В российское правительство ЧВС пришел в 54 года. Как личность и как профессионал со своими взглядами и принципами он сформировался в советскую эпоху. У ЧВС была обычная для тогдашней элиты трудовая биография: от паренька из сельской глубинки до высокопоставленного партийца или хозяйственника.

Одно существенное, на мой взгляд, дополнение: у ЧВС была прочная «корневая система». Его семья была из казачьего сословия. Казаки – это особое веками формировавшееся сословие, имевшее свою историю. Верные слуги царя и Отечества. Это вызывало законное чувство гордости, накладывало немалую ответственность быть достойным своих доблестных предков.

Род Черномырдиных старый, прослеживается до XVII века. На сохранившихся фотографиях – бравые коренастые казаки с лихо заломленными набок фуражками, подкрученными усами, грудь в орденах, руки не выпускают из рук шашку…

После революции судьба казачьего сословия была трагической. Никакие казаки советской власти не потребовались, началось расказачивание. Происходило оно теми же методами, что и раскулачивание, – высылка или арест, лагерь, расстрел. Дед Черномырдина вместе с бабушкой скрылись тогда на Кавказе, а братья деда вместе с атаманом Дутовым ушли в Маньчжурию. Вернулись, когда все поутихло, надеясь затеряться на уральских окраинах.

Обложка личного дела отставного унтер-офицера Ивана Черномырдина о зачислении его в Оренбургское войско. 24 августа 1851 – 4 августа 1856

[ОГАОО. Ф. 6. Оп. 12. Д. 129]

Не затерялись. В конце концов советская власть их догнала. В 1937-м обоих братьев забрали. Одного сразу расстреляли, другому дали 10 лет без права переписки. Как известно, тоже расстрел, только название другое ему тогда придумали.

В аресте родного дяди заставили поучаствовать и отца Черномырдина. Тот был на селе шофером. Ночью пришли: «Заводи машину, поехали!» Никак невозможно было предупредить…

На отца – шофер, сельская интеллигенция – кто-то из местных доносы писал. Пять раз его в списки подлежащих аресту вносили. Тоже бы сгинул, вот только его друг детства был начальником милиции – втихую отца из списков каждый раз вычеркивал.

Время было непростое. Раз отыскал брат Виктора Саша в подполе дедову казацкую шашку. Дед увидел, отобрал, куда-то спрятал, чтобы никто не нашел, и строго-настрого наказал никому не говорить! Узнали бы, припомнили, что семья репрессированных, да еще оружие прячет… Понятно, чем бы все закончилось.

А вообще, тогда можно было пропасть просто ни за что.

Однажды на уроке ученик Виктор Черномырдин пустил бумажного голубя, и тот аккуратно приземлился на стол учительницы. Та увидела голубя и вся затряслась от ужаса: голубь был сделан из листка газеты с портретом вождя, и портрет этот оказался разорван прямо по лицу на две части. Учительница не побежала доносить начальству, а то могла ведь и сама пострадать – как же она учит детей, что те рвут портреты любимого вождя?! А вот если не донести… А вдруг кто-то проговорится? Ему было страшно, а ей еще страшнее. «Сколько лет прошло, а тот случай я ясно вижу», – вспоминал Черномырдин. Слава богу, пронесло.

С началом Великой Отечественной войны отца призвали шофером, но свои водительские навыки он так и не использовал: тогда в начале войны не только машин не было, но и винтовок, патронов, пишет, вспоминая скупые рассказы отца, ЧВС. Повели их колонну по ровному полю закрывать прорыв подо Ржевом. Сверху фашистские самолеты – бомбили и косили их из пулеметов. А они шли и шли… Отца там и ранило. Он лежал, истекая кровью, в придорожном кювете, где вперемешку валялись убитые и раненые. Повезло – через несколько часов санитары его нашли. Но покалеченная рука еще целый год висела плетью…

Из парней с их улицы ни один не вернулся с войны.

После войны, вспоминает ЧВС, было тяжело. 1946 год выдался неурожайным. Государство весь хлеб из села выгребло, есть было нечего, вся деревня вязала знаменитые оренбургские платки, семья Черномырдиных не представляла исключения. Платки возили в город и там меняли на хлеб. Хлеб тогда из города в село запрещено было вывозить, хорошо хоть милиционеры смотрели на это сквозь пальцы. Иначе вымерла бы деревня.

Родители Виктора Степановича Черномырдина – Степан Маркович и Марфа Петровна. 1930

[Музей Черномырдина]

Такое было время. Но противоядием от разлагающего мораль страха служили твердые патриархальные устои, на которых строилась жизнь семьи. У казачьего сословия была не только история, но и особый уклад жизни.

Детей в их семье воспитывали в строгости, в почитании старших. «Самое дорогое, что родители сумели нам передать, – это пример отношений в семье: между братьями, сестрами, уважение к родителям, старшим. Бабушка и дед, родители отца, жили с нами, и мы видели, с каким почтением наши родители относились к ним». Никогда на них не кричали, не били. В семье не скандалили, не пьянствовали, не устраивали мордобои. Здесь уважали старших, родителей. Даже нотаций не читали. Достаточно было отцовского укора, чтобы ЧВС все понял.

«Если мать отцу что-то скажет про меня, отвечал:

– Не мог Витя такое сделать, ведь он уже не маленький!

Это уже было наказанием – отец верил в меня, а я его подвел!»

За столом первым ел отец, и лучший кусок полагался ему. Уже повзрослев, уже достигнув заметных высот в карьере, ЧВС не мог первым закурить в семье в присутствии старших.

Слова отца не пропускал мимо ушей. «Отец очень немногословен был. И от него – один верный завет, навсегда: “Работай, работай и работай, Витя. Как будешь работать, так к тебе и люди будут относиться”».

Школьный класс. Витя Черномырдин – в первом ряду, второй справа. 1949

[Музей Черномырдина]

«И еще одно от отца: как он к людям относился. И мне всегда говорил:

– В людях нужно видеть хорошее. Люди разные, характер у каждого свой, а ты – смотри, какой он человек на самом деле, чему у него поучиться можешь, в чем он – человек».

«Никогда не хотел стать начальником. Только желание во что бы то ни стало сделать свою работу лучше… Правда, в своей жизни я больше старался быть первым, нежели вторым. Запали в душу слова отца: лучше быть последним среди первых, чем первым среди последних, тогда результат будет обязательно. Это стало моим образом жизни».

Или вот еще:

«Помню, прихожу из школы, а отец спрашивает:

– Что это за лычки на рукаве?

– Меня звеньевым выбрали, – говорю.

– А три лычки есть? – спрашивает.

– Есть, – говорю, – у командира отряда.

– Почему у тебя не три?

Запомнил я этот разговор с отцом – на всю жизнь. И всегда потом старался, чтобы лычек было всегда “больше”».

* * *

С самого детства его жизнь была заполнена работой. Тогда все землей жили, огородом. Сено заготавливали. Дрова сами пилили и кололи. Каждому в семье находилось дело. У всех были свои обязанности. У Виктора – воду таскать, огород поливать. Корову держали, кур. За скотиной ухаживать – тоже его дело.

Мясо в семье ели только по праздникам. Яичницу ему мать впервые приготовила, когда он десятый класс оканчивал – на экзамен шел.

ЧВС всему хотел научиться. Нет, не школьным наукам. В отличниках не ходил. Вспоминает В. С. Цыганкова, преподаватель физики: «Учился он у меня средне, без взлетов. Были ребята в его классе… в школе… – в школьные годы ярче, талантливее его в науке. Мне казалось, они и пойти должны были дальше. Виктор, полагала, закончит техникум, женится, будет у него семья, выйдет из него надежный хороший специалист. Но дальше всех шагнул он, а другие – отстали».

В школе играл в самодеятельности. В основном положительных героев – подходил по типажу. Ответственный, дисциплинированный, самостоятельный, уверенный. Такого было трудно не заметить – положительный герой. Очевидно было, что с таким характером далеко пойдет.

Секрет его успеха, считает учительница, в том, что «Виктор отличался в школе талантом организатора. Если я его просила что-то подготовить, можно было быть совершенно спокойной, все будет исполнено. Положиться на него можно было на все сто. Если ставили спектакль и нужны были костюмы, какие-то декорации, утварь, обойдет все село, но найдет, достанет, доставит».

Отец учил его водить свою полуторку – разрешал заезжать во двор. И выезжать тоже. Научился. Хотя ногами до педалей еле доставал… Когда помогал деду пасти скотину, научился ездить на лошади.

Школьная характеристика: «…учится не очень, хотя и способный. А в остальном – просто образцовый». 1956

[Музей Черномырдина]

Научился играть сначала на балалайке, а потом и на гармони. Тут его социальный статус резко пошел вверх – гармонист! Гармонь ведь была одна на всю деревню, и гармонист – очень важное лицо. Маленький еще был, гармонь чуть не больше его самого, так что два старших пацана пристраивались к Витьке по бокам – несли инструмент, – а он шагал посредине, играл-наяривал. Его звали на посиделки – на них деревенские обычно платки вязали. Он соглашался, но только если старших, которые с ним гармонь носили, тоже пускали. Они не играли, но ведь помогали. Оставить их за дверями – несправедливо.

Витя-гармонист Первая половина 1950-х

[Музей Черномырдина]

ЧВС всегда был заводилой, лидером. Часто он рыбачил с друзьями. На переправе у них дед был – лодочник. Так он всех пацанов по имени звал, а к нему всегда – Степаныч. Чего не как всех? «А того, что быть тебе особым человеком, Степаныч!»

Так и вышло.

После школы Виктор собирался пойти в военное училище, но не прошел медкомиссию – переволновался, давление подскочило. Окончил техническое училище и пошел на Орский нефтеперерабатывающий, машинистом установки.

Вспоминает сестра ЧВС Екатерина Степановна:

«После десятого класса он поступает в техническое училище. Получает профессию машиниста установок нефтепереработки. Идет на завод по специальности. Работа самая что ни на есть тяжелая. На износ. Главные инструменты – большая совковая лопата и тачка. В сущности, чернорабочего. Не каждый и выдержит».

На срочной службе. В. С. Черномырдин во время службы в армии Приморский край, г. Спасск-Дальний, 1957–1958

[Музей Черномырдина]

Когда призвали в армию, не затерялся. Однажды вызвал его командир и приказал ехать старшим группы, несмотря на то что с ними ехал сержант. И еще ему, рядовому, взять под свою персональную ответственность этого сержанта.

В его время настоящей дедовщины еще не было. Но все равно «салагам» их место объясняли. Но ребятам его призыва, а они были «здоровые, спортивные, дружные», это не понравилось, и они дали старослужащим отпор: «Нет, не будет этого!» А на третий год службы, когда ЧВС избрали «дедом», он все порядки и правила «поломал». «Никаких унижений не было. Унижать того, кто слабее, моложе, – несправедливо и нечестно».

В 1960-м после армии вернулся в Орск. На свой завод, в свой цех. В 1962 году поступил в Куйбышевский политехнический институт, окончил его с дипломом инженера-технолога. После института работал начальником нефтеперерабатывающей установки на Орском нефтеперерабатывающем заводе.

Был инициативным, коммуникабельным, не боялся работы, вызывал доверие – такие люди всегда нужны. Таких замечают – советская кадровая политика была высокого качества.

Вот такими серьезными были тогда инженеры-экономисты. 1966

[Архив Е. В. Белоглазова]

Екатерина Степановна: «И лидером в делах он становился всегда не из-за бойкости характера, а из-за основательности, умения ладить с людьми, увлечь их общей работой. Так было в Орске, это точно знаю. Иначе ему, начальнику одной из множества установок завода, и не предложили бы работу в горкоме партии».

Так получилось, что в 1967-м его практически в одно и то же время потянули в три разные стороны. С разницей практически всего в неделю. Сначала предложили стать начальником цеха. На тот момент – самая его заветная мечта. А чуть ли не на другой день вызывают в горком партии. Там ему сообщают, что «есть мнение» взять его инструктором в горком. В промышленно-транспортный отдел.

И тут ЧВС показал свой характер – решительно отказался. Заявил: хочу работать на производстве. Здесь его место. Однако о самоотводе надо было сообщить лично – на бюро горкома. А пока оно не состоялось, Виктор Степанович получает новое предложение – перейти на работу в органы безопасности. Черномырдин и тут заявляет твердое «нет»: хочу заниматься тем, что знаю и люблю, работать там, где от меня пользы стране будет больше.

«Куда партия пошлет» – это не про него. Он свое дело выбрал. Идет туда, к чему лежит душа, где он может себя проявить лучше всего. Еще тридцати не было, а уже умел говорить «нет». А главное, твердо знал, чего хочет. Но на бюро горкома его, даже не вызвав, не поговорив, не спросив, сразу утвердили.

Екатерина Степановна: «За неполных пять лет Виктор последовательно, но стремительно прошел через все ступени промышленного отдела горкома партии – заместитель заведующего, заведующий отделом… Служебного роста он добивался работой, а точнее, работа, то, как он к ней относился, выполнял ее, обеспечивала его продвижение».

Партийная работа позволила сильно расширить кругозор. Он объездил все заводы города, многие из которых были союзного подчинения (это Орский никелевый комбинат, крупнейшие машиностроительные заводы, завод имени Чкалова, трикотажная фабрика, швейная фабрика, военные заводы, крупный транспортный узел, мясокомбинат – пятый в Союзе, рядом – Орско-Халиловский металлургический комбинат). Если была возможность где-то посмотреть интересный опыт, ездил: Челябинск, Свердловск, Оренбург. Во все он стремился вникнуть, все сам узнать. Региональная экономика, производственные цепочки, принципы и методы управления, а главное – бесконечное число людей, с которыми приходилось общаться. Работая в партаппарате, прошел отличную школу, которая «людей жестко шлифовала, как наждак. Такую школу пройти нужно было».

Параллельно Черномырдин учился во Всесоюзном заочном политехническом институте, куда поступил сразу на 3-й курс экономического факультета. По окончании получил диплом инженера-экономиста.

Завкафедрой там был экономист С. М. Лисичкин (не путать с Г. С. Лисичкиным – известным экономистом-рыночником, чье имя было популярно в конце 1980-х – начале 1990-х годов). Он похвалил дипломную работу (сказал – готовая кандидатская!) и предложил стать его аспирантом. Черномырдин и тут отказался. Его тянула к себе не наука, а практическое дело. Не смотреть со стороны и анализировать, а самому вариться в гуще производственных проблем.

Работа в горкоме тоже явно была не его. «Вспоминал часто, как ходил еще рабочим на смены, на свою установку. И это была радость – чувствовать особую атмосферу настоящего живого дела, и пусть малую тогда еще, но – ответственность не только за себя, но и за весь завод, частью которого ты являешься, и оттого – не можешь подвести товарищей, и оттого – должен сделать все, что можешь и даже не можешь!»

А дальше начинается его первое большое дело. Это уже 1973 год.

В 1966 году под Оренбургом было обнаружено огромное газовое месторождение. На тот момент равных ему по запасам в мире насчитывались единицы, а в Европе оно было крупнейшим.

Газ там был с высоким содержанием сероводорода. Оренбургские газодобытчики впервые в отечественной практике столкнулись с проблемой добычи такого газа. Основное количество серосодержащих соединений из природного газа удаляется на газоперерабатывающих заводах перед подачей в магистральные трубопроводы для предотвращения коррозии труб. А значит, требуется его специальная очистка.

Рассказывает Михаил Тарасов, который первоначально работал в газовой отрасли, а потом долгие годы был советником ЧВС в правительстве:

«Оренбургское месторождение – оно огромное, а что с ним делать, не знали. Решили тогда газ просто сжигать в ТЭЦ. Когда построили первый газопровод Оренбург – Заинск, он проработал четыре месяца и весь развалился. Было много пожаров. Народа уйму потравили – когда газ пошел неочищенный. Потому что там много сероводорода – 2–3 %. Уже 0,08 % – смертельная для человека концентрация. Тогда приняли решение его очищать – строить газоперерабатывающий завод. И не просто завод, а самый что ни на есть настоящий гигант социалистической индустрии. Оренбургский завод – он же в пол-Москвы. А технологии у нас не было. Оборудование для завода закупали во Франции. В то время газовые месторождения с высоким содержанием сероводорода разрабатывались только там и в Канаде. А в 70-м году подоспел контракт “газ – трубы”. Там не только трубы, они и деньги давали, и другое оборудование. Все за счет газа. Мы должны были по этому контракту в 73-м году поставить газ. И это сделали за счет оренбургского месторождения»[1].

Оренбургский газоперерабатывающий завод. Начало 1970-х

[Из открытых источников]

В тот период, когда начиналось строительство Оренбургского завода, ЧВС вызвали на совещание в Оренбургский обком КПСС. И здесь предложили на выбор должности: директора Оренбургского газоперерабатывающего завода, заместителя директора по общим вопросам или начальника производства. Он выбрал производство.

Шел 1973 год.

«Для себя сразу решил: смогу работать и людьми руководить только тогда, когда все сам досконально знать буду, каждый участок, каждого человека!»

В той системе, в которой проходило формирование ЧВС, его личные достижения зависели исключительно от его способностей, трудолюбия, жизненных установок и нравственных принципов.

На первое время его рабочим местом был вагончик. «Захожу – мусор, стекла мутные, полы не метены, стол не пойми чем завален. Я что, замечания какие-то стану делать или указания раздавать? Взял веник, ведро воды, тряпку… И пошел все до ума доводить… Навел порядок – и за работу».

«Навел порядок» – это его очень важное качество.

И. о. директора завода уехал во Францию: завод был закуплен у французов под ключ. И его – и. о. главного инженера – поставили и. о. директора. В директора Черномырдин попал «случайно» – у и. о. директора Лукьянова случилась драка по пьяному делу, его министр уволил с работы и из отрасли, а ЧВС поставил на его место.

Назначение согласовывалось и на уровне министра, и в ЦК КПСС. Курировали завод лично предсовмина Алексей Косыгин и его заместитель Вениамин Дымшиц. И, конечно, министр газовой промышленности Сабит Оруджев.

Директор Оренбургского завода. Круглосуточно директор – и ранним утром, и поздней ночью, и в рабочем кабинете, и дома. 1973–1978

[Из открытых источников]

Что представляла собой работа директора строящегося промышленного гиганта? Стройка начиналась с нулевой отметки – в чистом поле. Строить и вводить в эксплуатацию надо было одновременно. Это огромный объем строительства и параллельно – организация масштабного производства. «Нужно было со строителями и монтажниками работать, площадки под оборудование готовить, специалистов подбирать, кадры расставлять, к людям присматриваться…»

Каждый день доставляли сотни тысяч тонн оборудования. Складывать его приходилось в чистом поле. Кадры брали со всех регионов. «Даже на рабочие должности – с инженерным образованием шли! Чтобы сначала все с азов постичь, потом только руководить. Считал и считаю это правильным. Некогда известный был лозунг: “Кадры решают все”. А я так скажу: решают все люди. И это твое умение как руководителя – разобраться в человеке, понять его, обеспечить, чтобы он все заводу отдал – все знания, весь опыт! Перспективу роста ему обеспечить – чтобы знал, за что работает и что дальше!

Да, в любом деле главное – люди. Чтоб за дело болели, чтоб не все равно им было. И чтоб специалисты были лучшие, первоклассные!»

Предельно жесткая схема работы: «Получил газ с левого берега Урала, со скважин, – тут же переработал, выдал продукцию в трубопроводы – никаких запасов и резервов! На оренбургский газ уже к середине семидесятых не то что заводы, целые отрасли были завязаны!»

«Растет на голом месте заводище, корпуса; домами нашими целый микрорайон в Оренбурге застраивался; одиннадцать тысяч человек в три смены – строили, монтировали оборудование, налаживали, давали продукцию!.. Размах был, песня!»

Постоянное напряжение. Высочайшая степень ответственности, поэтому и спрос с людей был высочайший. Думаю, именно на этой работе происходило окончательное формирование его трудовой этики и культуры.

«Раз решил отправиться повидать семью, которую не видел уже месяц, – вспоминает ЧВС. – Звоню главному инженеру, интересуюсь: ты на заводе?

Да, отвечает тот».

Но что-то в его голосе ЧВС «не показалось». Развернул машину, погнал на завод. А инженер, оказывается, на рыбалку укатил. Но это же сложное производство, тысячи людей. Вдруг какая авария? Тогда у всех были противогазы, если авария, газа дыхнул – все. Противогаз – он на пять минут – только чтоб выскочить из зоны загазованности. Кто организует противоаварийные работы?

Вроде бы проходной эпизод. Но ведь насколько ЧВС был погружен в свою работу, насколько жил ею, что малейшее несоответствие, малейшую фальшь интонации замечал, чувствовал…

Генподрядчиком по строительству было Минэнерго, «курировал его замминистра Ф. П. Александров, дважды Герой Соцтруда! Человек-легенда, в Египте Асуанскую плотину строил, у нас – Волжскую ГЭС».

В 1978 году, когда готовились сдавать третью очередь завода, последовал вызов в Москву, в ЦК КПСС. Назначение в сектор нефтегазовой промышленности. Здесь инструктором ЦК он проработал более трех лет. Он признается, что это был, пожалуй, самый трудный период в его жизни.

Из сегодняшнего времени ЧВС кажется полностью соответствующим номенклатурному типажу. Однако опытный глаз сразу находил отличия. Для цековских чиновников ЧВС был несколько экзотичен. В первый же день в ЦК, вспоминает руководитель секретариата премьера Геннадий Петелин, ему дали кличку «Парень в кепке и зуб золотой».

Действительно, все было в наличии.

В ЦК ЧВС неуютно себя чувствовал. Ему хотелось живой работы. А там была такая монолитная железобетонная структура, совершенно чужая для ЧВС. Кадровая текучка – это не про аппарат ЦК. Люди там сидели по 10–15–20 лет. Но это были знающие свое дело профессионалы (речь об отраслевых отделах – не идеологических).

А попал он в ЦК, как раз когда министр газовой промышленности С. Оруджев готовил его себе в заместители. Тот пошел в ЦК с его кандидатурой, но там в кадрах затормозили. Оказалось, тогда на ЧВС были другие виды – его решили обкатать на партийной работе союзного уровня.

«Кто такой инструктор? И не партийный, и не хозяйственный работник. Рабочая лошадь. Человек, который только готовит материал. Он должен знать свое направление – порой узкое. Я вел “свое” же Министерство газовой промышленности, да и то не все министерство, а часть главков. Но это настолько было не мое… После кипучей работы завода, где разворачивалось мощное строительство… Эта гигантская стройка – и вдруг меня берут, срывают… И сажают в кабинет на двоих. С такой большой, кипучей работы меня посадили на бумажки… Поседел за эти годы. И все не мог никак смириться. Это было страшно тяжело. Это все равно что коня призового взять, на полном скаку остановить – и в стойло! Повторяю, поседел именно там – не на авариях заводских, не когда дни и ночи напролет носился по стройплощадкам и заводским корпусам – там, в тихом здании на Старой площади…»

Работа была серьезная, исключительно ответственная – как раз в период бурного развития газовой отрасли. Но – не его… Для ЧВС экономика – это не статистика и аналитика, а производственные гиганты, громадные стройки, транспортная инфраструктура, опоясывающая половину земного шара. При этом он находит точные слова, созвучные его размышлениям о работе в российский период, – да и сегодня совсем не потерявшие свою актуальность, – с которыми трудно не согласиться:

«Партия для нашей страны была не только и не просто политической руководящей организацией. Партия – это система. Прежде всего в подборе кадров, их подготовке. Большое внимание уделялось воспитанию чувства ответственности… Очень мощная, отработанная система в подборе руководящих кадров, чего нет в полной мере в стране сейчас, и отчего мы зачастую страдаем. Мы ведь больше страдаем не оттого, что не знаем, что делать, а от отсутствия толковых руководителей, которые бы понимали и умели, как это сделать».

За время работы в ЦК он получил четкое представление о работе всего промышленного комплекса страны, смог досконально изучить весь громадный сложный механизм отрасли начиная от разведки, разработки месторождений, добычи, строительства перерабатывающих мощностей, прокладки транспортной системы и т. д. и т. п. Вникнуть во взаимодействие министерства с аппаратом ЦК, Совмином, Госпланом.

Важный опыт!

С 1982 года Черномырдин – заместитель министра газовой промышленности СССР. В 1983 году назначен заместителем министра – начальником Всесоюзного промышленного объединения «Тюменьгазпром». На что велик был масштаб стройки и работы Оренбургского завода, а тут – еще гораздо больше. «Работа не просто захватила – песня, а не работа! – вспоминает Виктор Степанович. – Величайшее было удовлетворение, радость! Я словно на волю вырвался!

Постановление Совета министров СССР № 138 и Указ Президиума Верховного Совета СССР о назначении В. С. Черномырдина министром газовой промышленности от 12 февраля 1985 года

[ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 145. Д. 1454. Л. 7, 10]

Тюмень, областной центр – база была. Оттуда на баржах доставляли оборудование, краны, экскаваторы, трубы, по зимнику вездеходами – в Надым, Уренгой (он тогда только строился).

А расстояния какие! От Тюмени до Уренгоя – чуть меньше, чем от Тюмени до Москвы! И весь Тюменьгазпром, вся Западная Сибирь – как одна громадная стройка! В одной Тюменской области было шесть главков строительных и три эксплуатационных: нефтяной, газовый, геологический. Все завязано на одно: газ и нефть – стране! Условия суровейшие. Север особую ответственность на людей налагал, не терпел слабых. А потому те, кто приехал, поработал, остался, – им было самое большое доверие! Только на доверии – к каждому инструктора не приставишь, расстояния-то огромные!.. И работал я там просто с упоением! Ни выходных, ни праздников, ничего – напряжение огромное, сутками на объектах; бывало, в день по восемьсот, по тысяче километров наматывал…»

В 1985 году Черномырдин становится министром газовой промышленности СССР, самым молодым в тогдашнем правительстве.

«Я, – рассказывал потом ЧВС, – сел в кабинет и думаю: с чего начинать? Чего делать? В принципе, я работу знаю, на заводе отработал в качестве слесаря, оператора, инженера, директора. То есть всю цепочку прошел.

Но…

Как мне вести себя с остальными министрами? Они все меня старше. Все министрами работали долго. К своим 70 с лишним годам они носили на груди целый иконостас орденов. Этот член ЦК, этот депутат Верховного Совета, этот – кандидат в члены Политбюро. А я, 47-летний, смотрелся в этой компании как какой-то пацан… Думаю, мне же надо как-то представиться, проставиться. Мне как-то надо в коллектив входить. Как? Не понимаю.

И тут – телефон. Позвонил Ефим Павлович Славский. Министр (председатель Госкомитета) среднего машиностроения СССР. Легендарная личность – почти 30 лет был министром (1957–1986). Он был отправлен в отставку только в 1986 году в возрасте 88 лет. Трижды Герой Соцтруда. Руководитель советской атомной промышленности, один из руководителей проекта по созданию советского ядерного оружия.

«Раз министр, значит – депутат, народный избранник!». Избирательная листовка о кандидате в депутаты ВС РСФСР В. С. Черномырдине и его благодарственная телеграмма коллективам выдвинувших его предприятий. 25 января 1985

[ГА РФ. Ф. А-385. Оп. 11. Д. 8581. Л. 1, 6–6 об.]

Пока еще не реформатор, а обычный советский министр. Министр газовой промышленности СССР Черномырдин Виктор Степанович в своем кабинете. 1985

[Музей Черномырдина]

Я у него совета и спрашиваю – как мне быть. Он говорит: никак вам не надо быть. Вы среди нас – главный. Вы ТЭК возглавляете. К вам должны все идти на поклон, а не вы. Не вздумайте.

Такая наука была…»

* * *

Вспоминая о встрече с одноклассниками через много лет после окончания школы, Виктор Степанович в мемуарах размышляет: «У некоторых не удалась жизнь, причем несправедливо не удалась. Но я все-таки думаю, здесь есть отпечаток характера: некоторые не хотят измениться, некоторые теряются от перемен».

Сам Черномырдин относился к тому редкому, я бы даже сказал – уникальному, типу руководителей, который перемен не боялся. Он признавал их необходимость и менялся – в соответствии с требованиями эпохи. В отличие от большинства высоких советских руководителей. Советская власть в застойный период нашей истории всегда смертельно боялась (и правильно делала!) реформ.

«После войны было практически восстановлено народное хозяйство, и жизнь начала немножко обустраиваться. Люди начали чуть-чуть отдыхать от тягот войны и всего того, что было перед этим. И когда речь заходила о новых реформах, в связи с этим была у Брежнева одна фраза: “Слушайте, не дергайте людей, дайте людям отдохнуть”».

Тем не менее в середине 1960-х в стране начались экономические реформы (мобилизационную модель советской экономики, созданную Сталиным, пытался менять еще Хрущев). Однако партийное руководство страны не решилось пойти на серьезные изменения.

А. Н. Косыгин, председатель Совета министров СССР, один из инициаторов экономической реформы 1965 года, в беседе с главой правительства Чехословакии Л. Штроугалом в 1971 году жаловался: «Ничего не осталось. Все рухнуло. Все работы остановлены, а реформы попали в руки людей, которые их вообще не хотят… Реформу торпедируют. Людей, с которыми я разрабатывал материалы съезда, уже отстранили, а призвали совсем других. И я уже ничего не жду».

Настолько, видимо, наболело, что он стал жаловаться даже иностранному коллеге…

* * *

Исполнив наказ отца – получив максимум «лычек», дойдя в своей профессии до самого верха, возглавив Министерство газовой промышленности, он обнаружил, что руки у него связаны, возможности делать свое дело так, как правильно, как считал нужным, у него нет. Что развитие отрасли тормозится очевидно устарелой управленческой структурой.

Министр газовой промышленности СССР. Высокая должность, но…

Невесело смотрят председатель Совета министров СССР Н. И. Рыжков и сопровождающие его лица на «затеи» В. С. Черномырдина. Западная Сибирь, 1986

[Архив Е. В. Белоглазова]

Система контролировала каждый его шаг, даже второстепенное его решение требовало согласования у тех, кто по определению не мог разбираться в оперативных вопросах. Он знал, что лучше для пользы дела, но ему требовалось мучительно долго убеждать в этом тех, кто был далек от того, чтобы понимать отраслевые проблемы. Никакой свободы и самостоятельности, хотя отвечать за результат должен был он. Как добывать, как эффективно работать на зарубежных рынках, как продавать, как тратить прибыль. Если он знает, как лучше, почему решать должны другие?

В своих воспоминаниях Черномырдин писал: «Я – министр, власть у меня огромная, а сам – как кукла на ниточке: все только с разрешения или согласования в Совмине СССР… Современный мир требовал мобильности. Только о каком оперативном решении проблем могла идти речь, если я, министр, не мог назначить своих заместителей, не имел права разогнать или создать новый главк внутри собственного министерства?»

Мало того, и финансирование шло неправильно – никак не учитывало задач развития отрасли: «Заработанная валюта вся забирается, а и добывающую, и транспортную системы постоянно поддерживать надо, реконструировать, средства нужны – и средства громадные…» К тому же и с потребителями за границей напрямую у нас не очень-то умели работать. В результате зарабатывали на газе гораздо меньше, чем могли бы.

«В 1988–1989 годах мы стали как бы прокручиваться на месте, стали терять темпы. И мне уже тогда было абсолютно понятно: надо менять систему отношений в стране. Госплан и Госснаб ничего уже дать не могли. Дела не шли. Работа их была не так эффективна, как раньше, но опять же это не только их вина.

…Я внимательно изучал, как работают промышленные отрасли за рубежом… И мне, конечно, во многом стало яснее, что такое рынок и рыночные отношения в масштабе, допустим, отрасли.

Мы начали искать выход – что делать дальше? Надо было спасать отрасль. Думали с коллегами… и – приняли решение. Вошли в правительство с предложением, чтобы нам дали возможность уйти из государственной министерской структуры и перейти напрямую – в хозяйственную.

…Мы решили использовать… “Закон о предприятии” применительно к нашей отрасли. Преобразовать Министерство в Концерн».

Он единственный из всех союзных министров пришел к этому решению – необходимости приспособить работу отрасли к требованиям времени. Остальные, с которыми советовался, обсуждал свою идею, только «пальцем у виска крутили:

– Тебе зачем это надо? Ты же неприятностей на свою голову не оберешься!»

Самостоятельность, возможность обходиться без посредников, увеличение прибыли, завоевание новых рынков – для советских директоров и министров это было что-то из ряда вон. Потом Виктор Степанович стал ходить в ЦК – ключевые решения все-таки именно здесь принимались. Но и там никакого понимания не встретил. К главе правительства Николаю Рыжкову со своей идеей газового концерна приходил несколько раз. Рисовал схемы, объяснял, говорил-говорил-говорил до позднего вечера. В конце одного из таких разговоров Рыжков спросил:

– То есть я понял, что ты министром не хочешь быть? – он все еще верил, что нет лучше занятия, чем быть в Советском Союзе министром.

– Нет, не хочу, – отвечал Черномырдин.

– И не будешь членом правительства? – недоумевал Рыжков. – И понимаешь, что лишаешься всего? Дачи, привилегий?

– Да, понимаю.

– Сам?

– Сам. Пойми, Николай Иваныч, не надо сейчас уже быть министром. Мы сделаем компанию.

Рыжков сомневался.

– У тебя сейчас сколько замов? – спрашивал он.

– Три первых и восемь простых, – отвечал Черномырдин.

– Ну вот, если я тебя отпущу сейчас, ты завтра возьмешь себе двадцать заместителей!

Николай Иванович почему-то считал, что у человека, сменившего кресло министра на кресло главы госконцерна, явно не в порядке с головой. А значит, и дальше будет принимать самые абсурдные решения… ЧВС уехал от Рыжкова за полночь, оставив председателя Совета министров в полной уверенности, что министр газовой промышленности сошел с ума.

В министерстве его ждали два зама, посвященных в замысел: Рем Вяхирев и Вячеслав Шеремет. Уже в машине раздался звонок: «Завтра вопрос о преобразовании Министерства газовой промышленности в госконцерн будет обсуждаться на Президиуме Совета министров». Остаток той ночи 1989 года Черномырдин, Вяхирев и Шеремет думали, как представить свою «авантюру» президиуму. Черномырдину удалось заранее договориться только с зампредом Совета министров Ю. П. Баталиным – председателем Государственного строительного комитета СССР. Тот пообещал: «Я и помогать не буду, потому что я против, но и возражать не стану».

Что из себя представлял Президиум Совмина? Это председатель правительства Николай Рыжков и его заместители – те, кто отвечал за главные отрасли экономики: председатель Госкомитета по материально-техническому снабжению Ю. Д. Маслюков, председатель Госплана СССР Л. А. Воронин, председатель Госкомиссии Совмина СССР по продовольствию и закупкам В. В. Никитин, председатель Государственной военно-промышленной комиссии И. С. Белоусов, председатель Бюро Совмина СССР по химико-лесному комплексу В. К. Гусев, председатель Государственной внешнеэкономической комиссии СМ СССР В. М. Каменцев, заместитель председателя Совмина СССР по машиностроению И. С. Силаев, постоянный представитель СССР в СЭВ Н. В. Талызин, председатель Бюро Совмина СССР по социальному развитию А. П. Бирюкова. И т. д. Словом, не просто отраслевые руководители, а те, кому было доверено курировать целые экономические направления.

Доклад Черномырдина проходил в мертвой тишине. Министры оказались в каком-то ступоре. «Для всех – вспоминает Виктор Степанович, – было дико: человек добровольно уходит из союзных министров, берет на себя инициативу и всю полноту ответственности за всё… Закончил я выступление, вокруг – перешептывание, недоумение…»

И тут слово взяла Бирюкова – она курировала легкую промышленность: «Я тут выслушала все… и ничего не поняла. Но хочу сказать – а почему бы и не попробовать?.. И чем рискуем? Ничем. Черномырдина все мы хорошо знаем, претензий к нему никогда никаких не было. Пусть попробует. Если что – да мы с него голову снимем! И все вернем на свои места!»

Новенькое удостоверение председателя правления Государственного концерна «Газпром» В. С. Черномырдина. 1990

[Музей Черномырдина]

Хотелось бы обратить внимание на, по сути, водевильный характер сцены: руководство советского правительства, стоящее перед необходимостью серьезных преобразований сползающей в глубокий кризис плановой экономики, никак не может даже попытаться понять, о каких таких реформах своей отрасли толкует их коллега…

Многие пишут, что у власти в конце 80-х было понимание необходимости реформ. Ну, и какое же здесь понимание – у тех, кто по факту руководил советской экономикой? Никакого заинтересованного обсуждения, никакого диалога – одно сплошное недоумение…

Можно сколько угодно фантазировать, что было бы, если бы провели реформы Косыгина. Если бы Литве, например, которая рвалась из Союза, разрешили перейти на хозрасчет. Но реформы не провели и республиканский хозрасчет не разрешили. Система была внутренне не способна к развитию, изменению, адаптации.

И все-таки Черномырдину удалось настоять на своем – в 1989 году постановлением Совета министров СССР министерство было преобразовано в Государственный газодобывающий концерн «Газпром», председателем правления которого стал теперь уже бывший министр газовой промышленности СССР Виктор Черномырдин.

Председатель правления Государственного газового концерна «Газпром» В. С. Черномырдин в рабочем кабинете. В сравнении с фотографией министра Черномырдина, на этой фотографии глава Госконцерна «Газпром» Черномырдин выглядит уверенней, самостоятельней, жестче. 1989–1992. Автор: В. В. Пихновский

[Музей Черномырдина]

«Мы стали структурой не министерской. Меня на Президиум Совмина приглашали теперь редко. Я уже работал как руководитель крупного предприятия. Реже стал ходить в Госплан, в Совмин. Всю структуру мы стали менять: упростили, переделали. Стали искать, на чем могли бы сэкономить. Мы уже жили, отталкиваясь от своей хозяйственной деятельности. Аппарат концерна уже зависел от результатов работы всей отрасли. У меня уже развязаны руки, не надо было спрашивать, какие отделы и главки сокращать или переформировывать. Все делал сам.

Сейчас все знают, что мы оказались правы. Хотя меня запугивали, не давали действовать. Мы жили самостоятельно. Это нас спасло. Спасло отрасль, прежде всего. От этого решения выиграли все, и больше всего выиграла страна. Газовая отрасль сохранилась как монолит, как система».

Фронт работы Газпрома – Схема единой системы газоснабжения СССР и экспортных поставок природного газа на 1991 год

[Музей Черномырдина]

Создание Газпрома, отмечает в своей статье «Реформирование газовой отрасли промышленности РФ в 90-е гг.» В. Калинов, «позволило сохранить газовую составляющую НГК как самостоятельную систему при доминирующей роли государства. Был создан… мощный концерн, владеющий 15 % мировых запасов газа, обеспечивающий до 90 % российской газодобычи и контролировавший все магистральные газопроводы в России, Единую систему газоснабжения (ЕСГ) РФ… Лидеры отрасли сумели убедить правительство в уникальности отрасли, с самого начала развивающейся в качестве единого технологического и организационно-экономического механизма.

В Концепции энергетической политики России 1992 г. …подчеркивалась роль и значимость Единой газотранспортной системы, обеспечивающей транспортировку практически всего газа, перемещаемого по территории РФ, и нуждающейся в централизованном управлении. Учитывалось, что ЕСГ выполняет функции резервирования других топливно-энергетических систем страны, так как существует возможность изменения режима потоков газа. Поэтому ГГК “Газпром” акционировался как единая вертикально интегрированная компания, объединившая добычу, сбор, переработку, магистральный транспорт и хранение природного газа.

…В середине 1990-х гг. стала очевидной окончательная победа сторонников варианта, в соответствии с которым газовая отрасль осталась в собственности государства и под его контролем. Этот выбор… обеспечил не только жизнедеятельность отрасли в условиях резкого общего промышленного спада, но во многом способствовал предотвращению развития кризисной социально-экономической ситуации в катастрофическую, а в дальнейшем способствовал более стабильному развитию страны… Газпром обязан был обеспечить надежное газоснабжение потребителей внутри страны, поставки газа по межгосударственным и межправительственным соглашениям за пределы России. Сохранялись низкие цены на газ для внутреннего рынка, фактически предусматривалась возможность не платить за него… Это позволило уцелеть тысячам производственных предприятий и сохранить тепло в домах десятков миллионов россиян».

В 53 года у ЧВС закончился советский этап его биографии. В Советском Союзе он сделал блестящую карьеру – прошел путь от рядового рабочего до директора крупнейшего в отрасли завода, не миновав при этом ни одной из ступенек профессиональной деятельности: был мастером, инженером, начальником цеха, главным инженером, получил серьезный опыт управления экономикой в горкоме и ЦК КПСС. Без всякой протекции, исключительно за счет своих незаурядных деловых и личных качеств – стал министром газовой промышленности. И не просто министром, а еще и реформатором: пробил – преодолевая непонимание и сопротивление – в Совмине решение о преобразовании министерства в государственный концерн «Газпром», получивший право самостоятельной хозяйственной деятельности. А министр ЧВС теперь стал генеральным директором госконцерна.

Эта часть его биографии идеально ложится в схему советского производственного романа (был такой жанр в литературе соцреализма – фальшивый, далекий от реалий жизни), где герой ведет упорную борьбу за внедрение своих передовых идей и в конце концов добивается своего.

У него все получилось. Любимая работа. Надежный коллектив, состоящий из квалифицированных, преданных своему делу специалистов. Перспективнейшая отрасль. Масштабы – в половину земного шара. Широкие горизонты и огромный потенциал успешного развития. ЧВС был уверенным в себе суперпрофессионалом, умеющим справляться с самыми сложными задачами, имеющим богатый аппаратный опыт, так необходимый для успешного существования в коридорах власти. Конечно, он не мог знать, что это еще не пик его трудовой биографии. Вряд ли полагал, что впереди у него испытания на порядок труднее…

Одно важное примечание. События истории у всех в сознании претворяются по-разному. Одни гордятся промышленными гигантами, возведенными в эпоху индустриализации, нашими великими достижениями в космосе, считая, что ради этого ничего было не жалко. Другие прежде всего помнят беды и трагедии, которые сопровождали нашу страну на протяжении ее истории. У ЧВС тоже были тяжелые воспоминания. Но все эти воспоминания впоследствии не мешали ему гордиться великой историей страны, гигантами индустриализации, космическими победами.

Вспоминая о юности, ЧВС размышляет: был ли застой в 70–80-е годы?

Да, пишет он, были ошибки. Но в то же время бурно развивалась ракетно-космическая, авиационная, атомная, судостроительная, нефтяная и особенно газовая промышленность.

В связи с открытием крупнейших месторождений нефти и газа в Западной Сибири «проложены мощнейшие магистрали газопроводов и нефтепроводов, в короткие сроки построены отечественные металлургические заводы по производству труб большого диаметра, машиностроительные заводы по производству оборудования для нефтяной и газовой промышленности. Кроме Оренбургского ГПК, был построен Астраханский комплекс; практически закончили строительство БАМа и еще десятки и сотни менее крупных».

Хотя в тот период, о котором идет речь, страна уже сидела на карточной системе, вырученную за продажу энергоресурсов валюту ей приходилось тратить на продовольствие, большинство отраслей находилось в глубоком кризисе, на его участке работы все кипело – отрасль успешно развивалась. У ЧВС не было ощущения, что все рушится, разваливается – ощущения, которое было тогда у многих политиков, экономистов, социологов…

Но вот людей было жалко. Он сохранил опыт своего поколения, которое помнило несправедливо репрессированных в 30-е, погибших и искалеченных в ходе войны, семьи, оставшиеся без кормильцев, голодавших в тяжелую послевоенную пору. И тех, кому было трудно сегодня. Всем им государство всегда говорило, что надо потерпеть – завтра будет лучше.

