Минсредмаша, которое координировало уранодобывающие предприятия соцстран, вспоминал о совместной со Славским и чешскими хозяевами охоте на зайцев и фазанов в ЧССР:
«Затем подводили итоги в пиварне – местном трактире. За столами сидели охотники с кружками пива, и по традиции главный егерь объявлял с юмором о том, кто как вел себя на охоте. «Судья» и «прокурор» в мантиях решали вопрос о штрафе или поощрении отдельных охотников. Оштрафовали наряду с другими и Ефима Павловича за то, что он слишком бережно относился к дичи и часто пропускал возможность поражения фазанов или зайцев. Штраф: выпить сто грамм сливовицы. Ефим Павлович встал и сказал: «Уважаемые судья и прокурор! Я признаю себя виновным, но считаю, что вы слишком мягко меня наказали, и прошу увеличить меру наказания до полного стакана – двести граммов» [126. С. 309–310].
Однажды подняв тост за своего друга— министра здравоохранения СССР академика Бориса Петровского, Славский заметил: «Он вот у меня все внутри вырезал, а я мне ничего – коньяк по-прежнему пью».
Широко известной в Минсредмаше стала шутка Ефима Павловича, который, будучи уже в возрасте глубоко за восемьдесят, на очередном совещании с директорами предприятий МСМ (большинству из которых до 80 еще было далеко), выслушав их доклады и предложения, осведомился:
– Ну, и на сколько лет ваши планы рассчитаны?
– На двадцать лет, Ефим Павлович, – ответил кто-то из докладывавших.
Славский сурово оглядел весь синклит и произнес свою сакраментальную фразу:
– Это, что ж, вы все к тому времени перемрёте, а я за вас отвечай?
Конечно, годы брали свое. Ближе к девяностолетию Ефиму Павловичу уже стало трудно ходить на лыжах, оставляли другие многолетние навыки. Уже в конце 1970‐х в Навои Славскому подарили лошадь за исключительную роль в создании горно-обогательного уранового комбината с попутной добычей золота. Сын академика Александрова как-то спросил Ефима Павловича, которому уже было за восемьдесят:
– И вы что же на ней ездите?!»
Тот ответил внешне серьезно, но с явной внутренней усмешкой над собой:
– Нет, она стоит там в конюшне, но каждый раз, когда я приезжаю – пытаюсь на нее взобраться…
Всю жизнь «Большой Ефим» был азартным, «заводным». Если не на охоте и рыбалке, до которых был большой любитель, то хотя бы в домино. Ведущий научный сотрудник ИТЭФ им. А.И. Алиханова Геннадий Киселёв красочно описывает один из полетов с главой МСМ и начальником главка Александром Зверевым в город Шевченко на министерском самолете:
«Лететь до Шевченко надо было около 6 часов, поэтому вскоре после набора высоты Ефим Павлович предложил сыграть в домино. Видимо, это было любимое его занятие в полетах. Составилась команда: Славский – Зверев (видимо, это была сыгранная пара) против Короткова (начальник Главного управления капитального строительства МСМ) и меня, поскольку Ефим Павлович предложил мне принять участие в игре. Я стал отказываться, говоря, что давно не брал в руки домино и, наверное, разучился играть. Тем не менее, Ефим Павлович настоял на своем, и команды расположились за круглым столом, который находился в салоне самолета.
Первая партия окончилась не в пользу команды Славский – Зверев, на что Е.П. позволил такую реплику в мой адрес: «А говорил, что плохо играешь!» После этого он нажал на кнопку вызова экипажа, появился один из летчиков. Е.П. попросил его принести бутылку коньяка, добавив: «Для победителей».
Когда коньяк с дольками лимона появился на столе, Е.П. сказал: «Вот ваш выигрыш». В силу присущей мне скромности, я стал отказываться от коньяка, говоря, что не употребляю спиртного. На эти мои слова Е.П. ядовито высказался: «Знаем, как ты не пьешь, наверное, так же, как играешь в домино».
Деваться было некуда, хотя действительно я не был любителем алкоголя, и предложил, чтобы коньяк выпили все игроки, а не только выигравшие, с чем все согласились. После этого мы продолжили игру в домино в прежнем составе, и опять-таки команда Коротков – Киселев выиграла партию. Было видно, что Е.П. был этим раздосадован, послал нас на три известных буквы и больше в домино в оставшееся время полета не стал играть.
Позже в гостинице Зверев мне пенял – не мог разве поддаться министру (по молодости, откуда это мне было знать?). Раздумывая позже о поведении Ефима Павловича по результатам игры в домино, я понял, что он, имея большой опыт выигранных «сражений» за атомную промышленность, не привык к поражениям, даже в малом, и по-человечески понять его можно» [76].
Столь длинное цитатное описание этого, казалось бы, «ерундового» случая важно, поскольку показывает Ефима Павловича с какой-то, можно сказать, подростково-азартной стороны. Вроде бы весьма странной для государственного мужа, но неотъемлемой от его непосредственного и цельного характера «бойца».
Он всегда с азартом (и искренним расстройством, когда проигрывал) вступал в состязания о количестве трофеев на охоте, голов выловленной рыбы на рыбалке. Мог обругать победителя, но конечно, никогда не держал на него долгой обиды.
Дочь Славского Марина Ефимовна припомнила случай, когда в детстве, отдыхая с матерью в коттедже Ефима Павловича на берегу Иртяша на «Сороковке», стала свидетельницей того, как отец сильно преувеличил Курчатову, подошедшему поинтересоваться успехом недавней охоты, этот самый успех. И, сидя в купальне, по-детски непосредственно «выдала» отца, назвав дяде Игорю истинное количество «трофеев». А в ответ получил от отца грозный окрик: «Ну-ка, марш из купальни!»
Отдыхать главе Минсредмаша удавалось нечасто. Но если удавалось, старался сделать это «на полную катушку». Под этим понимался порой «дикий отдых» с палатками и костром. Разумеется, все же с некоторыми отличиями от простых советских «походников».
Министр здравоохранения Борис Петровский вспоминал о совместном «походе» со Славскими на «Иртышское море» – озеро Маркакуль в Восточном Казахстане: «Как-то раз он пригласил всех нас в «Опалиху». Войдя в комнату, мы увидели на полу разложенную карту Средней Азии. Он сказал, что предлагает провести этот отпуск в Средней Азии туристами. Нам это очень понравилось. Ефим Павлович пригласил еще одного своего помощника – генерала А.Д. Зверева и его супругу, и мы все сели вокруг этой карты и стали обсуждать маршрут, который предложил Е.П. В определенное время собрались еще раз и распределили должности: Ефим Павлович – бригадир, его жена – министр финансов, А.Д. Зверев маршруты сочинял, по рыбной ловле специалист его супруга; Екатерина Михайловна (моя супруга) – по транспорту специалист у нас была, а я кинофоторепортер и по совместительству врач бригады» [102. С. 292].
На отдыхе Славский был неистощим на всякие «придумки» и веселые начинания, часто уже глубоко пожилым человеком являя собой пример молодости и бодрости для гораздо более молодых по возрасту коллег. При этом показывая себя совершенно простым без всякого «чинопочитания» человеком. Об этом автору книги поведал Лев Дмитриевич Рябев: «Когда мы ездили в Белокуриху вместе со Славским, после рабочих дней, наступило воскресенье, и Ефим Павлович предложил отметить его пикником на природе. Как сейчас говорят «накрыли поляну», выпили по первой. Там были кроме меня еще два замминистра, начальники Главков, директора заводов, проектных организаций. Славский и говорит: «Ну что мы будем просто так сидеть и водку пить? Давайте устроим конкурс самодеятельности: кто споет, кто стихи прочтет, кто спляшет, кто басню расскажет». А ему было уже 87 годков. Ну и началось – кто во что горазд – и пели и плясали. А Ефим Павлович на равных со всеми – не отставал. А потом вдруг выяснилось, что в Славского местные клещи впились. Что делать – раздели его до трусов, вытащили клещей – по-простому, как говорится. Веселье продолжилось с новой силой, и никто при этом не напился».
Директор музея Курчатова Р.В. Кузнецова в свою очередь тепло вспоминает простоту «атомного министра»: «Вместе с Александровым они пели на два голоса украинские песни, когда отмечали какие-то юбилеи в нашем «домике Курчатова». Дома он ходил в синем спортивном костюме-«олимпийке». Меня называл «деточка». Когда в конце 1980‐х в «Парламентском вестнике» вышла публикация с частью воспоминаний, которые он мне надиктовывал и я сообщила ему про полученный гонорар в 500 рублей, Ефим Павлович отреагировал: «Вот и хорошо: купи две бутылки коньяка – тебе и мне
По природной скромности министр огромного и мощного ведомства не воспользовался правом на персональную госдачу. Он предпочитал отдыхать с семьей, не отрываясь от сослуживцев (которые были для него такой же семьей) в подмосковном доме отдыха «Опалиха» в тридцати километрах от его квартиры в центре Москвы. Сейчас это микрорайон Красногорска с многоэтажками, а тогда был маленький поселок в почти девственном лесу.
Дом этот в Опалихе существовал еще с 1920‐х годов, меняя ведомственную принадлежность. Здесь учили агентов Коминтерна из Коммунистического университета трудящихся Востока (КУТВ), среди которых были, например, Дэн Сяопин и Хо Ши Мин. В начале войны располагался эвакогоспиталь, а после войны – дом отдыха ВВС; жили немецкие ученые, вывезенные для участия в Атомном проекте; молодые специалисты, ожидавшие отправки на строящиеся объекты ПГУ.
Славский сам, как привык это делать, начал в начале шестидесятых обустраивать и облагораживать это выбранное им место под отраслевой дом отдыха. Расширились фруктовые и ягодные сады, выросли благоустроенные корпуса, кинозал, спортзал, теннисные корты и волейбольная площадка. Сотрудники аппарата МСМ могли даже получить здесь и обрабатывать собственный приусадебный участок.
Ефим Павлович с женой и дочками, а потом и внуками, как правило, именно сюда отправлялись на выходные и каникулы, занимая небольшой семейный номер. По приглашению Славского здесь отдыхали с семьями его друзья – замминистра здравоохранения Аветик Бурназян, известный хирург, а позже министр здравоохранения Борис Петровский, главный «внедритель» ядерного оружия в армии, начальник 12-го Главного управления Минобороны генерал-полковник Николай Егоров и другие.