Потому у ЧВС особое отношение к реформам – люди его поколения были свидетелями обещаний государством скорого светлого будущего. Почему-то только никто до него никогда не доживал. Поэтому облегчить людям сегодняшний день – это стояло в его планах, наверное, впереди реформ.

Дело не только в объеме и содержании экономических знаний у реформаторов и у ЧВС. Дело в различии жизненного опыта и ощущения истории.

Приближалась новая эпоха. Очень чуткий к требованиям времени, ЧВС ощущал ее наступление. Хотя при этом до самого конца Советского Союза оставался абсолютно советским человеком. И потом, в российскую эпоху, всегда с огромным уважением и даже пиететом относился к его главным символам.

Забегу на несколько лет вперед. Когда приближалось 50-летие Победы в Великой Отечественной войне, именно он первым вспомнил о традиции Парадов Победы. Именно он стал инициатором возобновления ежегодного Парада Победы – воинского парада, поддержки ветеранов. Пришел к президенту и подписал указ. Главой оргкомитета ЧВС назначил своего заместителя – Юрия Ярова, на долю которого выпала нелегкая работа.

Первый Парад Победы проходил в 1945 году. Потом только в юбилейные даты – в 1965, 1985 и в 1990 годах. И уже никто не помнил, как их проводят. Какие тексты читают дикторы, как оформляется Красная площадь… Перелистнули страницы советской истории, и все, что с ними связано, как будто сразу вылетело из головы. Все восстанавливалось по крупицам. Вместе с телевизионщиками, операторами, режиссерами…

Однако к концу 80-х стали проявляться разногласия ЧВС с советской системой. Хоть он и был абсолютно советским человеком, но в рамках планового, жестко регламентированного хозяйства ему становилось тесновато.

В беседе со мной Михаил Швыдкой (в правительстве был заместителем министра культуры) искал по возможности правильное определение «индивидуального почерка» ЧВС. И тогда всплыло такое понятие – «купчина» (не «купец», купец – это социальный слой, «купчина» же – менталитет, психологическая установка, «купчиной» может быть человек любой профессии). Это особое, данное от природы чувство хозяина, когда глаз автоматически замечает любую мелочь, любую неполадку, любую неисправность. Когда замечаешь их не потому, что тебе так по должности положено, а потому, что у тебя должен быть порядок, все вычищено, смазано, отлажено, должно работать как часы.

Никита Масленников, спичрайтер ЧВС, рассказал об одном совершенно не премьерского уровня разговоре, который произошел у ЧВС во время посещения Орского НПЗ – разговоре, очень наглядно иллюстрирующем это «чувство хозяина», которому есть дело до всего:

«Идет, смотрит. Останавливается. Ну-ка пойди сюда. Кто у тебя за прокладку этих труб отвечает? Главный технолог. Зови! Чего у тебя трубы неправильно покрашены? У тебя по техническому регламенту эта часть должна быть покрашена этой краской, а та другой… Безопасности не понимаешь? В одну могут врезаться в случае аварии без взрыва, а в эту нет. Где ты заглушку будешь ставить, быстро закрывать трубу, если она вся одной краски?!»

А вот свидетельство более раннего времени. Между ними расстояние лет десять. А ЧВС все тот же, не менялся. Вспоминает Я. Уринсон:

«Я познакомился с ЧВС еще в середине 80-х, когда он был министром газовой промышленности. Он присутствовал на коллегии Госплана, где я делал доклад. В частности, там шла речь о том, как минимизировать расходы металла на подводку труб к трубопроводам. Все послушали и пропустили мимо ушей. А ЧВС мне через пару дней позвонил – расскажи по трубопроводам. Подъехал, все ему подробно рассказал. Он дал команду своим. И мы для них сделали все расчеты. Как потом не раз убеждался, он любую полезную информацию впитывал как губка».

И еще. Купец – это тяга к свободе, это «воля», размах, то, что отличает ее от свободы в западном понимании. «Он был русским человеком до мозга костей, – говорил Швыдкой. – Он хотел воли. До революции был бы какой-нибудь Савва Морозов. Он был человеком практическим, рачительным хозяином. Мозги работали как у нормального хозяйственного русского мужика».

Словом, ЧВС был готов к рынку. Но больше психологически. Все нюансы экономических теорий ему потом придется осваивать на ходу – в процессе практической работы.

После путча, запустившего процесс окончательного развала Советского Союза, остро встал вопрос о дальнейшем функционировании единого газового комплекса страны. Газпром разработал план сохранения единого комплекса России, Украины и Белоруссии по добыче и транспортировке газа. Переговоры велись и с руководством среднеазиатских республик – Казахстана, Узбекистана и Туркмении.

С помощью системы многосторонних и двусторонних договоров Газпром надеялся сохранить наиболее важные части своего хозяйства – прежде всего магистральные экспортные газопроводы и подземные хранилища газа. В декабре 1991 года, после подписания Беловежского соглашения и Алма-Атинской декларации, эти надежды рухнули. В итоге хоть Газпром и сохранился, но потерял около четверти совокупной добычи и около трети магистральной газотранспортной сети.

Надо было оставшееся хозяйство снова связать в единый узел.

Распоряжение Совета министров РСФСР о создании акционерного общества «Газпром», с приложением справки. 30 октября 1991

[ГА РФ. Ф. А-259. Оп. 49. Д. 3544. Л. 1, 4]

«После путча мы как-то до конца года дотянули, – рассказывает Михаил Тарасов. – А со 2 января Гайдар начал реформы. Нефтяная отрасль тогда фактически совсем рухнула. Нефть была 8,5–9 долларов. Нефтяники были разрознены. Каждый растащил отрасль себе по квартирам. Цена на газ идет с задержкой – от полугода до года. Если длинный скачок падения нефти – мы чувствуем сильно. Но если он быстро выправляется, можем не почувствовать. Но тогда была не такая сильная чувствительность, как сейчас. Потому что контракты были долгосрочными. Это сейчас на каждый год цену переписывают. Нефть была биржевым товаром, а газ нет. Он был контрактным товаром.

Газпром построен как единая семья, единая система. Газовики всегда были очень дружны. Когда концерн создали, там единая большая матрица, а от нее идут отдельные предприятия. Полностью самостоятельные, на хозрасчете. Но все равно они все были всегда вместе и друг другу помогали. Вот так как-то и держались все. И спаслись.

Такая цена была на газ, которая все перекрывала. Валютная выручка пошла вверх. Жили вроде бы нормально.

У нас в то время были переговоры с хорватами (тогда еще Югославия была) на поставку домов для Астраханского месторождения. Мы думали там тогда поселок строить для астраханских газовиков. И тут ЧВС вызывают в Москву на правительство. Он приезжает, и его назначают зампредом».

* * *

Ельцина, поверившего обещаниям Гайдара о скорой стабилизации, все же тревожила ситуация. Как опытный хозяйственный руководитель, он чувствовал необходимость укрепить экономический блок.

Тогда для баланса в правительство были введены те, кто своим опытом и умением руководить производственными процессами вызывал доверие – ведь команда реформаторов совсем не имела практики работы в реальной экономике. Это было необходимо, чтобы показать оппозиционно настроенным депутатам: в реформах принимают участие и матерые, прошедшие огонь и воду хозяйственники. Правительство Гайдара выглядело уж очень экспериментальным.

Особо важной Ельцин считал энергетику. Он ведь пришел в политику из реальной экономики, руководил отраслью с десятками крупнейших предприятий, поэтому понимал значение энергетики в жизни страны – сбои в поставках топлива, электроэнергии, выполнении экспортных договоров могли привести к катастрофическим последствиям. Видимо, поэтому он так резко произвел замену куратора отрасли – вместо молодого реформатора поставил опытного хозяйственника.

Назначение ЧВС выглядело логичным. Он пользовался высоким авторитетом: классный профессионал в своей отрасли, выстроивший ее максимально эффективно. Но если появление в 1992 году в правительстве Г. Хижи (20 мая) и В. Шумейко (2 июня) прошло достаточно безболезненно, то результатом назначения ЧВС (30 мая) чуть было не стал правительственный кризис.

* * *

Новый куратор энергетики Владимир Лопухин считался одним из самых талантливых соратников Гайдара. Однажды ЧВС вместе с другими директорами предприятий был приглашен к нему на совещание. И вышел оттуда в полном недоумении и с ощущением тревоги. Он-то привык к совещаниям, которые вели личности совсем иного масштаба, профессионалы высочайшего класса (у Лопухина не было необходимого опыта и авторитета[2]) – уникальные люди, прошедшие в своей профессии путь от самых низов, досконально разбиравшиеся в своем далее. О них с огромным уважением ЧВС рассказал в первом томе мемуаров.

О таких, как Иван Павлович Ястребов, заведующий отделом тяжелой промышленности ЦК КПСС: «Его называли “совесть ЦК”. Никогда ни перед кем не гнулся, свое мнение имел, специалист был первоклассный». Как Вениамин Эммануилович Дымшиц, заместитель председателя Совмина и председатель Госснаба: «Личность легендарная, строитель опытнейший, все огни и воды прошел… Все проблемы “на раз” понимал, во все вникал!.. Исключительный организатор, личность!»

Не говоря уж об Алексее Николаевиче Косыгине, председателе Совета министров СССР: «Союзным наркомом стал в тридцать пять лет! Немного в истории нашей страны найдется руководителей такого масштаба… Косыгин очень быстро улавливал главное и вычленял то, что нужно сделать в первую очередь, формулировал это главное, превращал в цель для работы всего коллектива… Косыгин, когда решения принимал, – он на будущее думал. На перспективу. Стратегию отрабатывал. Потому что государственный человек».

Возможно, Лопухин со временем смог бы стать достойным министром, но тогда для нефтяных и газовых «генералов» он не являлся авторитетом. У любого дела должен быть начальник. А когда подчиненные его начальником не считают, никакое дело не состоится. Вот что говорит об этой ситуации в своих воспоминаниях Ельцин:

«Первая моя попытка “добавить” в правительство для равновесия Скокова или Лобова была гордо отвергнута Гайдаром. Но затем, видя все проблемы и трудности молодого правительства… все-таки вынужден был ввести туда энергичных представителей директорского корпуса… Вскоре после консультаций с соответствующими комитетами парламента были выдвинуты для работы в правительстве Г. Хижа и В. Шумейко. Еще через несколько месяцев – В. Черномырдин [тут Ельцин немного путает даты. – А. В.]. Что стояло за этими передвижениями? Лопухин – талантливый экономист, один из самых способных министров в правительстве Гайдара. Но ведь он возглавлял нефтегазовый комплекс. Который тянет за собой всю политику ценообразования. Любой прокол здесь отдается болью во всем экономическом организме страны. И я волевым решением снял Лопухина с работы и поставил в правительство Черномырдина, которого знал еще по Уралу… Мне захотелось подстраховать новую политику, обеспечить ей долгую жизнь – усилить какой-то новой, надежной и волевой фигурой».

Более подробно о положении дел в энергетике рассказывает в своих воспоминаниях ЧВС:

«Ситуация для всех нас, для энергетиков, была крайне плачевной. Цены ведь были опущены на все, кроме энергоносителей. На газ, нефть, уголь, электроэнергию – почти советские остались еще цены, копеечные. А то, что энергетика – это основа всего (и промышленности, и сельского хозяйства), никто отчего-то не подумал. Или намеренно не захотел думать. Все за головы схватились. Угольщики, нефтяники, атомщики. Ну и мы в Газпроме тоже крепко задумались. Ведь все, что я перечислил, – капиталоэнергометаллоемкие производства. Даже чтобы в рабочем состоянии поддерживать, солидные вложения нужны. А уж чтобы развиваться… И еще: это Газпром более-менее был на плаву, а угольщики, Минатом и особенно нефтянка вся – на боку лежали. Странно такое слышать? У нас привыкли к связке: “газ – нефть – труба”, дескать, вот они, “золотоносные потоки”. А то, что даже в середине 1990-х некоторые нефтедобывающие компании никто даром брать не хотел, это как? …Потому что оборудование нефтяное со времен СССР износилось, скважины выработаны, а чтобы новые найти, пробурить, доставить нефть потребителю, нужны огромные капиталовложения. Ни у кого таких денег не было.

…Что получилось [в 1992-м. – А. В.]? На металл, на станки, машины, оборудование цены взлетели, а мы свои, газпромовские, не могли поднимать. К тому же цены на продукты питания, ширпотреб тоже в разы взлетели, а у нас в каждой отрасли не просто люди работали – сотни тысяч людей, с семьями – так миллионы!!!»

Возвращаюсь к совещанию у нового министра. Вот как описывает его сам ЧВС:

«Всю энергетику (Газпром, угольную промышленность, Минатом) собрали под крышу одного министерства – Минтопэнерго… Лицо нового министра показалось мне знакомым.

– Вы же меня тогда из делегации в Англию исключили…

Вспомнил. Так и было. Я тогда был министром, а Лопухин, по-моему, в Госплане сидел, в отделе нефти и газа. Кто-то его в делегацию включил, а я его чуть не с самолета снял: “Нечего ему там делать!”

Началось совещание. И сидят зубры, монстры: министры (еще союзные), начальники главков, департаментов…

Один выступает, другой, такое этому Лопухину вкручивают, что слушать стыдно, – я аж голову опустил. А Лопухину как с гуся вода: сидит, что-то в бумажке себе помечает.

Заканчивается коллегия, и спрашиваю министра:

– Владимир Михайлович, вы не против, я задержусь?

Он демократично кивает.

Остались вдвоем. И тут меня прорвало:

– Володя, ты хоть что-то понял, из того, что они тебе говорили? Ничего ты не понял! Они же издевались над тобой! В глаза издевались! А ты болванчиком сидел и кивал!

– Ничего, Виктор Степанович, как-нибудь освоюсь.

– Как ты освоишься? У этих людей за спиной по четверти века: школа! Они все знают! Ты когда эту школу пройдешь? Да никогда!

Он спокойно так соглашается:

– Да, многого еще не понимаю…

– Слушай, а как ты вообще министром стал?

Он честно отвечает:

– Да как все! Шохин мне позвонил домой в полпервого ночи: “Володя, ты же по нефти и газу работал? Значит, будешь министром топлива и энергетики! Больше из своих некого поставить!”

– Слушай, ты же действительно по нефти и газу работал, хоть немного представлял, что это за махины! Почему согласился?

– Неудобно было ребят подводить. Да и научусь как-нибудь…»

Лопухин был человеком совсем не посторонним в нефтегазовой отрасли. И за короткий срок своего пребывания на посту министра принимал вполне грамотные решения. В актив ему можно записать создание проекта закона о недрах, ядра современной системы недропользования в РФ, а также легализацию схемы вертикально интегрированных нефтяных компаний. Более того, Лопухин утверждал, что именно он предложил Вагиту Алекперову, неформальному лидеру «нефтяных генералов», создать эталонную ВИНК – будущий ЛУКОЙЛ.

В общем, грамотный, интеллигентный руководитель.

Только вот на тот момент для отрасли этого было совсем не достаточно…

Положение в экономике было тогда такое, что справиться здесь было чрезвычайно сложно даже многоопытному хозяйственному руководителю, уж тем более не молодому и малоопытному министру.

[Тут надо добавить, что на излете Советского Союза ТЭК был распределен на большое число отдельных сегментов (министерств): атомной энергетики, газовой промышленности, нефтяной промышленности, угольной промышленности, энергетики и электрификации, энергетического машиностроения и т. д. А теперь все это легло на плечи одного Лопухина.]

Я. Уринсон вспоминает, как ЧВС, оценивая одного большого начальника (его фамилия не имеет отношения к теме книги), рассуждал: его недостаток – никогда не был командиром. Ни директором завода. Он из интеллигентной семьи. А на этом посту нужны прежде всего яйца. Так и говорил про некоторых товарищей: парень хороший, но без яиц.

Когда главой Центробанка назначили Т. В. Парамонову, он сразу дал ей высокую по своим меркам характеристику: «баба с яйцами».

Тогда, в мутной неразберихе переходного периода, энергетика представлялась «золотым дном» для тех, кто старался побыстрее сделать деньги.

Лопухин вспоминал о тогдашней ситуации в энергетике: «Надо было успевать в темпе жизни, а это было очень трудно: границ нет, регулятивных норм нет (советские отменены, а российских нет). Выданные квоты и лицензии на экспорт в разы превышают производство – по некоторым позициям (по мазуту, например) – в 8 раз! [Гораздо выгоднее было гнать энергоресурсы на экспорт за валюту, чем продавать их внутри страны за рубли, которые ежедневно обесценивались. – А. В.] На дворе зима, а народ деньги заплатил за все эти квоты и лицензии. Поэтому ты не можешь их аннулировать просто так, но и не аннулировать нельзя: страна замерзает…»

Сложная ситуация в энергетике еще усугублялась настойчивым стремлением реформаторов разделить Газпром. Попытки такого решения на основе общих принципов рыночной экономики и теорий, вычитанных из современных зарубежных учебников, не могли не бесить ЧВС. Создавая Газпром, он ведь сам объездил все ведущие зарубежные компании, осмотрел, ощупал, все выспросил, все проверил. И на основе всего этого выстроил свою компанию. Она представляла собой эффективно работавший механизм, но его зачем-то хотели корежить, ломать. Причем именно в переходный период, когда новая рыночная экономика еще только-только складывалась…

«Прошло немного времени, – вспоминает ЧВС, – и ко мне все наши энергетики обратились:

– Виктор Степанович, ты же у нас вроде первый реформатор в своей отрасли, тебе с ними проще общий язык найти. Выходи на Гайдара! Нужно же объяснить, что если рухнет газ, нефтянка, энергетика, то все рухнет, страна развалится! А “социалка”? Голодные шахтеры без зарплаты, их семьи – там же целые регионы…»

Черномырдин рассказывает, что решил поделиться своей тревогой за судьбу отрасли с Гайдаром. Пытался с ним созвониться. Но не получилось. Однако мне кажется, дозвонись тогда ЧВС до Гайдара, встреться, тот бы не понял его озабоченности. Может быть, конечно, и понял, но тогда, при дефицитном бюджете, «социалка» не являлась приоритетной проблемой…

А вот до Ельцина дозвониться получилось. Тот пригласил его к себе и внимательно выслушал рассказ о ситуации в топливно-энергетическом комплексе. Они были достаточно хорошо знакомы – еще с 1983 года. Ельцин был тогда первым секретарем Свердловского обкома КПСС, а ЧВС – замминистра газовой промышленности и одновременно руководил Тюменьгазпромом, предприятия которого были тогда и в Свердловской области. После назначения ЧВС приехал в Свердловск, представился. В ходе совместной работы – а они встречались, обсуждали, проводили совещания по вводу мощностей – хорошо узнали друг друга.

«30 мая 1992 года министр топлива и энергетики Владимир Лопухин должен был защищать на заседании правительства свою концепцию реформирования нефтяной отрасли страны.

Совещание у Лопухина продолжалось накануне всю ночь. В совещании принимали участие “нефтяные генералы”, тогда еще директора, а в будущем – владельцы нефтяных компаний. В сущности, они понимали неизбежность того, что нефтяная отрасль разделится на множество частных предприятий, а нефтепровод не достанется ни одному из них. Никто из “нефтяных генералов” не имел сил тогда контролировать всю нефтяную отрасль, как Черномырдин контролировал газовую. Они смирились с приватизацией, реформа Лопухина с теми или иными оговорками предлагала им стать владельцами добывающих управлений, которыми до 30 мая эти люди только руководили. На заседании правительства и предполагалось обсудить и принять эту концепцию.

К утру 30 мая доклад был готов и согласован. Лопухин сидел в Георгиевском зале Кремля, где тогда проходили заседания правительства, и на столе перед министром лежала пухлая папка доклада. Все правительство было в полном сборе, включая и. о. премьер-министра Егора Гайдара. Но по закону правительство тогда возглавлял президент. Все ждали его появления…

…Войдя в зал заседаний правительства, Ельцин начал без предисловий:

– Я решил отправить в отставку министра топлива и энергетики, – сказал президент. – Вице-премьером, курирующим топливно-энергетический комплекс, назначаю Черномырдина Виктора Степановича», – так описывает отставку Лопухина и назначение Черномырдина М. Зыгарь в книге «Газпром. Новое русское оружие».

Доклад уже бывшего министра Лопухина в тот день не слушали. А на следующий без особых дискуссий и поправок правительство приняло концепцию предложенной им реформы нефтяной отрасли.

Указ Президента Российской Федерации о назначении В. С. Черномырдина заместителем председателя Правительства Российской Федерации по топливно-энергетическому комплексу. 30 мая 1992

[АП РФ]

«В отставке Лопухина был совершенно определенный подтекст, – пишет Ельцин. – Используя его как таран, Гайдар “жал” на меня, чтобы отпуск цен на энергоносители был одномоментным и без ограничений. Я считал, что мы не можем идти на столь жесткий вариант. Будущие историки определят, кто из нас был прав. Но побелевшее лицо Владимира Лопухина я запомнил навсегда».

Есть еще одно дополнение к этому эпизоду от хорошо осведомленных участников событий той эпохи А. Шохина и А. Коха:

«А. Ш. В принципе это было давление мощное тэковцев, которых бесило: что за министра нам поставили?

А. К. А в чем суть претензии? Он что, мешал сильно?

А. Ш. В реальности, я думаю, он им вообще не мешал, но тэковское лобби было самым сильным, и они хотели своего человека.

А. К. С которым можно было разговаривать и объясняться по-свойски, а этот Лопухин… Наше правительство было группой технократов тире академических ученых. И в этой связи, когда аргумент, с одной стороны, производственный, а с другой стороны – общетеоретический, это раздражает, естественно, нефтяных генералов. И я думаю, Лопухин бесил их своими манерами… Лопухин раздражал, Авен раздражал, я раздражал. Лопухин раздражал менторской манерой. Он же с самого начала продемонстрировал им, что он большой знаток всего этого нефтяного дела, энергетики…

Этот гениальный мальчик пришел работать министром и всех стал поучать. Я так понимаю, что у генералов появилось желание его убрать не из-за того, что они не согласны были с ним, а из-за манеры общения».

Тэковцы не признавали легитимность Лопухина как руководителя отрасли. А еще этот психологический момент – менторский тон, поучения, академичность изложения. В этом плане у ЧВС обстояло все нормально: он был признанным лидером отрасти, на практике изучившим ее с самых низов. А уж опыт общения с хозяйственными руководителями у него, прошедшего школу горкома и ЦК, был огромный.

Лопухин все делал правильно, полагали реформаторы, а вопросы психологии, межличностных отношений только мешают нормальным экономическим процессам. Словом, тот самый технократический подход, не учитывающий человеческий фактор: главное – правильно поставленная задача, выбор необходимых средств и дорожная карта. Психология – это помеха. Песок, попавший в шестеренки управленческого механизма.

Вот тебе и песок…

Как полагает Евгений Гонтмахер: «Лопухин стал слишком уж резко ломать ситуацию. А там большие деньги. Думаю, Ельцину та сторона – красные директора – объяснила, что если дальше так пойдет, то мы и без энергетики останемся. А ТЭК был единственным источником денег, которых катастрофически не хватало».

* * *

После совещания Ельцин позвонил Гайдару: извинился, что не проинформировал. Гайдар тогда задумался об отставке.

Назначение Черномырдина в правительство произошло действительно как-то уж совсем некрасиво. Ельцин совсем не по-аппаратному уволил Лопухина, слишком уж театрально. ЧВС, хорошо изучивший все аппаратные игры, безусловно, сразу должен был понять, по каким правилам здесь играют…

Таким образом, личное знакомство ЧВС с Гайдаром случилось при достаточно неприятных обстоятельствах. Вины Виктора Степановича в этом не было, так получилось.

А заочное знакомство ЧВС с Гайдаром произошло в 1989 году. В журнал «Коммунист», где Гайдар в то время возглавлял экономический отдел, пришла информация от сотрудника госаппарата о готовящемся важном постановлении. Речь шла о строительстве пяти нефтегазохимических комплексов в Западной Сибири. Затраты на эти комплексы в несколько раз должны были превысить средства, израсходованные на строительство БАМа.

В январском номере журнала в опубликованном обзоре «Хозяйственная реформа. Первый год» Гайдар написал о безответственно иррациональной трате денег: «Речь идет о создании целой серии крупнейших нефтегазохимических комплексов в Тюменской области… Предстоит затратить миллиарды долларов… Проект сопоставим только с предполагавшимися затратами на переброску рек, однако понятно, что реальные затраты, как всегда, окажутся в несколько раз больше». При этом у проекта еще не было технико-экономического обоснования, не определен источник финансирования…

20 февраля 1989-го, через два дня после заседания Политбюро, на котором Горбачев требовал отказаться от нерациональных расходов, в редакцию «Коммуниста» пришло письмо за подписями министров газовой, нефтяной, химической, нефтеперерабатывающей и нефтехимической, медицинской и микробиологической промышленности, а также министра по производству минеральных удобрений. Первой в списке стояла фамилия Черномырдина.

Они ссылались на решения съезда партии, слова Горбачева и Рыжкова о развитии регионов и энергоемких производствах. Называли Гайдара подстрекателем, рисовали картины строительно-монтажных работ аж до 2000 года, пугали валютными потерями и падением престижа страны.

Гайдар ответил детально – со статистикой отставания сроков строительства в тех отраслях, министры которых подписали письмо, на 5–7 лет. Указал, что за десятки лет освоено немногим больше половины выделенных средств. В свете этих фактов трудно отделаться от впечатления, что новые многомиллиардные ассигнования потребовались ведомствам прежде всего для того, чтобы прикрыть провалы в использовании полученных ранее средств и избежать за это ответственности. Еще он привел цифры по неиспользуемому оборудованию, закупленному за валюту, плюс проценты, выплачиваемые Внешэкономбанком СССР за кредиты на его покупку.

3 ноября 1989 года Политбюро уступило давлению нефтегазового лобби и приняло решение о строительстве нефтегазохимических комплексов в Тобольске, Сургуте и Новом Уренгое. Спустя неделю решение было оформлено постановлением Совмина – несмотря на отрицательные оценки проектов Государственной экспертной комиссией Госплана Союза, Госстроя СССР и Внешэкономбанка, предупреждавших о рисках роста внешней задолженности страны. Одно успокаивало – денег на этот мегапроект у государства все равно не было.

И хотя, как вспоминает Гайдар, «с Виктором Степановичем Черномырдиным в ходе последующей совместной работы этой истории мы никогда не касались», при имени ЧВС, понятно, сразу же всплывал этот эпизод, поставивший на нем клеймо типичного лоббиста бессмысленных мегапроектов, человека отживших экономических взглядов.

…На Старой площади Черномырдин занял кабинет А. Бирюковой. Той самой, которая на заседании Президиума Совмина напутствовала его реформу газовой отрасли словами: «Если что – да мы с него голову снимем!»

Сосуществование исполнительной и законодательной власти практически с самого начала реформ не было мирным. Правительство подвергалось постоянному давлению. Не прошло и полгода его работы – с конца весны 1992 года, – как Гайдара «заставили во многом пойти на уступки», Центральный банк полностью вышел из-под контроля, Верховный Совет начал проводить «параллельную» экономическую политику. Федеральный бюджет утверждался Верховным Советом, и депутаты могли как вписать в него любые расходные статьи, так и вычеркнуть те статьи, которые предлагало правительство. Чем они и занимались. Одним словом, «финансовая стабилизация, по существу, была сорвана уже при Гайдаре».

Критики правительства присвоили себе имя «патриотов». В апреле 1992 года накануне VI съезда народных депутатов (СНД) на собрании оппозиционного конгресса гражданских и патриотических сил выступил вице-президент А. Руцкой. Он претендовал на среднюю линию, но раздалась и критика «инфантильности, капризов и необдуманных действий» правительства: «прыжок в рынок… это прыжок в пропасть».

VI СНД оказался предельно конфликтным. Главная тема – экономическая реформа и судьба правительства. Были озвучены требования восстановить управляемость народного хозяйства, реставрировать государственный социализм. Гайдар, выступая на съезде, вынужден был признать, что «масштабы повышения цен… оказались большими, чем мы предполагали, а падение уровня жизни – более резким».

Президента пока старались не трогать. Главной целью было правительство. Президент неповинен, надо поставить более разумного и опытного премьера – это более умеренные голоса. Прозвучало предложение принять закон о правительстве, явно нацеленный на его отставку.

Съезд вынес неудовлетворительную оценку работе правительства Гайдара, предоставил дополнительные полномочия президенту Ельцину, а также отказался ратифицировать Беловежское соглашение о прекращении существования СССР.

Конфликт накалялся.

Для понимания того, насколько сложную ситуацию создавало противостояние Верховного Совета и правительства, необходимо сказать о существовавшей на тот момент системе власти в стране. Она основывалась на Конституции СССР, немного очищенной от коммунистической идеологии.

В конституции было записано: «Народ осуществляет государственную власть через Советы народных депутатов, составляющие политическую основу РСФСР. Все другие государственные органы подконтрольны и подотчетны Советам народных депутатов».

Депутаты, решившие, наконец, исполнить конституцию и вернуть себе всю полноту власти, попытались сразу же поставить президента в подчиненное положение по отношению к СНД и Верховному Совету. Согласно поправкам, внесенным депутатами в конституцию, президент – не глава государства, а всего лишь высшее должностное лицо и глава исполнительной власти; он издает указы и распоряжения «на основе и во исполнение» конституции, законов РСФСР, а также – постановлений СНД и Верховного Совета.

Что касается съезда, принятые депутатами поправки к конституции наделяли его правом принимать к рассмотрению и решать «любой вопрос, отнесенный к компетенции РСФСР», отменять указы и распоряжения президента, отправлять в отставку Правительство, назначать референдумы. Наконец, съезд получал право отстранять президента от должности – в случае заключения Конституционного суда о том, что президент нарушил конституцию, законы РСФСР или присягу, данную им во время вступления в должность.

По закону от 24 мая 1991 года президент не имел права распустить ни съезд, ни Верховный Совет, ни любой другой «законно избранный орган власти». Депутаты с самого начала подстраховались на случай, если у президента вдруг появится такое желание.

Словом, съезд и Верховный Совет обладали реальной властью, с которой Ельцину приходилось считаться.

Реанимация Советов произошла в перестроечную эпоху, когда делались попытки «очищения» социализма, возвращения к его «изначальной», ленинской модели. Тогда Советы и съезды депутатов стали символом подлинного народовластия, заменой партийной диктатуры.

Но дело в том, что эта «ленинская модель» «подлинного народовластия» существовала только в литературных трудах вождя мировой революции. Это убедительно доказывает авторитетнейший специалист по истории российского освободительного движения и русской общественной мысли Евгений Плимак.

После свержения самодержавия в 1917 году система государственного устройства стала большой проблемой для страны. Ленин был сторонником и горячим пропагандистом Советов. Рисуя планы устройства нового государства, он проектировал и систему его управления. В тогдашних условиях ввиду малограмотности основной части населения было очевидно, что всеобщее самоуправление трудящихся – без создания специальных управленческих органов, где сидят профессиональные управленцы, – это чистой воды фантазия.

Поэтому он обратил внимание на возникшие в период Первой русской революции внепартийные Советы: «Будущая пролетарская революция в России мыслилась как замена старой (“готовой”) государственной машины и парламентов Советами рабочих депутатов и их доверенными лицами».

Ленин писал, что именно наличие Советов в большинстве городов сыграло определяющую роль в захвате власти в октябре 1917 года: «Этой готовой формой явились Советы, и потому в политической области нас ждали те блестящие успехи, то сплошное триумфальное шествие, которое мы пережили, ибо новая форма власти была наготове… Само глубокое народное творчество, прошедшее через горький опыт 1905 г., умудренное им, – вот кто создал эту форму политической власти».

Но меньше чем через полгода – уже к весне 1918 года – стало ясно, что Советы плохо приспособлены к управлению страной. В период Гражданской войны в прифронтовых районах власть передавалась ревкомам. Для ликвидации саботажа чиновников была создана ВЧК. Организация рабочего контроля над производством, национализация промышленности шли через рабочие органы на предприятиях – фабзавкомы, профсоюзы. Управление хозяйством велось через Высший совет народного хозяйства – ВСНХ – и вновь организуемые главки. Всеобщее вооружение народа, о котором писал Ленин в работе «Государство и революция», тоже не состоялось – были созданы кадровая армия и милиция.

«В конце концов эволюция Советов привела к резкому сужению их функций». В результате в ходе Гражданской войны все завершилось созданием «государства-партии, в котором последней и была отведена главенствующая роль».

В конце декабря 1920 года Ленин все продолжал расхваливать Советы.

«Но парадокс истории состоял в том, что функцию власти к этому времени Советы утратили – функцию власти как “наверху”, так и “внизу”… Наверху СНК, проводя в своих декретах линию Политбюро ЦК РКП(б), вообще не считался с ВЦИК Советов… Стремление Совнаркома быть независимым от многопартийного ВЦИК в декретном творчестве являлось одним из проявлений претензий большевиков на монопольную власть, владение всеми инструментами власти в формируемой политической системе».

«Восьмая Всероссийская конференция РКП(б) записала в свои резолюции такой пункт: “Высшим органом волости является общее собрание членов партии в данной волости”».

«В целом Советская система стала на десятилетия показным фасадом государства с недемократическим содержанием: диктатура пролетариата, диктатура партии, диктатура партийной клики (в период господства “триумвирата” Сталин – Каменев – Зиновьев, затем “дуумвирата” Сталин – Бухарин), затем единоличная диктатура Сталина, затем диктатура так называемого “коллективного руководства” КПСС», – писал Е. Плимак.

Советы всегда были только фасадом реальной политической системы, наиболее наглядным примером расхождения (несовпадения) слова и дела, идеологии и реальной практики. Что и стало одной из главных причин краха социалистической системы.

В результате Советы оказались миной замедленного действия, изначально заложенной большевиками под фундамент нового государственного устройства и сработавшей через много-много лет…

В поисках новой политической конструкции, когда из нее была изъята коммунистическая партия, игравшая руководящую и направляющую роль, было решено вернуться к Советам, наделив их всей полнотой власти – не декларированной, как в 1917 году, а реальной.

Конфликт Ельцина и исполнительной власти с Советами был фактически предрешен: Советы управлять страной хотели, но по определению никак не могли. Ельцин предпринял несколько попыток найти компромисс с Советами. Но между старой советской конституцией и новой системой государственного устройства существовали непримиримые противоречия, которые не удавалось снять переговорами.

Тогда, в ситуации жесткого давления депутатов, президент как раз и принял решение укрепить правительство опытными практиками-хозяйственниками – Хижой, Черномырдиным и Шумейко.

В декабре 1992-го, после почти года рыночных преобразований, депутаты, недовольные ходом реформ, решили дать бой президенту и убрать из правительства идеолога рыночных реформ Гайдара. На VII cъезде Cоветов должна была решаться судьба Гайдара. Ельцин старался Гайдара сохранить. В случае невозможности этого назывались фамилии Ю. Рыжова и В. Каданникова. Кандидатура ЧВС не упоминалась и ни в каких вариантах не рассматривалась.

Нет информации, что ЧВС видел себя кем-то другим, чем сторонним свидетелем событий, происходящих на съезде. Но неожиданно для всех, в том числе и для него самого, он оказался там ключевой фигурой.

Что предшествовало его неожиданному назначению на пост главы правительства?

VII съезд, проходивший 1–14 декабря 1992 года, был крайне важен для Ельцина: 1 декабря истекал срок дополнительных полномочий, предоставленных ему еще V съездом. Также на съезде предстояло определиться с главой правительства. По конституции, его должен был утверждать съезд. И с этого съезда президент рисковал уйти и без полномочий, и без верного ему кабинета. Потому что главным вопросом на съезде был разбор полетов команды Гайдара.

Президент очень старался снять напряжение во взаимоотношениях с депутатами, чтобы правительство имело возможность продолжать реформы – отыскать взаимоприемлемый компромисс. Отправить в отставку наиболее одиозные фигуры правительства – такое предложение сделал Николай Травкин, в ноябре принимавший участие во встрече президента с лидерами движения «Гражданский союз». Убрать Бурбулиса или сменить его статус. Сместить ряд членов правительства, в том числе Козырева, Полторанина, Нечаева. «При таких переменах премьером можно оставить Гайдара», – заключил Травкин. На это Ельцин ответил: «При таких глобальных изменениях Гайдар уйдет сам. Лучшего премьера мы не найдем. Да и Бурбулиса мне отдать трудно. Гайдар должен остаться».

«Атака на Гайдара – это атака на реформы, а значит, и на президента. Компромисса тут быть не может. Реформы будут продолжены», – твердо высказался президент за неделю до съезда.

Президент поддерживал Гайдара во всем. Не потому, что был безоговорочно согласен с его экономической политикой. Но у Ельцина была убежденность в исторической правоте выбранного им курса, ему импонировал энергичный напор молодого вице-премьера, поддержанного столь авторитетным для Ельцина человеком, как Геннадий Бурбулис. К Ельцину приходили экономисты и хозяйственники, с цифрами и фактами в руках доказывали, что старая система рушится, но новая на ее месте упорно не возникает, и потому без минимального государственного регулирования не обойтись… Но Ельцин все равно верил Гайдару.

И все же он понимал, что, не соглашаясь на определенный компромисс, он не сможет сохранить Гайдара. Поэтому накануне съезда начал увольнять своих ближайших соратников – тех, которые больше всего вызывали недовольство депутатов.

Первым в отставку был отправлен председатель телерадиокомпании «Останкино» Егор Яковлев – его передача о событиях в зоне осетино-ингушского конфликта не понравилась главе североосетинского парламента А. Галазову. На встрече руководителей республик с Ельциным Галазов заявил, что «Останкино» необъективно освещает конфликт. А раз так, во главе телекомпании должен стоять «разумный человек», который не разжигал бы межнациональной розни.

Ельцин счел, что перед съездом не может игнорировать такие заявления республиканских лидеров. На следующий день в отставку был отправлен вице-премьер правительства, министр печати и информации Михаил Полторанин. Формально – по его собственной просьбе. Так это или не так – неизвестно. Но хорошо известно, что оппозиция давно добивалась увольнения Полторанина. Руслан Хасбулатов даже написал Ельцину специальное письмо, в котором требовал его смещения. Позже Полторанин расскажет в одном из интервью, что Хасбулатов предъявил Ельцину ультиматум: «Если вы не уберете Полторанина, мы разгромим всю команду Гайдара».

26 ноября произошла еще одна отставка: с поста госсекретаря при президенте на существенно более низкую должность руководителя группы советников при президенте был переведен Геннадий Бурбулис. Однако, встретившись в тот же день с группой депутатов, Ельцин заверил их, что каких-либо других изменений на ключевых постах в правительстве, в том числе отставки Козырева, до съезда не будет. Президент пояснил: он принял отставку Геннадия Бурбулиса и Михаила Полторанина, понимая, что именно эти две фигуры станут главными мишенями на предстоящем съезде.

То же самое Ельцин повторил 30-го числа на встрече с представителями СМИ. Он сослался на то, что на него сейчас идет «очень мощный накат». При этом, однако, несмотря на некоторые уступки оппозиционерам, заявил Ельцин, правительство он «не отдал» и «не отдаст».

Гайдар ясно сознавал невозможность совместной работы правительства и нардепов, их абсолютную несовместимость. И искал способ, как сделать так, чтобы реформы были продолжены. Он не мог упустить исторический шанс вернуть страну на нормальный цивилизованный путь развития. Для этого стремился к замирению с депутатами, готов был идти на компромиссы, одним из которых стало назначение Виктора Геращенко главой Центробанка.

«Когда Гайдара назначили исполняющим обязанности премьера, перед ним встала очередная задача – добиться премьерства, – рассказывает Шохин. – Без послаблений Верховному Совету, понимал, это исключено. Хасбулатов тогда усиленно продвигал на пост председателя Центрального банка Геращенко. Егор придумал маневр: он пойдет навстречу Верховному Совету с кандидатурой Геракла [так было принято называть Геращенко в политических и финансовых кругах. – А. В.], а Верховный Совет и съезд согласятся в качестве компромисса на назначение Гайдара премьером. И вот в преддверии VII съезда народных депутатов лично Егор становится двигателем приглашения в ЦБ не либерала, а “красного банкира” Виктора Геращенко. При том, что их взгляды сильно расходились, да и Ельцин был настроен против Геракла. Воспоминание тех дней: мы сидим в “Новоогареве” у президента за ужином. Вице-премьеры и вице-спикеры Верховного Совета… Гайдар незаметно толкает только что назначенного вице-премьером Хижу: “Георгий Степанович! Давай, как договаривались”. Хижа начинает: “Борис Николаевич! В Центробанке вакансия. Предлагаем на место председателя Геращенко”. Ельцин негодующе: “Вы что?! Геращенко?! Этого ни в коем случае нельзя делать. У меня на него два тома компромата”. Сдали назад. Но Егор все-таки додавил… И создал себе головную боль».

Назначение Геращенко стало одним из главных стратегических просчетов Гайдара. Их взгляды были диаметрально противоположны, что в результате еще больше осложнило продвижение реформ.

Рассказывают Кох и Авен:

«Гайдар очень хотел стать премьером. И мы хотели его назначения, но сознавали: съезд левый, необходимо искать компромисс. Осенью собрались в Архангельском выработать тактику… Вопрос был поставлен так: “Егор, надо выбирать. Либо ты премьер, тогда придется жертвовать всей командой. Либо сохраняем команду, но жертвуем премьерским постом. Если последнее, то у тебя “право первой ночи” назвать любую фамилию, кто может быть премьером. Кто, условно, “крышует” нашу команду”. – “Какие могут быть сомнения? – говорит Гайдар. – Конечно, сохранение команды”. Премьера решили найти приемлемого для съезда и для нас».

А вот как описывает эту ситуацию Гайдар в книге «Дни поражений и побед»:

«К концу ноября для меня вполне ясно – на предстоящем Съезде народных депутатов смена премьера неизбежна… По здравом размышлении прихожу к выводу: можно, конечно, попытаться сохранить и после Съезда положение и. о. премьера с еще более ослабленной позицией, при нелояльном Центральном банке и враждебном Верховном Совете, но для дела полезнее добиться утверждения Съездом такого премьера, с которым можно перегруппировать силы и продолжить начатую работу. Предлагаю президенту выбрать второе. Рекомендую кандидатуру Юрия Рыжова, академика, российского посла во Франции. Президент отвечает: – Подумаем. И посмотрим, как пойдет Съезд…»

Гайдар понимал, что уровень противостояния исполнительной власти и депутатов зашкаливает. И надо быть готовым к тому, что Ельцин не сможет отстоять его во главе правительства. Значит, надо иметь в запасе другого кандидата, который гарантированно продолжит взятый Гайдаром курс. Однако, несмотря на все уговоры Гайдара, Рыжов твердо отказался баллотироваться. Как вспоминает Шохин, Рыжов тогда сказал: «Нет, ребята, я в эти игры не играю. Послом во Франции жить спокойнее».

Следующей кандидатурой был Владимир Каданников[3]. С ним предварительно успели познакомиться поближе. Шохин вспоминал: «Полетели всей компанией в Тольятти, на АвтоВАЗ, смотреть Каданникова. Совещание провели, по заводу походили, вернулись. Собрались на даче у Авена. Егор говорит: “Вроде годится. Приличный мужик, можно двигать. Понятно, не из нашей песочницы, но, кажется, совместимость есть”. Так и решили: наш кандидат – Каданников. А буквально накануне съезда Гайдар переигрывает: “Буду сам баллотироваться”. – “Ты же не пройдешь. И трудно предсказать, что получится в результате”. Как мы ни отговаривали, стоял на своем».

ЧВС Гайдаром и его командой не рассматривался. Это было бы слишком: его привел в правительство Ельцин на смену самому способному гайдаровцу – Лопухину. А теперь сам Гайдар будет предлагать его себе на смену… Понятно, что психологически к такому варианту Гайдар не мог быть готов. Впрочем, Гайдар привел другое объяснение того, почему не рассматривал кандидатуру ЧВС:

«К Виктору Степановичу Черномырдину отношение было намного сложнее. С того момента, когда через мою голову президент назначил его вице-премьером, у нас сложились нормальные рабочие контакты.

Он занимался своим комплексом, был человеком исполнительным, в общеэкономические вопросы не встревал и, на мой взгляд, неплохо справлялся со своими обязанностями. В премьеры, расталкивая других руками, не рвался и с самого начала сказал, что, если будет необходимо, – снимет свою кандидатуру.

Если бы случай возложил на него руководство российским правительством в конце 1991 года, до начала реформ, он, по всей видимости, повторил бы печальный путь Н. Рыжкова – в Союзе, И. Силаева – в России, В. Фокина – на Украине, В. Кебича – в Белоруссии, людей, близких ему по опыту работы, по ментальности. Все они так и не смогли разорвать пуповину, связывающую их с социалистической экономикой. Конечно, в конце 1992 года ситуация была уже принципиально иной, предстояло продолжать начатое, а не строить новое, и все же… Вспомнилось, с какой жесткостью В. Черномырдин еще в Газпроме привел к повиновению вздумавших играть в самостоятельность руководителей газодобывающих объединений. Для монопольной отрасли это был правильный выбор, но не решит ли он повторить его в России?»

Про схожий опыт работы ЧВС и названных Гайдаром премьеров все точно. А насчет ментальности можно поспорить. Очевидно, что с Рыжковым у ЧВС нет сходства – тот не ощущал с такой остротой необходимости перемен. С Силаевым – тем более. Тот досиживал до пенсии и не собирался делать никаких резких движений. Гайдар просто вписал ЧВС в удобную для себя схему, существенно упростив реальную ситуацию.

Кроме того, здесь у Гайдара несостыковка: у Каданникова, на которого делали ставку реформаторы, такой же директорский опыт, как и у остальных.

А. Н. Шохин и кандидаты в премьеры: В. В. Каданников, В. С. Черномырдин, В. Ф. Шумейко, Е. Т. Гайдар в зале заседаний VII съезда народных депутатов России. 7 декабря 1992

[РИА Новости]

Просто из двух кандидатов-«директоров», которые оба были за рыночные реформы, Гайдар остановил свой выбор на том, кто помягче. Кто представлялся более управляемым.

Назначение ЧВС на пост премьера стало итогом сложнейшей и острейшей политической борьбы – как публичной, так и закулисной.

VII съезд народных депутатов России открылся 1 декабря 1992 года. Депутаты знали, что президент намерен предложить парламенту на пост главы правительства кандидатуру Егора Гайдара. И не просто предложить, а твердо отстаивать ее.

Съезд отказался продлить дополнительные полномочия президента, утвердить назначение Е. Т. Гайдара и принял поправки в конституцию, ограничивающие полномочия президента. Ельцин впервые стал угрожать съезду всенародным референдумом по вопросу о доверии. В этой фактически тупиковой ситуации Ельцин определил свою позицию, придерживаясь в конфликте с депутатами формулы: «ПРЕЖДЕ ВСЕГО Я ПРИСЯГАЛ НАРОДУ».

В конце концов удается достигнуть компромисса: съезд назначает на 12 марта 1993 года референдум по основным положениям новой конституции и замораживает часть только что принятых поправок к конституции, ограничивающих полномочия президента.

А что дальше – по вопросу утверждения главы правительства?

Гайдар мучительно перебирал возможные варианты: «Накануне Съезда члены кабинета сделали заявление о том, что будут участвовать в правительстве только в том случае, если я останусь во главе его. То же самое говорили мне в менее формальной обстановке не входившие в состав правительства члены моей команды, те, кто вместе со мной пришли начинать реформы [тут очевидное противоречие с вышеприведенными воспоминаниями Авена и Коха. – А. В.]. Однако после того как моя отставка стала реальностью, я решил, что тащить их за собой из правительства было бы крайне неразумно. Предстоит тяжелая борьба за сохранение и упрочение реформ, а значит, чем сильнее будут позиции рыночников в российских органах власти, тем лучше».

В результате посреднической деятельности председателя Конституционного суда Валерия Зорькина, призывавшего к переговорам исполнительной и законодательной властей, удалось выйти на компромисс. «Президент после анализа предложений фракций, – продолжает Гайдар, – представит Съезду несколько кандидатур на пост премьера, из которых мягким рейтинговым голосованием будут выбраны три, получившие наибольшую поддержку. Затем одну из этих кандидатур президент представит Съезду на утверждение. Если она не будет утверждена Съездом, президент назначит “исполняющего обязанности” премьера. В сложившейся тогда ситуации это был максимум возможного».

Расклад голосов на съезде был следующий: голосов депутатов от «Демократической России» не хватало для утверждения Гайдара полноправным премьером. Но, объединяясь при голосовании попеременно с «РЕ» (фракция «Российского единства» – коммунисты, социалисты и национал-патриоты) и «ГС» (фракция «Гражданского союза» – народная партия «Свободная Россия» Руцкого, демпартия Травкина и «Союз обновления» Вольского и Владиславлева), они могли торпедировать любую кандидатуру.

Тогда вполне возможен был вариант, когда после нескольких безуспешных попыток усадить в премьерское кресло того или иного претендента Ельцин пойдет на сохранение статус-кво, оставляя Гайдара исполняющим обязанности главы кабинета.

Но и у депутатов не было одобряемой большинством кандидатуры.

Судьба премьерского кресла зависела от голосов депутатов двух самых многочисленных фракций: «РЕ» и «ГС». Но кандидатом «РЕ» был Юрий Скоков, а у «ГС» – Георгий Хижа. И договориться между собой они никак не могли.

Тупик?

Но и оставлять Гайдара исполняющим обязанности тоже никто не хотел. Раз не Гайдар, то кто? И тогда у депутатов, обсуждавших создавшуюся практически тупиковую ситуацию, возникла фигура Черномырдина.

Из рассказа Михаила Болотовского «Приговор пятнадцати. Нехорошая комната»:

«Рыбкин: “А, собственно, почему не Черномырдин? Он крепкий хозяйственник. Я не думаю, что он в восторге от всех этих гайдаровских экспериментов. Посмотрите, у нас по газу и электроэнергии претензий нет. Я бы поддержал эту кандидатуру, как возможную”.

Травкин: “Если Ельцин ее предложит… А если будет рейтинговое голосование?”

Астафьев: “Отводим Гайдара на рейтинговом, делаем первым кого-то… его Ельцин все равно не предложит… и с гарантией получаем в кандидаты второго по рейтингу”».

Гайдар: «Вечером накануне голосования Борис Николаевич пригласил членов правительства на ужин… Воспользовавшись оживленным разговором коллег, попросил президента поговорить наедине, сказал, что в создавшейся ситуации, особенно после всего произошедшего, считаю, что попытка удержать меня на посту премьера слишком опасна, она дает дополнительные возможности оппозиции дестабилизировать обстановку. Так как к этому времени Ю. Рыжов… твердо отказался баллотироваться, предложил выдвинуть и поддержать кандидатуру Владимира Каданникова, в готовность и способность которого вести последовательную политику реформ верил.

Добавил, что в случае его назначения я, мои коллеги сможем остаться в правительстве, продолжить работу. Президент пообещал непременно его выдвинуть и сказал, что будет ориентироваться по ходу голосования».

И все же Гайдар сделал еще одну попытку: на встрече выдвигавшихся от правительства кандидатов предложил: «Если я пролечу, вы в знак протеста тоже снимите свои кандидатуры». Черномырдин в штыки: «С какой стати?! Раз мы одна команда, пусть хоть кто-то пройдет. Как карта ляжет».

На следующий день в первоначальный список для рейтингового голосования были внесены вице-премьеры Шумейко и Черномырдин, секретарь Совета безопасности Скоков, а также Каданников и Гайдар.

Как вспоминают, большую активность проявлял тогда вице-премьер Хижа. Выступал перед каждым депутатским объединением. Представлял свою программу. Тем не менее в пятерку отобранных Ельциным кандидатов на пост премьера он не вошел.

В итоге больше всего голосов получил Скоков, чуть меньше – Черномырдин и с заметным отставанием – Гайдар. Каданников в своем выступлении, как считает Гайдар, «слишком горячо высказался за реформы, а потому сразу выпал из обоймы».

(Другая версия у Шохина: «“Наш” Каданников выглядел бледно. Никто не посвятил его в сценарий, не разъяснил маневра, и он на трибуне фактически снял свою кандидатуру». Впрочем, суть одна: план был, но его реализацию откровенно провалили.)

«После голосования, – продолжает Гайдар, – беседа с президентом. Юрия Скокова я уже неплохо знал по совместной работе и был твердо убежден: поручить ему руководство еще не вышедшей из младенческого возраста российской рыночной экономикой ни в коем случае нельзя… Да и, честно говоря, у меня не было уверенности, что в критических ситуациях он твердо встанет на сторону президента… Все это я высказал Ельцину. Впоследствии, в апреле 1993 года, мои опасения подтвердились…

Сказал президенту, что в создавшейся ситуации не могу сам снять свою кандидатуру, так как не уверен в том, что политика реформ будет продолжена преемником».

Ни один из заготовленных Гайдаром вариантов не проходит. Последний – пусть президент сам откажется от его кандидатуры.

«Но, если он все же остановит свой выбор на другой кандидатуре, – продолжает Гайдар, – прошу его отдать предпочтение В. Черномырдину. После разговора со мной президент пригласил к себе Черномырдина, потом Скокова, потом еще раз меня. Сказал, что разрыв между мной и Черномырдиным по числу набранных голосов слишком велик. Он принял решение рекомендовать на пост премьера Виктора Степановича, просит меня самого снять свою кандидатуру. Я ответил, что, к сожалению, не могу этого сделать, не убежден в том, что Черномырдин сможет удержаться на пути последовательного развития экономических реформ. Хотя из двух oставшихся кандидатов считаю этот выбор правильным. На Бориса Николаевича было больно смотреть, видно, что решение далось ему нелегко. Очень не хочется к тому же менять всего несколько дней тому назад заявленную позицию о моей поддержке, тем самым демонстрировать слабость. Я еще раз сказал, что готов поддержать назначение Черномырдина… Вернулся в зал на места правительства, сказал… коллегам, что… Борис Николаевич предложит кандидатуру Черномырдина. Депутаты демократических фракций все никак не могли поверить в произошедшее, бросились к Ельцину, уговаривали предложить мою кандидатуру. Он тяжело махнул рукой – решение принято».

Как мы видим, Гайдар до последнего держался за возможность остаться во главе правительства. Не хотел снимать свою кандидатуру – надеялся на минимальный шанс, что Ельцин все-таки не решится отправить в отставку автора реформ…

Но у Ельцина не было выбора. Как пишет сам президент, «разогнать Верховный Совет, который тогда остро мешал реформам, в 91-м или 92-м году, сразу после серьезнейших политических потрясений, распада Союза, было невозможно. Правительство реформаторов не могло работать вместе с коммунистическим парламентом. И я вынужден был проститься с правительством Гайдара».

После утверждения ЧВС премьером Гайдар собрал коллег и сказал, что полностью освобождает их «от всяких обязательств по солидарным отставкам, считаю возможной их работу в кабинете В. Черномырдина, больше того, прошу некоторых из них, особенно А. Чубайса, непременно остаться и продолжить борьбу».

«После энергичного выступления Черномырдина, где он пообещал построить рынок без базара, провести реформу без обнищания народа, я вышел из зала, поехал готовить передачу дел…

Встретился с В. Черномырдиным, ввел его в курс дел, которыми он раньше не занимался: финансы, деньги, валюта. Он хотел узнать, на чье мнение в решении этих вопросов можно полагаться. Посоветовались по кадровым вопросам. Откровенно рассказал, что думаю о сильных и слабых сторонах своих коллег. Разумеется, теперь ему самому решать, с кем работать, но все-таки он знает нашу команду намного хуже, может ошибиться… В целом рекомендовал не торопиться с масштабными кадровыми изменениями, но подумать о возможности возвращения в правительство Б. Федорова, в это время российского директора Мирового банка».

Указ Президента Российской Федерации о назначении В. С. Черномырдина Председателем Совета министров – Правительства Российской Федерации. 14 декабря 1992

[АП РФ]

Насчет «сильных и слабых сторон своих коллег» более подробно можно прочитать в воспоминаниях Шохина:

«Формируется новое правительство. Вызывает меня Черномырдин: “Вообще-то, я эту вашу либеральную шайку-лейку хотел выкинуть” (может, по существу в более мягких выражениях, но по форме – в матерных). “И тебя брать не собирался. Остановило одно: очень Гайдар настаивал тебя не включать в правительство”. – “Не может быть, Виктор Степанович!” Черномырдин взвился: “Как не может быть?! Вот блокнот. Я старый бюрократ. Все записываю. Дословно: "Никого не надо брать из моей команды, кроме Чубайса и Салтыкова"”. – “А их-то почему оставить? Чем Егор мотивировал?” – “Чем-чем? Тем, что Институт экономики переходного периода создает. Чубайс ему здание должен дать, а Борис Салтыков, как министр науки, – финансирование. Ну, в качестве отступного я согласился”. Спрашиваю: “Но остальных-то отчего советовал не брать?” – “А он вам всем такие характеристики дал! Хочешь, зачитаю?” – “Не надо. Сам разберусь”. Отправился к Гайдару на дачу: “Егор, это правда?” – “Правда”. – “Объясни мотивы”. Он: “Чем меньше нас будет в этом правительстве, тем лучше. Тем быстрее они обосрутся и нас опять позовут. Поэтому принял решение – пусть обсераются”. Я возмутился: “Мы договаривались иначе. Рассчитывали, уступив одну позицию, продолжить реформаторский курс. Почему ты за всех принимаешь решение и считаешь, что действуешь во благо отечества?”»

Эпоха Гайдара закончилась. Началась эпоха Черномырдина.

Отгремели политические баталии на съезде. У России теперь новый премьер. Кто – «красный директор» или все-таки член команды реформаторов? Для одних назначение ЧВС – это горькое разочарование. Для других – надежда: а может, как-то развернет все назад?..

Замена Гайдара Черномырдиным стала шоком для демократической общественности. Гайдар представлял собой новый тип руководителя, соответствующий представлениям о том, куда теперь пойдет Россия: молодой, интеллигентный, высокообразованный, поживший за границей, владеющий языками, умеющий складно говорить без бумажки. Человек, держащий в голове сложнейшее переплетение экономических и финансовых вопросов. А тут – типичный представитель советской номенклатуры, почти 10 лет просидевший в партийных органах – сначала в горкоме, а потом в ЦК КПСС.

Удостоверение № 0002 председателя Совета министров – Правительства Российской Федерации В. С. Черномырдина. 15 декабря 1992

[Музей Черномырдина]

Пока Гайдар штудировал книги по современной рыночной экономике, ЧВС занимался бюрократической работой в кабинете на Старой площади, потом, перейдя в Министерство газовой промышленности, мотался по производственным объектам, выбивал фонды и лимиты, материл нерадивых подчиненных, требовал выполнять и перевыполнять план. Конечно, экономику ЧВС знал, все-таки прошел путь от простого рабочего до министра, но знал только в ее советском плановом изводе, в своей отдельной специфической отрасли. А кому такие знания сегодня нужны?

Что он смыслит в рынке, который ему предстоит выстраивать?

Не лучший вариант, а вынужденный компромисс. А значит, очевидна опасность ослабления энергии реформ, их сворачивания на какой-то самодельный вариант, у которого отсутствует надежный фундамент мировой экономической науки.

ЧВС, как будто нарочно, был весь собран из характерных примет советской эпохи. Визуально – типичный советский директор или министр. Смотришь на его фотографии с министерскими коллегами, с «партхозактивом» – никаких различий.

И биография у него соответствующая, типично советская: прошел путь с самых низов – от простого рабочего до министра. На зарубежные семинары не ездил, в научных конференциях не участвовал. Практик, хозяйственник, производственник чистой воды.

Потом – привычка «тыкать» и не совсем складная, корявая – литературно неправильная – речь. Добавьте к этому увлечение охотой (любимое занятие советской номенклатуры, хотя и сейчас тоже, но не начальников федерального уровня) и игру на баяне. Можно себе представить реформаторов за этими занятиями? Гайдара, Чубайса, Немцова, Авена, Коха?

К тому же жена его увлекалась русскими народными песнями, а не симфониями Стравинского, да и любимая певица ЧВС не Монсеррат Кабалье, а Людмила Зыкина.

Безусловно, здесь нет ничего предосудительного. Однако все это плохо ложилось на образ премьера, задачей которого было подальше отплыть от гавани советской системы. Да, безусловно, ЧВС – яркая колоритная фигура советской эпохи, которая пришла в новый мир, начавший строиться на обломках Советского Союза. Но в этом мире он считался уже «уходящей натурой».

Участники III съезда «ДемРоссии», открывшегося 19 декабря, выступили резко против рокировки Гайдар – Черномырдин. Вся предыдущая деятельность нового премьера, по их мнению, свидетельствовала о том, что он «откровенно тормозит демократические реформы». «Печально известные указы по топливно-энергетическому комплексу, электроэнергетике, газовой и нефтяной промышленности не только выводят из-под приватизации важнейшие отрасли, но и создают невиданные в мире сверхмонополии», – заявили участники съезда.

Характер отношения демократической общественности к новому премьеру, пожалуй, лучше всех передает публицист и писатель, летописец эпохи 1990-х Олег Мороз: «Трудно постичь, как могла прийти в голову Ельцину безумная идея выдвигать человека, вскормленного на догмах политэкономии социализма, на практике социалистического хозяйствования, не понимающего азов рыночной экономики, на роль лидера рыночных реформ».

«На смену… ученому-экономисту, – пишет Мороз, – раздражающему депутатов своим интеллектом, эрудицией, образованностью, интеллигентностью, пришел “красный директор” – человек генетически родственный, близкий и понятный большинству нардепов. Свой в доску. Это было, пожалуй, одно из самых крупных поражений Ельцина за все годы его правления».

Далее Мороз приводит высказывания депутатов-демократов.

Отец Глеб Якунин: «Колоссальное поражение. Самое ужасное, что этого не понимает сам президент».

Сергей Юшенков: «Это не поражение демократов, а сокрушительный разгром».

Ельцин вполне мог бы этого поражения избежать, считает Мороз. Достаточно было предложить на пост премьера не Черномырдина, а Гайдара. И после того как депутаты второй раз провалили бы его, назначить Егора Тимуровича вновь и. о. председателя правительства на следующие три месяца (хотя было очевидно – правительство, которое не может взаимодействовать с законодательной властью, будет заведомо слабым, не способным придать реформам необходимую динамику).

А вот свидетельство депутата Ю. М. Воронина, с которым поделился своей оценкой назначения ЧВС советник президента по военно-промышленному комплексу Михаил Малей, представлявший в свое время программу реформ: «Что же вы натворили? – с горечью сказал он. – Черномырдин всю жизнь только дырки в земле сверлил, больше ничего делать не умеет, а вы ему Россию доверили. Он вам скоро покажет!»

К обструкции ЧВС приложил руку и пресс-секретарь Ельцина Вячеслав Костиков: «В декабре, когда Черномырдина назначили премьером, он заявил, что намеревается работать в тесном сотрудничестве со съездом. Это побудило пресс-секретаря Ельцина, Вячеслава Костикова, написать о нем саркастическую статью, которая была опубликована под псевдонимом. Черномырдин пожаловался Ельцину, который сказал Костикову, что его критика справедлива, но свое мнение он должен держать при себе: “С Черномырдиным я сам разберусь”».

Потом все вроде бы свыклись, успокоились – тем более что ЧВС не делал каких-то явно антирыночных или антидемократических шагов. Однако такой «несовременный» шлейф, бэкграунд за ним все равно сохранялся.

Вообще на протяжении своей работы в правительстве ЧВС получил немало негативных оценок. Тяжелый ход реформ связывался прежде всего с неспособностью премьера эффективно решать стоящие перед правительством задачи. Так, известный политолог Лилия Шевцова писала: «Премьер постоянно не справлялся с экономическими проблемами». «Основные пружины обвала 17 августа были заложены во время премьерства Черномырдина».

Резко высказывался о ЧВС видный ученый-экономист Григорий Ханин. Уж он-то (на заре перестройки в соавторстве с В. Селюниным он опубликовал в «Новом мире» прогремевшую статью «Лукавая цифра», где авторы с цифрами в руках доказали, насколько завралась советская экономическая статистика и что о каких-то выдающихся достижениях социалистической экономики говорить просто не приходится) в экономике разбирался: «Он был… малограмотен в экономическом отношении…» И чтобы окончательно добить Черномырдина, подытожил: «просто малограмотен, что проявлялось в его убогой речи».

Для Ханина это вообще что-то из ряда вон: чрезвычайно сложными и многоплановыми изменениями в экономике, где важна их последовательность и всесторонняя разработанность, занимается человек, который, вместо грамотного и развернутого ответа относительно взятого направления реформ, заявляет: «У нас один курс – правильный». Вместо разъяснения отличия экономической ситуации в настоящее время от советского периода, утверждает: «Здесь вам не тут». Вместо объяснения причин тяжести реформ, объявляет: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Вместо сравнительного анализа экономической ситуации в России и Советском Союзе, требует: «Встаньте те, у кого все было!»

Словом, вот если бы на месте ЧВС был образованный экономист, который четко понимал, что надо делать, все пошло бы совсем иначе.

Ученые вообще помешаны на знании и не хотят понимать, что политика (а пост главы правительства – это все-таки обязательно и политика) вносит существенные изменения в экономику, влияет на нее самым решительным образом. Порой вынуждая и Гайдара сворачивать в сторону от последовательного реформаторского пути.

Кстати, и сам Гайдар не удержался от того, чтобы дать обобщенную характеристику работе ЧВС на посту премьера. Известна его фраза, что никогда еще учеба одного человека не обходилась стране так дорого (имеется в виду, что, разбирайся ЧВС в рыночной экономике, реформы прошли бы гораздо успешнее, быстрее и не были бы сопряжены с тяжелыми потерями).

Гайдар был настроен на решительное и быстрое проведение реформ. И убедил в возможности этого президента. Ельцину тоже хотелось поскорее увидеть результаты рыночных преобразований. Он рассчитывал, что глобальные политические и экономические реформы смогут состояться в рамках жизни даже не одного поколения, а в срок его президентства. В возможности этого убеждал его опыт Польши, стран Восточной Европы и Балтии. Настраивал Гайдар (программа «500 дней» Явлинского про то же – что за 500 дней можно кардинально изменить всю Россию). Достаточно вспомнить интервью Гайдара «Известиям» (2 января 1992 года: «Будущее принесет нам новые цены и забытые товары»), которое Ельцин наверняка прекрасно помнил: «К концу года темпы роста цен замедлятся до нескольких процентов, курс рубля стабилизируется, возникнут объективные предпосылки для притока иностранных инвестиций».

Фигура Черномырдина выплыла действительно совсем неожиданно – как спасительный вариант компромисса. Неожиданно и для самого Ельцина. Поэтому в своей книге «Записки президента», вышедшей в 1994 году, Ельцин подробно комментирует свое решение о назначении ЧВС:

«Я знаю, что реакция Запада на выдвижение Черномырдина была достаточно прохладной. Впрочем, как и в нашей прессе. Называли его типичным партработником. Хотя он не просто партработник, он хозяйственник, изъездивший, исколесивший Сибирь и Урал. Человек, который знает почем фунт лиха. И не с точки зрения райкома-обкома. Мне приходилось видеть Черномырдина по колено в грязи, в болотных сапогах – в командировках, на угольных разрезах, на стройках – такая была у него работа, по-настоящему тяжелая.

…За несколько дней до начала седьмого съезда мне позвонил Буш. Он просил меня не отдавать без борьбы Гайдара и Козырева. Именно в Гайдаре западные правительства видели гаранта экономических реформ… Однако одно дело – оценивать ситуацию оттуда, со стороны. Другое дело – находиться здесь. Шансов пройти через съезд у Гайдара не было. В этой ситуации я остановил свой выбор на Викторе Степановиче Черномырдине. Вроде бы это снова компромиссная фигура. Снова выдвижение кандидатуры, устраивающей всех. Обусловленное, прямо скажем, печальной необходимостью. Мы уже много раз видели, что из этого не получается ничего хорошего».

У Ельцина было время – почти два года, – чтобы оценить это назначение. Поэтому хотя сначала оно и представлялось достаточно вынужденным, а в глазах соратников выглядело как отступление, даже поражение президента, но в дальнейшем обернулось очевидными плюсами.

«В этот раз, – пишет Ельцин, – плохие ожидания не сбылись. Почему?

Во-первых, Черномырдин успел поработать в правительстве Гайдара. Он оценил масштаб происходящего. Он понял логику действий не со стороны, а изнутри. Он присмотрелся к людям и поэтому смог обеспечить максимально мягкую кадровую смену одного состава правительства другим.

Во-вторых, это не был случайный номенклатурный взлет. Внезапное возвышение, как в случае с Руцким или Хасбулатовым. К этому моменту человек упорно шел всю жизнь…

И в-третьих. Реформа Гайдара обеспечила макроэкономический сдвиг. А именно: разрушение старой экономики. Дико болезненный, без хирургического блеска, а напротив – с каким-то ржавым скрежетом, когда с мясом выдираются куски отработавших деталей, механизмов – но слом произошел. Наверное, по-другому было просто нельзя. Кроме сталинской промышленности, сталинской экономики, адаптированной под сегодняшний день, практически не существовало никакой другой. А она генетически диктовала именно такой слом – через колено. Как она создавалась, так и была разрушена.

Но Гайдар не до конца понимал, что такое производство. И в частности – что такое металлургия, нефтегазовый комплекс, оборонка, легкая промышленность. Все его знания об этих отраслях носили главным образом теоретический характер. И в принципе такой дисбаланс был довольно опасен. Черномырдин знает производство. Но если он “поплывет” в макроэкономической ситуации, если упустит стратегию – это еще опаснее. Это опаснее во сто крат. Причем перед Черномырдиным стоит сложнейшая задача: не просто держать прежние приоритеты, а выполнить то, что не успел и не смог сделать Гайдар, – стабилизационную программу… Человеческие качества Виктора Степановича проявились так, как я и ожидал: он оказался по-настоящему надежен. Он не подвел ни в одной критической, острой ситуации… То, что именно этот человек возглавил правительство России в столь сложный и ответственный для страны момент, я считаю большой удачей».

Но и оппозицию ЧВС тоже не устраивал. Очень скоро выяснилось, что он оказался не из тех, с кем можно вести хитрые политические игры и постепенно перетянуть на свою сторону – оказался на сто процентов человеком команды президента.

Ельцину нужно было замирение с депутатами, и он его получил (ЧВС прочувствовал момент гораздо лучше Каданникова – он блестяще умел общаться с любой аудиторией).

Ельцин: «В российской экономике началась “эпоха Черномырдина”. Новый премьер принес в атмосферу рыночных реформ… неожиданный акцент. Акцент на надежность, прочность, стабильность… Втягивание гайдаровского правительства в жутчайшую идеологическую склоку, в изматывающие дискуссии – нанесло всем нам непоправимый урон. В политическом смысле гайдаровское правительство по изложенным выше причинам оказалось достаточно незащищенным. Положение совершенно изменилось с приходом Черномырдина. Он понимает, что премьер-министр обязан быть политиком. Обязан, если хотите, прикрывать свою экономическую команду. Обязан выражать определенные устремления, настроения общества. Как гром среди ясного неба была на восьмом съезде (11–14 марта 1993 года) для бросившихся в атаку депутатов речь премьер-министра: взвешенная, определенная, я бы сказал, мужественная речь. Слова “Дайте работать”, сказанные человеком, имеющим за плечами такой жизненный опыт, отрезвили на какое-то время даже оголтелый съезд. Честно говорил Виктор Степанович и об ошибках правительства, о тех опасностях, которые угрожают стране в период реформ… Жесткий, авторитетный премьер создает опору для президентской политики – этот второй центр власти как бы цементирует все правительственные группы: и стратегическую, отвечающую за безопасность страны, и экономическую, которая объективно не может не совершать сейчас дестабилизирующие шаги, и политическую, которая “давит” на две остальные, проводя в жизнь демократическую идеологию. Хасбулатов сразу почувствовал силу Черномырдина, оценил его влияние на настроение в обществе. Недаром в ходе летних месяцев им и его депутатской командой была сформулирована примерно такая идея: парламентская республика с сильным премьером. Они пытались перетянуть премьер-министра на свою сторону, недвусмысленно намекая, что его фигура вполне устраивает парламент. Но Черномырдин на этот союз с “революционным” Верховным Советом не пошел. Нас с Виктором Степановичем объединяют общие взгляды на многие вещи. Он не приемлет беспринципного политиканства. И вместе с тем не витает в облаках. Это сочетание разумного опыта и выработанных годами принципов присуще людям нашего поколения. По крайней мере, в разных, самых критических, самых тяжелых ситуациях понимание у нас с Черномырдиным было полное. И мне хочется думать, что это рождается не просто на уровне дисциплины, осмысленной необходимости – а на уровне более глубоком, что ли».

Однако возмущение демократической общественности из-за отставки Гайдара долго не проходило. Поэтому первые шаги ЧВС во главе правительства отслеживались с особой придирчивостью. В связи с заменой высокообразованного Гайдара на не очень ЧВС – и началось это противопоставление, ставшее общим местом либеральной публицистики 90-х: мол, мы строим новую страну, освобождающуюся от своего советского прошлого, а нам высокого интеллектуала меняют на типичного советского министра.

На трибуне – правительство 1993 года: Ю. Ф. Яров, А. Б. Чубайс, Г. С. Хижа, В. Ф. Шумейко, Б. Н. Ельцин и др. 1993

[Архив Е. В. Белоглазова]

В значительной мере эти оценки и сформировали образ ЧВС в общественном сознании (и попали даже в последнюю книгу воспоминаний Ельцина).

Публицисты отточили перья и вдохновенно стали живописать объемный портрет нового премьера. У Олега Мороза этот портрет вышел наиболее подробным. Привожу его характеристику практически целиком:

«Что представляет собой сменивший Гайдара Черномырдин?.. По своей внешности, манере держаться, говорить – это стопроцентный советский хозяйственный руководитель, этот самый “красный директор”. Как говорится, “не Копенгаген”, звезд с неба не хватает, но на земле стоит крепко, обеими ногами.

Абсолютно органично Черномырдин смотрелся бы в Политбюро. Подошел бы, без сомнения, даже на роль генсека… В принципе, Черномырдин относится к тому же, условно говоря, антропологическому типу, что и Брежнев. Опять-таки, вещать с трибуны, как и члены Политбюро, Черномырдин может только по писаному. Стоит ему оторваться от печатного текста и начать говорить “своими словами”, – он тут же впадает в фантастическое косноязычие. (Впрочем, при таком косноязычии из его уст по какому-то волшебству природы иногда вылетают совершенно гениальные афоризмы.) …Это обстоятельство, – то, что Виктор Степанович даже по внешности, по манерам, по речи человек, в доску свой для номенклатуры, – несомненно, оказалось не последним по важности для Ельцина, когда на VII съезде… он вынужден был делать мучительный выбор между ним и Гайдаром».

Мороз с иронией описывает первые заявления Черномырдина на премьерском посту:

«Черномырдин так обозначил свои приоритеты в экономической политике: “Прежде всего, конечно, надо остановить спад производства, потому что никакая реформа не пойдет, если мы совсем разрушим производство, промышленность. Поэтому я считаю, что сейчас реформа должна приобрести несколько иное звучание, то есть нам нужно перейти на следующий этап: обратить серьезнейшее внимание на производство. Это нам позволит больше сделать для сельского хозяйства… Я считаю, что нужно делать опору на основные наши базовые отрасли, а уж это, я думаю, потянет за собой все остальное. Наша страна не должна превратиться в страну лавочников…”

За этим последовала серия аналогичных заявлений: “Я, конечно, за рынок, за тот, который и выведет нашу страну. А то, что мы сегодня хотим опутать нашу державу лавками и на базе этого вывести экономику, поднять экономику, да еще улучшить благосостояние, думаю, что этого не произойдет… Конечно, основу должна составлять тяжелая отрасль, которая создаст базу для всех и для всего… Конечно, чтобы наполнить рынок товарами народного потребления, нужны мелкие предприятия. Еще раз, я не отказываюсь от этого. Только не за счет этого можно вывести страну…”

“Тяжелая промышленность”, “тяжелая промышленность”, “тяжелая промышленность”… Тут перед нами во всей красе предстает советский хозяйственник, тот самый “красный директор”. Разбуди такого посреди ночи, спроси, на что нужно прежде всего делать опору в экономике, и он, ни секунды не раздумывая, ответит: на группу А, на производство средств производства… А уж о том, чтобы развивать средний и мелкий бизнес, в частности торговый, помогать “лавочникам”, – об этом и говорить вроде бы унизительно и оскорбительно…»

Визит в Нижегородскую область. Вместе с ним два зампреда правительства – А. Х. Заверюха и А. Б. Чубайс, а также губернатор области Б. Е. Немцов. 1993

[Музей Черномырдина]

Действительно, первыми словами, сказанными новым премьером В. Черномырдиным перед микрофоном, были слова о том, что он за продолжение курса реформ, но «не таких»: он не хочет, чтобы Россия стала «страной лавочников». Надо ли объяснять, как эти слова восприняли сторонники перехода к рыночной экономике? Многие говорили тогда, что теперь на реформах поставлен крест, что быстро начнется реставрация прежнего социалистического устройства – с дефицитом, карточками, а вполне возможно, и с реализацией такого «экономического института», как лагеря ГУЛАГа.

Однако эти «несвоевременные мысли» новоиспеченного премьера сегодня воспринимаются совсем иначе в свете известной реплики Валентины Матвиенко: «Мы (сегодня) даже гвозди не производим!»

В силу разных причин, о которых можно долго говорить, значительная часть предприятий у нас закрылась. Что логично: чем налаживать выпуск конкурентоспособной продукции, новым собственникам гораздо проще продать годное оборудование, негодные железки сдать в металлолом, а территорию завода продать – под жилье, офисы, торговые центры. Так, собственно, и происходило последние 30 лет, следствием чего и встала сегодня так остро проблема импортозамещения.

Но тогда слова ЧВС воспринимались как сигнал тревоги – глава правительства заговорил про тяжелую промышленность, курс реформ в опасности!

В общем, назначение ЧВС породило серьезную тревогу в умах. С одной стороны, его выдвинул президент, с другой – за него дружно проголосовал съезд. С одной стороны, он сразу же заявил, что он за рынок, с другой – что «против лавочников».

ЧВС, безусловно, раздражали недоверие, постоянные упреки демократической общественности, что он плохо разбирается в современной рыночной экономике. Тем более что он был уверен в своем праве возглавлять правительство.

Он, вспоминают его соратники, говорил им, обиженный: вот эти ребята обвиняют меня, что я не понимаю рынок. Да я создал первый в Союзе рыночный концерн, как Шелл, Тоталь, я первый в Советском Союзе начал заключать с немцами рыночные контракты на поставку газа, первый разобрался, что такое западный рынок. А они меня учат рынку! Да я лучше их понимаю, что такое рынок!

Как себя ощущал ЧВС в новой роли? Да, он досконально знал свою энергетическую отрасль. А тут свалилось сразу все – вся экономика: финансы, промышленность, наука, образование, сельское хозяйство, культура…

С одной стороны, он вовсе не чувствовал себя первоклашкой на уроках рыночной экономики. Опыт создания Газпрома придавал уверенности. Но с другой – ему хотелось разобраться, как люди, ничего не понимающие в производстве, так много понимают в современных экономических процессах, ясно видят взаимосвязи всех составляющих экономики. Значит, все-таки не все необходимые знания дал ему производственный опыт.

У ЧВС шла определенная переоценка ценностей. И он учился, учился, учился. После того как ЧВС стал премьером, он переварил огромный объем информации: конечно, он не мог и не имел времени проштудировать тома Фридмана, Хайека и других, но по всем интересующим вопросам помощники и специалисты писали ему справки. Потом – непрерывные разъезды по регионам, постоянные встречи в Москве с теми, кто имеет информацию по текущим вопросам (особенно интересовали руководители предприятий и главные инженеры – ЧВС мог, запершись в кабинете, несколько часов потратить на беседу с человеком, у которого выспрашивал, как предприятие встраивается в новые рыночные отношения).

Он не принадлежал к тем людям, которые считают, что все уже знают лучше всех. Учиться он считал не зазорным, а даже абсолютно необходимым. Учился, не переставая, – уникальное для большого начальника качество, которое мне встречалось очень редко.

Знал одного совсем высокопоставленного государственного деятеля, про которого его ближайший многолетний помощник рассказывал: тот абсолютно убежден, что уже знает все, что ему необходимо в этой жизни. И ни в каких новых знаниях больше не нуждается.

Чувствуя наступление нового времени, ЧВС еще в советскую эпоху отправил в Америку на семинары к Нобелевскому лауреату по экономике Василию Леонтьеву своего помощника Тарасова, чтобы тот набрался знаний в области современных экономических теорий. Он видел, что устои социалистической экономики зашатались, необходимо лучше усвоить, как устроена экономика на Западе, тем более Газпрому надо понимать, в каких условиях ему предстоит работать.

Тарасов рассказывает, что первые впечатления от учебы стали шоком. Он ведь в Советском Союзе изучал экономику, но оказалось, что хоть названия у них и одинаковые – что там экономика, что у нас, – но они совершенно про разное. «Я даже представить себе не мог, насколько они отличаются друг от друга», – вспоминает Тарасов.

(Кстати, Леонтьев в 1988 году был приглашен в СССР как эксперт для консультации по вопросам проведения перестройки. Его сразу избрали членом Академии наук СССР, но особо слушать не стали. В начале 1990-х годов он приезжал в Россию с предложением помощи в реформировании российской экономики. Вернувшись в Америку, он сказал: «Я туда больше не поеду. Они ничего не слушают».)

Когда в Россию приезжал Вацлав Клаус, председатель правительства Чехии, ЧВС встречался с ним и часами беседовал, бесконечно задавая вопросы.

В правительстве у него было два человека, чьим экономическим знаниям он доверял. Уринсон 20 лет проработал в Главном вычислительном центре Госплана, ЧВС знал его еще по советским временам. С Ясиным общаться было не только полезно, но и комфортно – все-таки люди одного поколения.

Я. Уринсон: «Степаныч беспрерывно обучался. Он читал все время. Мы тогда писали первую правительственную программу Черномырдина 93 года “Развитие реформ и стабилизация российской экономики”, и целая группа в Волынском сидела во главе с Евгением Ясиным. А потом на ее основе вышло постановление правительства об экономической политике – 10 марта 1995 года. И когда мы эту программу писали, Степаныч в Волынское почти каждый день по вечерам приезжал, а субботу и воскресенье с нами сидел. Он вцепился больше всего в Ясина (он ему больше всего доверял): как это, а как это, почему и т. д.». У Геращенко была масса ценной информации, необходимой ЧВС, чтобы начать серьезно разбираться в финансовой системе страны. Геращенко был многоопытный профессионал, блестяще знавший свое дело, – этого не оспаривали даже те, кто расходился с ним во взглядах на финансовую политику Центробанка.

Вот, например, как видел ситуацию Н. Масленников:

«У Геращенко ведь не главная задача была печатать деньги. Это верхушка айсберга. Ты занимаешься единством денежного обращения на территории РФ после развала СССР. Там валюта, у нас валюта, и как между собой идут все расчеты… ЦБ в первую очередь предлагает – коэффициенты пересчета, множественность валютных курсов, как это работает, кому это выгодно, а кому не выгодно. А как у нас банковская система выглядит, сколько у нас банков? Как ты их контролируешь? Олигархи какие-то частные банки насоздавали – что это? Это угроза – не угроза? Они сейчас банкротиться начинают – кто несет потери, кто компенсирует? А вот, например, старый советский банк государственный. Ну, акционировали его. Теперь чего? А как ты решаешь проблему конфликта интересов? И т. д. и т. п. Словом, тьма вопросов. Но либералы, за исключением двух-трех человек, плохо разбирались в финансах. А ведь рыночной финансовой экономики еще нет, ее только создать надо. Из всех этих осколков пазл собрать».

* * *

Реформаторам рыночные преобразования представлялись как чисто техническая задача, пускай и сложная. Ожидалось, говорит Е. Гонтмахер, что «через год-другой экономика будет “цвести и пахнуть”. И денег на все хватит. В 92-м году Гайдар и реформаторы опирались на опыт Польши. 89-й год – Бальцерович, шоковая реформа. В Варшаве сидела наша группа из академии наук и наблюдала за проведением этих реформ. Там сидели Сабуров, Яременко, Явлинский бывал. Шаталин. Они там сидели и все фиксировали. И они думали, что сделают так, как Бальцерович, и через год-два все пойдет. Там, действительно, первые год-полтора было тяжело. А потом все пошло. Польша была рекордсменом. У них с начала 90-х не было ни одного квартала с минусом ВВП.

Поэтому у наших была абсолютная уверенность. И у Гайдара была уверенность. Если бы Гайдар знал, что это продлится десятилетиями…

И все равно Бальцеровича снесли. Пришел Квасьневский. Пришли к власти как бы левые. Но у них не было по-настоящему коммунистической партии. Не коммунисты, а, скорее, просто люди советской эпохи. Квасьневский ничего не стал рушить. Он все это взял под свой патронат. Кого надо обвинили, но они все, что делал Бальцерович, оставили. Так же, как потом Примаков с Маслюковым. В результате поляки пережили хоть и непростой, но достаточно короткий переходный период, а потом все пошло. Но оказалось, что Россия – это не Польша».

Вот уж не Польша! Как только ЧВС сел в кресло премьера, ему доложили: хлеба осталось на две недели. Надо что-то решать. Так что первый визит ЧВС в страны ближнего зарубежья – в Казахстан – состоялся уже 17 декабря – через три дня после назначения.

ЧВС поехал к Назарбаеву за хлебом… Решив вопрос с хлебом, ЧВС начал заниматься другими вопросами.

В январе вышло постановление правительства о запрете ввоза в страну и регистрации автомобилей с правым рулем. В тот период «японки» в приморском автопарке хотя составляли меньшинство – 21 %, но эта доля стремительно росла. В адрес Ельцина, Черномырдина, Хасбулатова улетела телеграмма от моментально сорганизовавшейся приморской общественности: «Необдуманное решение правительства ущемляет конституционные права граждан, влечет за собой дестабилизацию обстановки и еще большее обнищание трудящихся…»

Вот что по этому поводу писал Гайдар:

«В январе правительство утвердило новые правила эксплуатации автомобилей. Наряду с прочими техническими статьями, разумными и полезными, в них содержалось запрещение использовать в России автомашины с правосторонним расположением руля. Вроде бы логично: безопасность на дорогах повысится. И никто не взял на себя труд сообразить, что резко возросший импорт из Японии на Дальний Восток сделал машины с правосторонним управлением очень распространенным здесь транспортным средством. Буквально весь огромный регион поднялся в борьбе за свои права. Правительству пришлось отменить принятое решение».

Но больше всего шума вызвало, конечно, «скандальное» постановление правительства «О государственном регулировании цен на отдельные виды продукции и товаров», которое ЧВС подписал 31 декабря 1992 года. Практически он сразу же подставился, как бы подтверждая дурные предчувствия сторонников рыночных преобразований: если в своей энергетике премьер разбирается, то, как работает экономика в целом, как в ней все взаимосвязано, – абсолютно не понимает.

После назначения на ЧВС навалилась гора проблем. Вникнуть сразу в свои премьерские обязанности он просто физически не мог – для этого элементарно не было времени. И поэтому, скорее всего, доверился тем, кого брал в правительство его предшественник. Л. И. Розенова была тогда председателем Комитета цен.