Доктор геолого-минералогических наук, заслуженный геолог РФ Алексей Тарханов вспоминал: «Ефим Павлович – простой русский мужик, тучный, но очень подвижный. Постоянно катался на велосипеде, играл с нами в волейбол и на бильярде. Всех помнил, приветливо здоровался, азартно играл с женщинами в домино, лото и подкидного дурака. Рядом всегда сидел наш сосед по московской квартире (дом Средмаша) и играл на баяне. Все обедали в общей столовой. Разумеется, о работе никаких разговоров не вели» [117].
Если дело было зимой, атомщики и приглашенные внушительной группой отправлялись на лыжах в лес под неизменным (до начала 1980‐х) предводительством Славского. Младшая дочь Славского Нина Ефимовна вспоминает: «Не скажу, что на лыжах он бегал, но по выходным нередко километров по двадцать проходил. Он был человек грузный, и лыжи у него были широкие, охотничьи, с тремя бороздами. По этой лыжне с тремя бороздами все понимали: здесь прошел Славский» [48].
Маршрут похода, как правило, был неизменным – до санатория «Мцыри» (имение Середниково бабушки М.Ю. Лермонтова – Е.А. Арсеньевой-Столыпиной) протяженностью около 40 километров. По возвращении накрывался общий стол с умеренным количеством «горячительного», потом играли в домино и бильярд, вечером смотрели кино, парились в бане.
Это был заведенный с сезонными вариациями «опалихский порядок Славского», и ему с радостью следовали коллеги и родные. Вместе встречали Новый год, 8 Марта, отмечали юбилеи. Кем-то был написан даже «Гимн Опалихи», не обошедшийся без упоминания Славского. Его исполняли под гитару в гостиной дома отдыха на бардовский манер:
В такие дни заваленный делами и заботами «атомный министр» хоть немного «выдыхал», общался с дочками, внуками – правда, тоже «коллективно», между общением с коллегами и гостями. Но эти счастливые «семейные моменты» бывали подмечены наблюдателями. Например, главным конструктором ВНИИ автоматики, доктором технических наук Аркадием Бришем, который был частым гостем в Опалихе:
«Ефим Павлович был прекрасный муж и отец. Удивительно было видеть этого в общем строгого, сдержанного человека, когда он разговаривал с внучкой Тошей – голос звучал ласково, а глаза лучились любовью. У Ефима Павловича была крепкая, дружная семья. Большую роль играла обаятельная, умная и мудрая Евгения Андреевна. Выступление Ефима Павловича было гимном любимой женщине, вскрывало его нежную и благородную душу» [39. С. 175].
В биографии великого человека, каким несомненно был Ефим Павлович Славский, интересна каждая «бытовая» деталь. Совсем немного их дают ближайшие родственники главы Минсредмаша. Например, внук Павел Славский:
«Стол всегда был чистый – никаких документов. Это я точно помню. Может, потому и кабинет не запирался никогда. Еще помню, что дед, когда работал в Москве, обедать обязательно приезжал домой. Бабушка великолепно готовила. Часто был украинский борщ – дед его очень любил и всегда ел со жгучим перцем. Еще любил жареные пирожки с мясом и капустой, поэтому бабушка их тоже часто готовила. Вообще, дом был очень хлебосольным. Гости бывали часто.
Домой и на работу его возил водитель на персональной машине. Вообще, дед был очень скромный человек. Личного автомобиля никогда в жизни не было. Как и личной дачи. Помню, я дождаться не мог, когда же поеду в Опалиху. Там проходили турниры в домино. Столы выносили на центральную площадку, разбивались на команды. Правда, дед чаще всего играл в паре с моим отцом или дядей и очень не любил проигрывать, ворчал по этому поводу. Еще дед очень любил баню и старался посещать ее еженедельно по субботам» [48].
И здесь снова, как только воспроизводимый в воспоминаниях портрет нашего героя начинает клонится в какую-то одну «архетипичную» сторону: баня – лыжи – домино – водка – борщ – пирожки, всплывает совершенно другая сторона Славского-человека, выбивающаяся из трафарета. О ней свидетельствует Р.В. Кузнецова:
«При всей своей простоте Славский был просвещенным человеком – много читал, любил поэзию, посещал с супругой чуть ли не все премьеры в Большом театре. При мне однажды в шутку напел кусок арии Германа из оперы Чайковского «Пиковая дама». После смерти Ефима Павловича у меня в музее оказалась вся коллекция грампластинок, которые он собирал – чего там только нет! И Рахманинов, и Шостакович, и Мусоргский, и Моцарт. Это был интеллигент, который сам себя сделал…»
Вечно занятый Славский не хотел стоять на месте в культурном своем образовании. Кроме специальной, он читал много художественной литературы, делая записи в особой тетрадке. В ней отмечены русская и зарубежная классика, советская «героика», приключения и путешествия, мемуары военачальников.
«Интеллигентную» тему продолжает Ангелина Гуськова, обращающая внимание на то, что Ефим Павлович был очень любознательным человеком. Подтверждая его увлечение «активным отдыхом», Ангелина Константиновна замечает: «В последние годы появилась возможность и потребность обратиться к другим видам отдыха – книгам. Интересно, что может быть, впервые в жизни в размышлениях о пережитом Е.П. привлекла поэзия. Выбор его был закономерен, он показывал мне и читал (в книгах были закладки, свидетели повторного обращения к тексту) стихи Фета, Тютчева, Апухтина».
Конечно, интересуясь поэзией и музыкой, Славский не мог совсем отвлечься от тематики атомной, ставшей нервом и сутью его жизни. Ему очень интересно было взглянуть на эту тему с другой стороны океана. «С большим интересом Е.П. расспрашивал меня о городах и учреждениях Америки, в которых мне удалось побывать, – пишет Ангелина Гуськова. – Вместе с ним мы сопоставляли их Окридж и Лос-Аламос – с нашими ЗАТО. А одну книгу на английском языке об Окридже попросил оставить, чтобы внучка Женя ему еще «из нее повычитывала что-то для размышления».
Славский слушал и комментировал прочитанное, причем, по словам Гуськовой, в этих комментариях «сквозила и явная гордость: «а мы до этого дошли своим умом», «сделали не хуже», а «что-то и у них не сразу получилось».
Говоря далее об особом интересе, проявленном Ефимом Павловичем к монографии о развитии горнозаводской промышленности Урала родом Демидовых, рассказчица подчеркивает, что Славского, явно с оглядкой на свой прошлый «цинковый» и «алюминиевый» опыт, волновал вопрос, как удалось сделать уральский металл лучшим в мире. «Е.П. с гордостью узнал о прочности уральского железа, покрывавшего своды Вестминстерского Аббатства Великобритании, об уральской меди – в статуе Свободы США, – пишет в своих воспоминаниях Ангелина Гуськова. И заключает выводом: – Это было нужно и важно для Е.П. в его любви и гордости за «великую державу». Наверное, так можно любить только то, во что вложена частица души и сердца, чему отдана жизнь [58. С. 72–75].
Действительно, жизнь Ефима Павловича Славского была без малейшего остатка отдана Отечеству и народу – так, как он эту «отдачу» понимал. И воплощал «в металле». Сперва защищая новый «народный» строй стальной шашкой в руке. Затем укрепляя крепость страны цинком и алюминием, которые давали стране руководимые им заводы. И наконец, ковкой урано-плутониевого «атомного щита» державы. В этой своей «металлической миссии» он был «кузнецом» не только своей судьбы, но и истории страны.
В своей наиболее подробной «устной автобиографии», изложенной им в 1988 году под запись Р.В. Кузнецовой, Славский сказал слова, не только подытоживавшие его жизнь, но глубоко осмысляющие ее:
«Нравственная позиция наших ученых, да и всех участников атомной эпопеи была высочайшей. Дай Бог каждому! Мы были преданы родной стране, которую сами строили, ради которой трудились честнейшим образом, отдавая все, что имели: здоровье и даже жизнь, как это ни громко будет сказано. Именно так. Нас не надо было уговаривать. Все мы прекрасно сознавали, что нашему народу, нашей стране нужен ядерный щит— наша Родина нуждается в защите. А защита Отечества испокон веков считалась высокоморальным долгом каждого гражданина… Так что атомные бомбы создавали не для устрашения, не для агрессии, а ради защиты своей страны, своей любимой Родины. А необходимость имелась серьезная. Сегодня известно, что в разгар «холодной войны» планировался атомный удар по нашим городам. А не состоялся он потому, что у нас имелся надежный ядерный щит. И я горжусь, что внес посильный вклад в его создание, счастлив, что верно служил Отечеству».
Увы, в конце жизни ему не удалось, спокойно выковав все, что мог, снять кузнечный фартук и утереть пот со лба, с радостью и спокойствием оглядеть плоды трудов своих. На «закате» судьба, которой он привык уже властно управлять, сама подбросила ему горький «подарок». Точнее – серию «подарков». Но началось все с беды, которую не ждали.
Вокруг Чернобыльской катастрофы изломано немало перьев, а самой аварией на ЧАЭС сломано множество жизней и судеб. Резко повлияла она и на жизнь «атомного министра» – Славского.
Как бы ни настаивал академик Николай Доллежаль на том, что взрыв на четвертом энергоблоке – диверсия, а сконструированный им реактор РБМК – сверхнадежен, но причин у трагедии, кроме странного авантюристического эксперимента, было много. Некоторые происходили в том числе из Минсредмаша, которым руководил Ефим Славский. Сложившись вместе в единый гибельный «пазл», они и привели к тому, что произошло в ночь на 26 апреля 1986 года.
Не будем здесь останавливаться на известном сравнительном разборе свойств двух основных типов серийных советских реакторов того времени: водо-водяных (ВВЭР-1000) и уран-графитовых (РБМК-1000). Доподлинно установлено, что последний был экономически более выгодным и в то же время более «капризным» – для работы с ним требовалась высокая техническая грамотность и дисциплина. А они и в Минсредмаше начали прихрамывать. Иначе не случилась бы авария 1975 года на ЛАЭС с реактором РБМК, по многим параметрам похожая на начало чернобыльской. Правда, именно грамотные действия части дежурного персонала после совершенной ошибки позволили избежать финала, как на ЧАЭС.