Она была «свердловская», по окончании Уральского политехнического института свыше 25 лет проработала в органах ценообразования, а с 1986 года занимала пост зампреда Госкомцен СССР. По мнению сотрудников аппарата правительства России, она являлась специалистом, чей профессиональный уровень «никогда не ставился под сомнение».

Докладная записка председателя Комитета Российской Федерации по политике цен Л. И. Розенова заместителю председателя Правительства Российской Федерации Г. С. Хиже о проекте постановления Правительства «О государственном регулировании цен на отдельные виды продукции и товаров». 20 ноября 1992

[ГА РФ. Ф. 10200. Оп. 4. Д. 2080. Л. 15–18]

Записка Е. Т. Гайдара об обсуждении проекта постановления Правительства РФ «О государственном регулировании цен на отдельные виды продукции и товаров». Ранее 14 декабря 1992

[ГА РФ. Ф. 10200. Оп. 4. Д. 2080. Л. 13]

Как пишет Гайдар, «в 1992 году Комитет цен лишили статуса государственного и подчинили Министерству экономики. Его возглавила Лира Ивановна Розенова, добросовестный и высококвалифицированный специалист. Однако, при всей компетентности, – сердце ее навсегда было отдано системе всеобщего административного контроля цен. Во всякие новомодные идеи управления ценами через совокупный спрос, денежную массу она верила слабо. Из недр Комитета [“реликтовым” назвал его экономист Лопатников. – А. В.] нет-нет да и прорывались и в наше правительство предложения заморозить цены, ну хотя бы на что-нибудь. Стараясь не обижать милейшую Лиру Ивановну, я, тем не менее, направлял их обратно, ласково рекомендуя сосредоточиться на контроле цен естественных монополий, с которым Комитет справлялся далеко не лучшим образом, и на сокращении сферы прямого административного регулирования цен там, где оно уже явно себя изжило».

Постановление правительства устанавливало на большинство товаров предельные уровни рентабельности для производителей, а тем, кто в «лимит» не уложится, были обещаны компенсации из федерального бюджета. Это напоминало старые подходы – из эпохи централизованного ценообразования, которое в народе называлось всесоюзным собесом. Было понятно, что теперь все товары, включенные в этот список, будут продаваться из-под прилавка…

История с Розеновой вызвала злорадные комментарии демократической общественности: новый премьер сразу себя показал! Мы предупреждали, что назначение ЧВС – катастрофическая ошибка, он же ничего не понимает в рыночных реформах!

Вспоминают коллеги Черномырдина: «Вместе с другими членами постоянной рабочей группы при премьер-министре… мы дожидались приема у премьера. Выходит радостная Лира Ивановна Розенова, видимо глубоко удовлетворенная разговором. Заходим мы, и Виктор Степанович нам рассказывает, что он подписал такое постановление. Хором выражаем свое отрицательное отношение, Виктор Степанович, кажется, начинает понимать, что свалял дурака, но с нами не соглашается: дело сделано. А ведь все произошло от непонимания сути событий, от того жизненного опыта, который был у Черномырдина и который сейчас оказывался во вред.

…Либералы стали думать, как избежать возвращения товарного дефицита. Забил тревогу будущий министр экономики Яков Уринсон. “А ты ему объясни”, – предложил Уринсону, на которого Степаныч хорошо реагировал, Анатолий Чубайс. И ведь объяснил Яков Моисеевич природу рыночного ценообразования Виктору Степановичу».

Уринсон: «Розенова, видимо, говорила ему: Виктор Степанович, надо срочно… регулирование ценообразования… иначе мы все подохнем… хлеб будет стоить… Мы, конечно, объяснили ему, к чему ведет это постановление – все, на что цены назначим, все из магазинов пропадет. Спекулянтами будет продаваться. Он на это быстро отреагировал и больше на эти уговоры насчет регулирования цен не реагировал.

Перечень основных продуктов питания и других товаров народного потребления, по которым применяется государственное регулирование цен (приложение к постановлению Правительства РФ). 31 декабря 1992

[ГА РФ. Ф. 10200. Оп. 4. Д. 2080. Л. 8]

Постановление Правительства Российской Федерации «О дальнейших мерах по государственному регулированию инфляционных процессов и частичном изменении постановления Правительства Российской Федерации от 31 декабря 1992 г. “О государственном регулировании цен на отдельные виды продукции и товаров”». 18 января 1993

[ГА РФ. Ф. 10200. Оп. 4. Д. 2080. Л. 1–1 об.]

Будем отменять постановление! – воскликнул премьер-министр, который потом на моих глазах спустя несколько лет на заседании правительства запальчиво произнесет: – Занимались монетаризмом – и будем заниматься!»

Самым интересным и поучительным было то, что, разобравшись, ЧВС собирался тут же отменить свое постановление. И уже пришлось его уговаривать подождать месяц-другой, а там потихоньку, без шума и отменить. Негоже власти признаваться, что допустила такой ляп. Правительство – власть! – не должно признаваться в своих ошибках. Что будет говорить оппозиция? Это же удар по его авторитету! Премьер должен сохранить лицо.

Но эти аргументы ЧВС не воспринимал. Совершенно! Раз совершил ошибку, должен ее признать и сразу исправить. А кто что скажет или подумает – ему это было совершенно безразлично. Если допущена ошибка, если решение вредит делу, о каком еще авторитете можно тут рассуждать!

«Его помощники говорили: вы только что выпустили. Через месяц-два отмените. Нет, говорит, отменяем сейчас. Если он понимал, что делает правильно, его свернуть абсолютно было невозможно. Сколько народу на него нападало, в Думе наезжали, но, если он в чем-то разобрался, вник, его свернуть было абсолютно невозможно. Очень умел отстаивать свою точку зрения», – считает Уринсон.

18 января 1993 года это постановление было отменено.

ЧВС быстро признал, что с наскока так решать вопросы в масштабе страны, всей экономики оказалось неправильным. Можно дров наломать. И с головой погрузился в учебу.

При этом он присматривался к молодым реформаторам. Чувствовал, что в чем-то они ориентируются лучше, чем он. Еще доверял людям, которые, обещав, – обязательно сделают. Такими были Вавилов – замминистра финансов – и, конечно, Чубайс, отвечавший за приватизацию.

* * *

В тени этого скандального постановления оказались другие постановления и действия ЧВС. Они прошли достаточно тихо и незаметно, однако для ЧВС были принципиально значимы.

Первые шаги ЧВС принято рассматривать в рамках реформаторского дискурса: он много чего не знал и не понимал и поэтому сразу стал делать ошибки. Но есть и другой ракурс. Ведь про что все эти первые постановления? Про защиту тех, кто больше всего пострадал от реформ.

ЧВС привнес в реформы эмоциональную и социальную составляющие. Потому что за экономическими указами видел людей.

Первые постановления ЧВС – разъяснение его отношения к философии реформ. Все они (кроме постановления по праворульным машинам) должны были снизить издержки преобразований для тех, по кому они ударили больнее всего, – малообеспеченных слоев населения, студентов, научных кадров. Фактически спонтанная реакция, иллюстрирующая его расхождение с гайдаровской командой. Реформы необходимы, но они должны также включать заботу о гражданах, испытывающих трудности в связи с кардинальной перестройкой экономики.

Это осталось без внимания. Все со злорадством стали обсуждать его экономическую безграмотность. Да, здесь ЧВС допустил ошибку – если рассматривать это решение под экономическим углом. Но вот в плане идеологии он был последователен. Первыми своими шагами в должности премьера ЧВС попытался переставить акценты в экономической политике правительства. Во всяком случае, заявить о них.

Виктор Степанович с определенным даже вызовом пишет о тех первых постановлениях правительства, «которые откладывать не имел права», постановлениях, решавших вопросы, отложенные как не первоочередные правительством Гайдара, озабоченным более стратегически важными проблемами экономических реформ:

«16-го подписал постановление: учащиеся средних специальных учебных заведений, студенты и аспиранты могут раз в год пользоваться пятидесятипроцентной скидкой на транспорт. Так было при Союзе, и это было нормально и естественно.

22 декабря мной был утвержден перечень научно-исследовательских учреждений, освобождаемых от налога на имущество».

* * *

Каждое распоряжение ЧВС рассматривалось под микроскопом – рыночное ли оно или не рыночное? Относится ли Черномырдин к когорте реформаторов или наоборот?

Если отступления Гайдара от реформаторского курса считались вынужденными, – его загнали в ситуацию, когда он ничего поделать не мог, – то отступления ЧВС от этого курса – подтверждение его недостаточно твердой приверженности реформам. Его неверного идеологического настроя.

Но в общем ЧВС достаточно быстро нашел общий язык с реформаторами, хотя недоверие к нему у демократической общественности не проходило долго. Когда же его действия вызывали одобрение, то это походило на такое несколько высокомерное похлопывание по плечу: молодец, сообразил наконец, что надо делать. Выучился. Но, скорее всего, это грамотные советчики подсказали.

Говорит Борис Федоров[4], заместитель премьера, которого ЧВС, прислушавшийся к рекомендациям Гайдара, сразу пригласил в правительство: «Вначале господин Черномырдин был в состоянии полного недоумения, что такое экономическая политика при рыночной экономике… И первые полгода он, естественно, не понимал, что нужно делать… По существу, Черномырдин все эти реформы никогда не считал своими. Но как трезвый человек, опытный политик он знал, что, если есть поддержка президента… есть определенная группа людей в правительстве, которые никогда не отмолчатся, а встанут и скажут… Тут уж трудно отойти от реформ. Постепенно к нему пришло второе дыхание, он уже знал многие ходы и выходы, он стал все больше и больше влезать в финансы, пытаясь понять, что там происходит…»

Гонтмахер: «Сначала к нему было отношение недоуменное – какой-то реликт советской эпохи к нам попал. Люди из команды Гайдара тогда говорили: мы ЧВС обучим основам рыночной экономики. Потом эти ребята с ним пообщались и поняли, что он не безнадежен. Много чего он схватывал на лету. Он понимал суть. Чуйка! Он четко понимал, куда ветер дует».

Уринсон: «Реформаторы были рыночниками по образованию, а ЧВС по духу, по опыту. ЧВС, кстати, один из первых, немногих, кого я знаю из советских лидеров, четко понимал, что частный собственник всегда эффективнее, чем государство. Он много проработал в государстве и знал, как государство деньги расходует. Особенно что касается сельского хозяйства. Он был ярый сторонник приватизации земли.

Был такой депутат-аграрий, который по этому вопросу постоянно нападал на ЧВС. А ЧВС ему отвечал: мы в царской России зерно экспортировали, весь мир снабжали хлебом, а в СССР при общественной собственности на землю зерно покупали по 150 млн тонн. Этого при мне больше не будет. Он был ярый сторонник частной собственности в сельском хозяйстве.

Поэтому для него не самым важным были полученные в ходе приватизации деньги. Главное, что у собственности появился хозяин. Он считал, что Чубайс сделал фантастическое дело за такой короткий срок – всю эту организационную махину провернуть. Хорошо понимал, что без скандалов это обойтись не может. Любую собственность переделить – это всегда скандал».

* * *

Но где-то в 20-х числах января появились несравненно более веские, чем собственные действия и слова премьера, свидетельства, что Черномырдин все-таки больше тяготеет к лагерю реформаторов, чем антиреформаторов: сезон критики его правительства открыл спикер ВС Руслан Хасбулатов.

Олег Мороз в «Хронике либеральной революции» отмечает: «Обращали на себя внимание некоторые обстоятельства этой критики. Во-первых, – уже упомянутый небольшой срок с момента избрания нового премьера. Во-вторых, – безапелляционное взваливание на него ответственности за хроническую и, в общем-то, безнадежную проблему борьбы с растущей преступностью (именно с ней была связана критика). И в-третьих – неадекватная угроза “убрать” правительство в случае, если оно эту явно непосильную для него проблему быстро не решит… К этому моменту Хасбулатов явно оставил надежду увидеть в Черномырдине своего зама по работе с правительством и надежного соратника по антиельцинскому блоку».

Вслед за угрозами Верховного Совета пришла похвала от Гайдара, который одобрительно отозвался о перемене в экономических установках ЧВС. «Действия правительства Виктора Черномырдина, начиная с середины января, заслуживают по крайней мере поддержки», – сказал бывший глава правительства.

Газеты тогда писали, что «новый курс» Черномырдина на приоритетную поддержку промышленности просуществовал чуть более месяца. Финансовая стабилизация вновь названа первоочередной задачей правительства.

Да, возможно, темп реформ был несколько замедлен, но главное – поворота вспять не произошло.

У парламентской оппозиции доклад Черномырдина, естественно, вызвал раздражение, хотя она и не торопилась вступать в прямую конфронтацию с новым премьером. 11 февраля состоялось расширенное заседание кабинета, на котором обсуждался план проведения реформ в 1993 году, разработанный под руководством Бориса Федорова. В основу плана были положены жесткие антиинфляционные меры, однако как раз они и встретили наиболее решительные и дружные возражения со стороны приглашенных на заседание. Геращенко по-прежнему отказывался идти на какие-либо уступки в части сокращения кредитной эмиссии и повышения процентных ставок. Отраслевые лоббисты требовали от кабинета поискать какие-либо другие методы борьбы с инфляцией помимо жесткой финансовой политики, предполагающей сокращение дотаций, субсидий, льготных кредитов.

В этом плане приоритетным направлением деятельности кабинета провозглашалась как раз именно самая жесткая финансовая политика. Утверждая этот план, Черномырдин заявил, что самое основное для правительства – величина бюджетного дефицита, а каков будет спад производства – дело второстепенное.

Иными словами, правительство оказалось между молотом и наковальней – между категорическим требованием президента навести наконец жесткий порядок в финансовой сфере и настоятельными призывами депутатов не жалеть денег «ради спасения производства и облегчения жизни населения».

Дилемма, стоявшая перед правительством: или грести вперед, или вычерпывать воду из дырявой лодки. И приходилось попеременно заниматься то одним, то другим…

ЧВС в своем заключительном слове высказался за намеченные его замом финансовые ограничения, однако многие сомневались, что ему удастся последовательно проводить антиинфляционную политику на деле. Разобравшись в премьерских делах, ЧВС понял, что в бюджете просто нет денег.

* * *

Все годы работы ЧВС в правительстве – это попытка одновременного решения этих трех ключевых задач: продвижения реформ, спасения производства и облегчения жизни населения. Было понятно, что одновременно решать все эти задачи нет никакой возможности. Притом у каждой группировки во власти были свои приоритеты.

Рыночные реформы… Есть о чем задуматься, над чем поломать голову. В. С. Черномырдин во время VIII (внеочередного) съезда народных депутатов РФ. Март 1993

[Музей Черномырдина]

Вспоминает Евгений Гонтмахер: «В 1993 году правительство подошло к теме адресности социальной политики. Но не тут-то было! В 93-м Верховный Совет, бывший под контролем коммунистов, принял целый пакет популистских законов – о ветеранах, инвалидах, где вводилось колоссальное количество льгот. Ельцин не хотел с ними еще больше ссориться и в результате эти законы подписал. Если бы не подписал, был бы очередной конфликт. Дошли бы до импичмента. Ельцин махнул рукой».

«Махнул рукой», потому что реформаторы убедили его – с экономикой скоро все наладится. Первый этап реформ всегда очень сложный и болезненный, но очень скоро изменения принесут свои плоды, и экономика начнет успешно развиваться.

Эта уверенность подкрепляла тот боевой задор, с которым команда Гайдара взялась за дело преобразования российской экономики. Но рядом с ними, во власти, было много и тех, кто вовсе не разделял этот энтузиазм, не видел необходимости в кардинальных переменах.

Рассказывает Сергей Зверев: «Став премьером, ЧВС, по сути, взял на себя роль понижающего и повышающего трансформатора. Вокруг него были люди с четкими экономическими воззрениями и с таким большевицким задором. Реформы – ведь это была революция. С одной стороны, там были революционеры, большевики, кожанок только не хватало и маузеров. Там были и Володя Машиц, и Петя Авен, и Чубайс… Они думали, что пришли и сейчас все сделают. А там золотовалютных резервов всего 15 млн долларов!.. И ты начинаешь учиться, как со всем этим крутиться. А с другой стороны, были директора, а также члены правительства – начиная от Скокова и заканчивая Куликом. И еще куча народа специфического. А еще – Борис Николаевич, которому импонировали все эти молодые. ЧВС понимал, что что-то в этом есть – в идеях этих молодых революционеров, но… Страшно далеки они от народа. И поэтому он выступал таким демпфером [в том смысле, что действовал успокаивающе, смягчающе. – А. В.]. При том что он очень влезал в суть».

Сосуществование двух разных – по опыту, воспитанию, образованию, менталитету – команд в правительстве, безусловно, не способствовало его согласованной работе.

«Я удивлялся, – вспоминает Петелин. – Ведь интеллигентные ребята. Но зашоренные – хуже коммунистов. Они не терпели возражений. Гайдар при возражениях просто выходил из себя. При таком уровне образования, при таком интеллекте… Я этого не понимал и не понимаю».

В. С. Черномырдин четко и ясно разъясняет курс правительства. Выступление на трибуне Кремлевского дворца съездов. 1993

[Музей Черномырдина]

Действительно, а какие, с точки зрения реформаторов, возражения могут им выдвигать люди, не разбирающиеся в рыночной экономике?! Тем более что нету времени их переубеждать и переучивать.

Правильнее, конечно, было бы расширять круг сторонников реформ, искать новых сторонников, но реформаторы торопились.

И далее вспоминает Петелин: «Зима 93-го. Правительство тогда не успевало с формированием нормативной базы по приватизации. А ЧВС должен был вечером идти к БН, и я формировал его папку. Звоню Чубайсу: шеф к БН едет, если что-то надо, какие документы передать – приходите.

Приносит толстую папку документов. Я приложил их к документам шефа. Уходя, Чубайс заметил с удивлением:

– Не ожидал…

А у нас в правительстве, что ли, другие задачи? Они думали, что те, кто не в команде Гайдара, будут ставить им палки в колеса. Но разве мы делали не общее дело?»

Вместе с президентом. В. С. Черномырдин и Б. Н. Ельцин во время церемонии подписания Договора об общественном согласии в Кремле. 28 апреля 1994

[Музей Черномырдина]

Это были те психологические моменты, которые в конечном итоге мешали формировать общественное согласие в отношении курса реформ.

Конечно, ЧВС вовсе не стремился «примирить всех со всеми», как потом напишет о нем в мемуарах Ельцин. Учась, набираясь нового опыта, он старался отыскать тропинку между крайностями непримиримых идей.

Несмотря на сверхнапряженный график работы, при всех навалившихся на него проблемах, он старался по возможности обеспечить нормальную работу кабинета министров, привнести в нее спокойствие и уверенность. Конечно, как вспоминают коллеги ЧВС по правительству, – это был как непрекращающийся аврал на заводе. Но в этом аврале премьер вел себя достойно. Не впадал в панику, не истерил. Как плохой советский руководитель поступает? Стучит кулаком и ругается матом. Но ЧВС на заседаниях правительства никогда не повышал голос. Никогда не срывался. Очень был корректен и вежлив по отношению к выступающим – даже если они какую-то чушь несли.

Гонтмахер: «Он производил впечатление очень рационального, очень эффективного. Один из главных признаков эффективности руководителя – длительность совещаний. Знаю руководителей, у которых совещания 5–6 часов. А у ЧВС практически никогда не больше часа».

В октябре 1993 года ЧВС вынужден был отвлечься от решения экономических проблем.

Хотя в конце 1992 года противостояние президента и Верховного Совета на какое-то время ослабло – после ухода Гайдара и назначения ЧВС, однако это продолжалось недолго. Конфликт ветвей власти все больше заходил в тупик и был доведен до логического конца в августе, когда Хасбулатов открыто призвал руководителей субъектов Федерации прекратить перечисление налогов «антинародному правительству». Ни одна сторона не хотела уступать власть другой.

В ситуации нового обострения конфликта Ельцин готовит указ о роспуске съезда народных депутатов и Верховного Совета РФ и прекращении полномочий народных депутатов Российской Федерации. Это решение было для него нелегким:

«Президент формально нарушает конституцию, идет на антидемократические меры, разгоняет парламент – ради того, чтобы демократия и законность утвердились в стране. Парламент защищает конституцию – для того, чтобы свергнуть законно избранного президента, установить советскую власть в ее полном объеме… Россия утомилась от беззакония. А первый всенародно избранный президент закон нарушает, пусть плохой закон, нелепый, ставящий страну на грань развала, но все равно – закон. Я отматывал все события назад, час за часом, день за днем, пытаясь понять, ошибся ли я… С этого момента Россия вступает в новую эпоху. Мы сдираем, счищаем с себя последние остатки грязи, вранья и фальши, накопившиеся за семьдесят с лишним лет. Еще несколько усилий – и нам всем станет дышать легче и свободнее. Если бы я в это твердо не верил, не стоило бы ничего и начинать».

Москвичи поддерживают Б. Н. Ельцина. Митинг на Манежной площади. 26 сентября 1993

[РИА Новости]

Отсюда и все мучительные колебания Ельцина.

Гонтмахер: «У нас существует мнение, что реформы должны вестись по пиночетовскому варианту. Такое мнение связано с определенной политической культурой – и советской и российской, которая не предполагает настоящей политической конкуренции. Но в Чили у власти стояла армия, там никто пикнуть не мог, и реформы состоялись. Не думаю, что такое – как в октябре 1993 года – могло, например, произойти во Франции. А у нас и Верховный Совет был не сахар, и Ельцин не сахар. Наша политическая культура предполагала только один вариант: систему оставляем [систему единоначалия – то есть формально имеется разделение властей, но главная власть президентская, которая всеми управляет. – А. В.], а в ней меняем только некоторые позиции [формируем рыночную экономику. – А. В.]. Чубайс так думал. Вероятно, и Гайдар так думал. В глубине души они хотели, чтобы политическое поле было расчищено полностью. И никто бы не мешал. Но такого в демократической стране не бывает».

Действительно, наша политическая культура не предполагает существования оппозиции, встроенной в систему власти. Но ведь и Верховный Совет тоже не являлся представителем новой политической культуры. Он был не за диалог, а за войну, за победу. Поэтому переход власти к Верховному Совету, который повел бы политику коммунистической ориентации, неминуемо привел бы к прекращению реформ. Возвращаясь к опыту Польши, мы видим, что там после отставки «отца шоковой терапии» Бальцеровича никакого отката назад не произошло. Там возврата назад никто не хотел.

Б. Н. Ельцин: «Дневник президента 13 сентября 1993 года. Утром в понедельник, в 11:00, в Кремле я встретился с Виктором Черномырдиным, только что вернувшимся из Соединенных Штатов. Он рассказал мне об итогах своего официального визита. Я не перебивал его, хотя, понятно, в этот момент жил совсем другими событиями. После того как он закончил, я очень быстро вернул его в нашу действительность. Сообщил ему о принятом решении, рассказал о состоявшемся разговоре в Старо-Огареве и дал проект указа, на котором уже стояли подписи четырех министров. Прочитав, Виктор Степанович размашисто расписался. В том, что Черномырдин будет в решающий момент рядом со мной, – сомнений у меня не было. И все-таки уверенное спокойствие, с которым он воспринял известие о предстоящих событиях, а в них ему отводилась одна из первых ролей, не могло не вызвать у меня глубокого уважения. Рядом со мной был настоящий, крепкий, сильный человек».

Безоговорочно поддержали Ельцина не все. Например, глава администрации Сергей Филатов горячо и эмоционально убеждал его отказаться от этого плана. Говорил, что указ никто не поддержит, что мы обрекаем себя на противостояние со всеми регионами России, что такой антидемократический метод решения конфликта властей страны Запада не поддержат, что мы окажемся в полнейшей международной изоляции…

Ельцин полагал, что Филатов не чувствует политическую ситуацию: «Он остался в прошлом, в том пространстве компромиссов и уступок, в котором и я находился до последнего времени».

В этих октябрьских событиях ЧВС принял самое активное участие. Другого и быть не могло: его эмоциональная реплика на одном из заседаний Верховного Совета «Дайте работать!» – свидетельство отношения к депутатам, постоянно стремившимся осложнить работу правительства.

Наблюдая за поведением своих коллег в эти тревожные дни, Борис Федоров замечает, что, когда «Черномырдин собрал членов правительства на Старой площади и объявил о принятом президентом решении… настроение у присутствующих было не на высоте – никто не знал, что будет дальше… Мне запомнилось воспоследовавшее вскоре совещание, которое вел премьер, – там происходили удивительные вещи. Царило ощущение беспомощности и растерянности. Мне показалось даже, что многие для храбрости приняли дозу спиртного. Заседание походило на какой-то спектакль абсурда. То поднимут одного министра и требуют отключить в Белом доме все телефоны, но почему-то сделать это нет возможности. То вдруг начинают интересоваться у “гражданского” заместителя министра обороны А. Кокошина, кто он такой, и требуют, чтобы пришел кто-нибудь другой – в военной форме… Представители органов рапортовали, что иностранные резиденты ничего не предпринимают и что про Белый дом сами они ничего не знают – планов у них нет и т. д. Все пребывали в унынии. Только Черномырдин демонстрировал решительность и энергию».

ЧВС хотел знать реальную ситуацию – что происходит в Белом доме.

«Сходите, посмотрите, что там творится», – сказал он своим. Вызвался идти Тринога. «Я два дня не брился, – рассказывает он, – надел кирзовые сапоги, телогрейку. Прошел легко, меня никто ни о чем не спрашивал, походил там. Все было как после какого-то погрома: вонища (им же воду отключили), где-то двери сняты, разбито что-то, бутылки разбросаны, а главное, оружие – автоматы валяются, рядом рожки с патронами. Вернулся, доложил ЧВС».

В эти трагические дни ЧВС искал выход из кризиса. Именно он, по свидетельству М. Триноги, подключил к конфликту РПЦ, встречался с патриархом Алексием II, ходил вместе с ним к президенту. Следствием чего стали переговоры противоборствующих сторон при посредничестве патриарха, в дальнейшем дезавуированные Хасбулатовым.

* * *

Непросто восстановить реальный ход событий первых чисел октября 1993-го. Каждый из мемуаристов знает только то, что сам видел, в чем сам участвовал. В результате делает свои «монтажные склейки».

3 октября, в воскресенье, совещание у Ельцина: Черномырдин, Филатов, Шумейко, Лобов, Шахрай, Грачев, Ерин, Гайдар. Ситуация представлялась стабильной, никто не предполагал активных действий оппозиции.

Когда министры разъехались по дачам, в столице начался мятеж. Люди Виктора Анпилова перегородили Садовое кольцо, стали строить баррикады. Началась стрельба. Руцкой призвал толпу идти на мэрию: «Там у них гнездо» – и захватить Останкино: «Нам нужен эфир!»

Вот как вспоминает эти дни Виктор Степанович:

«В 18:30 Ельцин на вертолете прибыл в Кремль, а в 19:00 начался вооруженный штурм телецентра “Останкино”.

Я попытался связаться с президентом.

Трубку взял Барсуков, ответил кратко:

– Президент отдыхает».

По свидетельству Юмашева, который тогда практически неотлучно находился рядом с президентом, того свалила усталость от неимоверного напряжения последних дней, неумолимо двигавшихся к кровавой развязке. Все эти напряженнейшие дни он спал урывками – по 2–3 часа.

В 19:49 телевидение прекратило работу, замолчало все, кроме Российского канала, который через некоторое время начал трансляцию из запасной студии. Тогда же Хасбулатов заявил своим: «Останкино взято! Я считаю, что сегодня надо взять Кремль!»

Следующие часы Черномырдин был на постоянной связи и с регионами, и с руководством МВД и МБ.

Вспоминает Владимир Рыжков:

«Он тогда провел совещание правительства, где сказал министрам: “Так, никто не дергается. Поддерживаем президента. Работаем”. И одновременно он провел селекторное совещание со всеми регионами. Я был его участником в Барнауле на Алтае.

В то время был блокирован Белый дом, провокация со штурмом Останкино, Руцкой кричит с балкона: “Арестовать! Расстрелять!..” И в эти критические часы для ЧВС важно получить поддержку президента от регионов. Тогда не все губернаторы – а они были в большинстве вполне самостоятельные фигуры – однозначно стояли за Ельцина.

В Барнауле уже 5–6 часов вечера. Губернатор собрал своих заместителей, министров, руководителей управлений. Тогда только-только включили отопление. Запомнилось, что мы мерзли – сидели в холодном зале. Чуть ли не в куртках… Выкатили старые советские звуковые колонки, из которых хрипело.

Слышим голос ЧВС: “Друзья, я Черномырдин. Начинаем наше совещание по ситуации в стране. Все меня хорошо слышат?”

Тут в разнобой, с разных концов страны: “Да, да, Виктор Степанович!” – “Это кто говорит?” – “Это Рахимов”. – “Привет, Муртаза! Гужвин. А как у тебя там, в Астрахани, тепло?” – “Тепло, Виктор Степанович!” В общем, проверили – связь работает.

И ЧВС произносит очень короткую, но яркую и ясную речь. Смысл такой: все видят, что у нас тут в Москве творится? Да, видим, безобразие! Переживаем.

ЧВС: “Ну что, мужики? Все видите, до чего дело дошло. Президент хотел по-хорошему, президент много раз шел навстречу, много раз предлагал договориться, но вы видите, что с этими людьми невозможно договориться. Мы с вами отвечаем за страну. Мы с вами отвечаем за хозяйство. Мы с вами отвечаем за экономику. Мы с вами отвечаем за подготовку к зиме. Прекрасно знаете, что ситуация в экономике сложная. В этой ситуации мы все – я, все правительство – твердо поддерживаем президента, мы считаем, что его решение правильное, что другого пути восстановить порядок и восстановить управляемость, стабильность нет, и я прошу вас всех поддержать президента в этой ситуации. Какие есть мнения?”

И покатилось. Все – Лужков и еще человек 20 – выступали. Да, Виктор Степанович, мы с президентом, мы поддержим, мы считаем, что этот бардак надо кончать.

Когда Ельцин узнал от ЧВС, что тот провел селекторное совещание с регионами, думаю, это сыграло важную роль в ситуации, помогло и армии определиться, и остальным силовым структурам. Потому что, если правительство, как ключевой орган управления экономикой, и губернаторы, несущие ответственность за регионы, говорят, что они все с президентом, это было очень важно».

ЧВС: «В полночь снова попытался связаться с президентом Ельциным. Безрезультатно [как потом написал в своих воспоминаниях Коржаков, президент лег отсыпаться и “посадил его за пульт”. – А. В.]. Нужно было принимать решение. Нужно было сказать людям правду. Тогда же, ночью, в рабочем кабинете я записал свое обращение к гражданам России:

“Уважаемые соотечественники! Дорогие граждане России!

Я начну свое выступление словами, которые не звучали много лет: Москва в опасности! Каждому понятно, если в опасности Москва, то и Отечество в опасности!

Вы уже знаете о том, что преступные элементы, подстрекаемые из Белого дома, пролили в Москве кровь. Создалась чрезвычайная обстановка, подожжен Останкинский телепередающий центр, сделана попытка захвата ИТАР-ТАСС и РИА "Новости", захвачено одно из зданий московской мэрии.

…Еще раз повторю: несмотря на всю сложность обстановки, Правительство держит под контролем всю ситуацию, и мы надеемся, что россияне не только поймут, но и одобрят самые решительные конституционные – я еще раз подчеркиваю – конституционные – действия, которые нас вынудили предпринимать. Я призываю вас, уважаемые сограждане, к сохранению спокойствия, к созидательному труду, пониманию и поддержке всех мер, которые принимает и будет принимать правительство.

Сегодня вечером в Москву вводятся войска, но вовсе не для того, чтобы направить свои штыки против мирного населения. Войска вводятся для того, чтобы пресечь бандитские вылазки, обеспечить мир и покой москвичам, их семьям, всем согражданам.

Я прошу верить своему правительству, верить и поддержать те меры, которые мы вынуждены принять”».

Около трех часов ночи ЧВС поехал в Минобороны (прошла информация, что около сорока БМП подошли к Минобороны и взяли его под охрану) и прошел в кабинет министра:

«Он (Грачев) был, как бы это выразиться… “на кураже”. Расхристанный, в рубашке без галстука. Понимаю: “голубой берет”… Возможно, Грачев чувствовал себя “в своей епархии” вольно, возможно, хотел сразу показать мне, что его назначал президент и что подчиняется он только ему.

Мне было не до политесов. Посмотрел на него пристально и приказал:

– Доложите план мероприятий!

Они с Грачевым переглянулись, начальник Генштаба ответил, постучав себя по “котелку”:

– План есть. Он в голове.

Тут я буквально рассвирепел:

– Собирайте коллегию министерства! Немедля!

…Признаюсь, лукавство и нерешительность военных буквально вывели меня из себя… поэтому разговор шел уже на совсем повышенных тонах, это если мягко выразиться. Вдруг дверь открылась – и появился Борис Николаевич. Хмуро оглядел всех, спросил:

– О чем совещались?

Сдерживаться я не стал. Прорвало:

– Да они просто нас водят за нос! Обманывают! Ни плана у них нет, ни-че-го! В Москве никого нет. Одни подразделения – “на картошке”, другие – “на морковке…”

…Прибывший с Ельциным капитан первого ранга изложил свой план. Речь шла о применении танков. Те должны были стрелять по Белому дому болванками снарядов. Их роль была демонстративно-подавляющей. А потом в дело должны были вступить группы “Альфа” и “Витязь”…

Было почти четыре часа утра.

Я, как председательствующий, спросил:

– План принимается? Принципиальных возражений ни у кого нет?

Тут поднялся Грачев, обратился к Ельцину:

– Борис Николаевич, вы даете мне санкцию на применение в Москве танков?

А о чем мы толковали все это время? Меня снова возмутило:

– Павел Сергеевич, вам поручено командовать операцией! Почему президент должен решать, какие средства вам для этого нужны? Вы командир или…

Грачев промямлил нечто вроде:

– Я, конечно, самостоятельно приму решение, но в сложившихся обстоятельствах было бы хорошо… Было бы важно уточнить…

Тут и Ельцин повернулся к Грачеву, ответил жестко и резко:

– Я Президент России и я Верховный главнокомандующий. Я за все отвечаю, не вы за меня, а я за вас. И вы выполняете мои приказы.

…Обернулся от дверей, посмотрел на Грачева пристально и добавил:

– А вам я письменный приказ пришлю».

Казалось бы, в такой критический момент власть должна быть максимально собрана и организована. Ею должна руководить единая воля. Но все было совсем наоборот. Не собравшаяся в критической ситуации в единый кулак власть, а какие-то ее отдельные осколки, фрагменты. Произошла непонятная децентрализация власти. Гайдар поручает и. о. председателя Госкомитета по чрезвычайным ситуациям Сергею Шойгу срочно подготовить к выдаче 1000 автоматов с боезапасом и получает от него гарантию, что в случае необходимости оружие будет роздано сторонникам Ельцина для непосредственного участия в боевых действиях в Москве. ЧВС обзванивает регионы и силовиков. Ведет переговоры с сидящими в Белом доме депутатами.

Танки вокруг Белого дома. 4 октября 1993

[РИА Новости]

Создается ощущение, что единый центр контроля и управления отсутствовал. И единственным, кто смог этот центр мало-мальски сформировать, был ЧВС. Он по собственной инициативе – президент находился в Кремле, но был недоступен – записал видеообращение, которое было передано той же ночью по Российскому телеканалу. (Многие тогда злословили – ЧВС присвоил себе чрезмерные полномочия. А как в данной ситуации должен был вести себя второй человек в государстве?) И даже после появления Ельцина ЧВС все равно председательствует на совещании в Минобороны.

Ельцин попал в положение, когда в демократическом государстве, строительство которого он сам провозгласил, голос оппозиции власть должна была подавить силой. Ельцина убивала зеркальность ситуации – снова Белый дом становится символом сопротивления действующей власти. Август 1991-го – несостоявшийся штурм Белого дома, и октябрь 1993-го – когда штурм был уже неизбежен. Советы сыграли важную роль в демонтаже коммунистической системы – расшатали абсолютную власть партии и диктат партийного аппарата. Стали тем механизмом, который привел его к власти, – избрали своим председателем два года назад. В период августовского путча Белый дом был символом свободной России.

Возможно, мысли и чувства именно такого порядка в сочетании с усталостью парализовали Ельцина и стали причиной его дискретной включенности в события.

Пускай сегодня власть совсем другая, картинка, по сути, та же. Ельцин географически находится на территории путчистов, а мятежники, под лозунгами свободы и демократии, окопались в Белом доме – географически на той территории, с которой и начиналась новая свободная Россия. Ельцин был убежден, что это в тоталитарном государстве с оппозицией разговаривают полицейскими и военными мерами. А в демократии – посредством убеждений, компромиссов, голосований. И вот приходится возвращаться назад…

В результате власть как институт не имела внятной консолидированной позиции и потому разбилась на отдельных чиновников, пребывающих в растерянности. Первый раз в новой истории возникла ситуация, когда власть должна была стать не группой друзей, группой людей, придерживающихся определенных взглядов, а монолитной структурой, готовой действовать сообща.

Для ЧВС никакого символизма в данной ситуации не было, оттого не было и рефлексии.

Октябрь 1993-го стал одним из главных событий 90-х. Немало тех, кто считает, что выход президента за рамки конституционного поля, разгон оппозиционных депутатов и окончательная ликвидации системы советской власти нанесли тяжелый удар по российской демократии. Однако тогда в не присущей им роли «защитников демократии» на стороне оппозиции выступали боевики «Русского национального единства», бывшие сотрудники Рижского ОМОНа, члены Союза казачьих офицеров, Союза ветеранов войны в Афганистане, бойцы из Приднестровья. Демонстранты крушили машины, избивали сотрудников милиции, отбирали у них оружие и снаряжение, захватывали военные грузовики и бронетранспортеры. На улицах Москвы пролилась кровь. Вооружившись, оппозиция захватила мэрию, арестовала высокопоставленных чиновников, попытка штурма телецентра Останкино привела к многочисленным жертвам.

Достигнутое соглашение между представителями Кремля и оппозиции было блокировано Р. Хасбулатовым и А. Руцким.

Московские власти разошлись по разные стороны баррикад: депутаты Моссовета поддержали Белый дом, правительство Москвы – Кремль. В Белом доме была отрублена связь, поэтому ему не удалось раскачать регионы, выйти на контакты с армейскими подразделениями.

Для ЧВС это был мятеж против законной власти, причем вооруженный, в ходе которого гибли люди. И для него не было другой задачи, кроме как быстрее подавить этот мятеж, который в случае затяжки конфликта, неуверенности и слабости власти мог перекинуться на всю страну.

Выборы в новый парламент были назначены на 12 декабря 1993 года – через два с небольшим месяца после завершения октябрьских событий. Власть не сомневалась в полной победе провластного движения «Выбор России», а также других лояльных ей объединений, что обеспечивало бы контроль над Думой.

Телевидение подготовило программу «Встреча Нового политического года», во время которой в прямом эфире должны были подводиться итоги выборов. Присутствовали политический и культурный бомонд, представители нового бизнес-сообщества. Все ожидали – при ярком праздничном свете прожекторов, под телекамерами – окончательного триумфа демократии, подтвержденного волеизъявлением избирателей.

Но праздника не вышло. Первые же предварительные итоги показали, что уверенное лидерство захватила ЛДПР Владимира Жириновского. Телезрители, наблюдавшие за происходящим, увидели ликующего Жириновского и абсолютный шок и растерянность среди приглашенных сторонников власти. Они увидели ошарашенного результатами Юрия Карякина, одного из самых ярких идеологов демократического движения, бросившего фразу: «Россия, ты одурела!»

Россия «одурела» при достаточно щадящей бюджетной политике, которую так критиковали либеральные экономисты. Что бы случилось при «жесткой» – остается только догадываться. Все-таки не только политика, но и экономика – это искусство возможного…

Снова актуализировалась проблема отсутствия взаимопонимания интеллигенции и народа, поставленная почти 90 лет назад в известном сборнике «Вехи».

«Встреча Нового политического года» была свернута досрочно. В «Московском комсомольце» на следующий день материал об этом «праздновании» вышел под заголовком «С новым политическим гадом!».

В итоге ЛДПР с почти 23 % голосов заняла первое место по партийным спискам. «Выбор России» набрал 15,5 %, КПРФ – 12,4 %. Кроме того, в первую Думу по партийным спискам прошли «Женщины России», Аграрная партия, «Яблоко», ПРЕС и Демократическая партия России. «Выбору России» благодаря итогам выборов в одномандатных округах удалось догнать ЛДПР по общему числу депутатов. Однако в итоге оппозиция получила большинство над блоками, поддерживающими Ельцина.

Выяснилось, что народ, получив свободное право выбора, голосует не так, как считает правильным власть, а так, как сам считает нужным.

Гайдар вернулся в правительство 22 сентября – первым заместителем председателя правительства и исполняющим обязанности министра экономики. Но уже 20 января 1994 года окончательно распрощался с государственной службой. Как он сам пишет – из-за того, что основные экономические решения правительства проходили мимо него.

Неубедительное выступление «Выбора России» закрыло Гайдару дорогу к возвращению на пост премьера. Гайдар считал, что, если бы Ельцин, как обещал, выступил на съезде партии и поддержал ее список кандидатов, результат был бы иной. «По оценкам Егора Тимуровича… партия получила бы на 10 % голосов больше и стала бы бесспорным победителем выборов», – пишет в своей книге «Ельцин» Тимоти Колтон. Но Ельцин, как и в дальнейшем, выбрал другую позицию, «встал над схваткой» – он видел себя президентом всех россиян.

Гайдар стоял первым в списке на замену ЧВС. Потом появятся и другие претенденты. У каждого будут свои весомые основания. Если Гайдар лучше разбирался в теории рыночной экономики, то Олег Сосковец был бы лучшим исполнителем воли президента. («Ему, конечно, нужен был преемник такого же полета, как он сам, и одновременно надежный – чтобы Борис Николаевич им управлял… Попробуй поуправляй Черномырдиным! Он не из тех. Не получилось бы», – говорил Коржаков.)

В. С. Черномырдин на первом заседании Государственной думы Федерального собрания Российской Федерации. 11 января 1994

[Музей Черномырдина]

А Борис Немцов просто полностью соответствовал представлениям Ельцина о преемнике – человек нового поколения, сформированный демократическим движением: молодой, открытый, харизматичный, не боящийся и умеющий разговаривать с людьми.

ЧВС не мог не понимать надежд Гайдара. Впрочем, вряд ли все это сильно отвлекало его от работы – дело для него всегда было на первом месте. ЧВС не одобрил его ухода – во всяком случае, в той форме, как это сделал Гайдар:

«Гайдар пришел в сентябре… он начал работать и, по правде говоря, многое снял с моих плеч, подхватив неотложные дела. А вот его уход – это, думаю, политический шаг. На его месте можно было бы и не хлопать дверью. Это несолидно. Думаю, здесь он не прав. Все эти выкрутасы с уходом, с отставкой чести никому не делают. Хочешь уйти (силой-то никого не заставишь работать!), уйди по-нормальному».

По сути, проиграв выборы, лишившись обоснованных надежд на возвращение Гайдара как лидера победившей на выборах партии, демократы растерялись. В демократическом лагере начались внутренние проблемы. «Нас с Сергеем Шахраем, – вспоминает Шохин, – обвиняли, что способствовали разобщенности, распылению демократических сил. Но все было иначе. Гайдар после знаменитого указа 1400 вернулся во власть, стал первым вице-премьером и разруливал события сентября – октября с точки зрения будущих парламентских выборов, прихода к власти его партии. Взять Думу, большинство в ней, и занять должность премьера – такова была генеральная линия Егора. Фарс, в который выльется празднование Нового политического года, невозможно было предугадать, и Гайдар в предвкушении близкой победы снова в уме распределял посты. Учитывая нашу размолвку, меня он в команду будущего правительства не записал. А в действующем кабинете (об этом я снова узнал от ЧВС, моего основного “информатора”) предлагал перераспределить полномочия, двинув меня с поста вице-премьера на должность министра по делам СНГ. Или вообще – на выход. Гайдар включил в списки “Демвыбора” почти полностью реформаторское крыло правительства. Министрам в первой Думе разрешалось быть депутатами. Черномырдин… по нашей просьбе подбил на эту уступку Ельцина. Использование административного ресурса представлялось оправданным в переходный период».

Впрочем, ЧВС тогда было не до политических интриг. С доходами бюджета была большая проблема – по доходам он регулярно не исполнялся, был постоянно дефицитным. По стране гулял «черный нал» в виде сотен миллионов, даже миллиардов долларов, выведенных из-под налогообложения. Поэтому деятельность ЧВС во главе правительства лучше всего можно описать тремя словами: «Где взять деньги?»

«Помню, – рассказывает Уринсон, – ехали мы с ЧВС из какого-то аэропорта и обсуждали: вот нам бы нефть долларов 30[5]… Тогда бы и с пенсионерами долги закрыли, и бюджетникам могли зарплату выплачивать без задержек…»

Чтобы не обрушить бюджет и одновременно не вступить в жесткий конфликт с парламентом, ЧВС должен был постоянно выкручиваться. И он, надо сказать, очень умело справлялся с просителями бюджетных средств. Вспоминает Евгений Ясин:

«Ответ B. C. Черномырдина на сетования одного из директоров, который требовал денег на основании принятого постановления:

– Милый, да если бы у меня были деньги, я бы их дал и постановления б не выпускал. А так выпустил, а ты еще и денег хочешь…

Когда мы жаловались премьеру, что он дает поручения, зная, что денег нет, он отвечал:

– А я тебе звонил?

Значит, прочие поручения можно было игнорировать. И только специальный звонок означал – надо».

Трудности переходного периода стали благодатной почвой для расцвета лоббизма. Но если до октября 1993 года расходы бюджета в сторону увеличения постоянно корректировал Верховный Совет, то потом этим активно стал заниматься и сам президент. Он чувствовал, что социальная база его поддержки из-за проблем в экономике неумолимо тает.

«Общепринятый порядок был таков, – продолжает Ясин. – Ближайшие помощники президента Ельцина (В. В. Илюшин, А. В. Коржаков и др.) приводили к нему на прием глав регионов, директоров заводов, которые обращались с просьбами о государственной поддержке. В обоснование достаточно было двухстраничной записки. Для особ привилегированных (в глазах помощников) не требовалась предварительная подготовка вопроса в аппарате правительства или в ведомствах. Следовала резолюция, обычно положительная, а то и указ, на котором не всегда стояли все необходимые визы. Выполнять надо было обычно тем, чьих виз не было, – Минэкономики, Минфину».

В начале 1996 года директора Красноярского комбайнового завода Л. Н. Логинова часто видели в приемной у президента. И в очередной раз он нажаловался, что Минэкономики не выполняет поручение о выделении его заводу 150 млрд руб. на инвестиции. Президент обозвал Ясина саботажником и потребовал от Черномырдина сделать оргвыводы.

«История же, – далее рассказывает Ясин, – была удивительной. Конечно, никаких инвестиций Л. Н. Логинову не полагалось. Бюджет для него ничего не предусматривал. Минфин обещал бюджетную ссуду, которая якобы предназначалась для освоения нового комбайна “Кедр”, а на самом деле ее хотели потратить на жилищное строительство, даже не рассчитывая вернуть. Обо всем этом мне потом рассказал сам Логинов, полагая, что теперь после критики президента я уж точно в лепешку расшибусь, но деньги ему найду. Ничего этого я так и не сделал. А в данном случае это вообще была не моя компетенция».

Или вот пример из воспоминаний ЧВС: «Был у меня на приеме как-то директор номерного завода. Мины они производили противопехотные “образца сорок второго года”! Вы себе это представляете?! И куда их? Да по всему миру запрет на противопехотные мины, их в земле понатыкано – миллионы, в местах всех локальных конфликтов не знают, как избавиться от этого “добра”! Директор тот – что? Предлагал предприятие перепрофилировать? На это деньги просил? Нет. Просил оформить госзаказ. На те же мины».

Кстати, как рассказывают соратники ЧВС, утвержденная еще правительством Гайдара программа конверсии военной промышленности провалилась. Оказалось, что гражданская продукция, которую выпускали оборонные предприятия, по качеству и цене проигрывала в конкуренции с импортными товарами. Но вместо того чтобы усовершенствовать и развивать эти производства, большинство директоров ВПК предпочли просто свернуть их, выбросив сотни тысяч людей на улицу.

А что оставалось делать директору минного завода, если тот не может производить конкурентоспособную продукцию, – закрыть завод и оставить без средств к существованию рабочих и их семьи? Решение самое простое, но и самое тяжелое. Лучше уж ходить по правительственным коридорам и стараться выбить бюджетные средства.

А еще в 1993–1995 годах широко применялись количественные (нетарифные) ограничения – квоты и лицензии, которые стали буквально генератором коррупции и преступности. Самыми популярными были квоты на экспорт нефти и газа, на импорт алкоголя и табачных изделий.

«Квота, – писал Е. Гайдар в своих воспоминаниях, – стала тогда как бы “философским камнем”, позволявшим почти мгновенно превращать обесценивающийся рубль в доллары. Если рыночный курс обмена в конце 1991 года равнялся 170 рублям за доллар, то, раздобыв официальную квоту, за каждый доллар нужно было заплатить всего один рубль.

…Приходили уважаемые люди, академики, писатели, художники, знаменитые актеры. Излагали суть действительно важных и неотложных проблем: спасение науки, культуры, детское питание, помощь соотечественникам за рубежом… Но к концу разговора, раз за разом, как чертик из коробочки, выскакивал из-за спины выбиватель квот. Посетитель вкрадчиво сообщал: есть фирма (предприятие, общественная организация, фонд и т. п.), которая берется решить наш вопрос. Денег не надо, деньги есть. И нефти не нужно, тоже у фирмы есть. Нужна лишь малость – квота на ее вывоз».

Тему лоббизма продолжает Юмашев:

«Например, Тарпищев приходит к БН и сообщает, что спорт сдохнет, на Олимпиаду никто не поедет, если они не получат деньги. Это было, конечно, нарушением всех договоренностей с правительством. Чубайс приезжает к БН – категорически это нельзя делать, тогда мы оставим страну без налогов. БН все время приходилось маневрировать: чтоб спорт не загнулся, армия не загнулась, пенсии и зарплаты чтоб платить и при этом делать что-то рыночное, потому что только рынок может в результате это решить. Они с ЧВС маневрировали. Они оба. ЧВС на своем уровне, БН на своем».

Одни только льготы по импорту разного рода «афганским» и «спортивным» организациям, по подсчетам известного экономиста Николая Шмелева, увели из казны в 1995-м около четырех миллиардов долларов (для сравнения – весь бюджет Российской академии наук на тот момент составлял 140 миллионов долларов).

Да, у правительства курс на жесткую бюджетную политику. Но без финансирования у нас действительно умрет спорт высоких достижений, не будет тех замечательных спортивных побед, которыми всегда гордилась страна. Убить знаменитые спортивные школы, вырастившие поколения олимпийских чемпионов… Это же не только спортсмены, но и тренеры, инфраструктура, славные традиции, закладывавшиеся десятилетиями. Разрушить это легко. Восстанавливать – очень долго и очень дорого.

А как не поддержать церковь, которая все-таки смогла выжить, несмотря на то что подвергалась жесточайшим гонениям все годы советской власти. Как не дать денег на восстановление храмов, многие из которых были в лучшем случае переоборудованы под склады или кинотеатры, а в большинстве – стояли опустевшими, полуразрушенными по всей России?

А как отказать в льготах афганцам, которых послали гибнуть в чужую страну ради торжества идей социализма? Трудно осуждать эти льготы – они ведь делались во имя высоких и благородных целей.

Однако большая часть средств не доходили до адресата, а оседала в карманах посредников и прочих жуликов. А ситуация с афганцами вообще привела к кровопролитию. Их финансирование стало причиной конфликта в руководстве организации и закончилось взрывом с человеческими жертвами на Котляковском кладбище.

Ельцин считал, что компромиссы и маневры снизят накал критики со стороны депутатов, социальное напряжение в обществе. И потом, этими льготами государство возвращало свой долг. Отчасти, конечно, так. Однако издержки были слишком велики.

Но была и адресная помощь, которая все-таки попадала по назначению. Например – культуре.

«Ноябрь 1992 года, – рассказывает Игорь Шабдурасулов, на тот момент заместитель заведующего отделом науки, культуры и образования аппарата правительства РФ. – Ко мне звонят, приходят директора – Большого театра, Русского музея, Мариинки, Третьяковки, Ленинки и т. д и т. п. Погибаем! Ничего нет! Денег нет, финансирования нет! Потому что всех бросили. В конце концов подписали у президента Указ об объектах культурного наследия РФ. И под него в нашем скудном бюджете надо было отыскать деньги. Мы настаивали, что отдельной строкой каждый объект должен проходить. Я написал служебную записку ЧВС. Вызывает. А у него уже сидит Борис Федоров – в то время вице-премьер, курирующий финансы. “Вот тут Шабдурасулов пишет, – говорит ЧВС, – что Большой театр, Эрмитаж и т. д. погибают. Что им надо денег, отдельной строкой”.

– Это какая-то чушь, – заявляет Федоров. – Вот я, когда работал во Всемирном банке, в Лондоне ходил в Ковент-Гарден. У них все прекрасно, вопросов нет – все финансируется за счет билетной выручки.

Я говорю: “А не подскажете цену билетов?”

Федоров: “Сейчас не помню, но что-то 120 фунтов”.

Шабдурасулов: “А в Большом театре цена билетов 200 рублей…”

(Чтобы было понятно: на ноябрь 1992 года средняя зарплата по стране была 10,5 тысяч рублей. А фунт стерлингов “весил” 680 рублей. Умножаем на 120 – цена “лондонского” билета равнялась 81 600 руб.)

Супруги Черномырдины беседуют с Галиной Вишневской и Мстиславом Ростроповичем. 1990-е

[Архив Е. В. Белоглазова]

В результате Федоров согласился и решил вопрос. И несмотря на то что бюджет был совсем тощий, ЧВС финансирование культуры поддержал. Будучи в то время человеком достаточно далеким от вопросов культуры, от интеллигентской среды».

Столь же четкую позицию он занял в отношении акционирования ОРТ. В эпоху, когда не было Интернета, значение телевидения было решающим. Здесь у государства должен быть полный контроль. ЧВС поехал к Ельцину и убедил того – президент не особенно важным считал, 51 или 49 % будет у государства, – что государство должно быть здесь главным.

Культуру в то время нельзя было не поддержать. Но в большинстве других случаев правительство как могло сопротивлялось покушениям на скудный федеральный бюджет.

Ясин перечисляет, чего он не сделал на посту министра экономики:

«– Не дал денег из бюджета Ю. М. Лужкову на храм Христа Спасителя. Правда, он потом обошел меня, получив льготы на эту стройку по президентскому указу.

– Резко сократил государственные инвестиции из федерального бюджета на Московский метрополитен и другие московские объекты.

– Не давал денег или урезал финансирование, требуемое в неимоверных объемах управделами президента П. П. Бородиным, в том числе на строительство резиденций в Кремле и в других местах. Правда, и здесь нас обходили, или мы прогибались, не давая денег, но выделяя квоты на экспорт нефти, пока они были. Регулярно поступавшие заявки Бородина содержали требования на десятки триллионов рублей и сотни миллионов долларов.

– Сопротивлялся выделению инвестиций на строительство в воюющей Чечне, усиленно лоббируемое О. И. Лобовым для марионеточного правительства Д. Завгаева. Оно стоило даже больше того, чего хотел Бородин».

Все же много денег тратилось подобными способами, и это при постоянном снижении доходов федерального бюджета.

«Там была история возможностей и обстоятельств (а не намеренное или ненамеренное торможение реформ), – вспоминает Юмашев. – Тебе надо налоги собирать, чтобы платить пенсии и зарплаты. Они не платятся. Красные директора платить налоги не собираются. Надо забирать у них предприятия, делать приватизацию. С частника проще получать деньги, чем с этих директоров. Дума не дает это делать, правительство пытается делать».

* * *

Какой была политика экономических реформ в странах, двигавшихся от плановой социалистической экономики к рынку?

«В подавляющем большинстве стран, – пишет Гайдар, – сформировавшихся из республик бывшего СССР, а также в Румынии и Болгарии… вопрос о выборе курса был предметом острой политической борьбы, а проводимая финансовая и денежная политика подвергалась резким колебаниям. В некоторых из этих стран (Румыния, Украина и др.) правительства с самого начала пытались проводить “мягкие”, “щадящие”, постепенные реформы. В других (Россия, Болгария) начатые радикальные преобразования оказались политически не обеспеченными, быстро сменились попытками реализации мягкой денежной и бюджетной политики. Результатом стало сохранение в течение длительного времени высоких темпов инфляции и отложенная финансовая стабилизация».

Однако Ельцин политически обеспечивал реформы сколько мог, потеряв на этом весь свой рейтинг. Но он был не всесилен. Кроме Ельцина, политическую поддержку реформам обеспечивали разве что несколько членов правительства да группа депутатов. Их противники были гораздо многочисленнее. А основная масса населения пока что не видела от них ощутимой пользы, больше от реформ потеряла, нежели приобрела.

Сегодня понятно, что дело не в мягкой или жесткой экономической политике. Дело в том, как на нее реагирует электорат. В странах Запада циклы жесткой политики (и соответственно правительства) уступают место циклам мягкой политики. У нас в 90-е годы допустить такую смену власти было бы слишком опасно. У нас не Польша, где приход к власти левого правительства вовсе не означал возвращения к коммунистическим временам. А у нас трудно предсказать, куда могли бы повернуть коммунисты в случае возвращения. Скорее всего, просто заморозили бы реформы. И что дальше?

«Нарастающее сопротивление реформам, – рассказывает Ясин, – привело уже в 1992 г. к увеличению финансовой поддержки предприятий [то есть еще при Гайдаре, который тоже был вынужден смягчать жесткую бюджетную политику. – А. В.], в том числе на пополнение оборотных средств, к дополнительным субсидиям на посевную, на поддержку “северов”… и т. д. Реально мы имели в 1993–1994 годах “большое и слабое государство” – огромные обязательства при неспособности их выполнять.

…В 1992 году возникает движение за государственное регулирование. Теоретически оно обосновывалось учеными-академиками тем, что либерализация по Гайдару – ошибка, что в переходный период роль государства даже возрастает.

Практически же оно лоббировалось:

1) терпящими бедствие государственными предприятиями, которые жаждали помощи от государства;

2) частными и государственными предприятиями, стремившимися с помощью бюрократии монополизировать те или иные рынки с целью получения монопольных доходов для себя и своих покровителей;

3) и главное – бюрократией, которая старалась создать для себя “кормушки”».

Конечно, ориентируясь в логике экономических процессов, реформаторы стремились проводить жесткую бюджетную политику. «Но были и другие предложения, – пишет известный ученый-экономист Леонид Лопатников. – В краткосрочной перспективе они сулили легкую жизнь правительству, так как сводились к “раздаче обещаний” о бюджетной поддержке всем заинтересованным силам: военно-промышленному комплексу, АПК, крупным предприятиям, не сумевшим перестроиться сообразно требованиям рынка, а также регионам, не имевшим возможности своими силами решать социальные проблемы… По сути, это был курс мягкой экономической политики, способный привести только к увеличению длительности процессов экономической стабилизации… Экономистам-реформаторам было ясно, что выбранные правительством действия неизбежно должны привести через несколько месяцев к новому инфляционному скачку. Значит, спустя какое-то время задача финансовой стабилизации встала бы вновь. Но тогда проводить жесткий курс пришлось бы уже в преддверии назначенных на 1995 г. парламентских и на 1996 г. президентских выборов со всеми вытекающими отсюда политическими последствиями. Но президент Б. Ельцин и премьер-министр В. Черномырдин избрали именно второй путь».

Все верно. Только вот в той же самой так часто вспоминаемой нами Польше, при консенсусе общества и всех главных политических сил относительно вектора перемен, население переживало не только материальный, но и социально-психологический шок. При том что страна в гораздо большей степени, чем Россия, созрела для системных реформ.

«Мягкая денежная политика, проводившаяся в это время в России, во многом объяснялась зависимостью Центрального банка от популистски ориентированного парламента, – считает Лопатников. – Центробанк упорно выдавал по своему усмотрению льготные кредиты крупным предприятиям, чтобы поддержать их на плаву, в том числе предприятиям убыточным, выпускавшим никому не нужную продукцию. Льготные кредиты активно перепродавались с огромной выгодой для финансовых спекулянтов, они служили питательной средой для коррупции… Только к 1994 г. льготное кредитование удалось поставить под контроль. А пока такая практика вела лишь к увеличению денежной массы, а значит, разгоняла инфляцию».

Как ни выкручивался ЧВС, стараясь максимально рационально оперировать скудным бюджетом, пуская в ход разные хитрости и уловки («а я тебе звонил?»), невыполнение финансовых обязательств правительства серьезно угнетало предприятия реального сектора, ослабляя динамику реформ.

«Невыполнение обещаний коллективам предприятий, рассчитывавшим на государственные субсидии, дезориентировало их, ослабляло усилия, направленные на адаптацию предприятий к рыночным условиям. Последствия такой политики, по-видимому, понимал и В. Черномырдин. К тому же уход из правительства Е. Гайдара и Б. Федорова осложнил его положение. Главе правительства стало труднее принимать финансово не обоснованные решения, перекладывая ответственность за них на молодых “монетаристов”… В первые месяцы 1994 г. правительство продолжало политику, проводившуюся в 1993 г. Из-за этого в газетах писали, что Черномырдин объявляет одно, а делает другое, говорили о “тайной стабилизации Черномырдина”. В ходе дебатов по проекту государственного бюджета на 1994 г. … у правительства были буквально вырваны обещания дополнительных бюджетных дотаций. Плановый дефицит бюджета возрос с 8,6 % ВВП до 9,7 % ВВП. По навязанным правительству расходам дефицит мог быть еще больше, но одновременно были увеличены (разумеется, на бумаге) доходы федерального бюджета. И это несмотря на то, что ход сбора налогов в первом квартале уже продемонстрировал нереальность намеченных показателей… Иными словами, политическая уязвимость правительства перед лицом оппозиционно настроенных законодателей снова толкнула его на расширение эмиссионного финансирования народного хозяйства. Что и подтверждает сомнение в том, что с принятием новой конституции двоевластие удалось устранить».

Люди изнутри власти, на практике погруженные в экономические проблемы тех лет, – не теоретики, не идеологические и политические противники – убеждены, что тогда не было «единственно правильных решений». Практически у каждого была оборотная сторона. Исправляя одно, портили другое. Правительство, ЧВС, Ельцин в своих решениях должны были протиснуться в узкую щель между необходимым и возможным. И практически всегда решения, выправляя ситуацию в одном, нарушали баланс в другом.

Естественным следствием либерализации цен стала инфляция. Обуздать ее удалось лишь к 1996 году, когда среднегодовые темпы инфляции постепенно стали снижаться (до 1998 года). Боролись с инфляцией с помощью жесткой финансовой политики. Решили одну проблему, зато вылезла другая – сразу увеличились массовые неплатежи между предприятиями, сократились налоговые поступления в бюджет, произошли рост задолженности по заработной плате и резкое ухудшение жизненного уровня населения.

Жесткая бюджетная политика угнетает производство. Мягкая – разгоняет инфляцию. В результате растут процентные ставки по кредитам, что ограничивает возможности кредитования производителей. Какой тут может быть рост экономики? Следовательно, управляя экономикой, необходимо постоянно корректировать линию – то мягче, то жестче.

«ЧВС не разбирался» – такое можно прочитать во многих трудах, посвященных эпохе реформ. А если и разбирался, то не так, как надо. Это самый простой способ переложить всю ответственность на ЧВС и уйти от ответа на вопрос: почему реформы шли так тяжело? Почему встречали такое сопротивление?

Мало кто обратил внимание на признание Гайдара и Чубайса, которое они сделали в своей совместной книге «Развилки новейшей истории России». Там они отметили парадоксальную особенность хода российских реформ: субъекты рыночных отношений в своем большинстве демонстрировали абсолютно нерациональное поведение. Вели себя не по правилам, совсем не так, как от них ожидалось.

«Везде собственники, они же – работники предприятия, предпочитали голосовать за увеличение расценок и рост заработной платы, а не за снижение себестоимости и направление дохода или прибыли на инвестиции. Они предпочитали потреблять сегодня, нежели вкладывать деньги в новые технологии, которые окупятся лишь через несколько лет, то есть объективно выступали против модернизации предприятий».

Обратим внимание на слово «везде».

Реформаторы считали, что новые собственники будут учиться эффективному менеджменту, учиться создавать конкурентоспособные производства. А те – что сначала надо постараться выжать максимум из того, что им досталось.

В теории такого быть не должно. Но в российском варианте собственники тратили полученную прибыль в основном на предметы роскоши и потребления – квартиры, дома, машины, драгоценности, шумные многолюдные приемы с приглашением дорогих артистов, в дальнейшем – на яхты и самолеты, зарубежную недвижимость. Эти поведенческие особенности отечественного бизнеса, ставшие неожиданностью для реформаторов, оказали существенное влияние на ход российских преобразований.

Пускать прибыль на личное потребление – это еще не самый плохой вариант. Достаточно примеров, когда производство просто закрывалось, часть оборудования продавалась, остальное сдавалось на металлолом, а земля уходила под какое-нибудь строительство (жилья или офисов).

Был еще третий – наихудший – вариант поведения субъектов рыночных отношений. Достаточно распространенный.

Мой друг на закате СССР соорудил мини-лесопилку – такой популярный в те годы малый бизнес. Но в начале 90-х к нему пришли и сказали, что теперь он должен платить. Иначе сожгут. Очевидно было, что жаловаться бессмысленно: кто будет охранять какую-то крохотную лесопилку? Друг все бросил, собрал рюкзак и уехал домой – не хотел работать на бандитов.

Таких примеров были тысячи.

Хорошо зная жизнь, ЧВС предполагал от нее возможность разных неприятных сюрпризов, о которых реформаторы, видимо, даже не подозревали.

На мой взгляд, принципиальное расхождение ЧВС с реформаторами – при единстве целей – заключается в одном: реформаторы считали, что экономические законы поменяют психологию субъектов экономических отношений. А ЧВС – что психология этих субъектов серьезно скажется на реализации экономических законов.

В итоге это признали и сами реформаторы. В своей книге «Революция Гайдара» Петр Авен и Альфред Кох пишут:

«П. А. Страна оказалась больна сильнее, чем мы думали, а сами болезни оказались более тяжелыми и запущенными. Это первое. А второе – проблемы носили не только и не столько экономический характер. Не экономику надо было перестраивать, а ментальность людей, то, что в головах.

А. К. В чем нас действительно можно обвинить, так это в экономическом детерминизме. Мы занимались только экономикой, считали, как истинные марксисты, что если переделать экономику, то все остальное: общество, традиции, люди – выражаясь по-марксистски, надстройка – тоже быстро изменится».

Сцепление теории с практикой, закона с людьми, которые должны его исполнять, – вот те вопросы, которые были для ЧВС основными. Это и делало его своего рода белой вороной. При всей идеологической несовместимости реформаторов и «большевиков» их объединяло одно: убежденность в своей правоте, вера в то, что все будет исполняться в соответствии с буквой закона или директивами власти.

Движение к экономической свободе началось еще в Советском Союзе, когда гайдаров и чубайсов еще никто не подпускал к власти, а экономикой рулили советские министры, советские академики-экономисты и секретари обкомов.

Именно в это время была создана система центров научно-технического творчества молодежи (ЦНТТМ) – они, как грибы после дождя, появлялись при горкомах и райкомах комсомола. Для развития науки и техники они получили право переводить безналичные деньги в нал, а также не платить никаких налогов государству.

Именно тогда был принят закон «О кооперации», который позволил директорам создавать при своем заводе кооперативы и, используя помещения, оборудование и материалы, заводскую рабочую силу, клепать и продавать продукцию, забирая себе всю прибыль.

Ответов на вопрос «что же в таком случае теперь делать?» в западных учебниках экономики не имелось, приходилось разбираться самим.

Очевидная трансформация западных понятий и ценностей в нашей культуре наглядно видна на примере параллельного существования (особенно в конце 1990-х – начале 2000-х) двух терминов: менеджер и манагер (ироническая, безграмотная транскрипция английского слова). Их принципиальное отличие – при всем формальном и внешнем сходстве: один знает свое дело, принимает решения и отвечает за свои слова, а другой – все с точностью до наоборот. Понадобилось немало времени, чтобы наш манагер стал превращаться в настоящего менеджера. И этот процесс еще далеко не закончен.

Рыночные преобразования проходили на российской почве достаточно криво и косо – в силу разных особенностей отечественной истории. Стартовые условия для формирования рынка у нас были очень специфические, что и предопределило отмеченные Гайдаром и Чубайсом специфические особенности поведения отечественных субъектов рыночных отношений.

«Наиболее острый, но и наиболее сложный для ответа вопрос нашего времени… – не “Что нужно сделать?” (чтобы мир стал лучше или счастливее), а “Кто будет это делать?”». Это не цитата из выступления ЧВС, это написал выдающийся современный британский социолог Зигмунт Бауман в книге «Текучая современность», опубликованной в русском переводе в 2006 году.

Человек, считавшийся не в тренде реформаторских устремлений эпохи, неожиданно оказался единомышленником наиболее глубокого и тонкого исследователя современности. С той только разницей, что Бауман дошел до этого в своих теоретических размышлениях, а ЧВС – на основе богатейшего практического опыта.

В своих воспоминаниях, рассказывая о так называемых косыгинских реформах 60-х годов – это была попытка встроить в планово-административную систему экономические стимулы, дать предприятиям больше самостоятельности, чтобы оживить начавшую пробуксовывать социалистическую экономику, – он демонстрирует достаточно нетрадиционный взгляд на причины неудачи реформ:

«Первая – люди. Руководители предприятий, директора. Ведь при хозрасчете думать надо, работу перестраивать, а не просто кулаком по столу стучать. А кто у нас на крупных предприятиях директорами был? Да еще с военного и послевоенного времени сидели, по тридцать лет на одном месте, зачем им что-то менять?

Вторая причина – тоже люди. Госплан, масса институтов исследовательских. У них же почву под ногами колебали…

[Третьей причиной ЧВС называет “подкоп” под фундаментальную ценность социализма – равенство. Реформа предполагала, что тот, кто работает лучше, у того и зарплата выше. – А. В.].

Вот и похоронили реформу».

В середине 90-х активно начало развиваться новое направление экономической науки – поведенческая экономика. А уже в 2017 году за вклад в ее изучение Нобелевскую премию по экономике получил Ричард Талер. В чем суть его теории? Традиционно экономисты исходили из предпосылки, что люди и организации действуют рационально. А Талер, исследовав последствия «ограниченной рациональности, социальных предпочтений и недостатка самоконтроля» показал, как эти человеческие черты систематически влияют на принятие решений людьми, а также на рыночные результаты. Эта мысль ученого находит свое подтверждение на примере российских реформ 90-х.

Реформаторы, конечно, видели, что реформы идут не так гладко, как предполагалось, но списывали это на саботаж и неподготовленность красных директоров, противодействие коммунистической Думы, слабость государства, которое было неспособно жестко проводить реформаторский курс (при сталинской системе управления с ее арестами и расстрелами переход к рынку дался бы конечно проще и быстрее). В дальнейшем в ход пошла конспирология – версии о западной программе развала СССР и уничтожения сильного экономического конкурента (все беды от враждебного окружения, от наших внутренних и внешних идеологических противников – это говорилось еще с 1917 года).

Отчего же отечественные субъекты рынка действовали не так, как было описано в классических трудах по рыночной экономике?

Предпринимательские традиции, а вместе с ними инициативность, самостоятельность, умение принимать решение и отвечать за него за 70 лет социализма были уничтожены до основания. Новая рыночная экономика выросла не из традиций дореволюционной купеческой России, а из подпольной практики советских цеховиков и фарцовщиков. А это, скажем так, разная идеологическая и ментальная основа предпринимательства. Здесь социальной ответственностью, цивилизованным рынком, законностью, порядком и не пахнет.

В своем понимании специфики переходного периода ЧВС оказался более современным, более продвинутым, чем многие его коллеги во власти. Он в полной мере понимал, с какими трудностями столкнулись те, кто родился в Советском Союзе, а теперь должен жить и работать в современной России.

Он, как и миллионы наших сограждан, в одночасье оказался в другой стране. Он, как и все остальные, должен был приспосабливаться к новой жизни, переучиваться, постигать новые смыслы и ценности, учиться жить в условиях демократии и рынка. С той только разницей, что у него была абсолютно другая степень ответственности – ответственность за руководителей предприятий, за которыми стояли коллективы рабочих вместе с их семьями, за губернаторов регионов и президентов республик, на территории которых были расположены эти предприятия. И это в ситуации потери управляемости в экономике: ведь от них теперь нельзя было потребовать: «Клади партбилет на стол!», следовало искать другие формы воздействия.

Реформаторы считали, что стоит перетерпеть временные трудности, зато в скором будущем экономика заработает нормально. Но у ЧВС была другая позиция – именно «с учетом советского опыта». В советскую эпоху власть всегда обещала гражданам «молочные реки с кисельными берегами», но не сегодня, а завтра или в скором будущем («нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме» и т. д. и т. п.). И в этом смысле реформаторы шли след в след за советскими руководителями. Но ЧВС прекрасно понимал, что содержать семью, растить и кормить детей людям приходится сегодня – это дело не отложишь до лучших времен. Поэтому он всеми силами старался облегчить им сегодняшнюю жизнь.

Медлительность в проведении реформ, непоследовательность, в которых упрекают ЧВС, – это знак уважения к настоящему, которое не просто промежуточная ступенька для того, чтобы оказаться в нужном месте – в будущем, а обладает самоценностью. Его надо рассмотреть, понять, чтобы успешно двигаться дальше. При этом иметь в виду людей, которые хотят и имеют право жить нормально сегодня, а не в ожидании счастливого завтра.

И еще. В это стремительное революционное время ЧВС вовсе не собирался отказываться от годами наработанного опыта. А он говорил, что строить надо надежно, добротно, чтобы стояло долго и не развалилось. Пусть это займет много времени, зато будет устойчиво и надежно.

«В работе Виктора Степановича всегда отличала основательность. “Мерседесы быстро не делаются”, – любил говорить он. Возможно, кого-то такая неспешность даже раздражала. Но за нею крылась глубокая проработка вопроса, приобретенная годами осторожность, ответственность и стремление избежать ошибок», – пишет в своей статье ведущий научный сотрудник ИМЭМО РАН Александр Фролов.

Один из членов его кабинета сказал: эту эпоху можно с полным правом назвать «время Черномырдина». И с этим можно согласиться. Это время человека, воспитанного советской эпохой, но готового и способного меняться в ответ на вызовы времени.

5 ноября 1994 года Чубайс назначен первым вице-премьером. А 15 ноября должность заместителя председателя правительства РФ – председателя Государственного комитета РФ по управлению государственным имуществом занял Владимир Полеванов, который на этом посту сменил Чубайса. Тут «показания» разнятся – то ли это Чубайса «бес попутал», как в свое время Гайдара с назначением Геращенко, то ли, как считают другие, Полеванова, как идейно близкого, приглядел и вытащил в Москву Коржаков. Приступив к работе, Полеванов сразу выразил возмущение проводимыми реформами, высказался против иностранных инвестиций, предложил пересмотреть правомерность приватизации ряда крупнейших предприятий Сибири, проведенной в рамках государственной программы приватизации 1993–1994 годов. И в итоге заявил о возможной национализации этих предприятий. Но Полеванов проработал недолго – через два месяца на этом посту его сменил Чубайс.

А еще год отметился «черным вторником» – резким, но краткосрочным падением рубля. Виновными были объявлены глава Центробанка Геращенко и министр финансов Дубинин. Так это или не так – тут мнения сильно расходятся.

Этот год – третий год реформ – не принес экономических успехов. Новая экономика и ее институты формировались с большим скрипом. Реформа продолжала подбрасывать трудные вопросы, на которые надо было искать правильные ответы. В учебниках их не было.

Сергей Шахрай в своей книге «Как я написал Конституцию эпохи Ельцина и Путина» рассказывает, что одним из таких вопросов, которые предстояло решать ЧВС, был вопрос распределения налогов. Как их делить в федеративном государстве? «Я ему [ЧВС. – А. В.] говорю: есть классический пример – федеративная Германия. Треть остается на федеральном уровне, треть отдается землям, то есть субъектам федерации, и треть – на места, для местного самоуправления». Но тот все-таки собирает специалистов для совета. Дискуссия ведется долго, а решения все нет и нет.

Вдруг ЧВС останавливает дискуссию: «Давайте попробуем сделать 50 на 50». Но ведь экономисты говорят, что так неправильно!

«А Черномырдину экономисты не указ, – далее пишет Шахрай. – Наверно, он интуитивно прочувствовал ситуацию и решил делить не как правильно, а “по справедливости”: половина налогов остается за федерацией, в руках черномырдинского правительства, а половина остается в субъектах. А как они там эти деньги распределят между своим и местным уровнем, между областным или республиканским центром и муниципалитетами – это уже их проблемы».

А что делать? Приходилось двигаться на ощупь. У ЧВС получилось справедливо и эффективно.

Одна из самых трагических страниц новейшей истории России – ситуация с захватом заложников в Буденновске. Находясь вдалеке от этих событий, в Москве, ЧВС стал их ключевым участником.

Его роль в этих событиях получила полярные оценки: одни называли премьера предателем Родины, другие – спасителем России.

Утром 14 июня 1995 года 195 боевиков въехали в город Буденновск Ставропольского края. Возглавлял их один из руководителей непризнанной Чеченской Республики Ичкерия Шамиль Басаев. Хотя, по оперативным данным силовиков, он был «надежно блокирован» в непроходимом ущелье на юге Чечни и мечтал лишь о том, чтобы «сбежать и спасти свою шкуру».

Террористы атаковали пост ГАИ, местный РОВД, городскую администрацию, рынок. По разбегающимся жителям вели стрельбу. Среди тех, кому удалось убежать, было множество раненых. Всех захваченных заложников повели в Буденновскую центральную районную больницу. А остальные пришли в больницу по доброй воле своими ногами – родственники раненых мчались туда, туда же сбегались все медики, которые понимали, что в городе идет бой и раненых много. Под дулами автоматов в больнице оказались около 650 пациентов и 450 медработников. Всего захвачено было 1586 человек.

Здание больницы г. Буденновска, захваченной террористами. 15 июня 1995

[РИА Новости]

О случившемся директор ФСК[6] Сергей Степашин доложил президенту. Тот готовился к отлету в канадский город Галифакс с официальным визитом на саммит G7 – важнейшее внешнеполитическое мероприятие, куда его пригласили в первый раз. Как было доложено и что услышал президент – неизвестно. Степашин ведь мог доложить по-разному. Например: «боевики захватили город, убивают мирных жителей». А мог сказать и так: «боевики взяли в заложники полторы тысячи человек, держат их в больнице, среди них беременные, роженицы, грудные дети». Соответственно и реакция президента была бы разной. Видимо, у Степашина все-таки был первый вариант доклада. Ельцин потребовал принять самые жесткие меры.

Антитеррористическую операцию возглавил руководитель МВД России Виктор Ерин. Еще до приезда в Буденновск он говорил по телефону с президентом, который повторил свой приказ об уничтожении террористов. Сергей Степашин стал его заместителем. В город нагнали много боевой техники. Террористы продиктовали свои условия: «Прекратить боевые действия в Чечне и вывести федеральные войска. В противном случае заложники будут уничтожены». Всю ночь шли обсуждения – что и как делать.

Мировых аналогов у этой ситуации – массовый захват заложников опытными, готовыми на все людьми с применением мощного вооружения – не было. К тому же здание было оперативно подготовлено к обороне. В больнице располагалось и акушерско-гинекологическое отделение – около 150 рожениц, часть уже с грудными детьми, часть в ожидании родов, часть на сохранении беременности. Было в больнице и детское педиатрическое отделение, где находились матери с малолетними детьми. В других отделениях лежало много пожилых людей.

Сразу стало понятно, что в таких условиях действовать спецназу еще не приходилось, да и проблематично, можно ли вообще. К тому же террористов оказалось больше, чем спецназовцев «Альфы» и «Веги», вместе взятых, и у них имелись даже станковые гранатометы, способные утопить крейсер.

Специалисты подсчитали, что произойдет, если выполнять приказ «уничтожить террористов и освободить заложников»: более 70 % спецназовцев и порядка 80 % заложников должны погибнуть. А может, даже и больше: здание было подготовлено к подрыву, если бы спецназ вошел внутрь – и сами подорвались бы, и всех заложников потеряли.

Был и другой вариант исполнения приказа: окружить танками эту больницу и расстрелять ее боевыми снарядами. В результате погибли бы большая часть заложников и террористов. Вариант еще проще – поднять авиацию, и то, может быть, живых больше останется. Словом, в таких случаях руководство операции обычно тянет время, чтобы вытащить хотя бы часть заложников путем переговоров.

Все это было указано в записке, переданной руководством спецназа в штаб операции. Но на штаб записка не произвела впечатления. Решение было уже принято – выполняя приказ президента «не церемониться», немедленно готовить штурм. Руководитель «Альфы» даже не был допущен в штаб для участия в планировании операции и должен был только выполнять приказы. В результате альфовцев поставили перед фактом буквально за считанные часы до начала операции – к ним прибыл начальник штаба операции, замминистра Михаил Егоров и сообщил: получен приказ президента на освобождение заложников силовым путем, ранним утром должен начаться штурм.

Вечером 15 июня Басаев затребовал к себе журналистов, чтобы еще раз объявить свои требования. Когда они не пришли, террористы расстреляли шестерых заложников. После этого власти все-таки пустили журналистов в больницу. Журналисты видели, что в каждой палате люди сидят и стоят, как селедки в бочке. Заложники измучены, воды практически нет.

16 июня московское радио передало заявление ЧВС: «Правительство гарантирует немедленное прекращение огня в Чечне. В Грозный вылетела правительственная делегация для переговоров во главе с генпрокурором Чечни Исманом Имомаевым, как того требовал Басаев. После освобождения Басаеву и его людям будет непременно предоставлен транспорт и сопровождение, которое гарантирует безопасность для боевиков».

ЧВС никогда не лез на чужую поляну – всегда строго придерживался аппаратных правил. А к силовикам уж тем более – это была исключительно поляна президента. Но здесь сложилась особая ситуация, грозившая тяжелейшей трагедией.

Тогда почему-то мало кто обратил внимание на столь разную оценку ситуации президентом в Галифаксе и премьером в Москве, где ЧВС уже однозначно сказал о необходимости переговоров. Видимо, к тому моменту ЧВС имел более подробную и объективную информацию, нежели президент.

Однако у силовиков была своя точка зрения. Например, министр обороны Павел Грачев заявил, что для освобождения захваченных террористами заложников есть единственный выход – «как можно более быстрое силовое решение».

Почему так спешили, должным образом не подготовились к проведению сложнейшей операции (спецназовцы поначалу не имели даже карт больницы, планы местности и здания добывались уже на ходу; с боевой техникой – БМП, которую им дали на подмогу, не было организовано взаимодействие и взаимосвязь)? Сергей Степашин объясняет так: к исходу второго дня руководство пришло к выводу, что очень сильно развился так называемый стокгольмский синдром – заложники стали даже симпатизировать террористам. И вокруг больницы, со стороны родственников захваченных, тоже сгущалось напряжение. Фактически ситуация в какой-то момент могла выйти из-под контроля.

Обращение заложников, жителей и администрации г. Буденновска к В. С. Черномырдину. 17 июня 1995

[ГЦМСИР]

Штурм начался 17 июня в 5:00, а закончился к 9 часам утра. Его жертвами стали не менее 30 человек (большая часть жертв – заложники, но также военнослужащие и бойцы спецгруппы «Альфа»), 70 человек получили ранения. 61 человека удалось освободить.

В это же время Сергей Степашин заявлял на камеру, что руководство операции сделает все возможное для того, чтобы спасти и освободить заложников. «Мы будем делать все, чтобы исключить кровопролитие, мы будем делать все, чтобы защитить людей, если их там начнут уничтожать», – заявлял Степашин прессе. Дежурная, ничего не значащая фраза, которую власть всегда произносит в подобного рода критические моменты…

Между тем ситуация неумолимо двигалась к кровавой мясорубке.

* * *

Как могла состояться эта многократно описанная и откомментированная беседа в прямом эфире премьера и террориста?

«Утром звонок Ковалева, – вспоминает Гайдар, – он в Буденновске, объясняет ситуацию. Идет беспорядочный штурм больницы… никакой организованной операции по освобождению заложников не получилось, и ясно, что не получится, просто перебьют кучу народа. Ковалеву передали через одного из отпущенных заложников предложение Басаева договориться о временном прекращении огня и, в обмен на него, отпустить часть беременных женщин и женщин с новорожденными из родильного отделения. Сергей Адамович просит меня связаться с кем-нибудь из руководителей, способных принять такое решение, попытаться убедить в его необходимости… Прямо из дома по городскому звоню Виктору Черномырдину. Практически в ту же минуту соединяют…

Передаю Виктору Степановичу содержание разговора с Ковалевым, убеждаю в необходимости прекратить огонь. Надо спасти хотя бы столько людей, сколько можно спасти. Он соглашается, говорит, что отдаст соответствующее распоряжение. Днем выступаю на съезде “ДВР”, говорю о том, что наша позиция по вотуму недоверия правительству будет в определяющей степени зависеть от эффективности усилий по разрешению кризиса в Буденновске с минимальными жертвами. Параллельно постоянно держу телефонную связь с Буденновском.

Во второй половине дня еще один звонок Ковалева. Он говорит, что, на его взгляд, Басаева можно убедить отпустить заложников, снять заведомо невыполнимые требования насчет вывода российских войск с Северного Кавказа, пообещав ему только одно – немедленное начало мирных переговоров в Чечне. Если Черномырдин будет готов предоставить Сергею Адамовичу полномочия для проведения такого разговора с Басаевым, он готов попробовать это сделать.

Черномырдин связывается с Ковалевым, предоставляет ему полномочия для проведения переговоров. Прогноз Ковалева оправдался, Басаев действительно согласился отпустить заложников, по существу, под одно условие – немедленное начало переговоров о мире в Чечне.

Ночью эти договоренности перед телекамерами были подтверждены Черномырдиным в личном разговоре с Басаевым…

Следующий день – тягучие переговоры по освобождению заложников. То нет автобусов, то никак не могут подобрать тех, кто согласится ехать вместе с басаевцами, гарантируя их безопасность. ФСБ требует от заложников подписать издевательскую бумагу о том, что они присоединяются к банде Шамиля Басаева добровольно и полностью отдают себе отчет в последствиях такого решения. К вечеру напряжение ощутимо нарастает.

В двенадцать ночи опять звонок Ковалева. Его только что обманом выманили с территории больницы и не пускают обратно. Он опасается, что именно в ближайшие часы будет предпринята попытка силовой акции… В полпервого ночи связываюсь с Черномырдиным. Делюсь с ним информацией, говорю, что если я хоть что-нибудь понимаю в логике наших силовиков, то именно сейчас, ночью, они могут учинить черт знает что, а ответственность за последствия в полной мере ляжет на него. Виктор Степанович отвечает, что этого ни в коем случае не допустит, в убедительных русских выражениях говорит, что он сделает с каждым, кто попытается начать какую-нибудь авантюру.