Тогда же была составлена инструкция, как не допустить подобных ЧП и как в крайнем случае надо действовать. Но она по каким-то причинам осталась неизвестной руководству Минэнерго, в чьем ведомстве находилась Чернобыльская атомная станция. Также без серьезной реакции разработчиков из НИКИЭТ остались замечания к системе защиты реактора РБМК от «саморазгона» некоторых специалистов – в частности, из Института атомной энергии имени Курчатова. Проблема состояла еще в том, что определенные меры, принятые в Минсредмаше после инцидента на ЛАЭС во избежание подобных ЧП, были ориентированы на средмашевскую техническую культуру, позволявшую «купировать» недостатки реактора. И здесь одну из роковых ролей сыграл так называемый межведомственный барьер, который потом поставили в вину почему-то в основном ведомству Славского.
Хотя первой и главной «системной» причиной чернобыльской беды, как уже говорилось, стало ошибочное, если не сказать резче, решение ЦК о передаче большей части АЭС в ведение Минэнерго.
В отличие от полувоенной дисциплины и высочайшей квалификации работников средмашевской системы, компетенция, опыт и личные качества персонала АЭС в энергетическом ведомстве оставляли желать лучшего. Мало того что на работу операторами атомных станций начали принимать людей с весьма далеким от профильного образования. Энергетики постепенно начали забывать, что многолетняя безаварийная работа советских АЭС (как и промышленных «военных» реакторов) базировалась на пунктуальном исполнении всех регламентов, выработанных атомщиками на основе уже набитых «шишек». Относиться к регламентам начали спустя рукава, вносить изменения, поправки. И не только к ним, но в конструкцию самих атомных станций.
Как, например, институт «Гидропроект», который проектировал ЧАЭС по заданию Минэнерго.
Лев Дмитриевич Рябев свидетельствует: «Наше министерство годами успешно эксплуатировало канальные реакторы. Такой же в качестве головного блока был построен для Ленинградской АЭС на 1000 мегаватт и им управляло МСМ. Потом решили увеличить мощность до 1500, поставив такой же головной блок на Игналинской АЭС. Но решение передать производство электроэнергии на атомных станциях в Министерство энергетики все смешало – большинство атомных электростанций ушло из-под нашего контроля.
За год до аварии на Чернобыльской АЭС, я там побывал и осмотрел подреакторное пространство под четвертым блоком, который тогда стоял на ремонте. Система локализации аварий с барбатером находилась под реактором, что, мягко говоря, неправильно. Рассказал свои впечатления Славскому по приезду в Москву. Он обругал проектантов из Минэнерго, которые это сделали. Потом, после аварии с этим водоемом возникла головная боль».
Ужасающий уровень дисциплины персонала на ЧАЭС, всплыл уже после: работники дежурной смены могли явиться на работу под хмельком, «добавить» прямо на работе, «сгонять» на велике к зазнобе в Припять. При таком отношении рано или поздно авария должна была случиться.
В разных источниках приводят наборы цитат из стенограммы, сделанной с аудиокассет сбивчивого и взволнованного интервью академика Валерия Легасова «перестроечному» писателю Алесю Адамовичу после аварии. В этом разговоре доктор химических наук, замдиректора Курчатовского института СССР, бывший членом правительственной Комиссии по расследованию причин и по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС сочувственно цитирует предсовмина Николая Рыжкова, который на заседании Политбюро 14 июля сказал: «У меня впечатление, что страна медленно и упорно, развивая свою атомную энергетику, шла к Чернобылю». И далее «развивает» эту мысль:
«Только он должен был, по моим оценкам, произойти не в Чернобыле, а на Кольской станции и на несколько лет раньше, когда там обнаружили, что в главном трубопроводе, по которому подается теплоноситель, сварщик, что бы получить премию и сделать быстрее, вместо того, что бы заварить задвижку, на самом ответственном месте, он просто в канал заложил электроды и слегка их сверху заварил. Это чудом просто обнаружили и вот эта, самая мощная авария, – мы бы просто потеряли полностью Кольский полуостров».
К сожалению, сегодня довольно трудно установить, не гипертрофирована ли эта история в пересказе – создается именно такое впечатление. Однако не вызывает сомнения то, что этот талантливый ученый не был физиком-ядерщиком и тем более «реакторщиком». При этом он исключительно активно включился в процесс «расследования» причин и истоков аварии на ЧАЭС: если верить Адамовичу, предлагал даже привлечь к уголовной ответственности создателей реактора РБМК-1000, весьма критически оценивал роль Министерства среднего машиностроения СССР и его главы Славского. Процитируем слова Легасова в пересказе писателем дальше:
«По свойству своего характера я начал более внимательно изучать этот вопрос и кое-где занимать более активные позиции и говорить, что действительно нужно следующее поколение атомных реакторов более безопасных… Но это вызвало в Министерстве исключительную бурю. Бурю негодования. Особенно у министра Славского, который просто чуть ли не ногами топал на меня, когда говорил, что это разные вещи, что я неграмотный человек, что лезу не в свое дело».
Что тут сказать: Ефим Павлович формально был прав – академик Легасов действительно не был специалистом. Однако его (и не только его!) озабоченность – пусть и с перехлестом – безопасностью атомной энергетики можно было понять и, может быть, лучше расслышать. Например, протесты против возведения АЭС без упоминавшегося ранее «колпака» – containment. Но ведь не только Славский решал такие вещи. Решения принимали на Старой площади исходя из экономики вопроса. И «продавили» по этому вопросу и Ефима Славского, и Анатолия Александрова. Так же и в вопросе передачи атомных станций энергетикам. Кстати, тот же Легасов еще в начале 1980‐х не слишком-то был озабочен безопасностью атомных станций и в качестве первого замдиректора Института атомной энергии имени И.В. Курчатова без всяких протестов подписывал все распоряжения сверху, связанные с «атомной экономией». Это уже после Чернобыля Валерий Алексеевич стал «праводорубом».
«Версий причин аварии много, – размышляет Лев Рябев, – но есть неоспоримый факт: после Чернобыля в конструкцию РБМК были внесены существенные конструктивные изменения в части системы аварийной защиты реактора. А это значит, что до этого система была несовершенна.
При этом, разумеется, никто не снимает серьезную вину эксплуатационщиков, – продолжает Лев Дмитриевич. – Можно ведь эксплуатировать и несовершенный реактор при высококвалифицированном и ответственном персонале. На ЧАЭС, увы, было по-другому. Если бы вы посмотрели на промышленные реакторы Минсредмаша после 30–40 лет работы – вы бы изумились, на чем они еще держались. А держались они на очень аккуратном грамотном обслуживании, непрестанном контроле. Поэтому, когда мне сегодня говорят «у нас самый безопасный в мире реактор», – я вздрагиваю. Безопасность атомной энергетики – это вечная проблема».
Несколько по-другому – с запальчивой полемичностью оценивал причины аварии на ЧАЭС сам Е.П. Славский. В изложении Игоря Беляева он говорил спустя несколько лет после Чернобыля следующее: «Я, к сожалению, не знал и никто в Министерстве не знал, что на станции велись преступные эксперименты, которые неизбежно должны были привести к взрыву. Я прямо называю, и никогда не стесняюсь говорить, что взрыв этот рукотворный. Конструкция этого реактора надежная, это лучший в мире реактор. Я ручаюсь за это, и готов башку свою подставить рубите, если кто-нибудь докажет, что есть реакторы лучше» [31. С. 45].
Чувствовал ли он внутри себя неприятное дребезжание – частичной вины своего ведомства и своей лично за случившуюся катастрофу? Если и чувствовал, то очень глубоко и не выпуская это чувство наружу. В этом была, конечно, и «честь мундира» Средмаша, который Славский для «внешнего зрителя» хотел сохранить кристально чистым.
Впрочем, споров и ведомственного «перебрасывания» вины друг на друга по итогам расследования было столько, что этот клубок до сих пор сложно распутать до конца.
Так или иначе – гром грянул.
К тому времени четвертый энергоблок работал уже два с половиной года. На 25 апреля намечался его останов для текущего ремонта. Но перед этим было запланировано испытание турбогенератора № 8 в специальном режиме. Минэнерго интересовало, сколько электроэнергии будет произведено после отключения подачи пара на турбину, пока она вращается по инерции, – насколько ее хватит для питания насосов, качающих воду охлаждения рабочей зоны реактора. На сленге энергетиков это называлось «испытаниями с выбегом ротора».
Похожие эксперименты уже проводились на ЧАЭС и других электростанциях и, по идее, не грозили ничем экстраординарным. Не грозили – если бы соблюдались все регламенты. Согласно которым, например, измерять «выбег ротора» дозволялось лишь с включенной СУЗ – системой управления и защиты реактора, с обязательным подключением резервных дизель-генераторов, пуско-резервного трансформатора для электропитания самой станции, чтобы можно было запустить аварийную подачу охладителя в активную зону. Подобные испытания надлежало проводить строго после срабатывания аварийной защиты реактора, причем последний должен быть в стабильном режиме с регламентным оперативным запасом реактивности. Ну и еще требовались такие «мелочи», как обязательное согласование программы испытаний с главным конструктором реактора, генеральным проектировщиком АЭС, Госатомэнергонадзором.
Ничего из этого в программе эксперимента, утвержденной главным инженером ЧАЭС Николаем Фоминым, сделано не было. Руководство станции и Министерство энергетики не приняло к сведению предупреждения о конструктивных «уязвимостях» реакторов РБМК при нештатных режимах работы ЧАЭС.
Провести эксперимент, подобный чернобыльскому, было предложено сперва руководству Курской АЭС (Чернобыльская станция была почти точной ее копией), находящейся в «атомном городке» Курчатов и считавшейся образцовой. Но главный инженер КуАЭС, начинавший работать в средмашевской системе еще на «Сороковке» при Курчатове и Славском, лауреат Сталинской и Ленинской премий, орденоносец Том Николаев категорически отказался от проведения его на станции, которую сам строил.
И хотя при нем аварии, возможно, и не случилось бы благодаря ряду проведенных усовершенствований и дисциплине персонала, но курчатовцы, считая, что Николаев спас город от участи Припяти, воздвигли ему в полный рост памятник на центральной площади. А саму площадь переименовали в его честь. После Чернобыльской катастрофы Том Петрович немедленно поехал туда в качестве ликвидатора.
События трагической апрельской ночи 1986‐го до и после рокового нажатия кнопки «АЗ-5», казалось бы, известны до мелочей и описаны посекундно, но некая зловещая недосказанность до сих пор висит над произошедшим. Реактор неожиданно для работавшей смены пошел вразнос, и после нажатия аварийной кнопки прогремели два взрыва, снесшие многотонную крышку энергоблока и разрушившие активную зону.
Оставшиеся в живых свидетели говорили о некоем подземном гуле и головокружении, предшествовавшем катастрофе, но такие рассказы эксперты объяснили стрессовым помутнением сознания.
Да, была зафиксирована группировка американских спутников, висевшая в ту ночь над этим районом. Возможно, предметом их внимания была одна из самых больших советских загоризонтных РЛС «Дуга», работавшая на раннее предупреждение пусков МБР. Стоявшая в девяти километрах от ЧАЭС, она получала от нее электропитание по силовым кабелям и после взрыва оказалась в зоне отчуждения, то есть фактически выведена из строя.
За 15 секунд до взрыва был никем до сих пор не объясненный и не интерпретированный, но доподлинно зафиксированный приборами высокочастотный сейсмический всплеск в районе станции. Причем на поверхности земли.
Многое до сих пор «мутно» в этой истории. Но как бы то ни было, большая беда случилась. Отсутствие оперативной объективной информации сыграло злую шутку с многими припятцами, которые бегали на мостик, откуда АЭС была хорошо видна, чтобы посмотреть на эффектный пожар. Другие в день аварии загорали на крышах домов и на речке возле станции… Сильно повезло, что основное облако радиоактивного выброса прошло в ста метрах от крайнего здания города, иначе эвакуировать уже было бы мало кого.
О степени «понимания» серьезности аварии эксплуатационщиками станции свидетельствовали потом первые сотрудники Минэнерго, направленные в Чернобыль три дня спустя после аварии. Перед отлетом они видели приказ тогдашнего министра энергетики СССР А.И. Майорца, по которому к 6 мая на ЧАЭС должны были запустить остановленные первый, второй и третий блоки, а к 19 мая… полностью ликвидировать последствия аварии на четвертом блоке и начать на нем вырабатывать электроэнергию!
Убийственно точной была реплика Славского, когда он позже непосредственно побывал на площадке ЧАЭС и ознакомился с выводами Госкомиссии о причинах аварии: «Дурьё на месте, дурьё в министерстве!»
При этом специалистов Минсредмаш поначалу и не думали привлекать – дескать, разберемся сами. От МСМ в первые дни присутствовал лишь один атомщик – замминистра Александр Мешков, да и того быстро выпроводили обратно в Москву. Прибывший с первой правительственной комиссией академик Легасов работал активно и самоотверженно, но он мало что мог сделать и подсказать по технологии ликвидации аварии, ибо не был, как уже сказано, специалистом. Несомненной заслугой Валерия Алексеевича, впрочем, стало то, что он настоял на полной эвакуации городка энергетиков и близлежащих поселений.
Жителей Припяти местное радио оповестило о начале эвакуации лишь через 36 часов после взрыва 4-го энергоблока. Остальные граждане СССР узнавали о произошедшем на Чернобыльской атомной станции по «частям» и в весьма завуалированной форме.
Сперва 29 апреля 1986 года программа «Время» глухо сообщила в самом конце выпуска про аварию ЧАЭС – в серии третьестепенных новостей, а газета «Правда» напечатала крохотную заметку в «подвале» второй полосы. Лишь к 14 мая начали публиковаться материалы, в которых вырисовывался истинный масштаб трагедии.
В мировые энциклопедии позже вошли сухие цифры итогов аварии на ЧАЭС. Общий объем выбросов радиоактивных веществ в окружающую среду составил 380 млн кюри (около 400 Хиросим), облучение распространилось на 200 тысяч квадратных километров. Облако радионуклидов цезия, йода и других веществ накрыло большую часть Европы, долетело до Флориды. Сильнее других пострадали Украина, Белоруссия и Россия. Было эвакуировано более 404 тысяч человек из 179 населенных пунктов. Всего же радиоактивному воздействию подверглись 8,4 млн человек, из них 2 млн детей. 30‐километровая зона отчуждения вокруг АЭС, включающая города Припять и Чернобыль, станет полностью безопасной лишь через 20 тысяч лет. «На местности» же эти цифры вылились в драмы и трагедии конкретных людей – хватанувших большие «дозы», вынужденных бросить свои дома и квартиры со всем, что в них было.
Происходившее в ближайшие после аварии дни и месяцы описано в документальных и художественных книгах, талантливых пьесах – таких как «Саркофаг» Владимира Губарева, и до сих пор поражает трагическим сгустком безмерного героизма, находчивости одних, глупости, малодушия других.
Уже 9 мая, когда масштаб катастрофы стал ясен и в Кремле и в Киеве, министр здравоохранения УССР Анатолий Романенко по радио на голубом глазу сообщил киевлянам: «Уровень радиации соответствует нормам и отечественным, и международным». Ранее, дабы пресечь поднявшуюся панику, людей вывели с детьми на первомайскую демонстрацию. В это время из проходивших через Киев поездов на перрон никого не выпускали, а составы потом долго и тщательно мыли. Народ позже откликнется на всю эту ситуацию саркастическим двустишием:
«Для моего отца, как и для всех других главных атомщиков страны, эта авария стала личной трагедией, – говорит Петр Анатольевич Александров. – Любой здравомыслящий человек, даже не водитель знает, что на большой скорости нельзя резко поворачивать руль – машина перевернется. Так и случилось в Чернобыле. После Чернобыльской аварии туда «для объективности» прислали сперва разбираться людей, которые были как бы «в стороне» – академиков Легасова, Велихова, а от правительства – зампредсовмина Льва Воронина».
Прибывшие пытались что-то организовывать, но действия и усилия были судорожными, бессистемными, некоторые – на грани фола. От гораздо более ужасной катастрофы, чем уже случилась, спас беззаветный героизм наших людей. А именно – пожарных, работавших в настоящем аду. Они остановили пожар в машинном отделении станции, не дав огню перекинуться на третий блок, чей взрыв привел бы к разрушению всей АЭС. Они и стали первыми жертвами после оператора и сотрудников дежурной смены: от облучения умерли все огнеборцы: одни – сразу же, другие – немного погодя. Хоронить героев пришлось в запаянных гробах под бетонными плитами – так «светились» их тела.
Такими же героями-смертниками оказались солдаты-срочники (впрочем, были и офицеры), сбрасывавшие лопатами обломки графита из разрушенного реактора с крыши энергоблока. А также «ангелы Чернобыля» – военные вертолетчики, засыпавшие в полыхающее жерло энергоблока тонны песка, глины, доломита и свинца. Это, правда, было совершенно бессмысленно и, более того, вредно! Но ведь средмашевцев поначалу никто не спрашивал… Тот же Валерий Легасов ориентировался на советы шведских и других иностранных «экспертов».
Лев Рябев свидетельствует: «Я приехал в Чернобыль 2 мая со второй правительственной комиссией, которую возглавлял Силаев. Прилетели Рыжков, Лигачев, Щербицкий. Был там и министр электроэнергетики Анатолий Майорец с двумя своими замами – они ходили вокруг взорвавшегося блока и не могли понять, что делать. Пытались расчистить завал, но машина их там встала, и они все это бросили.
И вот тогда вынуждены были с зубовным скрежетом привлечь Средмаш и его главу Славского. Он сходу попросил меня доложить обстановку. Сразу появилось твердое ощущение, что приехала опытная, знающая бригада во главе с министром. Он лично обошел все площадки и сказал, что берется все решить. До его приезда никто просто не знал, что делать с этим блоком, а после началась четкая организация работ по созданию укрытия. Установили норму 2–3 рентгена в сутки, наладили живую связку между проектантами, учеными, строительными и монтажными организациями, работа пошла круглосуточная – укладывали до 8 тысяч кубометров бетона в сутки!
Ефим Павлович почти каждую неделю приезжал туда и лично руководил этим конвейером, вникая во все детали проекта. По его распоряжению всех ликвидаторов, включая солдат, прежде чем допустить на площадку, обучали, как действовать в условиях жесткой радиации. Была сразу организована радиометрическая служба, налажено питание, отдых. Он заботился о людях!»
О действиях Ефима Павловича при ликвидации аварии на ЧАЭС вспоминает многократно цитировавшийся в этой книге строитель-ветеран атомной отрасли, доктор технических наук, «ликвидатор» и член Правительственной комиссии Игорь Беляев: «Представляешь, какой шум и злорадство будет, если мы при ликвидации аварии получим ещё вспышку эпидемии?» Так Ефим Павлович напутствовал командира Ю.М. Савинова и подполковника медицинской службы А.А. Мартынова. Своей уверенностью в решении всех вопросов он поддерживал А.Н. Усанова – председателя комиссии, каждую смену благодарил за проделанную работу и давал установку на работу заменяющей смене. На реакторе в трудные дни он давал понять, что всё будет хорошо. Лучшие кадры ИТР, строителей и монтажников прошли через это горнило на грани смерти и победили» [29. С. 10].
ЦК КПСС было вынуждено все работы по ликвидации аварии поручить Минсредмашу. Приказом МСМ СССР № 211 20 мая 1986 года был организован центральный штаб по ликвидации аварии на ЧАЭС и создано специальное управление строительства № 605. Тут же начались работы по проектированию «Укрытия» – системные, продуманные, как это и принято было в ведомстве Ефима Славского.
Свидетельствует председатель ЦК профсоюза работников атомной энергетики и промышленности Владимир Старцев: «Мне также довелось находиться в Чернобыле, когда туда прибыли руководители министерства во главе с Е.П. Славским. Видя, как он на месте организовал работу, заявляю, что, если бы не личное участие Е.П. Славского в организации ликвидации последствий аварии на ЧАЭС, если бы не его опыт, несгибаемая перед самой высокой властью воля, то последствия аварии были бы гораздо более драматическими» [116. С. 323].
Чтобы вылить воду из барбатера, неудачно спроектированного Гидропроектом в подреакторном пространстве, пришлось геройствовать трем водолазам Передвигаясь по колено в радиоактивной воде, они добрались до запорных клапанов и, сдернув их, осушили бассейн. Все трое выжили.
Также героически, ударными темпами прорыли под фундаментом энергоблока 160‐метровый тоннель шахтеры из Донбасса и Тулы, чтобы установить бетонную плиту, препятствующую проникновению ядерного топлива в грунтовые воды, а оттуда – в Днепр.