…Тогда ночью действительно было принято решение о штурме, и только предельно энергичное вмешательство Черномырдина позволило спасти людей».

* * *

Олег Попцов, тогдашний руководитель ВГТРК, вспоминает, что дважды созванивался с Виктором Степановичем. Убеждал его, что в такой драматический момент власть должна показать свою открытость, придать своим действиям по разрешению конфликта максимальную гласность. Показать, что власть не оставляет своих граждан в беде. Потом подключился и вице-премьер Игнатенко, который в правительстве курировал СМИ.

«Помню, этим утром я вошел в кабинет премьера, – рассказывает Виталий Игнатенко, – он был на связи со штабом спецподразделения. Было ясно, что он взял руководство переговорами на себя, президент Б. Н. Ельцин был с визитом в Канаде. На кону был поставлен авторитет власти. Все решали минуты.

Я рассказал, что только что переговорил с нашими и зарубежными журналистами. У них был прямой разговор с Басаевым. Положение, как мне рассказали, критическое. Басаев настаивает на своих требованиях.

– А он в состоянии что-либо слушать? – выдохнул Виктор Степанович.

Сделал несколько решительных диагоналей по кабинету. Потом попросил:

– Готовь прессу, кого сможешь, подтяни в приемную. Буду говорить с Басаевым из приемной.

Я кинулся выполнять указание премьера. Первым появился Саша Гамов из “Комсомолки”, потом президентский пул, ОРТ, “Российская газета”. При них начался тяжелый разговор премьера с террористом. Вдруг Басаев бросает в трубку:

– Откуда я знаю, что вы Черномырдин?

– Ты где сидишь там? – спросил Виктор Степанович.

– В кабинете главврача.

– Телевизор там есть?

– Да, есть.

– Тогда жди, – и Виктор Степанович кинул взгляд на меня.

Я принялся звонить на каналы телевидения. Быстро и профессионально в минуты переверстали сетку вещания. Виктор Степанович снова включился в разговор с Басаевым».

Публичность резко ограничила возможности сторонников силового решения проблемы и отказа от переговоров с террористами.

«Эти замечательные его качества проявились в критических ситуациях. Я думаю, изощренный политик не стал бы так отчаянно себя вести перед камерами с Басаевым. Я помню, как за его спиной стоял Игнатенко, такой прожженный, в хорошем смысле, царедворец, и его выражение лица о многом говорило», – вспоминает Олег Сысуев.

В. С. Черномырдин ведет переговоры с террористом Ш. Басаевым. 16 июня 1995

[РИА Новости]

Вмешательство Черномырдина в эти события было очевидно вопреки всем законам государственной службы. Операцией руководили силовики. Они находились в прямом подчинении президента, которому доложили о ситуации в Буденновске и получили от него прямые указания.

Мало кто решился бы взять на себя ответственность и отменить все планы силовиков о штурме больницы. Силовые министры находятся на месте событий, а он – в Москве, ориентируется только на сообщения депутатов о ситуации. ЧВС стоял тогда перед непростым выбором – кому доверять, чья оценка верна, объективна? Гражданским – депутатам, журналистам либо все-таки профессионалам, генералам?

Чиновник так бы не поступил. Только политик, государственный деятель. Смелый и ответственный.

Тем не менее параллельно продолжала развиваться другая история, призванная оправдать отказ от переговоров и повторение штурма. Черномырдин для силовиков хоть и премьер, но не начальник. Начальник – президент.

Отпущенные Басаевым врачи говорят с министром по делам национальностей Николаем Егоровым, который, по их словам, ответил: «Чеченцы не идут на переговоры. Вы необъективны, вы срываетесь на истерику. Вы делаете чеченцев героями. Подвалы в больнице не заминированы – мы проверили».

Кто проверил? Как?

В 14:30 террористы отпускают 111 женщин и детей.

Заложники, освобожденные после шестидневного заточения в больнице г. Буденновска. 19 июня 1995

[РИА Новости]

18 июня был решающий день: заключено соглашение, освобождены около 130 заложников.

19 июня, 15:54. Колонна выезжает. Ехали 139 заложников, в том числе депутаты, журналисты, медработники и мирные граждане. Семь автобусов и рефрижератор – там 16 трупов. 127 боевиков, из них 10 раненых.

«Мы сели в автобусы, – вспоминает следовавший в автобусе депутат. – У окна сидел заложник – если будут стрелять, то убьют его, а рядом – боевик. По такому порядку. Там было очень много молодых ребят. Матери плакали, когда их увозили. [Молодые люди], конечно, были очень встревожены, они не уверены были, что выживут. Когда барражировали вертолеты [над автобусами], они с тревогой говорили: “Товарищ депутат, нас не убьют?” – “Нет-нет, – говорил я, – не убьют”. Хотя я не был в этом уверен».

Несмотря на договоренность премьера с Басаевым, руководители операции не оставляли попыток выполнить приказ президента и уничтожить террористов. И одновременно – категорический запрет премьера проводить силовую операцию в пути – пока террористы удерживают заложников. Ерин, проклиная дилетантов, подсказавших председателю правительства телевизионные переговоры с Басаевым, отдал приказ своему подчиненному Куликову – бандитов не выпускать. Но внутренние войска не были обучены сложным антитеррористическим операциям, у них была лишь грубая военная сила, танки, БТРы, авиация. Могли только лишь поразить автобусы ракетами, расстрелять из пулеметов и орудий…

Успех миссии ЧВС обеспечило его доскональное знание законов аппаратной работы. Ведь есть масса вариантов не дать ход распоряжению – положить не в ту папочку, и оно может затеряться, или отправить не по тому маршруту, так что к адресату оно придет тогда, когда перестанет быть актуальным. Тем более что в данной ситуации силовики хоть и обязаны слушать премьера, но вовсе не обязаны выполнять его указания, раз президент отдал команду «уничтожить».

Поэтому, получив от Степашина информацию о решении уничтожить автобусы в пути, Виктор Степанович связался с Михаилом Егоровым – тот отвечал за оперативное руководство антитеррором – и категорически запретил проводить какую-либо операцию.

Тем не менее попытки остановить колонну на пути следования предпринимались дважды. Но нескоординированность действий не позволила решить задачу.

Через 10 лет выяснилось, что приказ даже не о штурме – об уничтожении колонны все-таки существовал, но вертолетчики отказались его выполнять. Устный приказ – расстрелять автобусы. Летчики потребовали письменный. Но такого не получили.

Журналист Валерий Яков, один из тех, кто был в автобусе вместе с террористами, двигавшимися в Чечню, через несколько лет после Буденновска случайно встретился и разговорился с одним из вертолетчиков, участвовавших в спецоперации. Тот «летел со спецназом над нашими автобусами, ожидая команды открыть огонь. Летели долго. И долго ждали. И очень переживали, что колонна уходит, а приказа все нет… Я его слушал, спрашивал, а потом рассказал, что был в первом автобусе. В том самом, который он должен был расстрелять с воздуха. И что в автобусе сидел журналист Толя Баранов, сидели депутаты Ковалев, Орлов, Рыбаков… Командир, майор авиации МВД, вначале не поверил. Но ведь нам сказали, говорит, что в колонне только террористы. И что надо бить по первому автобусу и по последнему, а потом спецназ свое дело сам завершит».

К вечеру 20 июня колонна прибыла в чеченское село Зандак, террористы освободили заложников и скрылись. В тот же день Россия договорилась с непризнанной Чеченской Республикой Ичкерия о моратории на боевые действия. В Грозном под эгидой ОБСЕ начались переговоры между чеченской и российской делегациями…

Неразбериха у силовиков помогла сохранить жизни заложников. События потом активно обсуждались долгие годы. ЧВС обвиняли, что, дав уйти Басаеву и его бандитам, тем самым он продлил чеченскую войну, уносившую жизни российских солдат и мирного населения. Не уничтожили бандитов в Буденновске, получили потом Кизляр, Первомайское, вторжение в Дагестан, Беслан, Дубровку…

В это верили и продолжают верить те, кто убежден, что войсковая операция способна победить терроризм. Что за мир в Чечне можно было заплатить полутора тысячами жизней мирных жителей Буденновска.

Премьер, опасающийся ревности президента, никогда не хотел, чтобы его линию по урегулированию ситуации в Буденновске выделяли в некую отдельную и противопоставляли президентской – «силовой линии». Он не уставал напоминать, что консультации с президентом шли чуть ли не непрерывно. Он был подчеркнуто лоялен…

Визит В. С. Черномырдина на 200-летие г. Буденновска. У памятника погибшим при защите г. Буденновска 14–19 июня 1995 года. Ноябрь 1999

[Музей Черномырдина]

20 июня Борис Ельцин счел нужным напомнить, что Виктор Черномырдин, «приложивший немало сил для разрешения кризиса в Буденновске, действовал под его, президента, неустанным руководством». Во-первых, они с премьером «постоянно поддерживали контакт если не каждые полчаса, то каждый час». Во-вторых, президент отметил, что «не видит ошибок» со стороны премьера.

Накануне событий в Буденновске Дума решила поставить вопрос о вотуме недоверия правительству – намечалось очередное противостояние законодательной и исполнительной власти.

Гайдару пришлось одновременно принимать участие в двух событиях, наложившихся друг на друга. Его депутатская фракция резко отрицательно относилась к войне в Чечне, однако не могла, объединившись с оппозицией, требовать отставки правительства, глава которого занимался урегулированием ситуации в Буденновске. И потом, ему было ясно, что политические силы, стоявшие за Сосковцом, который мог прийти на место Черномырдина, требуют силового решения вопроса с Чечней. «Для нас, – вспоминал Гайдар, – ситуация непростая: если этот вотум поддержит “Выбор России”, он непременно пройдет. До меня доходят вполне внятные слухи, что ястребы из окружения президента, те, что толкали его к силовым решениям, будут в высшей степени довольны устранением Виктора Черномырдина – на его место прочат Олега Сосковца. Поддержав вотум недоверия и вроде бы формально выступив против войны, мы на деле можем помочь именно тем, кто в первую очередь причастен к ее началу.

21 июня Государственная дума вынесла правительству вотум.

…Через два дня после разрешения кризиса в Буденновске, уже во время мирных переговоров, мы с легким сердцем проголосовали против вотума недоверия правительству Черномырдина, но за резолюцию с требованием отставки руководства силовых министерств. Тем не менее широкой коалиции – от коммунистов до “ЯБЛока” – хватило голосов, чтобы провести вотум недоверия. Формально выступая против войны в Чечне, думское большинство проголосовало за отставку человека, усилиями которого трудный поворот к миру только что стал возможным. По действующей Конституции, лишь после второго вотума недоверия президент обязан выбрать, что он сделает: отправит в отставку правительство или распустит Думу. Между тем через три месяца наступает срок, в течение которого, в период перед выборами, Дума не может быть распущена, а значит, при следующем голосовании отставка правительства Черномырдина предрешена. До этого правительство, которому уже вынесен вотум недоверия, существует полулегитимно. Эта его слабость устраивала и большинство Думы, и значительную часть президентского окружения».

«Во время дебатов, – пишет Андрей Колесников[7] о Гайдаре, – выступил с жесткой и очень политически откровенной речью. Сказал о силах, которые мечтают о новом кризисе и хаосе, способных привести их к власти. О том, что правительство критикуют именно за то, что оно делает правильно, проводя политику финансовой стабилизации и прекращая печатать пустые деньги: “Я убежден, что именно этот страх, это понимание того, что этот начинающийся рост стабилизации экономики может перечеркнуть политические шансы тех, кто хотел бы пробиться к власти на волне справедливой критики ошибок правительства, сегодня важнейшая база для постановки вопроса о вотуме недоверия. Убежден: сегодня по экономическим основаниям голосовать за вотум недоверия правительству – это значит голосовать против шансов на стабилизацию экономики России”».

Президент Борис Ельцин, отказался отправить правительство в отставку: по конституции у него было право не реагировать на однократное вынесение вотума о недоверии правительству.

Гайдар: «Позвонил Виктору Степановичу, Борису Николаевичу, договорился о встрече – впервые после начала чеченской войны. Предложил формулу компромиссного решения: Дума еще раз ставит на голосование вопрос о вотуме недоверия, не набирает необходимого количества голосов. Правительство удовлетворяется этим, считает инцидент исчерпанным и не настаивает на повторном голосовании вотума доверия. В результате парламентское большинство оказывается как бы выпоротым, но не слишком больно. И Ельцин, и Черномырдин согласились с этим предложением.

Однако уже на следующий день вопрос о доверии правительству был поставлен самим премьером. Правительство решило повторить маневр апреля 1992 года, пойти на обострение, и тут же внесло на рассмотрение Думы проект Закона о доверии себе, тем самым поставив и парламент, и президента перед необходимостью быстрого и жесткого выбора. Если резолюция о доверии не проходит, тогда немедленное решение об отставке правительства или досрочных выборах Думы.

Этот неожиданный поворот событий поверг лидеров оппозиции в состояние, близкое к панике. Только что проголосовав за недоверие правительству, тут же радикально поменять свое решение и через неделю проголосовать за вотум доверия ему – страшный удар по собственной репутации. Пойти же на продолжение конфронтации опасно – а вдруг президент поддержит премьера и распустит Думу, что же тогда, остаться без своих депутатских привилегий, без мощной базы в Думе, которую коммунисты впоследствии столь эффективно использовали в ходе избирательной кампании?»

Если бы депутаты, которые рассматривают инициативу о вынесении вотума недоверия в течение 10 дней, подтвердили свое решение от 21 июня, президент должен был бы выбрать между отставкой правительства и роспуском Думы.

На следующий день Ельцин предложил компромисс: он освободил от должностей министра внутренних дел Виктора Ерина и министра по делам национальностей Николая Егорова, а также главу ФСБ Сергея Степашина и губернатора Ставропольского края Евгения Кузнецова. Этот компромисс был принципиально согласован на встрече Ельцина с руководством фракций и депутатских групп. Вновь рассмотрев вопрос о доверии кабинету Виктора Черномырдина, 1 июля 1995 года депутаты не смогли вынести вотум недоверия – такое решение поддержали лишь 193 депутата.

Дума с огромным облегчением провалила повторный вотум недоверия.

Добившись спасения заложников в Буденновске, урегулировав отношения с Думой, ЧВС вернулся к своим прямым обязанностям – экономике.

В интервью еженедельнику «Коммерсантъ» в июле 1995 года, отвечая на вопрос, удовлетворен ли он итогами первого полугодия, Виктор Черномырдин сказал: «Как говорится, на все сто, конечно, нет. Если же выводить баланс того, что и как получилось, что не доделано или сделано неверно и не вовремя, то, думаю, все-таки правительство сработало с “плюсом”. В первую очередь, укрепился рубль. “Работать” с ним становится выгоднее, чем с долларом. И это уже сдвиг – и существенный. Установленный недавно коридор для колебаний обменного курса рубля позволяет сделать более предсказуемым внутренний валютный рынок и одновременно поддержать отечественных экспортеров. Другой важный момент – снижение темпов роста цен. Конечно, они еще относительно высоки. Нужно, однако, иметь в виду, что изменилась сама природа инфляции. Июньские 6,7 % обладают куда большим потенциалом снижения, чем в прошлые годы. Нет эмиссионного финансирования бюджета. Его дефицит перестал быть источником инфляции. Нет сокращения числа оборотов денег. Больше средств населения идет не только на потребление, но и на сбережения, цели накопления и т. п. А это значит, что у нас есть все возможности для того, чтобы приостановить рост цен. Условие здесь одно – прожить вторую половину года по утвержденному бюджету, уложиться в его жесткие параметры. Третья характерная особенность первых шести месяцев 1995 года – приостановка в целом спада в промышленности. Сейчас по объему производства за полугодие мы вплотную приблизились к уровню 1994 года. По маю и июню прошли даже с небольшим опережением. Очень важно, что производство не падает в условиях жесткой финансовой и денежно-кредитной политики».

Ближе к концу 1995 года он давал оценку текущему состоянию и перспективам на ближайшее время. У российской экономики вырисовывались неплохие перспективы. ЧВС не мог предполагать, какие сюрпризы ему приготовят и 1996-й, и 1997-й…

В общественных настроениях неопределенность и настороженность – 1995 год. Слом привычного уклада произошел, а новый только еще маячит где-то за горизонтом. Реформы затянулись, и совершенно неясно, когда жизнь встанет в стабильную колею. Твердая уверенность, что выбран правильный путь, есть далеко не у всех.

Все это порождало брожения в умах и все новые и новые конфликты. «Террариум единомышленников», как кто-то точно определил ситуацию внутри властной элиты.

«В правительстве было две группировки. Одну возглавлял Чубайс, вторую – Сосковец, – вспоминает Евгений Ясин. – Но Черномырдин не играл ни за одну из них. Он пытался поддерживать равновесие».

Вовсе не две. Все было намного хуже. Во время работы Черномырдина в правительстве шла непрекращающаяся борьба группировок.

Но прежде всего о Сосковце. Он – фигура гораздо менее известная, нежели Чубайс. Хотя столь же мифологизированная. Его профессиональная деятельность началась в 1971 году на Карагандинском металлургическом комбинате, где он прошел по всем ступеням карьерной лестницы (кстати, тогда секретарем парткома завода был будущий первый президент Казахстана Н. Назарбаев) и в 1988 году стал его генеральным директором. В 1991 году – министр металлургии СССР. Когда министерство упразднили, возглавил корпорацию «Росчермет». С марта 1992 года – первый заместитель премьер-министра – министр промышленности Республики Казахстан. Он стал человеком, который, когда были разорваны производственные и технологические цепочки, выстраивал новые связи в промышленности между новым Казахстаном и новой Россией. Сосковец был глубоко погружен в тему и хорошо представлял себе промышленную кооперацию в рамках бывшего СССР. В октябре 1992 года занял пост председателя Комитета Российской Федерации по металлургии. А в апреле 1993 года Сосковец назначен первым заместителем премьера и играл в правительстве весьма важную роль.

В своей книге «Президентский марафон», говоря об отставке Чубайса в начале 1996 года, Ельцин пишет: «Чубайс… был с треском уволен из правительства, в очередной раз группа Коржакова – Сосковца сумела меня с ним поссорить».

Над этой фразой стоит задуматься.

На тот период Чубайс занимал должность заместителя председателя правительства Российской Федерации по экономической и финансовой политике. Где тут пересечение его сферы деятельности с работой начальника Службы безопасности президента?

Трудно представить себе возможность такого пассажа в воспоминаниях главы любого цивилизованного государства. Начальник Службы безопасности пытается рассорить главу государства с госсекретарем, министром… Полный бред! Как у охранника может быть столько власти и политического влияния?!

Формально государственные институты новой России существовали. А фактически эти новые институты только еще строились. Гораздо важнее поэтому была неформальная иерархия. Оттого во властных структурах шла непрекращающаяся ожесточенная борьба за власть и влияние. Несоразмерное должностным обязанностям влияние на принятие государственных решений главы Службы безопасности президента (СБП) Александра Коржакова – наиболее очевидный здесь пример.

А. В. Коржаков. 11 октября 1996

[РИА Новости]

Несовпадение формальной и фактической власти – характерная особенность нашей политической системы, устойчивая национальная традиция, сформировавшаяся еще в первые годы советской власти. Зазор между формальной и фактической властью изначально был заложен именно тогда.

* * *

В годы правления Ленина высшей государственной должностью была должность председателя ВЦИК. Поэтому формально главой государства (1917–1922) считался сначала Каменев, потом Свердлов, затем Калинин. Но лишь формально, а на самом деле все политические вопросы решались Советом народных комиссаров во главе с Лениным.

Пост секретаря партии считался тогда второстепенным и был создан для решения организационных и исполнительных моментов. Однако Сталин быстро наращивал свою власть и значимость.

Согласно Конституции Советского Союза, Верховный Совет был высшим органом государственной власти и единственным органом в стране, наделенным законодательной властью. Между съездами высшим органом государственной власти был Президиум ВС. На практике председатель Президиума имел мало влияния на политику с тех пор, как страну возглавил Сталин.

Согласно конституциям СССР 1936 и 1977 годов, главой государства являлся председатель Президиума Верховного Совета СССР. В 1922–1991 годах главой государства были Калинин, Шверник, Ворошилов, Микоян, Подгорный, Брежнев, Андропов, Черненко (как председатели Президиума Верховного Совета). Но это только формально. Если председатель Президиума ВС при этом не являлся лидером партии, то выполнял в основном церемониальные функции, не имея реальной власти. Хотя официально это нигде не было закреплено, государством руководил генеральный секретарь ЦК партии (короткое время – в 1953–1955 годах – фактическим руководителем СССР в должности председателя Совета министров был Георгий Маленков).

Но в советскую эпоху существовал определенный баланс между формальной и неформальной властью. В российскую он был нарушен. Непрекращающаяся война во власти, которая сопровождала все годы премьерства ЧВС, если и не отодвигала на задний план вопросы, связанные с формированием эффективных институтов демократии и новых рыночных отношений, то сильно эти процессы деформировала. Все воевали со всеми.

Особой активностью отличался глава СБП Коржаков.

«С конца 1993 года в борьбу за влияние на Б. Ельцина включилась Служба безопасности президента (СБП)… Незаметно для широкой публики СБП стала выходить за рамки задач по обеспечению собственно безопасности президента и претендовать на качественно иную роль в системе власти», – пишет Виктор Батурин.

Почему именно тогда? Потому что Коржаков сыграл особую роль в подавлении октябрьского мятежа и штурме Верховного Совета. В критической ситуации, когда военные медлили, колебались, просили письменных распоряжений, он не колебался и ничего не просил.

В 1994-м он стал стремительно набирать политический вес. Известно его письмо на имя Черномырдина, в котором, как утверждает Олег Попцов в книге «Хроника времен “царя Бориса”», «Александр Васильевич популярно объяснил премьеру, как следует распоряжаться нефтяными запасами страны в интересах отечественного капитала»: «Письмо вызвало большой шум. Все тайное становилось явным. На политической арене появилась фигура, претендующая на ключевую роль в государстве».

Тарасов: «ЧВС к Коржакову относился очень настороженно. Он знал, что был создан целый отдел, чтобы нас прослушивать. Коржаков всех подозревал. На меня писали черт-те что. Считали, что я американский шпион, раз с иностранцами общаюсь. Один раз ЧВС меня зовет, садись, говорит, читай. А там шифровки особой важности, и все про меня… И чего с этим делать, спрашиваю? Он говорит – давай, иди работать. Коржаков все время пытался диктовать ЧВС, поэтому тот был все время в стесненных обстоятельствах. Понимал, что надо быть постоянно настороже».

Наиболее известные конфликты того времени: Коржаков – Чубайс, Коржаков и Сосковец – Черномырдин, Коржаков – Березовский, Куликов – Чубайс, Гусинский и Березовский – Чубайс и его команда. И т. д. и т. п.

Сысуев:

«На заседании правительства сидят два вице-премьера – Куликов и Кох. И один следит за другим. Притом все официально – “наружка” ходит! Куликов расследует последствия приватизации. А ведь она являлась идеологическим фундаментом всей деятельности тогдашнего правительства. И это было, конечно, странно.

Вражда Чубайса и Куликова была не на ситуативной основе, а идеологическая. Куликов был категорическим противником приватизации и частной собственности. Он считал, что это несправедливо. Куликов не мог поступиться принципами. И это было отражением времени».

Сергей Филатов пишет об устойчивой неприязни спецслужб к Гайдару, Бурбулису, Чубайсу, Попову, Собчаку, Федорову, Старовойтовой, Пономареву, Попцову, Курковой. «Мне кажется, – пишет он, – в борьбе за место около президента Коржаков и его единомышленники сознательно дискредитировали их, подготавливая почву для прихода подходящих людей из собственной команды – той, в которой Сосковец, в известном смысле, был духовным наставником и мозговым центром, а Коржаков, видимо, считавший себя в последнее время вице-президентом, – ключевой силовой фигурой».

В конечном счете недоверчивость, подозрительное отношение к реформаторам не могли не повлиять на президента. Практически неотлучно находившийся при президенте Коржаков, имевший к нему доступ в любое время дня и ночи, мог действовать тонко и изощренно, подстраиваясь под настроение шефа, улавливая его реакции на те или иные события.

«В 1995 году, – продолжает Филатов, – когда ко мне попала записка Коржакова с резолюцией президента: “Ознакомить С. А. Филатова”, сразу прояснилось, чего автор записки добивался. Вместе с ней президенту представлялись проекты актов, которые, по мнению Коржакова, “…направлены на формирование института президентской власти… Это необходимо для повышения роли института президентской власти и усиления его влияния на органы законодательной, исполнительной и судебной власти, в том числе путем создания системы сдержек и противовесов, обеспечивающих баланс интересов этих органов”. А дальше шло что-то несуразное [стилистику документа сохраняю. – С. Ф.] – так как, по его мнению, принятие предложенных проектов “реально включает Службу безопасности Президента РФ, являющуюся неотъемлемым элементом функционирования института президентской власти, в работу механизма обеспечения выполнения Президентом РФ его конституционных функций. При этом принципиально важно предоставление службе безопасности возможности самостоятельно взаимодействовать с подразделениями и органами в составе администрации” [выделено мной. – С. Ф.]. Кроме того, это “позволяет без изменения существующего статуса федеральных органов государственной охраны в системе органов государственной власти и составе сил обеспечения безопасности Российской Федерации, а также без проведения весьма болезненных для любых воинских и трудовых коллективов организационно-штатных мероприятий образовать систему управления федеральными органами государственной охраны по принципу единоначалия и строгой подчиненности по вертикали, которая обеспечит согласованное функционирование и четкое взаимодействие этих государственных органов”.

…Указ был президентом подписан».

Коржаков планировал на базе СБП создать СБР – Службу безопасности России, обеспечивающую строгую систему подчиненности и единоначалия всех органов государственной власти. Ни больше ни меньше. При коммунизме порядок в государстве обеспечивал ведь не только КГБ, но и партийные органы. А в модели государства, предлагаемой Коржаковым, всем рулила бы служба безопасности. Вместо последовательного выстраивания рыночных институтов, законодательного обеспечения реформ, он планировал порядок в государстве обеспечить через максимальное расширение полномочий силовых структур – чтобы именно они определяли, как правильно, а как неправильно вести экономическую деятельность (и это при недостроенности институтов и незавершенности законодательного обеспечения!). Фактически решение экономических вопросов отдавалось на откуп силовикам, которые, как предполагалось, будут блюсти исключительно государственные интересы.

Б. Н. Ельцин и А. В. Коржаков. 1990-е

[Из открытых источников]

Среди всех чиновников наибольшее внимание Коржаков уделял, безусловно, ЧВС, преграждавшему Сосковцу путь в премьеры.

Работавшая по поручению Коржакова группа, целью которой была дискредитация ЧВС напрямую или через его ближайшее окружение (см. книгу начальника отдела «П» – по борьбе с коррупцией в правительстве – полковника СБП Валерия Стрелецкого «Мракобесие»), вбросила информацию о наличии у него капитала в 5 млрд долларов. Об этом сообщили даже американские газеты, информацию довели до партнера ЧВС по американо-российской комиссии вице-президента А. Гора (тот, кстати, эту информацию брезгливо отбросил).

Страна нищая, нечем пенсии платить, а ее премьер – миллиардер!

Насколько эта цифра соотносится с реальностью, можно судить хотя бы по тому, что на начало 1997 года рыночная капитализация Газпрома составляла 8,37 млрд долларов. То есть получалось, что лично ЧВС принадлежало почти 60 % компании!

Считается, что человек, проработавший в Газпроме или на госслужбе, прекрасно обеспечил себя до конца жизни. А если уж на руководящих должностях – то даже безбедное будущее своих правнуков.

Конечно, ЧВС совсем не бедствовал, но вот газпромовские зарплаты и премии не стали для него гарантом роскошной жизни.

Вернусь на несколько лет назад. 1992 год. После работы в Газпроме ЧВС перешел в правительство. «Он был министром, вице-премьером, а ничего у него не было, – рассказывает близкий к нему человек. – Правда, была дача в Расторгуево. Говорит: надо на дачу съездить. А что там? Половодье, говорит, наводнение, бочки плавают. Какие бочки? С капустой, огурцами… Приехали туда, в подвале люк открыли, а там действительно бочки плавают. Домишко маленький, неказистый, вагонкой обшитый. Открыл холодильник. Там полбутылки водки и кусок краковской колбасы. ЧВС говорит: может, по 50 грамм? Ты, конечно, эту колбасу не будешь, а я съем».

Вот это вяжется с его образом – биографией, менталитетом. А миллиарды, поместья, недвижимость за рубежом, яхты, самолеты, сейфы, набитые пачками валюты… Он умел зарабатывать, поэтому ему не надо было хапать.

Кстати, к скандальному материалу в газете «Монд» об огромном состоянии ЧВС приложил руку Борис Федоров, бывший вице-премьер. Как он потом признался Петелину, в этом не было ничего личного. Только политика.

Все годы пребывания ЧВС на посту премьера кресло под ним постоянно шаталось. Началось все с Гайдара, который очень болезненно воспринял свою отставку и назначение ЧВС.

После разгона Верховного Совета накануне выборов Гайдар был уверен, что «Выбор России» победит, Дума будет под контролем демократов и он, как глава победившей партии, получит все основания сменить «временно замещавшего» его ЧВС. И эту победу, как торжество политической логики, Гайдар считал фактически предрешенной. Беспокойство ЧВС за свое место было вполне обоснованным.

В своей книге «Дни поражений и побед» Е. Гайдар пишет:

«Регулярно публикуемые газетами рейтинги влиятельности различных политиков показывают, что я вслед за президентом оттесняю на третье место Виктора Черномырдина, а потом – и на второе место самого Ельцина. Какой-то бред, смахивающий на провокацию. Ведь у многих на памяти, что в декабре 1992 года назначение Черномырдина было как бы вынужденным компромиссом, уступкой Ельцина оппозиции. А потому распространяются слухи, что в случае успеха демократов на выборах произойдет смена руководства в правительстве и злодей Гайдар опять станет его главой! Все это, скажем прямо, не способствует добрым отношениям в верхних эшелонах российской власти, а также предвыборной работе.

Борис Николаевич ничего мне не говорит, и все же, впервые за долгие месяцы, чувствую холодок и дистанцию. Виктор Степанович, со своей стороны, регулярно заводит разговор о послевыборных перспективах. Перспективы сложные, но успокаиваю его, обещая поддерживать на посту премьера. Чувствуется, он хотел бы более твердых гарантий».

Практически с самого начала появления в правительстве Сосковца тот начал дышать в спину ЧВС. Существенно – на 11 лет – моложе ЧВС. Высокий представительный мужчина, он достаточно быстро получил статус преемника Ельцина. В этом ему очень старался помогать Коржаков, всячески двигавший своего протеже на замену ЧВС. Рассуждения о стремительно набиравшем политический вес Сосковце и поддержке его главой Службы безопасности президента – общее место газетных и журнальных публикаций тех лет. Опять процитирую летописца эпохи Олега Мороза:

«Вот кажется, что он человек из команды Черномырдина, которого используют для сдерживания напора команды президента.

Вдруг оказывается, что, напротив, президент использует Сосковца, дабы “окоротить” молниеносно набирающего политический вес премьера. И, наконец, – вот те раз! – изумленная публика обнаруживает Сосковца в компании президентского окружения, затеявшего свои собственные игры. Идти в связке с Черномырдиным на протяжении всего 1993 года было крайне выгодным: премьер методично продвигал алмаатинца в противовес президентским ставленникам в правительстве – вице-премьерам Олегу Лобову и Владимиру Шумейко. В мае 93-го Сосковец назначается третьим по счету после Шумейко и Лобова вице-премьером России. В июле он заменяет Шумейко на посту куратора правительственного Совета по промышленной политике. И становится куратором “оборонки” после ухода Хижи.

Первый заместитель Председателя Правительства Российской Федерации О. Н. Сосковец. 1 июля 1994

[РИА Новости]

…В результате всех перипетий в конце февраля 94-го Сосковец достигает положения второго лица в правительстве. Он замещает Черномырдина во время его отсутствия и часто сам председательствует на заседаниях правительства. Он руководит комиссией по оперативному управлению экономикой и комиссией по неплатежам. Он ведет переговоры о военно-техническом сотрудничестве с зарубежными странами. Он занимается вопросами инвестиционной политики. Он определяет порядок выделения квот спецэкспортерам нефти. Он “решает вопросы” с бастующими шахтерами… Он сопровождает Ельцина в Германию. Он появляется вместо президента в Шенноне. Он встречает вместо премьера английскую королеву. Он получает президентское указание навести порядок в ТЭКе. Вместо того же Черномырдина. Особенно явственным предпочтение, отдаваемое Сосковцу, становится после скандала “черного вторника”[8]. Таким образом, его политическое укрепление происходит под крылом президента… Очевидно, что с Черномырдиным… связки не получилось. Бывший глава Газпрома и “стихийный рыночник” Черномырдин оказался, как ни странно, более чужд по духу “силовикам”, чем Сосковец с его биографией блестящего советского руководителя, с его менталитетом жесткого “государственника”, с его амбициозным характером… Сегодня для лиц, поставивших на Сосковца, самым логичным представляется создать ситуацию, в ходе которой станут возможными отставка Черномырдина и назначение на его место Сосковца… Для самого Сосковца “дружба” с прожженными аппаратчиками из окружения Ельцина крайне выгодна. Кроме всего прочего, у него просто нет личной команды… Его окружение – технари, среди которых нет даже второстепенной политической фигуры. Политический вес Сосковца в значительной степени уступает политическому весу того же Черномырдина».

ЧВС никогда не делал замечания своим сотрудникам при других – только один на один. Но единственный раз отошел от этого правила. В случае с Сосковцом. Того в какой-то момент стало «заносить».

Как-то Сосковец через голову премьера зашел к президенту с документами. Ельцин наложил на них свою резолюцию. Хотя они не входили в сферу его деятельности – относились к компетенции правительства.

«А вскоре состоялось заседание правительства, – вспоминает Тринога. – Оно уже подходило к концу, когда ЧВС сказал: тут такое дело, я что, кого-то из членов правительства с вопросами не принимал, кого-то отсылал – да пошел отсюда со своими бумажками? Были такие случаи? Я чего-то не помню. Все загудели: нет, не было. А в чем вопрос? ЧВС достает эти бумаги (которые Сосковец носил к Ельцину) и говорит: а вот один из членов правительства пошел с этими бумагами к президенту. Я в это время был здесь. Я не знаю, чего он хотел. Берет свои бегунки, пишет: все поручения по выполнению расписывает на Сосковца. И пишет срок. Все сложил в папку. Я ему по пути папку отдам, говорит. Сосковец потом ходил к Петелину, ко мне. Надо что-то делать. А чего теперь делать – иди выполняй».

ЧВС приходилось в такой ситуации проявлять недюжинное аппаратное мастерство, чтобы сохранить свои позиции во власти. Вспоминает А. Шохин:

«Кремлевские силовики (прежде всего Коржаков) делали ставку в правительстве на Олега Сосковца. Он явно занимал роль большую, чем один из вице-премьеров, пусть даже первый. Когда Коржаков в своих “донесениях” Ельцину предлагал убрать меня (для этого ему приходилось сочинять компромат) с экономического блока и передать обязанности отраслевому вице-премьеру – Сосковцу, Черномырдин видел в этом угрозу себе. Если бы Сосковец забрал всю экономику, то стал бы по факту реальным премьером. Черномырдин перестал бы быть хозяином в Белом доме. Поэтому он защищал меня, что называется, до последнего патрона. И не из-за любви к ближнему. Для баланса».

Именно для баланса. Слишком резкий крен в сторону как «консерваторов», так и реформаторского крыла правительства был слишком опасен.

«Это была атмосфера 90-х годов, – поясняет Масленников. – Можно было договариваться со всеми и убеждать. Иногда в острой словесной перепалке, иногда за грудки, очень часто матом. Но если находилось компромиссное решение, оно работало. И после кризиса 98 года это реализовал Примаков».

Словом, неправильно рассматривать Сосковца как какое-то очевидное зло. Он занимал свое место абсолютно по праву.

Как я уже писал, менее чем через полгода работы команды реформаторов Ельцин стал укреплять правительство опытными профессионалами, хорошо разбирающимися в реальной экономике (Хижа, ЧВС, Шумейко). А у металлургов Сосковец был практически столь же авторитетной фигурой, как ЧВС у нефтяников и газовиков.

С приходом Гайдара приоритетами в работе правительства были макроэкономика, приватизация, формирование конкурентной среды, выстраивание реальных рыночных механизмов и т. д. Промышленность оказалась не то что бесхозной, но явно не предметом первоочередной заботы.

В тот период, когда Сосковец был назначен первым вице-премьером, была создана Комиссия по оперативным вопросам. Она занималась текущими вопросами реального сектора экономики. А их огромное количество: тарифы, железнодорожные перевозки, долги по заработной плате, финансирование и все прочее. Реформаторы в этом мало разбирались. Они многого не знали, многого не понимали. Да им было и не интересно. Поэтому возникло такое естественное разделение труда.

В правительстве тогда и сложилось двоецентрие: есть Комиссия по оперативным вопросам, а есть макроэкономика и все остальное. А ЧВС находился посередине – он уравновешивал. Искал компромисс между реформаторским курсом и решением конкретных задач реального сектора экономики.

Сосковец решал вопросы и по чрезвычайным ситуациям. Когда в 1995 году на Сахалине произошло разрушительное землетрясение – за 17 секунд был разрушен поселок Нефтегорск, жертвами катастрофы стали более 2 тысяч человек, – ЧВС первым туда отправил Сосковца. То есть тот был фигурой достаточно авторитетной, потому что действительно решал вопросы.

«Сосковец, – вспоминает Масленников, – работал профессионально и достаточно успешно занимался своей любимой отраслью – металлургией. И то, что она сейчас занимает одно из ведущих положений в мире, это следствие той поддержки, которую он оказывал».

Словом, хозяйственник, управленец. Так что абсолютно не к месту слова Чубайса, произнесенные им после завершения истории с «коробкой из-под ксерокса», про Сосковца как «духовного отца господ Коржакова и Барсукова». А уж тем более про то, что их увольнением «был вбит последний гвоздь в крышку гроба истории российского коммунизма».

Тут Чубайс наводил тень на плетень. Если в чем и можно обвинять Коржакова, то уж никак не в приверженности коммунистической идеологии. Она здесь совершенно ни при чем. В связке Коржаков – Сосковец ведущим был как раз Коржаков, проталкивавший своего протеже на место ЧВС. Именно близость к президенту делала Коржакова «духовным отцом» всей интриги. А Сосковец – ее инструмент.

Представляется, что во всей этой истории Сосковец стал жертвой времени и обстоятельств. Не думаю, что Сосковец сознательно строил свою игру. Скорее всего, его активно разыгрывали, а он не сопротивлялся. Если ЧВС отыскал свое место в тогдашней сложной системе взаимоотношений, то Сосковец нуждался в союзниках, которые помогли бы ему удерживать позиции. С реформаторами откровенная вражда. Друг друга они на дух не переносили. Там были принципиальные расхождения во взглядах. Снижайте банковскую ставку, предприятиям нужны дешевые кредиты! – говорил Сосковец. При высокой инфляции этого делать ни в коем случае нельзя! – возражали ему реформаторы.

Федерации М. И. Барсуков, председатель Государственного комитета Российской Федерации по физической культуре и туризму Ш. А. Тарпищев и начальник Службы безопасности Президента Российской Федерации А. В. Коржаков направляются на избирательный участок. 16 июня 1996

[РИА Новости]

Параллельно с конфликтом Сосковец – реформаторы развивался конфликт силовики – реформаторы. Не прекращались попытки силовиков вмешаться в процессы приватизации, вспоминают сотрудники Белого дома. Аресты акционерных пакетов и, как следствие, – резкое обрушение рынка. Эти бесконечные разговоры про американских шпионов, которые якобы засели в Госкомимуществе. Словом, «реформаторы мешают», «все неправильно», «национальная промышленность загибается»…

И куда в такой ситуации Сосковцу было тянуться? Естественные союзники, гарантия собственной выживаемости, какие-то перспективы – это тесное общение с силовиками (и прежде всего с Коржаковым). Здесь было стремление подстраховать свое будущее. Здесь работал инстинкт самосохранения.

* * *

Коржаков постоянно искал поводы, чтобы оттеснить ЧВС от руля. В конце 1994 года газета «Известия» опубликовала письмо Коржакова Черномырдину. Начальник президентской охраны жаловался на то, что министр экономики Александр Шохин принимает неверные решения в нефтяной сфере: хочет отменить институт спецэкспортеров и обеспечить равный доступ компаний к нефтепроводам. Шохин пытался сделать то, что было совершенно необходимо: уничтожить почву, порождавшую коррупцию. Естественно, это наносило ущерб влиятельным силам.

Письмо Коржакова было написано в ультимативном тоне: «Считаем целесообразным предложить Вам поручить Первому Заместителю Председателя Правительства О. Сосковцу, в рамках его полномочий по курированию ТЭК, создание комиссии для проведения экспертной оценки всех вышеприведенных распоряжений с точки зрения соответствия национальной стратегии в области нефтяной политики и укрепления экономики страны».

«Считаем целесообразным…» Это главный охранник президента дает свои рекомендации премьер-министру, второму лицу государства! Такое вызывающее нарушение всех аппаратных законов наверняка взбесило ЧВС, и, скорее всего, он и позаботился о том, чтобы письмо попало в СМИ.

Неустойчивое положение ЧВС было тогда для многих очевидным. Накануне президентских выборов О. Мороз писал: «В самом деле, дни Виктора Степановича на этом посту, по-видимому, сочтены… Скорее всего, на этот пост выдвинут Сосковца, руководителя ельцинской избирательной кампании… Да к тому же и вообще ближнее ельцинское окружение – Коржаков и другие – давно уже продвигает первого вице-премьера в премьерское кресло, одновременно стремясь вытряхнуть из него нынешнего его владельца».

Ситуацию с Сосковцом подробно комментирует в своих мемуарах Ельцин:

«В конце 1995 года в моем ближайшем окружении (а неформальным его лидером тогда был Александр Коржаков…) стала обсуждаться идея: наследником Ельцина должен быть не проигравший думские выборы Виктор Черномырдин, а Олег Сосковец, первый вице-премьер. Статный мужчина “с открытым русским лицом”, настоящий хозяйственник, бывший директор металлургического завода, по сути дела, второй человек в правительстве, он был вполне достойной представительной фигурой.

…Я… видел, как упорно Коржаков подталкивает меня к тому, чтобы я отправил в отставку Черномырдина. Дальнейший ход событий просматривался тоже достаточно четко: на волне борьбы с чеченским сепаратизмом, на волне “коммунистической угрозы” к власти приходит полувоенная команда постсоветских генералов: начальник службы безопасности Александр Коржаков, директор ФСБ Михаил Барсуков, которых прикрывает своим могучим телом первый вице-премьер Олег Сосковец. Найдутся и другие…»

Коржаков был настолько настойчив в стремлении реализовать этот план, что попытался задействовать в своих интригах и супругу президента.

В своей книге воспоминаний «Личная жизнь» Наина Иосифовна Ельцина приводит следующий эпизод: как-то раз Коржаков передал ей письмо, которое попросил вручить Ельцину. Тот «открыл конверт, быстро прочитал и швырнул на пол к двери: пусть заберет. Чтобы разрядить обстановку, я спросила: “А кто ему передаст?” – “Не я же… Ты взяла – ты и возвращай”, – резко ответил он. Я подняла конверт и вышла. Он остался незапечатанным, и я впервые в жизни прочитала чужое письмо: мне важно было понять, почему Борис так разволновался. В письме оказался компромат на Виктора Степановича Черномырдина… Вскоре Борис пригласил Черномырдиных к нам в Завидово. В тот день Борису привезли документы, и он на некоторое время ушел в кабинет. У нас с Виктором Степановичем зашел разговор о Коржакове. Черномырдин сказал, что Коржакову и Сосковцу очень мешают и он, и первый помощник Бориса – Виктор Васильевич Илюшин. Я поняла: о письме Коржакова Виктор Степанович знает».