Ефим Павлович, кстати, оценивал эту последнюю работу весьма критически. В одном из последних своих интервью он высказался о ней со свойственной ему прямотой: «Академики наши из института Курчатова нарекомендовали там черт знает чего. Они боялись, что топливо сплавится и образует раскаленную каплю, которая уйдет вглубь земли, в почвенные воды. Затеяли подводить плиту под реактор. Абсурд совершеннейший! Мне надо было ставить крест на их дурацкие решения, но я не стал вмешиваться – черт с вами, копайте. Столько сил ушло, людей облучили. Если бы был в это время Курчатов с его волей, с его авторитетом!» [97. С. 338–339].
В этой цитате просматривается, во-первых, прямое «расхождение» главы министерства со своим старым другом академиком Александровым, возглавлявшим Академию наук СССР и главный профильный институт отрасли – «Курчатник». Правда, если быть точнее, идея бетонной плиты под реактор принадлежала замдиректору Курчатовского института Евгению Велихову. Во-вторых, налицо явная усталость «Большого Ефима», уже не чувствовавшего в себе достаточных сил, как прежде, властно отвергать вредные и глупые по его пониманию идеи. «Черт с вами», – говорит он, как бы расписываясь в уходящей уже силе «атомного диктатора».
Слава Богу, был отвергнут безумный план (прошедший Госкомиссию) накрытия энергоблока сверху уже изготовленным алюминиевым колпаком. Славский, не будучи поначалу главным на площадке, не мог заранее предусмотреть, какая дурь еще придет в голову многочисленным начальникам. Но, наверное, он интуитивно чувствовал, что возведение укрытия над четвертым блоком – это «лебединая песня» на его атомном поприще.
В последние годы жизни Ефим Павлович с не покинувшим его «запалом» говорил Игорю Беляеву: «Сейчас сделано там все надежно, «Укрытие» это (название «Саркофаг» – я не люблю, когда так говорят) – надежное и тысячу лет простоит. Если нужно, я готов прямо сейчас стать смотрителем этого события. Каким образом? Буду ездить туда, сколько нужно, а, если понадобиться, поселюсь там, в Чернобыле до самого конца моей жизни».
Но как бы он ни хорохорился и ни «держал марку», для Славского – и как министра, и как человека – Чернобыль стал страшным ударом. Вот ведь – через сорок лет после начала строительства челябинской «Аннушки», спустя три десятка лет после триумфального запуска первой АЭС в Обнинске пришли к чернобыльскому позору. И из-за чего?! Из-за разгильдяйства, дури, пустых амбиций…
Это горькое чувство Ефим Павлович выразил на площадке Чернобыльской атомной станции после того, как «саркофаг» в ноябре того же 1986‐го закрыл руины четвертого энергоблока:
Фраза эта стала достоянием истории. Она бы смахивал на трагическую эпитафию своему трудовому пути, если не знать этого человека, вовсе не склонного к упадничеству. Тем не менее фраза эта разнеслась, в том числе по кремлевским коридорам. Где уже давно подумывали: как бы сплавить с глаз долой этого «зажившегося мастодонта» сталинской эпохи, плохо коррелирующего с задуманной «перестройкой». Чернобыль стал, по мнению этих людей, и прежде всего – генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачёва, вполне подходящим случаем.
Организовав успешную ликвидацию последствий страшной катастрофы, произошедшей в другом ведомстве, глава Минсредмаша мог бы рассчитывать если не еще на один орден к своему «иконостасу», то хотя бы на устную благодарность властей предержащих, какой-то знак уважения. Вместо этого он 21 ноября того же 1986 года получил отставку, более похожую на пинок.
«Горбачев фактически «повесил» чернобыльскую аварию на Минсредмаш и лично на Славского. И даже сам напомнил об этом спустя четверть века после Чернобыля в своей книге воспоминаний
Еще перед снятием Славского острие кремлевских «прорабов перестройки» уже было направлено на само Министерство среднего машиностроения. Ему решили создать конкурента в виде Министерства атомной энергетики СССР (Минатомэнерго) в составе топливно-энергетического комплекса. Предшествовало этому еще одно происшествие: в июне того же 1986‐го на Ленинградской АЭС произошел сброс системы аварийной защиты. Экскаватор копал траншею и где-то перебил кабель. Блок в результате был остановлен, а партийное руководство сильно напугано.
И вот 7 июля 1986 года выходит совсекретное постановление ЦК КПСС «О результатах расследования причин аварии на Чернобыльской АЭС», в пункте № 21 которого Совету Министров СССР предписывалось в двухнедельный срок подготовить предложения по созданию нового профильного министерства.
Через две недели, 21 июля 1986 года, появилось Минатомэнерго, министром которого назначили Михаила Луконина – директора Игналинской АЭС. «Новорожденному» из Минсредмаша передали все атомные электростанции, проектные и наладочные организации Минэнерго. В функции нового органа вошло управление атомной энергетикой страны, а кроме того, выполнение всех зарубежных контрактов по строительству АЭС.
В секретном постановлении про Минсредмаш, в частности, говорилось:
Вот что, однако, характерно: собравшийся партийный синклит в своем обвинительном вердикте, «выпоров» кроме МСМ и другие ведомства, причастные к аварии на ЧАЭС, главного виновника – Минэнерго СССР в лице министра Анатолия Майорца – отметил лишь выговором «с занесением». Поскольку-де тот слишком мало еще проработал на этом посту. Зато замминистра Минсредмаша Александра Мешкова постановил снять с должности. При этом Славскому предписывалось лишь
Авторитет «Большого Ефима» был так велик, а заслуги в ликвидации последствий аварии столь явны, что немедленно «свалить» его не решились. К этому явно добавлялось и прагматичное соображение: пусть Славский сперва «Укрытие» достроит! Но почву из-под ног тем не менее начали постепенно «отгребать». И он это прекрасно понимал.
Лев Рябев рассказывает: «Сразу после Чернобыля, когда Ефим Павлович еще был министром, он позвал меня в свой кабинет, и показал на листочке синим карандашом написанные названия шести научно-конструкторских бюро. Это была идея членов ЦК КПСС – зампреда Совмина СССР Бориса Щербины и Владимира Долгих. Мрачно сказал: «От меня требуют, чтобы я их отдал в Минатомэнерго».
Потом взял меня на совещание по этому поводу у Щербины, где Ефим Павлович, выслушав всю эту «песню», политично предложил подумать до утра, как с этой передачей быть. Он поехал сразу в Опалиху и там внезапно заболел. Я тогда написал сам другой проект решения, по которому все эти КБ сохранялись в нашем министерстве. Повез проект к нему в Опалиху, минут сорок мы с ним на эту тему говорили. Он согласился, завизировал – мол все равно уже «не сносить головы».
Лев Дмитриевич продолжает рассказ про попытку «кардинального разбора» Минсредмаша и чем это закончилось: «На следующий день была назначена оперативная группа Политбюро по Чернобылю во главе с Рыжковым. В нее входили Воротников, Долгих и другие. Ефим Павлович еще болел, поэтому пришлось ехать мне. Щербина меня спрашивает у входа: «Принес?» Я отвечаю: «Принес». А что принес, он пока не знает. Начинается заседание, слово берет тот же Щербина, потом я – «стенка на стенку», как выразился Николай Рыжков. Но он же неожиданно для многих подвел итог: «Поддержать предложение Средмаша». На этом вопрос был закрыт: развалить наше хозяйство тогда не удалось
Отставка была «преподнесена» Славскому как-то стыдливо-лицемерно. Вполне по-горбачёвски. И, конечно, не лично, а через предсовмина Николая Рыжкова, что формально, впрочем, было вполне корректно – кому, как не главе правительства, увольнять своего министра! Нюанс был в том, что, будучи в начале семидесятых молодым главным инженером, а затем и директором Уралмашзавода, Рыжков неоднократно контактировал со Славским, выполняя некоторые заказы для Минсредмаша. И, конечно, тогда смотрел на него с пиететом «снизу вверх». Но времена меняются…
Игорь Аркадьевич Беляев, вспоминал, как произошла эта отставка со слов самого Ефима Павловича: «В ноябре восемьдесят шестого я прилетел в Чернобыль. Все сделано хорошо, как надо. Хожу в наморднике, вдруг мне передают: «Премьер наш Н.И. Рыжков сказал, чтобы завтра был него. Звоню его помощнику, спрашиваю, что за срочность? Я только сегодня прилетел, завтра собираюсь еще здесь пробыть, только вечером в Москву вылечу. Помощник говорит, что не знает, не в курсе. Ну, доложи, понимаешь, премьеру. А его нет, он на Политбюро.
В полночь даже два милиционера пришли известить меня, что опять из Москвы звонили. Я думаю – какая-то дурь, чего я должен все бросать? В общем, в Москву я прилетел через день, только в воскресенье. Прихожу к Рыжкову, у него сидел Маслюков, который нашими оборонными делами руководил.
Рыжков спрашивает: «Как вы обстановку оцениваете?» Понимаешь, он меня на «Вы», а его на «ты», потому что я на Урале как в войну был заместителем наркома, а он в ту пору еще пацаном сопливым бегал. Ну, я рассказываю: «Все хорошо, надежно сделано, люди уже позируют возле «Укрытия», фотографируются». Беседуем. Я чувствую, он меня не затем позвал. Ему видишь, генеральный поручил переговорить со мной, чтобы я в отставку подавал. Слава Богу, мне уже восемьдесят восемь. А он не знает, как ко мне подойти, все-таки я величина и в государстве, и в партии.
«Слушай, – говорю. – Ты не волнуйся, я все понимаю. Мне не две жизни жить и не две службы служить. Я чувствую себя хорошо, только вот слух сильно сел. Но раз надо, значит надо». Рыжков обрадовался, пошел меня провожать».
В приемной Рыжкова Ефим Павлович, однако, произвел неожиданный для премьера «демарш»: попросил у секретарши листок бумаги, достал из кармана пиджака свой синий карандаш и нацарапал им: «Прошу уволить меня, поскольку я глуховат на левое ухо». И подписался.
Это «заявление» принесли к генсеку, и тот долго не мог понять, что ему с ним делать. Через неделю в приемную Славского позвонил управделами Совмина и попросил перепечатать заявление по форме – «по собственному желанию…» и так далее. Славский хотел было «послать» его как умел, но потом смирился. Напечатанное машинисткой заявление подписал все же как привык – синим карандашом.
Беляев продолжает: «Через несколько дней приехали из ЦК представлять Л.Д. Рябева. Собрались в зале коллегии и сразу начали разговор о новом министре, забыв сказать спасибо тому, кто двадцать девять лет тянул эту лямку. Ефим Павлович попросил слова, попрощался, но так, что слезы и дыхание перехватило. Он ушел» [30. С. 349–350].
От внезапного ухода «Большого Ефима», который казался незыблемым, как сам Минсредмаш, дыхание перехватило не только у Беляева. У многих возникло тревожное чувство, что пошатнулись сами корни «атомного» министерства.
Тогдашнее коллективное ощущение соратников Славского ярко выразил академик Борис Литвинов: «Последняя наша встреча, даже не встреча, а мое присутствие на прощании Ефима Павловича Славского с министерством. Меня поразила на этом прощании бесстрастность его констатации необходимости ухода с поста министра и то, что практически вся его прощальная речь была, по существу, воспоминанием о Игоре Васильевиче Курчатове. Как вдохновенно и ярко говорил он об этом великом человеке. Трогательным и печальным было это прощание с Ефимом Павловичем Славским. Казалось, что мы прощаемся не просто со Славским, а с целой эпохой в государстве Минсредмаш, и, как стало ясно позднее, так оно и было» [89. С. 162].
Личной «шекспировской», «король-лировской» драмы в отставке Славского, впрочем, не было: он и сам понимал, что былые силы (не ясность ума и не память, а именно волевые силы) уходят – надо уступать дорогу молодым. Немного жаль, что не дали немного доработать до круглой даты – 30‐летия на министерском посту. Но видно, что так уж «карта легла»… Тревожно и ему и остававшимся коллегам было другое – в воздухе уже пахло неприятной «шаткостью» – неким зиянием эпох.
В повестке дня стоял новый лозунг «ускорения и перестройки», к которым чуть позже добавилась «гласность» и «новое мЫшление». Довольно многим этот ветер перемен казался поначалу благим – освежающим, очищающим застоявшееся «болото». Тем более что и партийный слоган «ускорение» был сокращением от формулы «ускорение научно-технического прогресса». Но ускоряться все начало постепенно в какую-то иную и отнюдь не благую сторону.
Ефим Павлович ушел на пенсию, но не «выключился» из происходящего в своем министерстве. Да и это было бы невозможно: ему оттуда звонили ежедневно за советом, с вопросом, с просьбой помочь. Приходили на дом «ходоки». Обиды лично за себя экс-министр не держал. Были недоумение и досада от того, что пытались «сломать» Минсредмаш, настораживал общий ход дел в стране. Через своего преемника на министерском посту Ефим Павлович был в курсе происходящего.
Лев Рябев вспоминает: «На совещании 1987 года в Политбюро, где я присутствовал уже в качестве министра, Средмаш долбали в хвост и в гриву, не называя фамилии Славского, но явно имея его в виду. Тон задавал Лигачёв – дескать, Минсредмаш это такой-сякой монополист, монстр, огородился забором от государства – его надо раздробить. Это Лигачёв, которому Славский здорово помогал, когда тот был секретарем томского обкома: построил самый большой НПЗ, дороги, теплицы! «Тему» подхватил Горбачев, почему-то пообещавший мне «укоротить нос».
Видно было, что они, сговорившись, навалились на всю атомную отрасль. Члены Политбюро Зайков и Слюньков хотели сломать структуру министерства, ликвидировав Главки – не получилось. Пытались перевести с вертикального на «функциональное» управление – опять впустую. Не вышло ничего и из затеи создавать какие-то особые «атомные» структуры в Академии наук.
Единственное новое, что тогда создали, – Институт безопасного развития атомной энергетики (ИБРАЭ), который существует до сих пор. Когда на Политбюро приняли решение избирать директоров предприятий голосованием коллективов, я им сказал: «Как же я буду отвечать за безопасность отрасли, если у меня на предприятиях начнется такая демократия? Снимите с меня эту ответственность и пожалуйста». После этого отстали».
Через три года Минатомэнерго ликвидировали, как лишнюю структуру, и все АЭС вернули в Минсредмаш – тогда уже ставший Минатомэнергопромом. Ничего более эффективного, чем империя МСМ, созданная всей страной и Ефимом Павловичем Славским, придумать было невозможно.
Славский зачастил в любимую Опалиху – там он среди коллег и знакомых отходил душой. На лыжах уже не выбирался в лес – тяжело было. Но постучать костяшками домино, покатать шары в бильярдной, выпить коньяку с соратниками, обсудив без умолчаний все, что волнует и тревожит, вспомнить случаи из жизни – это происходило регулярно.
Ему предлагали в полушутку начать писать мемуары – отвечал просто: «Я не писатель, приказы вот могу подписывать». И тут же поправлялся с усмешкой: «Мог». Зато до какого-то момента охотно беседовал с журналистами, кинодокументалистами – наговаривал, что помнил. Многое же из того, что он вспоминал за дружеским столом «по случаю», увы, кануло в Лету: компактных диктофонов тогда еще не было, да и не приняты были «потайные записи» в этой среде.
Похуже было в Москве, в его квартире на улице Воровского, где все последние годы он жил вдвоем с внучкой. Да как «вдвоем»… у нее, молодой, были свои дела: учеба, встречи.
Ефим Павлович читал, ходил по комнатам. Вроде все было на месте: вот оленья голова в прихожей – его личный трофей из одной командировки в Чехословакию в 1970‐х. Вот на полках многочисленные подарки – камни, тачанки, ракеты, модели реакторов; вот на стене его дорогая будённовская шашка в ножнах с гравировкой от Семена Михайловича. И все это – напоминания о прошлом. Трудно было осознать и примириться с этим.
Журналист и писатель Владимир Губарев, бывший у Славского «в доверии», метко подметил этот дискомфорт «Большого Ефима» на склоне его лет: «Последние годы он жил одиноко, не знал, что и как делать. Гости приходили часто, он любил вспоминать прошлое, сетовал, что «силищи много, а приложить её некуда», и чем-то напоминал мне льва, которого на склоне лет заперли в клетке, отняв у него волю и саванну, где он ещё мог царствовать долго» [54. С. 335–336].
Р.В. Кузнецова говорит о том же ощущении: «Он удивлялся и сокрушался, что все его соратники, с которыми он начинал, будучи моложе его умерли. «Я один остался», – с грустью констатировал Ефим Павлович. Когда я пришла к нему записывать воспоминания в 1988 году, он мне дверь распахнул и говорит: «Заходи, деточка, посмотри, как министр жил. И через паузу: – «А то не успеешь». В скобках имелось в виду: самолет и персонального шофера отобрали, того и гляди – квартиру отберут».
До «отбора» квартиры дело, конечно, не дошло – кремлевские власти просто постарались вычеркнуть Славского из памяти, как некий «атавизм».
Дочь Нина Ефимовна Славская вспоминала: «Первое время очень переживал. Помню, нервничал, что на 90‐летие к нему никто не придет. И специально никого не стал приглашать. Но люди с утра до вечера шли. И вот когда он удостоверился, что его не забыли, в выходные в Опалихе мы устроили большой праздник».
Но еще перед юбилейной датой – весной 1988‐го – для Ефима Павловича случилось очень радостное событие – пригласили в родную Макеевку на открытие его бюста в городском сквере. Та поездка на малую родину, где он был последний раз на похоронах матери много лет назад, встреча с макеевцами, в том числе с родней, торжество, устроенное в его честь, воодушевило и вдохновило.
Бюст скульптора Павла Бондаренко и архитектора Федора Гажевского на высокой цилиндрической колонне, как будто графитовом реакторном стержне, понравился Ефиму Паловичу своей суровой простотой. То, что на нем было симметрично выбито всего две Золотых Звезды Героя Соцтруда и один орден Ленина вместо соответственно – трех и десяти – ничуть не обидело: для всех его наград понадобился бы отдельный монумент! Обрадовало, что земляки вспомнили о нем перед юбилеем, когда он уже был не в «силе и в почете», а просто пенсионером – что особенно дорого.
Парторг Минсредмаша Виталий Насонов, сопровождавший его в той поездке, ярко описал эпизод этого торжества вокруг открываемого бюста и чувства самого юбиляра: «И вот приближается время начала митинга. Внизу у подъезда гостиницы ждут нас хозяева города и области. Захожу в номер за Ефим Павловичем, а он весь встревожен. Спрашиваю: «В чем дело?» Он отвечает: «Я не представляю, что делать? Я еще живой, а при мне будут памятник открывать…
Посоветовал кратко рассказать землякам о себе, так как о нем толком ничего не знают. Главное в выступлении – не затянуть речь! Скажу сразу: справился он блестяще, даже не пришлось дергать его за полу костюма, как мы условились.
На улицах и на самой площади собрались представители трудовых коллективов, ветераны войны и труда, учащиеся. В их руках – флаги, транспаранты, цветы. У бюста, покрытого полотнищем – почетный детский караул. Море людей – на балконах высотных домов и прилегающих к площади улицах. Движение транспорта перекрыто, день солнечный, теплый. Разрезали алую ленту, полотнище спадает. Открылся в лучах ласкового весеннего солнца бронзовый бюст, смотрящий на восток – в сторону родного села, на родной город. А живой Ефим Павлович стоял в окружении своих земляков и под звуки духового оркестра, исполнявшего гимны СССР и Украинской ССР, смахивая крупные слезы
Еще несколько месяцев он жил радостными воспоминаниями о той поездке. Но потом начали опять накатывать одиночество и хандра, которую он, как человек-пахарь, терпеть не мог. Впрочем, день юбилея не подвел: гости и поздравления шли потоком.
Аркадий Бриш вспоминает: «26 октября 1988 года Ефиму Павловичу исполнилось 90 лет. Юлий Борисович Харитон и я поехали поздравить его домой на ул. Воровского. Он принял нас с радостью, был бодр и весел. За столом начался интересный разговор. Вспомнили Игоря Васильевича, определившего развитие атомной науки и техники, и его безвременную кончину. Ефим Павлович обнял Юлия Борисовича, прижал к груди, расцеловал и поблагодарил за совместный труд, дружбу и верность. Это была последняя встреча атомных титанов» [39. С. 177].
Славский не стал сентиментален, как это бывает со стариками. Суровость, воспитанная всей его жизнью, оставалась с ним до последних лет. Но в некоторых случаях он не умел сдерживать переполнявших чувств. Таким предметом внутреннего волнения для него всегда становились воспоминания о «Бороде». Свидетелем одного из таких выплесков эмоций стал кинодокументалист Валерий Новиков, делавший одно из последних интервью с Ефимом Павловичем: «…Особо дорогой моему сердцу человек – Игорь Васильевич Курчатов. Я его каждый день, считай, вспоминаю, хотя уже сколько лет, как нет… – в этом месте Славский вновь прервался, не в силах справиться с нахлынувшим волнением. На глазах появились слезы».