Министр внутренних дел Российской Федерации В. Ф. Ерин, первый заместитель Председателя Правительства Российской Федерации О. Н. Сосковец, Президент Российской Федерации Б. Н. Ельцин, министр обороны Российской Федерации П. С. Грачев и начальник Службы безопасности Президента Российской Федерации А. В. Коржаков. 1990-е

[Из открытых источников]

Еще один отрывок из воспоминаний Наины Иосифовны:

«В Хабаровске после встречи с избирателями добрались до гостиницы поздно, поужинали, Борис пошел спать. Я проводила его, и тут ко мне подошел Коржаков и сказал: “Нам надо поговорить”. Я испугалась, подумала – о здоровье Бориса. А он начал меня убеждать: Черномырдина надо срочно убрать с должности, потому что он не справляется со своими обязанностями. Я возражала. Опрокинув рюмку, он сказал: “Вы должны мне помочь”. – “Ничего я вам не должна”, – довольно резко оборвала его я. Коржаков хотел, чтобы место премьера занял Сосковец. Я ответила, что, по-моему, Сосковец для этой должности не подходит. Чтобы прекратить разговор, тут же ушла из ресторана… Пошла искать Таню… Рассказала ей о нашем разговоре с Коржаковым. “Они хотят снять Черномырдина, поставить Сосковца, а потом уже дело техники – что-нибудь с папой случится. Сосковец окажется во главе страны, а Коржаков при нем”. К счастью, все обошлось: Коржаков так и не сумел добиться отставки Черномырдина».

Коржаков все-таки перестарался – Ельцин под давлением ничего не делал. Скорее, решал делать все в точности наоборот. Но нельзя считать, что Ельцин совсем уж не прислушивался к рекомендациям своего охранника: накануне президентских выборов Сосковец был назначен главой избирательного штаба президента.

«БН очень хорошо относился к Сосковцу, – рассказывает Юмашев, – здоровый, представительный мужчина, помоложе, чем ЧВС (Борису Николаевичу всегда хотелось, чтобы следующий президент был моложе, еще лучше – другого поколения). Тем более что Коржаков каждый день дул в уши: ЧВС ничего не делает, всю работу ведет Сосковец, а ЧВС только почивает на лаврах. Отношение к Сосковцу у БН изменилось после того, как тот провалил штаб».

Кстати, нельзя исключать того, что пассивность Сосковца во главе штаба объяснялась тем, что «друзья» ему объяснили: особо не старайся, наверняка удастся уговорить президента отложить выборы. Тем более если он сам убедится, что избирательная кампания не может поднять его рейтинг…

* * *

В своей книге «Дефолт, которого могло не быть» Мартин Гилман – постоянный представитель МВФ в России в 1996–2002 годах – рассказывая о работе МВФ, постоянно говорит о внутренних политических распрях во власти, которые мешали реформам. Это было очевидно даже тем, кто не был глубоко погружен во внутреннюю «кухню»: «На политической арене в постсоветской России соперничали самые разные группы и властные центры. Их борьба была весьма запутанной и, конечно, проходила в основном скрыто от постороннего взгляда».

Положение ЧВС на посту премьера обрело устойчивость только к началу 1998 года – как раз накануне отставки: впервые положительная динамика экономики, успех пятилетней работы комиссии Гора – Черномырдина, выступление в Давосе (поддержка наметившихся успехов России зарубежной политической и деловой элитой).

Какое место занимал премьер в системе государственной власти? Вроде бы очень высокое – второе после президента. Но… Тут надо иметь в виду особенности нашей политической системы и политической культуры.

Насчет первой достаточно определенно высказался Гайдар:

«К сожалению, за неспособность политических элит найти компромисс, избежать силового решения пришлось платить, и тут сразу выясняется, что главная жертва – демократия. Еще утром 3 октября президент Ельцин – лишь один из многих игроков на российской сцене, первый среди равных, ведущий при посредничестве патриарха сложные переговоры с целью найти выход из политического тупика. Утром 5 октября у него в руках вся полнота власти в стране. Из киселеобразного двоевластия мы угодили де-факто в авторитарный режим, который немалая часть народа, уставшая от этого двоевластия, от роста преступности и мечтающая о восстановлении нормального порядка, поддержит или по меньшей мере не будет ему активно противодействовать… Именно тогда, в октябре 1993 года, от него, более чем когда-либо до или после, зависел выбор пути России. И он его сделал. В радикально изменившейся ситуации на референдум был вынесен уже не относительно сбалансированный компромиссный вариант новой Конституции, выработанный летом на конституционном совещании, а гораздо более жесткий, типично президентский.

…Видно и то, как изменилась в последнее время обстановка вокруг Б. Ельцина. В 1992 году, когда я возглавлял правительство, вмешательство какого-нибудь Коржакова или Барсукова в экономическую политику было вообще за гранью мыслимого… Вместо четкой и последовательной линии на равные правила игры, унификации налогового и таможенного режима имеем теперь, после октября 1993 года, поток странноватых решений об индивидуальных льготах. Определенный крен в сторону коррумпированного, бюрократического капитализма, с его тесно переплетенными собственностью и властью».

В определенный период – когда Коржаков был при власти – на политическую культуру значительное влияние оказывали – или пытались оказать – силовики.

«Тема силовиков – борьба с преступностью, коррупцией, главное же – национальная безопасность. А команда Чубайса не могла с этим прийти к президенту, – рассказывает Юмашев. – Это была не их тема. Не могут экономисты поднимать тему спорта. Налоговики – тему культуры. Члены избирательного штаба – тему национальной безопасности. А вот силовики могут. Так что у силовиков были на руках все козыри: если не сейчас, то через полгода все равно съели бы своих противников. Силовики реально считали Чубайса и олигархов вредными для Ельцина, для государства. Тут им совсем не сложно было убедить самих себя, что заботишься не о своем месте под солнцем, а о государстве. О Родине».

Враждебное окружение – старая песня силовиков. Во-первых, она повышает их значимость. Во-вторых, дает четкое направление деятельности. В-третьих, жанрово соответствует их профессии – они выявляют и предупреждают козни врагов.

Не могут же силовики регулярно докладывать – все в полном порядке, все под контролем. Про них тогда просто забудут. Наоборот, они должны сгущать краски, утверждать, что враги окружили, но мы за ними следим и контролируем. Задача спецслужб – отслеживать врагов. Если явных врагов нет, спецслужбы находят подозрительных, ненадежных. Спецслужбы ведь не могут заявить президенту: все спокойно, врагов нет, опасности нет. А значит, сокращайте кадры, сокращайте финансирование.

В советское время силовики работали под мощной структурой партаппарата. С приходом демократов этого мощного противовеса силовикам не стало. Они и выдвинулись на первый план – как системная структурирующая государственную власть сила. Партию заменили спецслужбы. Должен же быть у государства какой-то стержень!

Завершилась избирательная кампания ЧВС, начиналась избирательная кампания Ельцина. Парламентские выборы 1995 года плавно перетекли в президентские 1996-го.

Когда все завершилось, как бы подытоживая эту затянувшуюся кампанию, ЧВС сказал: «Эти выборы обернулись для нас тяжелым испытанием. Это никогда больше не должно повториться».

На протяжении 1995 года рейтинг Ельцина продолжал падать. Согласно опросу, который ВЦИОМ провел с 17 по 24 октября о доверии к ведущим политикам страны, Лебедю отдали предпочтение 13 % избирателей, Явлинскому – 12 %, Святославу Федорову – 10 %, Зюганову – 9 %, Черномырдину – 6 %, Жириновскому – 6 %. Президент пропустил вперед всех своих политических соперников – его рейтинг колебался где-то в районе 3 %.

Короче говоря, к президентским выборам власть подошла практически в безнадежной ситуации. Стране грозил левый поворот. В странах Восточной Европы это происходило постоянно – начавшим реформы правительствам электорат отказывал в доверии и выбирал тех, кто обещал больше стабильности и порядка.

Ельцину необходимо было отыскать причины, отреагировать на неудачу партии власти на выборах в Думу. Неудачу, которая наглядно показала отношение электората к действующей власти.

Чубайсом дело не ограничилось. В конце 1995 – начале 1996 года президент отправляет в отставку ряд «непопулярных лиц» из своего окружения, с именами которых общественное мнение связывало неудачи реформ 1992–1995 годов. 5 января 1996 года Ельцин отправляет в отставку министра иностранных дел Козырева и заместителя председателя правительства Шахрая. 16 января – Чубайса и главу администрации президента Филатова.

Официальной причиной отставки Чубайса была объявлена «низкая требовательность к подведомственным федеральным ведомствам, невыполнение ряда поручений президента РФ». Понятно, что «низкая требовательность» – это не про Чубайса. Жесткая бюджетная политика, которую тот настойчиво старался проводить, была непопулярна в обществе. Конечно, во многом благодаря этому в 1995 году удалось остановить спад производства, валютные резервы превысили 12 млрд долларов (важный ориентир для поведения власти и бизнеса на финансовых рынках, но не для избирателей – им нужна своевременная выплата зарплаты), месячная инфляция снизилась с 17,8 % до 3,2 %, что стало началом макроэкономической стабилизации.

Ельцин нуждался в поддержке избирателей, поэтому принимал решения, исходя из настроений электората, а не важнейшей для экономики макроэкономической стабилизации. Он прямо обвинил Чубайса в неудаче на выборах партии «Наш дом – Россия», сказав: «То, что партия набрала 10 % голосов – это Чубайс! Если бы не Чубайс в правительстве, было бы 20 %». В телепередаче «Куклы» эти слова прозвучали иначе: «Во всем виноват Чубайс!» – фраза остается крылатой по сей день.

Как пишет в мемуарах Ельцин, «Чубайс буквально за два месяца до этого был в очередной раз с треском уволен из правительства, в очередной раз группа Коржакова – Сосковца сумела меня с ним поссорить».

В преддверии политического обострения Ельцин заменял демократов из своей команды на более консервативных политиков. Место Чубайса занял директор АвтоВАЗа Владимир Каданников. Главой АП вместо Филатова был назначен Николай Егоров, который до этого был помощником Ельцина по национальным проблемам. Егоров, бывший председатель колхоза, а потом краснодарский губернатор, был в одной компании с Коржаковым и Сосковцом. Вместо Козырева главой МИДа стал Евгений Примаков, бывший кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, а потом первый зампред КГБ и глава Службы внешней разведки.

Также Ельцин совершил ряд действий, традиционных в предвыборный период: в январе – апреле он подписывает указы, направленные на своевременную выдачу зарплат бюджетникам, выплат пенсионерам, повышение стипендий студентам и аспирантам. (Правда, после выборов Ельцину пришлось откатить назад: 18 августа вышел указ президента «О неотложных мерах по обеспечению режима экономии в процессе исполнения бюджета во втором полугодии 1996 года», который временно приостановил действие всех решений об увеличении расходной части бюджета, за исключением касавшихся выплаты пенсий и обеспечения жильем военнослужащих. Как результат – 3 декабря 1996 года около 400 тысяч шахтеров начали бессрочную забастовку, требуя выплатить задолженность по зарплате, достигшую 270 млн долларов…)

И так неблагоприятная для власти предвыборная ситуация еще больше осложнилась в связи с атакой 9 января 1996 года террористов Радуева и Исрапилова на город Кизляр (Республика Дагестан). Теракт в Кизляре в точности повторил ситуацию июня 1995 года, когда банда Басаева захватила заложников и на протяжении шести суток удерживала их в больнице города Буденновска.

То, как комментировал Ельцин эту ситуацию – про 38 снайперов, которые якобы держат на мушке каждого террориста, – наверное, одно из самых провальных выступлений президента за всю его политическую карьеру.

Неудачной также была попытка отыскать виноватых. Одним из них оказался директор погранслужбы генерал Андрей Николаев, чьи пограничники проспали бандитов (но, как известно, пограничные войска не охраняют внутренние границы между субъектами федерации). А другим – косвенно назначил премьера: «Упустили тогда Басаева… Вот что мы сделали прошлым решением» (хотя, как все помнили, сразу после завершения событий в Буденновске заявил, что ЧВС делал все правильно).

30 января – начало трехдневной общероссийской забастовки работников просвещения, в которой участвовало 300 тысяч человек. В феврале прошли массовые забастовки шахтеров (500 тысяч участников). Бастующие требовали ликвидировать огромную задолженность по зарплате.

Если главным политическим событием 1996 года были президентские выборы, то главной экономической особенностью – недоимки по налогам и кризис неплатежей. Аналитики объясняли обострение налогового кризиса в условиях предвыборной борьбы и неопределенности ее результатов тем, что «одни не платят потому, что ждут своих (коммунистов), другие не хотят создавать финансовую базу для коммунистов в случае их прихода к власти» (в период политической неопределенности, когда завтрашний день скрыт густым туманом, любой хозяин предпочтет деньги приберечь). Неопределенность и разочарование были вызваны неумело проводимой жестокой военной кампанией в Чечне, номенклатурной приватизацией (сопровождавшейся активизацией криминалитета), тяжелым положением в экономике, массовой бедностью, невыплатой зарплат.

Но тут был один нюанс. Задолженность бюджетов всех уровней составляла лишь 20 % долгов по зарплате, а 80 % – долги предприятий. Директора, в основном «красные», сознательно задерживали зарплату работникам – «чем хуже, тем лучше». Старались сделать все, чтобы реформы максимально ухудшили жизнь людей, и обвинить в этом реформаторов. Но работникам было все равно, чьи это долги. Важно, что деньги они не получали. И привычно винили в этом не директоров, а государство.

В стремлении поддержать Ельцина Мировой банк предоставил России займы на общую сумму около 1,8 млрд долларов: 28 марта – 350 млн на ремонт мостов, 30 апреля – 200 млн на развитие региональной социальной инфраструктуры, 7 мая – 300 млн на передачу ведомственного жилья, 30 мая – 89 млн на развитие фондового рынка, 4 июня – 270 млн на медицинское оборудование, 13 июня – 58 млн на правовую реформу, 27 июня – 500 млн на структурную перестройку угольного сектора.

Эти займы не всегда использовались по целевому назначению. Когда огромная задолженность по зарплате, пенсиям, детским пособиям и тысячи учителей готовы поднять губернатора на вилы, ему не до соблюдения целевого использования угольных средств, он их пускал на социальные нужды. А где-то их просто разворовывали. Выбивавший займы Чубайс говорил: «Наверное, можно было уменьшить масштабы злоупотреблений, но совсем устранить невозможно. Какая была альтернатива? Получить займы, понимая, что из них столько-то украдут, и это тут же будет связано с самой реформой, с реформаторами, в результате пострадает твоя репутация. Или не биться с банком, организуя этот источник, и 100 тыс. человек окажутся без средств к существованию. Большая часть займов все равно попала по назначению».

В стремлении подыграть электорату правительство в январе призывает к разработке новой программы, выступает с осуждением реформ, «не нацеленных на человека», против некритичного использования западного опыта.

23 февраля Сосковец возглавил Координационный совет по проведению избирательной кампании Ельцина. Вице-премьер мог постараться обеспечить президенту поддержку в «красном поясе», где сильны позиции коммунистов и где сосредоточены предприятия ВПК, машиностроения и металлургии.

Но большинство поняло это назначение так, что дни ЧВС сочтены, Ельцин наконец определился с будущим премьером, а возможно, и с будущим преемником. Аналитики в очередной раз списывали ЧВС со счетов.

И снова Олег Мороз:

«Новость многие воспринимают как развязку затянувшейся интриги… Дальнейшее развитие событий предрешено: после выборов Сосковец станет премьер-министром, а потом и сменит Бориса Ельцина на посту президента…

Назначение Сосковца главой штаба и отставка Чубайса, на первый взгляд, кажутся окончательным поражением команды либералов и победой их противников. Группу единомышленников Коржакова и Сосковца можно назвать альянсом силовиков и крепких хозяйственников. Это более консервативное крыло, почти все они с советским бэкграундом, многие – с опытом работы в КГБ или в партийных органах… Логично было и назначение Сергея Филатова заместителем Сосковца: Филатов более тесно связан с традиционной частью ельцинского электората – демократической интеллигенцией, – умеет с ней работать».

Канун предвыборной гонки стал временем жестокого разочарования для демократов. Политическая сила, которая до недавних пор считала, что это она победила коммунизм и привела к власти Бориса Ельцина, вдруг обнаруживает, что президенту она совершенно не нужна: он уволил либералов, сделал ставку на силовиков, одобрив бойню в Первомайском. Ельцин 1991-го и Ельцин 1996-го – это два разных человека, растерянно говорит Егор Гайдар в интервью телеканалу НТВ.

В этой ситуации демократы искали пути, как не отдать власть в руки коммунистической оппозиции. И тогда – в который раз неожиданно – возникает фигура ЧВС.

Гайдар пишет:

«К этому времени вижу лишь две призрачные возможности не допустить победы Зюганова: либо убедить Ельцина не выставлять свою кандидатуру, поддержать Черномырдина, либо, если этого добиться не удастся, попытаться создать демократическую коалицию вокруг нижегородского губернатора Бориса Немцова…

Быстро, однако, убедился – оба варианта не пройдут. Ельцин принял твердое решение баллотироваться, Виктор Степанович никогда не пойдет против него…

Значительная часть окружения Ельцина ни в грош не ставит шансы его победы на демократических выборах. Все громче разговоры о необходимости их отмены или переноса… Это выход в неправовое поле, к тому же предпринятый, в отличие от 1993 года, без каких бы то ни было понятных обществу оснований. В этом случае от легитимности власти Ельцина не останется и следа, судьба страны будет зависеть от позиции силовых министерств. Мне хорошо известно: поддержку в них действующей власти не надо преувеличивать, армия сама в политику не полезет, но если ее туда толкнуть, президента могут ждать неприятнейшие сюрпризы. Затея провалится, а история молодой российской демократии закончится фарсом в стиле ГКЧП. Даже если предположить, что переворот удастся, лишенный легитимности Борис Ельцин окажется игрушкой в руках организаторов и вдохновителей этого переворота, их заложником. По подчеркнутой бестолковости в работе предвыборного штаба президента в феврале не составляет труда догадаться – Ельцину хотят оставить только силовые альтернативы».

В конце января 1996 года Гайдар заявляет, что он и его единомышленники не будут поддерживать Ельцина в случае, если нынешний президент решит баллотироваться на второй срок. Участие в выборах Ельцина будет «лучшим подарком, который можно сделать коммунистам», их шансы на победу сразу же возрастут, считает Гайдар. По его мнению, идеальный кандидат в президенты – это Виктор Черномырдин.

Звучит, конечно, неожиданно, поскольку, когда ЧВС сменил Гайдара на посту главы правительства в 1992-м, многие демократы высказывали опасения, что приход красного директора означает конец реформ. Теперь этот красный директор выглядел как единственная надежда либералов.

А все-таки, почему бы не поставить на ЧВС? В той критической ситуации он рассматривался многими демократическими политиками как реальный кандидат в президенты.

В конце января ЧВС улетает в Вашингтон: у него запланированы переговоры с вице-президентом Гором и с руководством Международного валютного фонда по поводу кредита в 9 млрд долларов. ЧВС в США хорошо знают – уже полгода, начиная с первого инфаркта Ельцина летом 1995 года, о нем пишут как о преемнике Ельцина. На Западе еще не привыкли к специфике российской политической культуры, когда только непредсказуемость выбора является знаком качества политического решения.

Пока ЧВС находится в Америке, его политическая карьера в России «набирает обороты». 30 января газета «Известия» сообщает, что Ельцин и Черномырдин могут выдвинуться в президенты одновременно – на всякий случай. Каждый из них будет вести предвыборную кампанию против коммунистов, а потом тот, у кого рейтинг окажется меньше, снимет свою кандидатуру. Эта публикация, конечно, – плод фантазии автора. Надо абсолютно не понимать Ельцина, чтобы предположить такой вариант развития событий. О статье докладывают Коржакову, и он относит ее Ельцину.

В тот же день, 30 января, в Петербурге собирается инициативная группа, в которую входили представители ДВР, «ДемРоссии», Христианско-демократического союза, других организаций (от НДР никого не было), по выдвижению Черномырдина в президенты. Ее возглавляет Галина Старовойтова – демократ первой волны, член Межрегиональной депутатской группы и сооснователь «ДемРоссии». Подобная группа может легально собирать подписи в поддержку кандидата – его согласие на выдвижение не требуется.

В принятом заявлении говорилось, что необходимо сохранить преемственность в отношении курса реформ и объединить реформаторские силы вокруг авторитетной политической фигуры. А именно такой является Виктор Черномырдин. В числе главных плюсов премьера были как раз отмечены его миротворческие шаги, связанные с войной в Чечне. Черномырдина просили дать согласие баллотироваться на пост президента.

В. С. Черномырдин и депутат Государственной думы Федерального собрания Российской Федерации Г. В. Старовойтова во время заседания. 1993

[Музей Черномырдина]

Позднее Галина Старовойтова так объясняла смысл этого выдвижения: «Мы хотим ему помочь и вбить клин между ним и Ельциным, мы играем на победу умеренных реформированных коммунистов – Черномырдина, Лужкова, Сосковца, Бакатина, Вольского, Гончара…» По прошествии лет, зная, как дальше сложилась судьба упомянутых персонажей, эти строки вызывают сильное удивление. Черномырдин, Лужков, Сосковец – умеренные коммунисты?! Желание смотреть на российские реалии сквозь призму традиционной классической политологии было очевидной слабостью демократов.

Черномырдин узнал о собственном выдвижении в Вашингтоне и уже на следующий день, 31 января, в интервью резко высказался об этой затее: «Я этого не приемлю. Я об этом не слышал, и я этого не приемлю. Мы работаем с президентом, все будет идти как надо. Я в эти игрушки не играю».

На раздающиеся со всех сторон призывы выдвинуться ЧВС никак не реагирует. Надо было совсем не знать премьера, чтобы подумать о возможности такой игры с его стороны.

Как рассказывает Уринсон: «…у него была партийная советская привычка – если начальник сказал, надо делать. Даже если не очень хочешь. Все равно надо делать. Никогда не слышал, чтобы он что-то отрицательное сказал о Ельцине. Как-то зашел с ним разговор про указы Ельцина, как они готовятся, что не всегда их даже мы визируем. А Степаныч сказал: вы ничего не понимаете, он взял на себя такую ношу. Все, что он делает, все правильно».

Мало того, что ЧВС никогда бы не стал конкурировать с Ельциным. Он еще (беря за скобки данную конкретную ситуацию) и просто был не готов позиционировать себя самостоятельной политической фигурой.

3 февраля ЧВС неожиданно отправился в двухнедельный «плановый» отпуск в Сочи. «Независимая газета» написала: «Инициативная группа в Петербурге выдвинула Черномырдина кандидатом в президенты, и несмолкающие разговоры о Черномырдине как едином кандидате от демократов произвели, как утверждают, на Ельцина самое неблагоприятное впечатление. Что и ожидалось. И двухнедельный отпуск “возник” как следствие тяжелого разговора, состоявшегося между президентом и премьер-министром, в ходе которого премьеру было рекомендовано отъехать из столицы на отдых и не смущать своим присутствием, не “соблазнять” своей персоной демократов…»

Ельцинская пресс-служба все это опровергала: отпуск премьера – вполне рядовое событие, за которым ничего не скрывается. И опять – в который уже раз – возникла тема скорой отставки ЧВС – якобы сразу после его зимнего отпуска. Все думают, что это прелюдия к отставке и что из отпуска он уже не вернется. Только через пять дней, 8 февраля, в беседе с группой журналистов ЧВС разъяснит свою позицию насчет президентских выборов и поддержит Ельцина: «Конечно, хотел бы поблагодарить за доверие… в то же время хочу сказать: по-человечески, да и по-мужски мне было бы нелегко, да и невозможно отступиться от принципов товарищества, от пережитого за те три года, которые я проработал бок о бок с Борисом Николаевичем Ельциным. И если действующий президент сделает свой выбор – баллотироваться на второй срок, то здесь я, конечно, соперником ему быть не хочу и не буду. Как глава правительства, я реализую именно президентский курс на реформы, и никакой другой. Поэтому поддержка моей кандидатуры – это, по сути вещей, по политической логике – прежде всего поддержка президента».

А какой же отпуск без охоты!

[Архив Г. Б. Бычкова]

По поводу позиции ЧВС в отношении выдвижения кандидатом в президенты дополнительное разъяснение дал лидер думской фракции «Наш дом – Россия» Сергей Беляев: «Глубокая порядочность Черномырдина не позволяет ему выставлять самостоятельно свою кандидатуру или выставлять ее в противовес Ельцину».

Но, несмотря на все эти заявления, петербургская инициативная группа по выдвижению ЧВС была зарегистрирована 9 февраля в Центризбиркоме. Собственное согласие кандидата на этом этапе не требовалось. До момента окончания регистрации кандидатов – 15 апреля – у ЧВС еще сохранялась теоретическая возможность стать-таки полноценным кандидатом в президенты – ведь инициативная группа действовала, собирала необходимые подписи.

8 февраля 1996 года под председательством ЧВС проходило расширенное заседание политсовета движения «Наш дом – Россия», на котором ЧВС окончательно разрушил надежды тех, кто полагал, что политикой может заниматься кто-то, кроме президента.

13 февраля Гайдар на пресс-конференции вновь выступил с предостережением против ельцинского выдвижения на второй президентский срок:

«Если Ельцин не участвует, предстоящие выборы – это голосование против коммунистов, если Ельцин участвует, – это голосование против Ельцина. И исход его, к сожалению, для меня достаточно очевиден… Вот я всячески хотел бы донести мысль до общества, до окружения президента, до самого президента о том, что ответственное решение для него – это не баллотироваться, и что слухи о том, что нет других вариантов, способных привести к победе на выборах, не соответствуют действительности. Такие варианты есть. И у кандидатуры Черномырдина, да и того же самого Бориса Немцова, на мой взгляд (и это можно посчитать социологически), существенно больше шансов на выигрыш сегодня, чем у Бориса Николаевича Ельцина… К сожалению, это факт: если через два дня Борис Николаевич Ельцин примет решение о своем участии в выборах, это, на мой взгляд, почти предопределяет победу Зюганова во втором туре».

На пресс-конференции 26 февраля зашел также разговор о ЧВС. Гайдар сказал, что здесь ситуация от демократов не зависит, ДВР своей позиции не менял: если бы Виктор Степанович согласился включиться в избирательную кампанию, Гайдар и его коллеги «очень серьезно рассмотрели бы вопрос о поддержке его кандидатуры». «Нам кажется, она по многим направлениям убедительна», – сказал Егор Тимурович. Однако, добавил он, насколько можно понять, Черномырдин достаточно определенно принял решение не баллотироваться.

Был ли все-таки какой-то выход из тогдашней почти беспросветной ситуации, не связанный с поддержкой безнадежной, как тогда казалось, кандидатуры Ельцина? Многие полагали, что выход только один: ЧВС в президенты!

Олег Мороз в книге «Как Зюганов не стал президентом» пишет:

«Сделать ставку на него как на кандидата в президенты представлялось вполне логичным шагом. В момент его назначения главой правительства в декабре 1992 года никто не воспринимал Черномырдина как демократа. Однако, попав в русло либерально-демократических реформ, он мало-помалу пообтесался, пообкатался и стал выглядеть вполне приемлемым для демократического лагеря. Надежность и основательность “крепкого хозяйственника”, которые поначалу настораживали, со временем, в обстановке перманентной нестабильности, напротив, стали казаться привлекательными качествами. В реформах он хоть и не сильно продвинулся вперед, но и отката не допустил. Была надежда, что, став президентом, он, по крайней мере, будет продолжать в таком же духе.

Особенные симпатии либеральной интеллигенции Черномырдин завоевал после Буденновска. Как мы помним, в качестве приоритета – не на словах, а на деле – он тогда принял спасение заложников, ради этого позволив боевикам уйти в Чечню. Такой расклад предпочтений, как известно, в общем-то совсем не характерен для российских властей. Разумеется, будучи осторожным чиновником, Черномырдин наверняка согласовал свои действия с Ельциным, не мог не согласовать, однако народная молва прочно связала этот благородный и гуманный вариант разрешения буденновской драмы именно с личностью премьера».

Линию на переговоры с дудаевцами ЧВС отстаивал и в дальнейшем, что еще больше укрепило его авторитет среди демократов.

Отказ премьера от самостоятельной политической роли вызвал глубокое разочарование как у отказавшихся от поддержки Ельцина демократов, так и у соратников премьера по «Нашему дому». Тем очень уж хотелось провести своего лидера в кандидаты в президенты. Однако публичные телодвижения на этот счет были строжайше запрещены, поэтому движение решительно отмежевалось от инициативы петербургского отделения ДВР, выдвинувшего премьера в претенденты на участие в выборах.

Разброд и шатания наблюдались и среди руководителей региональных отделений «Нашего дома». Многие из них намеревались ребром поставить перед ЧВС вопрос о его выдвижении. Горячие головы даже готовы были выдвинуть ему ультиматум: или он соглашается баллотироваться, или происходят перевыборы главы движения.

На заседании совета движения Людмила Нарусова, отдав должное нравственным качествам премьера, «отказавшегося от места, которого он достоин, – беспрецедентный поступок в нашей новейшей истории», подчеркнула, что своей позицией он ставит в сложное положение блок, которому предлагают в лидеры совсем не того человека, за которым шли люди на выборах в Думу. Ее поддержал и лидер Союза землевладельцев Владимир Башмачников, заявивший, что в таких условиях от «Нашего дома» трудно ждать на президентских выборах той же активности, что и в парламентскую кампанию. «Организация фактически сменила лицо», – подытожил он.

Все же номенклатурный принцип построения движения себя оправдал: кандидатура Ельцина как кандидата на второй срок президентства была одобрена практически единогласно.

Свое мнение по поводу президентских выборов высказал после заседания и первый вице-спикер Думы от «Нашего дома» Александр Шохин. Он считает, что демократам было бы выгодно выставить не одну, а несколько кандидатур, чтобы ближе к дате голосования объединиться вокруг одной, явно лидирующей фигуры. Такой тактики придерживаются и политические силы на левом фланге, подчеркнул он. Полагая, что участие в президентских выборах Виктора Черномырдина, как фигуры с большим политическим весом, было бы полезно, Шохин в то же время отметил, что по своей политической окраске Черномырдин, как проводник президентского курса, вряд ли расширит электоральное поле президента в случае объединения голосов.

Коржаков в мемуарах, разумеется, всю эту суету демократической общественности относительно выдвижения ЧВС кандидатом в президенты видит по-своему. «Виктор Черномырдин, – пишет он, – тоже, правда негласно, собирал подписи, чтобы выставить свою кандидатуру на грядущих президентских выборах. И собрал почти полтора миллиона. Его доверенные лица старались работать с избирателями как можно незаметнее. Но, разумеется, Служба безопасности президента о “тайной” акции премьера знала».

Полтора миллиона подписей «негласно» и «незаметно»… Звучит совсем уж нелепо. Но, войдя во вкус придуманной им интриги ЧВС против шефа, Коржаков этого совсем не замечает. По уверениям Коржакова, поняв, что его предвыборная активность не осталась незамеченной СБП, ЧВС стал активно искать с ним встречи, чтобы объясниться.

«С середины февраля, – пишет в мемуарах Коржаков, – Черномырдин постоянно предлагал мне встретиться и поговорить. Я же умышленно тянул время, дожидаясь того момента, когда будет поздно нести подписные листы в Центральную избирательную комиссию. Внутреннее чутье подсказывало: без этого разговора премьер не решится выставить свою кандидатуру на выборах». А не регистрировался только потому, что, «возможно, он понимал: если Ельцин победит, то никогда не простит измены. А в свою победу Виктор Степанович не очень-то верил».

Коржаков ведь действительно был убежден, что решение идти на выборы ЧВС будет согласовывать с ним. Искать у него совета. Регистрация кандидатов закончилась 15 апреля, а на следующий день состоялся разговор Черномырдина с Коржаковым в так называемом Президентском клубе – заведении для избранных, которое в свое время организовал сам Коржаков.

Фрагменты записи того разговора Коржаков опубликовал в своей книге «Борис Ельцин: от рассвета до заката». (Это, кстати, несанкционированная магнитофонная запись разговора с премьер-министром Российской Федерации, да еще преданная гласности в его книге. Сообразив, что переусердствовал, во втором издании своего произведения Коржаков эту запись уже не воспроизвел.)

Вот выдержки из стенограммы той беседы:

«Ч. Еще один вопрос. Кому надо постоянно меня с шефом сталкивать?

К. В каком плане?

Ч. Во всех планах. Даже, может быть, не сталкивают, а разводят. Видят во мне недруга. Мне, конечно, это по фигу, но всегда это исходило из администрации… Я говорил Илюшину, что не могу понять, откуда происходит сталкивание.

К. Илюшин никогда в эти дела не влезает.

Ч. Да, он мне сказал.

К. Он опытный партийный работник.

Ч. Единственное, он мне подтвердил, что видит все. Если это дело Батурина… Но я не думаю, что он так близок к президенту, чтобы влиять. Но кому-то вот надо».

Самый близкий к президенту человек Коржаков. Ему-то, без сомнения, прекрасно известно, кто и о чем «стучит» шефу. Он не говорит, кто именно вкладывает в уши Ельцину негативную информацию о ЧВС, но намекает премьеру, откуда ветер дует:

«К. Если вы едете в командировку, а люди ваши вечерком потом собираются и пьют не за здоровье нашего президента, а за здоровье президента Черномырдина… Не стесняясь.

Ч. Да ты что?!

К. Да.

Ч. Вот те, которые рядом со мной?

[Слишком простодушная реакция. ЧВС тут немного переигрывает. – А. В.]

К. Да, которые рядом с вами… Окружение делает вам много вреда.

Ч. Я могу только одно сказать. Я не могу ни за кого поручиться, я не тот человек… Вот так взять и просто предать. Мне это противно. У меня и возраст такой, что мне это не надо. Я сам нахожусь на пределе. У меня работа непростая.

К. Конечно.

Ч. И чтобы я в это время играл еще в какую-то вторую игру? <…>

К. Виктор Степанович, а вообще кто придумал, что вам нужно баллотироваться? Ведь по Конституции, если с президентом что-то случается, за него вы так и так остаетесь. Вы могли спокойно всех отмести: “При живом президенте я не могу. Если что-то случится, тогда я и так буду”.

Ч. Александр Васильевич, мне никто не мешал, если бы мне нужно было, я бы начал [собственную избирательную кампанию. – А. В.]… За моей спиной, может быть, есть и предатели, и что хотите, но я ничего такого не сделаю. Меня пытались и сейчас уговорить: “Давай”. Я говорю: “Нет, нельзя этого делать. Нам нужен сегодня Ельцин для того, чтобы удержать страну”. И ему я это говорил тысячу раз: “Борис Николаевич, не надо меня толкать, не надо, только Ельцин сейчас нужен стране. Не Черномырдин и никто другой”.

К. Ваши помощники многие нечистоплотные.

Ч. Согласен, наверное.

К. Ваши очень близкие люди.

Ч. Меня это очень волнует… Вообще о нашей ситуации сейчас… Все смотрят и думают: “А вдруг там Черномырдин что-то выкинет”. Не надо мне этого.

К. Я же говорю, что ваше окружение так говорило. Стоя выпивали не за нынешнего, а за будущего президента… Виктора Степановича Черномырдина. Чокались, не стесняясь. А я-то за нынешнего президента.

Ч. Александр Васильевич, неужели вы думаете, что при мне так бывает? Никогда.

К. Но, наверное, какой-то повод для этого дается.

Ч. Нет, это исключено».

Коржаков делает еще один заход: хорошо, ЧВС божится в своей лояльности президенту, но вот почему тогда он недостаточно активно убеждает губернаторов голосовать за БН?

«К. Если вы вызовете какого-нибудь губернатора и ему скажете: “Ну-ка давай, чтобы у Ельцина было все хорошо”. Но вы же их не вызываете…

Ч. А кто тебе сказал, что я не вызываю и не говорю? Тебе кто-нибудь говорил, что я так не говорю?

К. Нет. Но вы практически никогда не говорили, официально не заявляли: “Давайте голосовать за Ельцина”.

Ч. Да ты что?

К. Да ничего. Практически всегда такая немножко сторонняя позиция.

Ч. У меня?

К. Если вы считаете, что я на вас напраслину возвожу, можете поинтересоваться у Бориса Николаевича.

Ч. Нет, не думаю.

К. Я о вас с ним последние два года вообще не разговаривал.

Ч. Могу тебе честно сказать, у меня было время, когда я думал, будто все это идет через тебя и от тебя, через твою службу. У меня хватило мужества, я ни с президентом не говорил, ни с тобой. Сейчас я убедился, что зря так думал. Нет, это не ты. Но кто-то есть, я в этом не сомневаюсь. А вот кто тебе говорит, что я не говорю как надо с губернаторами на правительстве и на совещаниях?»

Вот и поймал ЧВС Коржакова! А кто докладывает, как он разговаривает с губернаторами? Или, того хуже, может, и прослушка где стоит?

«К. Может, я не так выразился. Просто губернаторы вас слушаются, они знают, что по вашему представлению назначают, по вашему представлению снимают, и они вас боятся. Причем не нужно говорить: “Давайте агитируйте”. Вы можете просто сказать: “Чтобы 60 процентов голосов было за Ельцина”. И выполнят… Я по их пассивной позиции делаю нормальный вывод, что работа не ведется».

Коржаков пытается исправить оплошность – никто не стучит, никто не слушает, просто «делаю нормальный вывод».

«Ч. Нет, неправда.

К. Лично о вас я шефу никогда ничего плохо не говорил.

Ч. Но кто-то же это делает».

Черномырдину не надо было четко зафиксировать свою абсолютную лояльность Ельцину – все равно Коржаков не поверит. Важно было понять, какие темы использует Коржаков для его дискредитации перед президентом. Эту задачу ЧВС выполнил:

1. Его подозревают в недостаточной лояльности – активно не требует от губернаторов голосов за Ельцина.

2. Подчиненные слишком очевидно считают его преемником. Но в этом его вины никакой нет – это все подчиненные.

Такая подробная беседа Коржакова с ЧВС относительно выборов не случайна. Коржаков активно включился во внутриполитическую деятельность.

«Борис Николаевич подбирал себе преемников, – рассказывал он в интервью. – Но понял, что никто еще не готов. Ему, конечно, нужен был преемник такого же полета, как он сам, и одновременно надежный – чтобы Борис Николаевич им управлял. Такого не нашлось… Я считаю, что Олег Николаевич Сосковец в 96 году был бы самым лучшим выбором. Но Сосковца к президентской должности надо было готовить. Борис Николаевич посчитал, что Сосковец на тот момент не был готов.

Я предлагал такой вариант. Собрались бы за круглым столом все политические силы, все лидеры и договорились бы о переносе выборов на два года. За это время мы могли бы подготовить со своей стороны нормальную кандидатуру. Подготовить Сосковца. Ельцин над этим предложением думал, не отрицал с ходу. За перенос выборов были и Шумейко, председатель Совета Федерации, и Черномырдин [?! – А. В.]. И компартия. Я три раза встречался с Виктором Ильичом Зоркальцевым и, исходя из этих бесед, сделал вывод, что они не готовы были взять власть. Им тоже нужно было подождать два года, они подготовились бы получше. Ведь народ еще не отошел от потрясения 93-го… Я Зоркальцеву тогда просто прямо сказал: “Мы вас к власти не допустим”».

В этом интервью Коржаков мимоходом дает важную характеристику премьеру: попробуй поуправляй ЧВС! Где сядешь, там и слезешь! Эта черта характера ЧВС, на мой взгляд, стала важным препятствием на пути его дальнейшего карьерного роста. Но в остальном у ЧВС было все в порядке.

«ЧВС всегда вел себя сверхкорректно по отношению к БН, – рассказывает Юмашев. – Когда Коржаков пытался обвинить его, что он ведет предвыборную кампанию, что там собираются подписи, он не зря так реагировал на Коржакова. Он точно никаких команд не давал. И если бы что-то и было, то уже мимо самого ЧВС. Его команда, конечно, хотела, чтобы он и в 1996 году шел, и в 2000-м. Но сам ЧВС действовал сверхаккуратно, сверхделикатно – чтоб даже мысли не было ни у кого, что он пытается занять место БН».

Супруга президента Наина Иосифовна Ельцина волей-неволей стала свидетельницей сложных политических интриг той эпохи.

«В середине марта 96-го, – вспоминает она в своей книге, – коммунистическая Дума денонсировала Беловежские соглашения. Сосковец и Коржаков предложили свой план: Думу распустить и перенести президентские выборы на два года. Чубайс и его единомышленники сопротивлялись этому. Я тогда не знала подробностей, но слышала разговоры о возможных поправках в Конституцию. Борису эти предложения не нравились. Помню, однажды во время семейного обеда он резко прервал разговор на эту тему, встав из-за стола со словами: “Конституцию я менять не буду. Разговор окончен”. Но, как я теперь понимаю, сторонники Сосковца и Коржакова продолжали подталкивать его к отказу от выборов. А Борис тогда очень доверял Коржакову.

Указ о роспуске Думы, запрете КПРФ и переносе выборов был практически готов. Но Борис колебался. Его ближайшие помощники и министр внутренних дел Анатолий Куликов были категорически против этого шага. Таня, конечно, тоже. В решающий момент она уговорила Бориса встретиться с Чубайсом. Аргументы Чубайса оказались убедительными. План Сосковца и Коржакова был сорван – выборы не перенесли».

Юмашев: «Все были против запрета компартии и откладывания выборов. За были только силовики. Для всех был слишком свеж разгон Советов 93 года. Еле-еле проскочили его. Там тоже БН вышел из конституционного поля. А здесь есть прямое нарушение Конституции – выборы через 3 месяца, и вдруг БН их переносит. Нет же ни одной причины внятной, почему он их переносит. ЧВС был жестко против. Он не ругался прямо с Коржаковым и Барсуковым. Он к Илюшину зашел – БН гробят, совсем с ума посходили».

Как писала в своем блоге Татьяна Дьяченко, «мысль, что все необходимые экономические и политические преобразования он сможет сделать без противодействия коммунистов, она, конечно, его вдохновляла на этот жесткий, решительный вариант действий. <…> Тех, кто был против этого варианта, он считал мягкотелыми интеллигентами. Он считал, что противники жесткого варианта просто недооценивают возможности сильной власти».

«Черномырдин выступил категорически против военного переворота, – вспоминает те события Евгений Ясин. – Я считаю, что это было одним из самых важных решений 90-х годов, о котором сейчас почему-то никто не вспоминает. Видимо, потому что оно никогда не выплывало на поверхность, не было предметом общественной дискуссии, но понятно же, насколько это важно».

Интересно, что это подтверждает и Коржаков: «Слава богу, Черномырдин спас ГД. Не Куликов, а Черномырдин!.. Черномырдин несколько раз выступил и воздействовал на Ельцина, хотя до этого у него перебывали все – от генпрокурора до замминистров. И никто не мог его переубедить. Но после разговора Ельцина с Черномырдиным… было решено Думу не трогать».

В избирательной кампании Ельцина у премьера была теневая, но сверхважная роль.

Юмашев:

«Денег на предвыборную кампанию не было. От президентского штаба деньгами занимался ЧВС [для этого у него был Андрей Вавилов, замминистра финансов, человек с неоднозначной репутацией, но обладающий, в глазах ЧВС, одним важным качеством: если сказал, то обязательно сделает. – А. В.]. Бизнес не хотел давать деньги, хотя с каждым были договоренности. Была договоренность, что ЧВС их вызывает, выбивает. И он этим занимался.