Увы, не только воспоминания об ушедших соратниках и вынужденное «безделие» тяготили Славского-пенсионера. Он читал газеты, смотрел телевизор и закипал гневом на ту политику, которую проводили в стране «прорабы перестройки». Более всего возмущало его бездумное уничтожение ядерно-ракетной мощи страны, фактически одностороннее разоружение ради мифов «нового мышления»: «Уже на пенсии, иной раз Ефим Павлович позвонит мне, посмотрев новости по телевизору, и возмущается: «Что они творят?! Деточка, мы урана вам заготовили на триста лет вперед, ракеты сделали, а они все рушат, разбазаривают» (Р.В. Кузнецова).
Геннадий Понятнов – ветеран атомной отрасли, историк, автор проекта «История атомной промышленности», рассказал автору этих строк тот же сюжет, но в «мужском» исполнении: «Когда я позвонил Славскому 26 октября 1988 года домой, чтобы поздравить с 90‐летним юбилеем, он мне говорит: «А, это ты, историк». И почти сразу без перерыва выдал, видно то, что остро волновало: «Я этот щит страны ракетно-ядерный создавал – тра-та-та, а эти сволочи его разваливают, тра-та-та-та. Ты это в истории своей все опиши!» Я его не стал расстраивать, говорю: «Хорошо, Ефим Павлович». А меня уже самого из министерства уволили…»
Геннадий Григорьевич пояснил свое увольнение: на партсобрании НТО-НТС министерства, которое проходило 25 сентября 1988 года, он внес в повестку дня предложение проголосовать… за отставку Михаила Горбачева с должности генсека! По партийному уставу председатель, как бы ни был этим смущен, вынужден был поставить на голосование официально внесенное предложение рядового коммуниста.
Голосовали, по свидетельству рассказчика, лишь трое из почти ста присутствовавших. В результате от «возмутителя спокойствия» начали шарахаться в коридорах министерства. Понятно, что вскоре Понятнову пришлось уйти.
Предмет возмущения Славского был прозрачен: к этому времени по договору о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, который Горбачев и Рейган подписали в декабре 1987‐го, уже вовсю уничтожались самые лучшие наши ядерные ракеты.
Наблюдал с бессильным гневом и скорбью Ефим Павлович и все остальные плоды горбачёвской «перестройки»: нараставший бардак в промышленности и управлении страны, катастрофический рост внешнего долга СССР параллельно с богатеющими, вышедшими из «тени» дельцами.
Можно спросить, почему «Большой Ефим» не возвысил свой голос публично, не вошел в какой-нибудь «комитет спасения», не давал гневных интервью? На этот вопрос по-своему отвечает Лев Дмитриевич Рябев:
Да, в общем-то и сил у него уже не было на такую борьбу. Славский до конца жизни оставался убежденным коммунистом, верным «делу Ленина и Сталина». Понимая, что партия «перерождается», теряя при этом власть и управление, он тем не менее категорически не собирался выходить из нее и добровольно «выписываться» из ее руководящего органа.
Примечателен такой случай: в 1989 году Горбачёв решил под предлогом «омоложения» разом убрать из состава ЦК КПСС «мешавший баласт» из более ста его старейших членов. Некоторую группу «старейшин» удалось собрать на пленуме 25 апреля и уговорить подмахнуть заявление об уходе. К другим порученцы начали ходить по домам с такими же заявлениями, в которых надлежало лишь расписаться.
Пришли и к Ефиму Павловичу, представив список добровольных подписантов. Тот мельком просмотрел его и сказал, как отрезал: «Меня съезд избирал, он и освобождать будет». На этом разговор был закончен. В следующем году, исполняя волю Михаила Горбачёва и Александра Яковлева, последний XXVIII съезд КПСС заочно исключил Славского из состава ЦК.
Ефима Павловича это, впрочем, уже не особо волновало. Он ясно понимал, что страна катится в пропасть, но в глубине души надеялся, что кто-то остановит это падение. Потому что оно напрочь выходило за рамки его понимания жизни. Славский вряд ли мог вообразить, что менее чем через месяц после его смерти будет распущен Советский Союз – страна, которой он служил всю свою долгую жизнь. А еще через два года в центре Москвы по Верховному Совету будут стрелять танки, зарплату же полуголодным работникам его родного комбината «Маяк» начнут выдавать китайскими пуховиками.
Можно только догадываться, о чем были мысли «Большого Ефима» в последний год его жизни, но с уверенностью можно утверждать, что он оставался со своими убеждениями, со своей памятью о достойно прожитой жизни и твердо знал, что все сделанное им разбазарить все равно не удастся.
Об этом Ефим Павлович сказал в одном из последних своих киноинтервью 1988 года Валерию Новикову, развернуто отвечая на вопрос, счастлив ли он.
«Две дочери у меня, четверо внучат. Первым был сын, мы его потеряли бессмысленно, сейчас бы ему под шестьдесят было, даже больше (до этого Е.П. Славский нигде публично не рассказывал про своего первенца. –
Но главное мое счастье… Мир, который сейчас гарантирован, – я в него столько сил вложил, сколько другому человеку на десять жизней не хватит. Или на сто, понятно? У нас же ни черта не было, ни урана, ничего. А сегодня у меня на складах столько лежит – на тысячу лет хватит. А ты еще спрашиваешь – счастливый я человек или нет».
Потерял ли через два года Славский этот настрой, перестал ли чувствовать себя счастливым человеком, стал ли брюзгливым мрачным стариком из-за того, что творилось в стране? Без сомнения – нет. Как свидетельствуют люди, его знавшие, он умел оставаться самим собой вопреки всему.
В последний свой, 93‐й день рождения он не изменил традиции, поехав в Опалиху, хотя его и отговаривали. Но Ефим Павлович еще чувствовал себя бодрым и знал, что там точно увидит много дорогих лиц. И не нужно никого звать к себе на квартиру, суетиться, обременять заботами родных. На праздник, кроме дочек с зятьями и внуков, поздравлять его приехали друзья и чуть ли не все руководство «атомного» министерства – с министром и замами. И опять были объятия, здравицы, воспоминания с «солеными» шутками под рюмочку, песни, стук костяшками домино, прогулки по осеннему саду.
Ефима Павловича, как всегда, нежно опекала «хозяйка Опалихи» – председатель профкома Елена Григорьевна Назарова. Однако тень последнего прощания уже витала над головой этого постаревшего «титана». И это заметили наиболее чуткие из тех, кто видел его в Опалихе в последний раз.
Среди них был Аркадий Бриш: «Последний год, день рождения был обычный, но чувство не обманешь, он высказал несколько мыслей, что, видимо, недалек тот последний путь. Он ушел из жизни как в фильме, под ручку с Е.Г. Назаровой все дальше и дальше, пока эта пара не растаяла в тени деревьев» [48. С. 91].
Ефим Павлович Славский умер 28 ноября 1991 года на 94‐м году жизни в палате ЦКБ, куда его привезли незадолго до этого с воспалением легких. Изношенный организм уже не смог справиться с этой пневмонией.
Хоронили Славского со всеми воинскими почестями на Новодевичьем кладбище. На прощание и похороны не пришел никто из тогдашних руководителей страны. Им было не до того, да и самой стране – СССР – оставалось уже совсем недолго жить…
…В ту ночь он спал плохо. Апрельская ночь в Макеевке, встречи с земляками вместе с предстоящей назавтра церемонией разбередили душу. Ранний ночной мотылек бился в проеме стекол, не умея вылететь в раскрытую форточку гостиницы. Смотря за ним, он смежил глаза, и долгая прожитая жизнь понеслась перед ним в странном полусне, громоздясь друг на друга отдельными фрагментами. Одни были похожи на черно-белые кадры кинохроники, другие на фотоснимки, а некоторые – на цветные объемные картины со звуком и запахом.
Мелькали кадры раннего детства – отец в запыленной рубахе, сидя за рубленым столом пьет молоко из «глечика», хитро подмигивая ребятишкам на печке. Вот он с соседскими пацанятами играет в свайку у забора, а вдалеке нежданно и гулко бьет церковный колокол к вечерне.
А вот уже чумазые шахтеры с кирками, устало переговариваясь, поднимаются после смены из забоя, слышится чья-то пьяная песня за околицей. Втягивает в себя дышащая металлом, машинным маслом и жаром заводская утроба, шершавые чугунные тушки снарядов, скрип напилка, первый подзатыльник от мастера.
И сразу без перерыва – злой гул толпы рабочих у проходной, «винтарь» в чьих-то руках, метнувшееся пламя красного флага. Полицейские, казаки, синежупанники. И вот уже первый бой, первый заколотый штыком молодой «беляк» с застывшим вопросом в глазах. Душит наплывающая откуда-то гарь, противно свистит снаряд над головой, прямо на него мчится с дикими криками конная лава, блеск шашек в руках, рты, распяленные в яростном вопле, треск пулеметных очередей с махновских тачанок…
А потом – конный парадный строй на Красной площади: мерно цокают копыта, звенит медью «Интернационал». И – гулкие коридоры Горной академии, страх первого экзамена. И счастливая свадьба, и умерший первенец на руках.
Ровное гудение заводских печей, энкавэдэшник с холодными глазами. А потом – ласковый Днепр, победный блеск алюминиевых брикетов, гул немецких бомбардировщиков, дикая вокзальная суета с загрузкой станков под обстрелом, ледяная жуть Урала, радость от первой награды в Кремле…
Встык к этому лепилась самая большая «атомная лента»: не дающийся в руки графит, «Борода» с веселыми глазами, страшный матерящийся Берия, притихшие ученые, чудовищный котлован первого реактора, первый «королёк» плутония, первый «козёл», долгожданный взрыв в казахской степи. А следом еще много-много взрывов, калейдоскоп реакторов, аварий, подлодок, рудников, атомных станций…А между ними – череда соратников; подчиненных, умирающих в больницах от лучевой болезни; безликие, словно на одно лицо, людские массы в ватниках с лагерными номерами, серый строй худых солдатов с кайлами, долбящие мерзлый грунт.
В этом полусне ему даже померещилось, как будто он молча, картинками рассказывает всю свою жизнь какому-то неведомому «жизнеописателю» будущего, с сомнением качая при этом головой: не наврет ли? Не навру ли сам?
Но «лента» продолжала крутиться, словно и без его согласия. Перед глазами один за другим вставали построенные комбинаты и города в пустыне; смелые идеи и досадные провалы; хлопоты в ЦК и ругань на стройках.
Прошедшие мимо и сквозь него «портреты» генсеков и многозвездных генералов. И тут же неожиданно – пойманный в Сибири знатный хариус, связка тетеревов с дружеской пирушкой по случаю. И осунувшееся, пожелтевшее лицо верной супруги Евгении в гробу. И несчастный академик Легасов с петлей на шее. И мрачное, развороченное жерло четвертого блока в Чернобыле…
От последнего видения он резко открыл глаза. Захотелось пить. За окном уже светало. Славский тяжело, вздохнув, выпил стакан воды из графина на тумбочке, положил под язык таблетку валидола, который всегда носил с собой, но редко употреблял. Попробовал заснуть хоть ненадолго по-настоящему, зная, что разбудит заведенный круглый гостиничный будильник. Да и коллеги не дадут проспать.
Когда поздним утром за ним пришел парторг Насонов, Славский был уже умыт, побрит и одет в свежую белую рубашку, которую еще с вечера отгладила и накрахмалила для дорогого гостя коридорная в гостинице.
Настроение поначалу было неважным – все-таки он не выспался. За кратким завтраком и по дороге представлял себе дежурное, казенное мероприятие «по разнарядке» и грешным делом подумывал: «Скорее бы это уже кончилось». Но, увидев у памятника, накрытого тканью огромную, праздничную толпу макеевцев, услышав первые искренние аплодисменты, ощутил вдруг огромный прилив сил – недосып, утреннюю хмарь как рукой сняло.
Дождавшись, когда у открытого бюста отговорят секретарь горкома и другие выступавшие, Ефим Павлович взял слово, в котором кратко описал свой жизненный путь, начиная с макеевского детства.
В помощь пришлись картинки, которые кто-то «прокрутил» перед ним ночью. Не утаил (конечно, в пределах допустимого) и своей роли в создании ядерного щита страны, атомной энергетики. Люди на площади слушали это как откровение: большинство земляков об этом ничего не знали!
Закончил, обведя рукой городской окоем и поклонившись: «Дорогие мои земляки! Огромное вам спасибо за теплый прием и оказанное внимание. Мне скоро исполнится девяносто лет, но я еще здоров, полон сил, энергии и постараюсь немало сделать для нашей любимой родины. Желаю и вам мои дорогие, здоровья, успехов в труде, счастья!»
Конец его речи потонул в аплодисментах и восторженных криках собравшихся. Кто-то даже выкрикнул: «Качать Славского!» От греха (а ну как правда старика восторженные макеевцы подбрасывать учнут!) Ефима Павловича усадили в горкомовскую черную «волжанку» и повезли в Драмтеатр, где чествование продолжилось уже в более узком кругу. И был банкет, и были песни – все как положено.
На следующий день по дороге в Донецкий аэропорт перед его глазами опять, как прошлой ночью пробежала некая тень с живыми картинками. Только не его прошлого, а чего-то совсем уж непонятного и дикого. В этом мгновенном «кино» были огромные снаряды, рвущиеся посреди донецких городов, трупы на улицах, обрушенные многоэтажки, какие-то странные военные с бандеровскими жовто-блакитными нашивками. Они расстреливали мирных жителей, скидывая их, как скот, в канавы. Причем среди этих карателей были негры, слышались приказы на английском!
Славский мотнул головой, ругнулся, и дикое несусветное видение исчезло. Пробежала мысль: «Может, в водку вчера чего-то подсыпали?» Улыбнувшись ей, он отхлебнул из бутыли любимого вишневого компота, которым снабдили его в дорогу заботливые макеевцы. Нет, за свой разум он, слава богу, был пока спокоен. Просто надо отдохнуть – слишком много впечатлений за эти дни…
Когда самолет, набрав высоту, нырнул в облака, бывший атомный министр прикрыл глаза и задремал, восполняя полу-бессонную ночь. Ему снились терриконы, вагонетки с углем его молодости, мерная рысь коня, дух полыни, тихий рассветный час в степи, когда роса взблескивает на зеленях в восходящих, согревающих лучах.
Плоть и дух этой земли сливались в единое целое, как будто из дальней дали молодая дивчина, опершись о плетень, пела старую казацкую песню, слов которой он никак не мог припомнить.
Яркое солнце прорезало воздушную облачность. Славский очнулся и услышал ровный гул моторов за иллюминатором. Он летел в Москву.
1. Архив Национальной Безопасности. Документы. Авария на ЧАЭС. Сканы https: //nsarchive.gwu.edu/rus/Perestroika/Chernobyl.html.
2. АП РФ (Архив Президента РФ). Ф. 93. Коллекция документов. 1940 (7145).
3. АП РФ. Ф.93. Д.151/49. Л.1–5.
4. АП РФ. Ф. 3. Оп. 67, пакет 9. Рукопись. Подлинник.
5. АЮУС (Архив Южноуральского Управления Строительства). Ф. 2. Оп. 1. Д. 7. Л. 38.
6. ГАРО. Ф. 455. Оп. 3. Д. 363. Л. 136.
7. ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1a. Д. 98. Л. 39–43.
8. РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 126.Л. 38–45.
9. РГАСПИ. Ф. 644. Оп.1 Д. 86. Л. 1—12, 13–32.
10. РГВА. Ф. 103. Oп. 1. Д. 50. Л. 11.
11. РГВА. Ф. 936. Oп. 1. Д. 4. Л. 182–183.
12. РГВА. Ф. 33988. Оп. 2. Д. 521. Л. 687–693.
13. РЦХИДНИ. Переписка большевистского руководства. Ф. 85. С. 274; оп. 24. Д. 150. Л. 1, 2.
14. ЦГА НХ СССР. Ф. 3106. Д. 101.
15. ЦГАСА. Ф. 174. Оп. 2. Д. 5. Л. 32.
16. ЦВМА (Центральный военно-морской архив). Ф. 1146. Оп. 256. Д. 100. Л. 58, 59.
17. ЦХИДК. Ф. 1/п. Оп. 2 в. Д. 2. Л. 212–215. Заверенная копия.
18. ЦХСД – РАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 416. Л. 3—11.
19.
20.
21.
22.
23.
24. Атомная бомба. 1945–1954. Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2000. Книга 2.
25. Атомный проект СССР / Под общ. ред. Л.Д. Рябева. Саров: Наука-Физматлит, РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2002. Т. 1. Док. № 153.
26. Атомный проект СССР. Саров: Наука-Физматлит, РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2002. Т. 2. Док. № 370.
27.
28.
29.
30.
31.
32. Библиотека нормативно-правовых актов Союза Советских Социалистических Республик. Интернет-сайт http://www.libussr.ru/doc_ussr/ussr_2231.htm?ysclid=l9nei8bsfy744666729.
33.
34.
35.
36.
37.
48.
39.
40.
41.
42.
43.
44.
45.
46. Вестник МИД СССР. 1990. № 10. С. 60–62.
47.
48.
49.
50.
51.
52.
53.
54.
55.
56.
57.
58.
59.
60.
61.
62.
63.
64.
65.
66.
67.
68. Игорь Васильевич Курчатов в воспоминаниях. Курчатов притягивал! Е.П. Славский. РНЦ Курчатовский институт. М.: ИздАТ, 2004.
69
70. Исторический журнал. № 9. М. 09.1941.
71.
72.
73.
74.
75.
76.
77.
78.
79.
80.
81.
82.
83.
84.
85.
86.
87.
88.
89.
90.
91.
92.
93.
94.
95.
96.
97.
98.
99. Обнинской АЭС – 60 лет // Obninsk-Discovery. 12.08.2014.
100.
101. Первая в мире атомная электростанция: Документы, статьи, воспоминания, фотографии. Обнинск: ГНЦ РФ-ФЭИ. 21.11.2019.
102.
103.
104. Пленум ЦК КПСС. Июль 1953 года. Стенографический отчет // Известия ЦК КПСС. 1991. № 2, февраль. С. 167–168.
105. Плутоний для Берии. Из личного архива Людмилы Тихомировой. Интернет-портал «Страна Росатом». 1.07.2020. https: //strana-rosatom.ru/2020/07/01/plutonij-dlya-berii-vospominaniya-odno/?ysclid=la5xxi9yo9910365561.
106. Под красным знаменем! (1919–1925): Исторический сборник 62‐го кавполка 1‐й Особой кавбригады. М.: Изд-во ВЦСПС, 1925.
107.
108.
109. Рудольф Баклушин: чешское пиво для города Средмаша. Интернет-сайт «AtomInfo.Ru». 05.01.2008. http://www.atominfo.ru/news/air2994.html.
110.
111.
112.
113.
114.
115.
116.
117.
118.
119.
120.
121.
122.
123. Хрестоматия по истории КПСС. Т. 2. М.: Изд-во политической литературы, 1989.
124.
125.
126.
127.
128.
129.
130.
131. Эпоха погубленных судеб. Интернет-сайт «Осетия Квайса». 02.06.2009. http: //ww.osetiasportivnaya.ru/news/show/13/335.
132. 20 лет назад в Башкирии свернули программу ядерных взрывов» // Уфимский журнал. 13.10.2013. http: //journalufa.com/9139—20‐let-nazad-v-bashkirii-svernuli-programmu-yadernyh-vzryvov.html.
133.
134.
135.
Здесь неточность. Ведомство, которое возглавлял Берия до декабря 1945 года, называлось еще НКВД. Берию с конца 1945-го сменил на этом посту Сергей Круглов, ставший в марте 1946-го главой МВД СССР. Завенягин же оставался заместителем министра до августа того же года. Судя по дальнейшему контексту, описываемый разговор состоялся, скорее всего, в начале апреля 1946 года.
Имеется в виду секция № 2 ПГУ «Диффузионный способ обогащения урана», которой руководил В.А. Малышев.
Не путать со Вторым Главным управлением при Совете Министров СССР во главе с Петром Антроповым – тоже имевшим аббревиатуру ВГУ – и созданным 27 декабря 1949 года Спецкомитетом как органом управления всей уранодобычей.
На письме две резолюции В.М. Молотова: 1. «Т. Берия. По-моему, можно разрешить Капице напечатать такую статью. В. Молотов. 18/ХИ». – зачеркнута; 2. «Сообщить т. Капице по телефону, что по-моему, лучше подождать с этим, В. Молотов. 21/ХН».