Предвыборный штаб кандидата в президенты России Б. Н. Ельцина. Москва, Президент-Отель, 4 июля 1996. Фотограф И. Е. Малашенко

[Архив Ельцин Центра]

В марте он становится заместителем руководителя совета избирательной кампании Ельцина. Когда штаб Сосковца был распущен, илюшинский отвечал за то, чтобы машина работала, чтобы деньги были, команды проходили. Чтобы если в каком-то регионе мост надо построить, чтобы было понятно, что правительство делает. ЧВС отвечал за финансы и за связь аналитической группы с правительством. Условно – перед правительством ставилась задача: БН едет туда-то, а в регионе такие-то проблемы. И ЧВС должен был до или после эти проблемы решить».

* * *

Политический стиль Коржакова и Сосковца хорошо иллюстрируют воспоминания Чубайса: в самом начале ельцинского правления Сосковец так проверял лояльность функционеров, выступавших на заседаниях кабинета министров:

– А ты – рыночник?

– Да.

– Ну, тогда продолжай доклад.

Такой же примитивной была и стратегия предвыборной кампании, которую президент поручил Сосковцу, – она опиралась на голый административный ресурс (15 января Ельцин сообщил корреспонденту ИТАР-ТАСС, что создал Общероссийский штаб по выборам президента во главе с Сосковцом, в связи с чем первый вице-премьер «наполовину освобожден» от своих обязанностей). О других инструментах тут не задумывались. Это прекрасно иллюстрирует приведенная выше запись беседы ЧВС с Коржаковым, который убеждает премьера активнее влиять на губернаторов.

Но в начале 1996 года подобная тактика была бесперспективна. Вскоре Коржаков начал действовать уж совсем грубыми методами. Если верить ему самому, он сказал коммунистам следующее: «Смотрите, ребята, не шутите. Мы власть не отдадим!» По сути это было верно: стоило бы все затевать, если бы в самый разгар экономических реформ к власти пришли коммунисты, которые заявили себя их жесткими оппонентами.

В политические процессы тогда активно включились и представители бизнес-элиты, опубликовавшие в «Независимой газете» обращение. Оно было адресовано враждующим политическим силам и призывало предотвратить угрозу развала экономики страны, гражданской войны и прийти к «политическому компромиссу». Резюме письма неожиданно совпало с идеей Коржакова: отложить выборы на два года. Письмо заканчивалось «грозным предостережением»: «Отечественные предприниматели обладают необходимыми ресурсами и волей для воздействия на слишком беспринципных и на слишком бескомпромиссных политиков».

Ну какой тогда мог быть компромисс между Ельциным и Зюгановым… При этом избирательная кампания показала, что коммунисты уже не могут занять место ведущей политической силы страны.

«У многих из нас были встречи с коммунистами, – вспоминает Зверев. – И у нас сложилось ощущение, что они ужасно растеряны. Не знают, что делать со своим шансом. Зюганов, на мой взгляд, понимал, что развернуть Россию “в обратную сторону” нельзя. Система, в которой Зюганов тогда находился, привела бы к достаточно жестким общественным трансформациям с абсолютно непредсказуемыми последствиями. Что до сценария переноса выборов – он неоднократно обсуждался и никого не устраивал, потому что в этой ситуации “сметались” и Ельцин, и Зюганов. Если бы план Коржакова перевесил, могла пролиться кровь. Радикалы – такие, как Анпилов и Терехов, – могли вывести народ на улицы, эти выступления начали бы подавлять по примеру 93 года, и как бы повернулись события – одному богу известно. КПРФ не удержала бы ситуацию».

А политическая карьера Коржакова и Сосковца, попивших у ЧВС немало крови, закончилась 20 июня. Накануне по приказу главы СБП были задержаны два политтехнолога из штаба Ельцина, выносившие из Белого дома коробку с деньгами на избирательную кампанию.

Как вспоминает Кох, ближе к ночи, часов в 11, они зашли в приемную ЧВС (ему наверняка докладывали о всех ЧП в здании правительства, тем более об арестах), оказалось, тот уже закончил работу и уехал на дачу. Секретарь рассказал: как ЧВС узнал, что Евстафьева с Лисовским забрали, засобирался и уехал. «Меня нет, говорит. Заболел».

А пойди разбери, что там у них происходит! Сотрудников избирательного штаба президента задерживают – понятно, что с подачи Коржакова и Барсукова. По их инициативе или по указанию Ельцина? Зачем? Чтобы разогнать штаб? Это инициатива силовиков или президента? (Тем более что все схемы финансирования согласовывались у Коржакова и Барсукова и ими визировались.) Влезать в эти разборки, не зная, кто их затеял и зачем, – это искать себе ненужных приключений. Это та самая ситуация, когда лучше отойти в сторону и подождать.

В этом столкновении Чубайса с Коржаковым ЧВС был, безусловно, на стороне Чубайса. Но столкновение Коржакова, имеющего колоссальный политический вес, и Чубайса, за которым стояли мощные силы, – это та ситуация, когда лучше устраниться и наблюдать за событиями со стороны.

Тогда шла жесточайшая политическая борьба – в самой команде президента. Понятно было, что если победит аналитическая группа, приведет Ельцина к победе, то старая команда потеряет силу и влияние. Если не совсем, то уж точно существенно ослабнет.

* * *

В общем, за всеми этими политическими баталиями всем, понятное дело, было не до экономики.

Выборы прошли. Ельцин победил. Но, «вернувшись из отпусков, российские руководители ужаснулись провальным показателям сбора налогов, зафиксированным в сентябре 1996 года. Денег не хватило даже на то, чтобы полностью выплатить зарплаты бюджетникам, и Ельцин, как говорили, был разъярен до предела. Тогда же, из-за быстрого снижения инфляции в условиях развивающегося рынка, с особой силой проявилась слабость многих предприятий, загнавшая страну в труднейший и крайне пагубный цикл неплатежей. Но вряд ли этому стоит удивляться: если правительство не в состоянии выполнять свои обязательства, то чего ему ждать от своих экономических агентов?» – пишет Мартин Гилман.

Благодарность Президента Российской Федерации В. С. Черномырдину за активное участие в организации и проведении выборной кампании Президента Российской Федерации в 1996 году. 12 июля 1996

[Музей Черномырдина]

Черномырдин в октябре учредил ВЧК – Временную чрезвычайную комиссию. Она должна была на высоком политическом уровне оказать максимальное публичное давление на самых злостных и крупных неплательщиков. Задача комиссии состояла в том, чтобы примерно наказать крупных должников перед бюджетом и продемонстрировать таким образом непредвзятость и прозрачность всего налогового режима в целом.

Этот эксперимент фигурировал потом в экономических программах вплоть до 1998 года. Считалось, что он с треском провалился: фактически ВЧК крупных должников просто выругала публично и этим ограничилась. Алексей Кудрин, который в то время руководил в Кремле Главным контрольным управлением президента, сетовал впоследствии, что лучше уж было вообще не поднимать такой шум.

Но поднимать шум все-таки, наверное, стоило. Вот только слово «чрезвычайная» оказалось не совсем уместно. Немедленные жесткие меры были бы чреваты непредсказуемыми последствиями. Название явно придумал не ЧВС, а пиарщики, которые после блестяще проведенных президентских выборов были «на коне» и пользовались большим влиянием. Очень уж красиво смотрелось название ВЧК, отсылавшее к грозной организации, наводившей ужас в первые годы советской власти.

Но комиссия оказалась обоюдоострым оружием.

ЧВС был в командировке, когда на состоявшемся заседании ВЧК, которое в отсутствие премьера вел Чубайс, было принято решение наложить санкции на Ангарский нефтехим. Чубайс считал, что надо наказать одних, чтоб другие боялись. И ЧВС так считал – раз компания старается уйти от налогов, надо наказывать. Однако, как пишет Гилман, ЧВС не подписал это решение комиссии (на самом деле ему и не требовалось его подписывать – достаточно было подписи Чубайса). ЧВС не стал отменять решение Чубайса, а просто сказал, что на следующем заседании комиссии аналогичные санкции будут наложены на Омский НПЗ. Чтоб все было по справедливости.

Для него проблема заключалась в том, что аналогичные нарушения были и у других компаний. А почему тогда была выбрана именно ангарская? ЧВС прекрасно понимал, что тем самым рождаются сомнения в непредвзятости и прозрачности работы ВЧК, создается дополнительное напряжение среди субъектов экономической деятельности – когда в качестве показательных «мальчиков для битья» выбраны именно одни, а не другие.

Однако эта история получила совсем иную трактовку. Здесь увидели очередной пример противодействия консерваторов реформаторскому крылу правительства: мол, Чубайс собирался быстро и решительно навести порядок, заставить крупные компании исправно платить налоги, а ЧВС упирается. Как пишет Гилман, с точки зрения Гайдара, поддерживавшего в данном вопросе позиции вице-премьера, «главная цель заключалась не столько в получении дополнительных средств, сколько в демонстрации политической воли [точно такая же позиция была у реформаторов в истории со Связьинвестом, закончившаяся, как известно, катастрофическими последствиями для всей системы власти. – А. В.]. Он отметил также, что если политические издержки в данном случае сочтут слишком большими, то тогда не останется никаких надежд на осуществление всех остальных, таких же непростых мер по укреплению налоговой и бюджетной дисциплины, предусмотренных в подлежащей исполнению программе. С его точки зрения, руководству МВФ следовало настаивать на полном и немедленном исполнении изначального решения ВЧК и не идти ни на какие уступки».

ЧВС был убежден, что власти требовалось действовать аккуратно, а не размахивать сразу шашкой. И уж во всяком случае из-за океана не могут адекватно оценивать политическую и экономическую ситуацию в России. Нам все-таки виднее.

В конечном итоге компании налоги заплатили.

Однако комиссия дала результат, и очень важный. Она дала всем понять, что налоговая система нуждается в основательной перезагрузке. Не по отдельным частям. Вся. Принципы построения новой системы должны быть другими. Эта новая система создалась в 2000–2001 годах. Так что комиссия сыграла свою важную роль – заставила глубоко погрузиться в проблему всех участников. Ведь когда все начиналось, никто не знал, что потребуются такие громадные перемены.

Заканчивался пятый год реформ, а оказалось, что сделано еще слишком мало для формирования стабильно развивающейся рыночной экономики.

М. Гилман: «В 1995 году уже можно было признать, что российские власти сумели в жестких рамках программы stand-by с МВФ заложить основы для долгосрочной стабилизации. Но с высоты сегодняшнего понимания очевидно, что таким образом была проделана только самая легкая часть работы. По сравнению с тем, что постсоветской России еще предстояло».

Но потом были парламентские выборы, президентские…

Вновь сформированное в августе 1996 года правительство «профессионалов» (по определению самого ЧВС) не отличалось особой новизной. Оно запомнилось разве что экзотическим кадровым решением – приглашением на должность первого вице-премьера бизнесмена Владимира Потанина.

«В 96-м, когда БН готовился к операции, – вспоминает Юмашев, – у ЧВС была возможность создать самое идеальное правительство, о котором он только мог мечтать. Уже нет Коржакова, Барсукова, Сосковца, нет никаких лоббистов. И он создает самое ужасное правительство за всю историю. Которое сам вынужден был через полгода разогнать. Он сам прибежал через 3–4 месяца к Чубайсу, говорит: “Толя, спасай, умоляю тебя прийти в правительство”. Чубайс потому и пришел туда, что ЧВС его умолял.

Почему он набрал такое правительство? Он набрал комфортных людей. ЧВС считал, например, что у Игнатенко очень сильные позиции в СМИ и он устроит ему хорошие отношения со СМИ. Но Игнатенко не Малашенко. Малашенко – суперменеджер нового поколения, а Игнатенко из старой истории. И для всех новых СМИ (“Коммерсант”, “Сегодня”, НТВ и др.) – Игнатенко был уже не авторитет. Для ЧВС вопрос его имиджа был очень важен. Но он не хотел никогда, чтобы эта забота об имидже как-то дошла до БН. Что он раньше времени куда-то бежит. Он был в этом плане очень осторожен.

Идея с Потаниным в правительстве – Березовского. ЧВС ее воспринял очень положительно. Очень понравилась. Он считал, что ему нужен кто-то, кто хорошо во всем этом современном разбирается. И Потанин в этом плане понимает, что такое экономика, что такое современный бизнес. Примерно понимает, что нужно. Потанин кучу всего сделал. Огромное количество вещей, которые зависели от правительства, а не от Думы. Потанин привлек целую команду специалистов, юристов, на свои деньги их содержал, они писали огромное количество документов, которое потом правительство реализовало. Или позже при Чубайсе и Немцове. Возможно, если бы не конфликт, он бы остался работать с Чубайсом».

Потанин пришел в правительство как представитель бизнес-элиты, выражающий ее позицию. Считалось, что правительство не до конца понимает и учитывает интересы бизнеса. Такой была идеология его появления во власти. И у ЧВС никакого предубеждения против Потанина не было. Пришел – и работай.

ЧВС действительно хотелось понять, какую пользу такой успешный бизнесмен, хозяин ОНЭКСИМ-банка, купивший на залоговых аукционах «Норникель», словом, так хорошо разбирающийся в современных рыночных отношениях, сможет принести на посту его зама, отвечающего за экономический блок. Как сможет послужить государству.

Раз ты такой крутой – покажи, чего умеешь.

Владимир Потанин выглядел в правительстве чужаком. Хотя Ельцина кто-то убедил, что он принял «правила игры» – в том числе отказался от личной машины и питался в правительственной столовой. Однако журналисты пишут – а у них было больше возможностей узнать о привычках вице-премьера, – что он проигнорировал спецбуфет и отказался от служебной машины. Больше поверю свидетельствам прессы.

Во всяком случае, так сделал, например, Михаил Лесин, начальник Управления по связям с общественностью, созданного после президентских выборов. Постоянный служебный пропуск на личный «мерседес» ему не выдали, и Лесин руководил управлением онлайн – из офиса «Видео Интернешнл».

Президентские выборы стали важным рубежом – они открывали новую страницу в истории 90-х. На выборах были задействованы новые силы. СМИ и прежде всего ТВ, реклама, пиартехнологии – все то, что прежде играло подчиненную второстепенную роль в политических кампаниях. Отсюда пришли новые люди – пиарщики, рекламщики, политтехнологи – в общем, люди из бизнеса. Во власть пришла первая волна технократов – людей, не обремененных идеологическими фантазиями, способных технологически эффективно решать сложные вопросы.

Команда победителей – а они с полным правом могли считать себя победителями – свысока смотрела на чиновников АП (я наблюдал кадровую смену из АП), часть которых сохранилась еще с цековских времен (демократы первой волны не прижились во власти, и к началу 1997-го я их уже не встречал; рассказывают, что видели там одного начальника-демократа, который был выпимши, вечером бродил по коридорам корпуса на Старой площади и шумел).

Незаслуженное пренебрежение! Свое дело, во всяком случае, они знали досконально. В отличие от нового поколения аппаратчиков. Как вспоминает Шабдурасулов, после отставки правительства Кириенко в августе 1998 года в кабинете бывшего руководителя его аппарата он обнаружил гору подписанных премьером, но не выпущенных постановлений и решений правительства. Буквально гору – их стопка оказалась выше стола. Три дня его помощники разбирали эту гору, деля ее на три части: чисто формальные бумаги, документы, которым надо было дать ход, и небольшую стопку особо важных бумаг, которую Шабдурасулов потом вручил лично новому премьеру Примакову, чтобы тот сам решил, что с ними делать…

На приеме. В. С. Черномырдин беседует с министром иностранных дел Российской Федерации Е. М. Примаковым. 1996

[Архив Е. В. Белоглазова]

Собственно говоря, на таких вот старослужащих и держался документооборот в органах государственной власти. А сформированное после выборов правительство оказалось разношерстным, слабым, явно неспособным к проведению реформ. Это правительство – правительство ЧВС, сильно напряженного ввиду обострившейся (несмотря на отсутствие команды Коржакова, а может быть, как раз из-за него) внутренней конкуренции в Белом доме, осложненной необходимостью политического маневрирования между олигархами, отраслевыми лоббистами и красной Думой.

Масленников: «Главная беда этого правительства в том, что оно было правительство победителей, получивших за победу соответствующую награду, и потому мало работоспособное. Американские президенты своих спонсоров назначают послами. Но тогда люди с большими деньгами в послы не рвались, а в правительство – еще можно». В этом правительстве Потанин должен был заниматься реформами.

Можно назвать несколько мотиваций, объясняющих выбор Потанина. Во-первых, Потанин активный участник финансирования выборов президента, которому надо было за его старания как-то заплатить. Во-вторых, залоговые аукционы – это была его идея. Концепция залоговых аукционов родилась в диалоге с бизнесом, не правительством придумана. Ее на правительстве докладывал Потанин. И правительство ее поддержало.

Масленников: «Идея была такая: вы принимаете концепцию залоговых аукционов, за счет чего решаете проблему финансирования задолженности по заработной плате, пенсиям. А мы обеспечиваем выборы. Ребята свою работу честно выполнили. Задолженность была погашена, Ельцина избрали. Ну и возникает вопрос: раз ты предлагал, ты теперь и контролируй. Там же обязательства были со стороны бизнеса. Посмотрим, как ты будешь контролировать, будучи в правительстве, исполнение тех обязательств, под которыми сам подписался».

Естественно, к такой экзотической для правительства фигуре было повышенное внимание, его разглядывали особенно пристально.

В тот период успешным мог быть только агрессивный бизнес, который требовал захвата новых территорий, расширения экспансии. И Потанин не смог перестроить свою логику поведения.

Те, кто наблюдал его первые шаги в правительстве, сразу обнаружили, что логика его действий определялась одним: а какой наш интерес? Хоть он уже и так достаточно получил в ходе залоговых аукционов, но ведь законы бизнеса диктуют – останавливаться нельзя. Затормозишь, остановишься – затопчут. На своих совещаниях Потанин этот свой корпоративный интерес демонстрировал в открытую. Да и по документам, которые продвигал, это было видно…

Потанин пришел в правительство для того, чтобы оно понимало и учитывало интересы всего бизнес-сообщества. А он прежде всего отстаивал интересы своей компании. Кстати, все это вызывало ревность его коллег по бизнесу.

В результате Потанин пробыл в правительстве недолго.

Юмашев: «Потанин глупую вещь сделал – взял и в свой банк положил деньги таможни. Что категорически нельзя было делать. Они все озверели и стали ЧВС мучить, что того надо убирать».

По мнению Сергея Васильева[12], первый вице-премьер решал в правительстве свои корпоративные задачи.

Потанинский ОНЭКСИМ-банк получил для обслуживания счета таможни, а ряд родственных Потанину предприятий – выгодные контракты, в том числе связанные с обслуживанием долгов Ирака и Украины, а также с северным завозом. Мало того, еще и такой особо «жирный кусок», как послевоенное «восстановление чеченской экономики».

В итоге ЧВС заявил, что в случае, если Потанин останется в правительстве, он подаст в отставку. Использовать служебное положение для решения каких-то своих личных вопросов – это для ЧВС было абсолютным табу.

* * *

Один из сослуживцев ЧВС вспоминает такой случай – приехали они в Черный Отрог, на родину ЧВС:

«Брат у него был, Александр Степанович. У того домик – деревенский небольшой домик. А рядом – овраг. Брат ко мне: как мне с Виктором Степановичем переговорить? Овраг совсем близко подошел, еще немного, и весь дом завалится. Пусть дренаж там какой-то сделают.

– У вас же губернатор Елагин.

– А что он? Я раз сказал, два. Чего я буду у него клянчить…

– А я что? Вы два брата, садитесь и говорите.

– Нет, он сейчас ругаться будет. Я без вас не могу.

На другой день за завтраком мы чай сидим пьем. И брат начал Виктору Степановичу рассказывать про свой дом. Долго-долго. А потом перешел к этому оврагу. А тот как набычился: я к вам приехал что – овраги засыпать?!

В общем, оттянул его за три секунды. Тот пулей вылетел.

Хотя – родной брат.

Вот лечить в больницу он положит. А вот какие-то “вопросы решать” через него – нет, никогда!»

В общем, с точки зрения ЧВС, Потанин уж очень широко шагнул за «красную черту».

* * *

Масленников: «Новое правительство не сработало. Идеологически все очень разные были. Представление о том, чего надо делать, было совершенно разным. Правительство – это, условно говоря, не АвтоВАЗ, не Норникель, не банк. Это гораздо более крупная вещь. В правительстве все были с опытом, но не с тем – половина его заместителей вообще государственного опыта не имели. Разный опыт, разные представления, калибр инициатив, которые потом приходилось сводить…»

В общем, не получилось.

1995–1996 годы – время стремительного ухудшения здоровья президента. В июле 1995-го у него случается первый инфаркт – менее чем за полгода до парламентских и за год до президентских выборов. В октябре – второй. После февраля 1996 года – еще два инфаркта. Июнь – еще один инфаркт. А после второго тура выборов и до ноября – подготовка к операции и сама операция.

В. С. Черномырдин и Президент Франции Жак Ширак на саммите «Большой семерки». Июнь 1996

[Архив Е. В. Белоглазова]

Все это время ЧВС постоянно в центре внимания. Знаменитые переговоры премьера с террористом Басаевым в прямом телеэфире, спасение заложников сделали его яркой и вполне самостоятельной политической фигурой. Президент вынужденно перепоручает ЧВС свои функции. В декабре 1995 года он едет вместо Ельцина на подписание Дейтонских соглашений по Боснии. А в послеоперационный период президента заменяет его на саммите «семерки» в Лионе.

Повышенная активность ЧВС в эти периоды объяснялась просто: он должен был продемонстрировать, что ничего экстраординарного не происходит, власть нигде «не проседает», трудится в обычном режиме. Таков был план ближайшего окружения Ельцина, согласованный с самим президентом.

Юмашев: «В связи с состоянием здоровья Ельцина складывалась ситуация, когда ЧВС надо было проявлять политическую активность: нужно было подменять президента на международных переговорах, нужно было больше силовиками заниматься, чем обычно он это делал. И тогда к ЧВС сразу после выборов приставили одного из членов аналитической группы. Чтобы тот, понимая, что должна быть повышенная политическая, медийная активность, помогал ЧВС в этой работе. Это была идея Чубайса – тот переговорил об этом с Ельциным. ЧВС было важно дать сигнал Ельцину – почему он согласился: что это была вовсе не его инициатива перевести на себя часть президентских полномочий и регулярно светиться на телеэкране. ЧВС хотел быть максимально прозрачным для БН, для всей президентской команды».

Таким человеком из аналитической группы стал Сергей Зверев. ЧВС и Зверев познакомились еще в 1993-м – до путча.

«Первый раз, – делится воспоминаниями Зверев, – я услышал фамилию ЧВС, когда вышел указ о преобразовании министерства в Газпром. Тогда я ему просто зааплодировал, потому что это была совершенно гениальная история. Он пробился через жуткое сопротивление, непонимание. Мне с ним было комфортно общаться. Я не из академической среды, я работал на заводе. Я таких хозяйственников видел. И уважал – прекрасно понимал, что это такое. Они видели мои с ЧВС отношения. Видели, что у меня с ним есть человеческий контакт.

С Колесниковым [Сергей Колесников – спичрайтер премьера. – А. В.] мы смотрели его тексты. Самое главное, что надо было придумывать информационные поводы, сопрягать их с кремлевской повесткой. Чтобы Кремль не особенно возбуждался по этому поводу. Тут была грань. С одной стороны, он должен был быть, но с другой стороны, он и не должен был быть… Если бы он “гармошку свою раздвинул”, то прилетело бы из Кремля. Это была вот такая тонкая кружевная работа…

У нас была договоренность, что мы встречаемся регулярно. Я утром приезжал к нему на дачу, мы завтракали и одновременно смотрели на его день. Проговаривали какие-то вещи. После чего разъезжались. Это было 3–4 раза в неделю».

В том, что Ельцин все-таки решился на операцию, которая позволила продлить его политическую и физическую жизнь, было и важное участие ЧВС.

«Я с ним долго разговаривал, – вспоминал ЧВС, который аналогичную операцию перенес в 1988 году. – Убеждал. Он ведь сначала и слышать ни о какой операции не хотел, ни в какую! Врачам не особенно доверял, обижался на них. Мы с ним разговаривали тогда часами. Часами! Я ему все, как было, по жизни рассказывал – как это, что потом. И честно сказал – если бы не доктора… Борис Николаевич слушал внимательно. Одно дело – рекомендации, другое – живой человек, который сам через это прошел».

Когда Ельцин объявляет о своей операции и начинает к ней готовиться, фигура ЧВС приобретает особое значение. Президент, недееспособный накануне операции, в ее ходе и на определенное время после, по закону, а по факту до выздоровления, передает свою власть второму лицу в государстве – ЧВС.

Теперь, в связи с продолжительной болезнью и предстоящей операцией Ельцина, уже не в публичных выступлениях и на страницах печати, а в коридорах власти негромко, однако настойчиво велись разговоры о возможности отстранения Ельцина от власти и перехода его полномочий к ЧВС.

Ближайшее окружение ЧВС стало свидетелем значительного числа «заходов» – с предложением забрать власть и не отдавать ее обратно. В основном ходили к главе аппарата, но и к «самому» тоже. Это – реальная политическая жизнь. Ослабел человек, и сразу находятся те, кто готов помочь ему побыстрее уйти, освободить кресло. А новому – побыстрее прийти и самим первыми записаться в его команду. Надо было только постараться его убедить, что с ним страна зажила бы спокойнее – без резких рывков и непредсказуемых поворотов. Все было в его власти. Стоило только протянуть руку. Приходили и убеждали: армия – за вас, губернаторы – за вас, бизнес – за вас.

ЧВС, взяв на себя инициативу во внутренней политике, успешно заменив президента на международной арене, безусловно ощущал себя в этой ситуации центральной фигурой политической жизни страны. Однако в этой непростой ситуации он вел себя максимально корректно и осторожно. ЧВС прекрасно понимал, что эта активность не может не остаться незамеченной его недоброжелателями.

Зверев: «ЧВС работал не на себя. Он прекрасно понимал свой маневр, в этом смысле у него никогда не было желания выйти за рамки».

Чтоб кого-то подрезать и выскочить вперед – это было не его.

В период болезни Ельцина ЧВС становится героем газетных публикаций. Естественно, журналистов никто не посвящал в замысел президента и его команды. Поэтому здесь согласованная активность премьера трансформировалась в тему «больной президент и здоровый премьер». У них было более чем достаточно материала, чтобы заполнять аналитические колонки печатных изданий…

Раз ЧВС фактически сейчас работает президентом, наверняка примеряет на себя этот пост. Раз сейчас главный по факту, почему не стремиться стать главным и формально? Кроме того, не в правилах политологов включать в свои рассуждения морально-этические аспекты. А они для ЧВС были первостепенными.

Тема «Черномырдин – президент», долго муссировавшаяся еще совсем недавно, теперь получила новую подпитку.

«Больше всех перепугался Черномырдин, – пишет Мороз, постоянно “клевавший” ЧВС в своих книгах о 90-х. – 11 июля пресс-секретарь Черномырдина Виктор Коннов заявил “Интерфаксу”, что глава кабинета не планирует существенных изменений в своем рабочем графике… И пояснил: “Ни юридически, ни практически я не вижу оснований для временной передачи полномочий главы государства председателю правительства”…

На следующий день сам Черномырдин на встрече с журналистами во всю мощь развернул свое знаменитое красноречие, чтобы доказать, что президент “находится в хорошей рабочей форме”… Премьер назвал “напрасно раздутой шумихой” сообщения СМИ, будто в здоровье президента обнаружились “серьезные нарушения” (куда уж серьезней – инфаркт!). “Борис Ельцин, как и все мы, нормальный человек, – сказал Черномырдин, – и ему может слегка нездоровиться. Не надо по этому поводу распространять досужие домыслы”.

Накануне операции в прессе активно обсуждалась гипотетическая возможность передачи власти от больного президента ЧВС».

Тему – Черномырдин как достойный преемник – активно развивали зарубежные аналитики и журналисты. Известный американский политолог Ричард Пайпс: «Черномырдин очень талантливый человек. И он в очень хорошей форме. Так что передача власти будет очень спокойной». Немецкая газета «Нойе Рур-цайтунг»: «В лице Черномырдина мы имеем премьер-министра, который сохраняет лояльность президенту и в то же время своими продуманными действиями не дает политике Москвы принять непредсказуемый характер».

Б. А. Березовский и В. А. Гусинский. 1990-е

[Из открытых источников]

«Однако со здоровьем Черномырдина, с его “хорошей формой” тоже не все ясно, – продолжает Олег Мороз. – Как мы знаем, на днях Виктор Степанович шибко рассердился на журналистов, пересказавших чье-то утверждение, что два года назад у него тоже случился инфаркт и что ему был вшит сердечный клапан. По этому поводу премьер высказался в свойственной ему манере, эмоционально и сбивчиво: “Я вчера не слышал эту передачу… Не видел по телевидению… Мне передали… У Черномырдина был инфаркт крупный… Вшили в сердце клапан… И два, говорит, руководителя – оба больные… Это вообще, слушайте… Может ли человек… Я работаю уже три года… Может ли человек подпольно сделать операцию на сердце? Вообще совесть какая-то у этих людей есть? Вообще элементарно вот так взять и сказать…”»

ЧВС органически не переносил вранья, поэтому сказал абсолютную правду: подпольно операцию он не делал. И два года назад никакой операции на сердце у него не было. Операцию ЧВС – как и Ельцину – делал Акчурин. Но в 1988 году. Как ЧВС исполнилось 50 лет, он отметил свой юбилей и – под нож… ЧВС всегда строго придерживался фактов – чтобы никто не мог его упрекнуть. А также – умело обращался со словами. (Рассказывают, что Гусинскому и Березовскому стали известны слова ЧВС: «Два еврея поругались, а трясет всю страну». На следующий день они, обиженные, заявились к премьеру: «За что вы нас так?» – «Подожди, а ты еврей?» – «Еврей». – «А ты, Володя?» – «Еврей». – «А что я тогда такого сказал-то!»)

Указ Президента Российской Федерации «О возложении на председателя Правительства Российской Федерации Черномырдина В. С. временного исполнения обязанностей Президента Российской Федерации». 5 ноября 1996

[Из открытых источников]

Мороз: «Как бы мы ни ругали Ельцина, ясно: даже будучи очень больным, даже став, не дай бог, полупарализованным, он останется гарантом какой-никакой демократии, каких-никаких реформ. О Черномырдине такого твердо не скажешь».

Что ж, достаточно странная позиция – «даже больной, полупарализованный Ельцин – гарант реформ и демократии», – однако она отражала умонастроение определенных социальных слоев и учитывалась в дальнейших политических раскладах.

«Честно говоря, у ЧВС амбиций таких не было, – рассказывает близкий к премьеру человек. – Он говорил: мне на этом посту работы невпроворот. Ничего мне не надо. Его толкали, но у него, чтобы “я хочу, я самый главный, лучше меня нет”, – ничего этого не было. Подходов было, конечно, много. Особенно во время операции. К нему вряд ли ходили. Чаще ко мне.

Говорили: если ему власть передали, то назад уже не отберешь. Он ведь исполняющий обязанности президента. Указ написал следующий – и все. Но у него не было этого. Ему нравилось работать премьер-министром. Почему? Он от сохи, от завода. К нам все едут – губернаторы, банкиры, полная приемная. Здесь все кипит. А там – у президента – никого.

Несколько часов мы с этим чемоданчиком [так называемый ядерный чемоданчик президента. – А. В.] поездили. На хвост нам машину посадили с этими друзьями…»

Отгремела президентская кампания, успешно прошла операция президента, промелькнуло недолгое пребывание во власти генерала Лебедя, обнаружилась огромная проблема с бюджетом, который основательно потрясли расходы на выборы, а также щедрые предвыборные подарки и обещания.

В связи с этим был выпущен указ президента «О неотложных мерах по обеспечению режима экономии в процессе исполнения бюджета во втором полугодии 1996 года», который временно приостановил действие всех решений об увеличении расходной части бюджета, за исключением касавшихся выплаты пенсий и обеспечения жильем военнослужащих. Указ нарушал предвыборные обязательства власти, но другого варианта просто не было.

Правительство лихорадочно искало способы ослабить бюджетный кризис. Проблема недобора налогов, смягчившись в середине года, осенью вновь обострилась. Этому способствовала политическая неопределенность в связи с болезнью Ельцина. А Госдума продолжала принимать поправки к бюджету, которые раздували его расходы.

Чувствуя, что правительство погрязло в текучке и не проявляет инициативу и энергию по дальнейшему проведению масштабных рыночных реформ, Ельцин решил вдохнуть в него новую жизнь.

В. С. Черномырдин с выздоравливающим после операции Б. Н. Ельциным. Май 1997

[Архив А. И. Сошина]

У ЧВС было два правительства. Первое досталось ему от Гайдара, где он провел достаточно существенные изменения. А история второго распадается на два этапа: «потанинский» (14 августа 1996 года – 17 марта 1997 года) и «чубайсо-немцовский» (17 марта 1997 года – 23 марта 1998 года) – когда в правительство пришли губернатор Новгородской области Борис Немцов и мэр Самары Олег Сысуев. А из администрации президента вернулся Чубайс, который привел с собой молодую команду. Второй состав и принято называть «правительством молодых реформаторов».

В биографии ЧВС это особая глава. Ельцин в книге «Президентский марафон» писал:

«Мотором команды-97 был Анатолий Чубайс. Он привел в правительство много новых людей, и все они были собраны в единый интеллектуальный и волевой кулак его стараниями. Он добился жесткой командной дисциплины. Он генерировал идеи. И мне очень нравилась команда… Нравилась своей молодой энергией и жаждой результата.

И в свое телевизионное обращение по поводу прихода в правительство молодых реформаторов я вписал такую фразу: “Не бойтесь, Виктор Степанович, они не будут вас подсиживать!”

Он разволновался, стал звонить спичрайтерам: откуда взялась эта фраза?

…Конечно, я же сам вписал ее от руки непосредственно перед выступлением… Виктор Степанович заподозрил в этом какую-то кремлевскую интригу, а зря. Мне действительно очень хотелось донести до него эту простую мысль: не бойтесь, Виктор Степанович! Просто не бойтесь, и все!

И постепенно Черномырдин принял эту позицию. Он понял: без этих дерзких, неуживчивых, порой неприятных молодых людей рывок не совершить. Экономика, застрявшая между несформировавшимся рынком и перманентным политическим кризисом, нуждается в коренных преобразованиях, в абсолютно новых подходах».

Прекрасно зная ЧВС, Ельцин, конечно, вовсе не думал, что тот чего-то может испугаться. Это скорее выражение эмоций – «вот какую замечательную конструкцию я придумал!» – высказанных в такой своеобразной формулировке. Заявление о своей безоговорочной поддержке этой конструкции.

Как рассказывал Валентин Юмашев, тогдашний глава АП, когда новое правительство приступило к работе, была твердая уверенность, что наконец все выстроено правильно и в 2000 году на выборах президента мы будем выбирать именно между ними – представителями нового поколения.

На первых порах с новыми членами кабинета ЧВС было не очень комфортно (даже в простых вещах: ЧВС, например, никак не мог выговорить отчество Коха – Рейнгольдович, тот был его замом, так что приходилось часто общаться, и ЧВС все время спотыкался). Но постепенно привык, наладил с ними контакт и добился взаимопонимания. Он понимал, что новые времена лучше чувствуют новые люди, в то время как у старых – неправильная, по преимуществу чисто защитная реакция.

Гонтмахер:

«Он к ним относился нормально. Он с ними мог работать. И они были готовы с ним работать. Конечно, у них были отношения сложные, ревнивые. Потому что эти молодые бойкие его все время толкали, он как старый мамонт упирался, но в конечном итоге у них были добрые отношения. Думаю, было между ними соперничество профессиональное – кто лучше понимает, как делать реформы.

Правительство младореформаторов. Слева направо стоят: Вячеслав Михайлов, Валерий Серов, Евгений Примаков, Сергей Степашин, Фарит Газизуллин, Владимир Булгак, Михаил Задорнов, Сергей Дубинин, Яков Уринсон, Виктор Хлыстун, Анатолий Чубайс, Олег Сысуев, Наталия Дементьева, Виктор Черномырдин, Рамазан Абдулатипов, Борис Немцов, Анатолий Куликов, Евгений Ясин, Михаил Фрадков, Иван Рыбкин, Владимир Фортов, Виктор Орлов, Татьяна Дмитриева, Николай Аксененко, Владимир Бабичев, Ефим Басин, Евгений Адамов, Геннадий Меликьян и Игорь Сергеев. 1996

[Музей Черномырдина]

Они его не считали прикрытием (“все равно ни фига не понимает!”). ЧВС на самом деле действительно ясно осознавал, что надо что-то менять. Конечно, он к ребятам несколько скептически относился – исходя из их наивности, задора. Но благожелательно. Если бы он стал президентом, он бы в правительство не возвращал советских управленцев. Правительство было бы ровно такое же – реформаторское».

За год до кризиса. Первый вице-премьер Правительства Российской Федерации Б. Е. Немцов, первый вице-премьер Правительства Российской Федерации А. Б. Чубайс и руководитель Администрации Президента Российской Федерации В. Б. Юмашев. 8 мая 1997

[РИА Новости]

Конечно, младореформаторы были своеобразным народом. Немцов, например, придя в правительство, не собирался отказываться от своих привычек. Ночью он вел светскую жизнь (клубы и все такое прочее), а под утро с головой погружался в бумаги, чтобы быть готовым к очередному совещанию или докладу (это, конечно, предельно выматывало его охрану – у них же рабочий день все равно начинался с утра).

Качество, которое отмечают все, кому довелось работать с ЧВС, – он умел слушать.

Сысуев: «Реформаторы любили ЧВС за то, что он их слушал. И в силу своей адаптивности принимал их идеи. Слушал и Чубайса, и Коха, и, одновременно, Булгака, Куликова. Именно такой человек и должен был быть в правительстве в то время – при реформаторе президенте».

Зверев: «В отличие от многих людей, в этом смысле он похож на БН – тот тоже слушал. Причем он умел работать с людьми не потому, что они его люди, а потому что считал их эффективными. Назвать Чубайса, Немцова людьми ЧВС – сложно. Тем не менее он с ними работал. Не потому что БН говорил, а потому что они полезны».

Премьер и два первых зама. А. Б. Чубайс, В. С. Черномырдин, Б. Е. Немцов. 1996

[Архив Е. В. Белоглазова]

Вот только надо было определить им правильное место. У ЧВС был огромный управленческий опыт, огромный опыт работы с людьми. И этот опыт говорил, что к человеку надо присмотреться, понять, поставить его туда, где он мог бы приносить максимальную пользу (например, как он писал в своих воспоминаниях, если человек лучше всего разбирается в механике, в железе, то он не всегда может потянуть как управленец – здесь нужны другие навыки). И он, пристально вглядываясь в них, проверяя в работе, старался каждому отыскать достойное, соответствующее его сильным сторонам, применение. Но не успел – правительство очень скоро развалилось на части…

Впрочем, младореформаторы действительно вдохнули в правительство новую жизнь. И все же ЧВС и новое поколение политиков – младореформаторы – были очень разными.

Обладая технократическим складом ума, реформаторы две точки старались соединить прямой линией, не учитывая характер местности. Например, ЧВС высоко ценил деловые качества Чубайса, но ментальной близости с ним у него не было. Об этом говорит как-то брошенная ЧВС фраза: «Да какой он либерал?! Большевик, империалист!» Это ведь не определение идеологии. Это характеристика метода, стиля – подмять под себя, заставить. Метод, позволяющий решать конкретные локальные задачи. Но на длинной дистанции не работающий. На длинной дистанции, если строить прочно, надежно, долговечно, – надо объяснить, добиться понимания, согласия, устанавливать обратную связь.

Чубайс:

«Мы с ним спорили, ругались, не соглашались, но у нас никогда не было ни малейших сомнений в его мудрости, порядочности, глубочайшем патриотизме, глубочайшем понимании страны. И мы часто понимали, что он прав, – он-то видел, к чему приведет то или иное решение. Был такой эпизод. Борис Ефимович докладывал реформу ЖКХ на заседании правительства. Сидят “заверюхи”, “сосковцы” [“сосковцы” в данном случае имя нарицательное, при Немцове Сосковца уже не было. – А. В.]… И тут с трибуны молодой Немцов – реформа ЖКХ… экономика… рынок… конкуренция… Каждый дом будет выбирать себе поставщика тепла, воды, электроэнергии, компанию по канализации. Эти будут конкурировать с теми, качество услуг в результате резко повысится… ЧВС сидит, слушает. Немцов заканчивает доклад. Гробовая тишина. Каждый в зале пытался сложить у себя в голове картину, как это каждый дом будет выбирать себе поставщика тепла, когда на весь город одна ТЭЦ, один водозабор, на весь город одна электросеть…

ЧВС: так, мужики, есть вопросы к докладчику? Нет вопросов. Спасибо, Борис Ефимович, садитесь.

Пока тот идет к своему месту, ЧВС как бы в никуда, а на самом деле в микрофон произносит: да, мужики, те из нас, кто выживут, сами потом будут смеяться…»

У новой молодой команды было много грандиозных планов, действовали они решительно и работали энергично, но допускали непродуманные решения.

Бориса Ефимовича порой заносило. Яркий политик, но… В Шахтах, например, он пообещал, что все безработные горняки получат от государства по автомобилю для работы «частными извозчиками», а желающие работать «на земле» – по трактору…

Или взять хотя бы идею пересадить госслужащих на российские автомобили, за что его костерили все водители и пассажиры служебных машин. Как и всех остальных, начальника департамента культуры и информации аппарата правительства Шабдурасулова тоже пересадили на «Волгу». Через два дня ЧВС отправился на публичное мероприятие, где планировался подход к прессе. Прибыв на место, он обнаружил, что Шабдурасулова нигде рядом нет. Выяснилось, что «Волга», на которой тот собирался помчаться вслед за кортежем, не отъехав от Белого дома 200 метров, заглохла на мосту. На следующий день Шабдурасулову вернули «Ауди».

Правительство младореформаторов. 1996

[Архив Е. В. Белоглазова]

Вообще с мостами у «Волги» была проблема. Моя заглохла при въезде на Каменный мост. Кремль – рукой подать. Но попробуй перебеги дорогу!

Тогда за младореформаторами потянулись молодые современные менеджеры, которые должны были постепенно заменять допотопных красных директоров. Не всегда этот опыт проходил удачно.

Когда создавался Газпром, ЧВС искал наиболее правильную и эффективную его структуру. Смотрел у французов, итальянцев. Но за образец выбрал немецкие акционерные общества. И как-то поинтересовался: вот вы человека назначили членом правления. А вдруг он не справится?

Ему ответили: это исключено. Мы ведем человека еще с института. Разговариваем с его преподавателями, однокурсниками. А уж когда он попадает в компанию, прежде чем стать членом правления, он должен пройти минимум пять департаментов. Должен знать все – от технологии до финансов. И там – не больше пяти лет на одном месте. Если больше пяти, значит, ты достиг уровня своей некомпетентности. Мы знаем его семью, его вкусы и привычки, интересы и пристрастия, круг друзей. Так что, если он попал в руководство компании, ошибки быть не может.

Понятно, что при таком тщательном и всестороннем изучении человека ошибки практически быть не может.

Безусловно, упоминание этого немецкого опыта в воспоминаниях ЧВС не случайно. Российская практика, к сожалению, полна примеров серьезных кадровых просчетов.

Когда люди, не прошедшие такую длительную и тщательную проверку, на самом деле оказываются совсем не теми, кем их считали, и в результате преподносят разного рода сюрпризы.

Наиболее яркий здесь пример – история с назначением в РАО ЕЭС Бориса Бревнова.

Это был протеже Немцова из Нижнего, которого Чубайс помог устроить в РАО ЕЭС, где через месяц тот стал главой компании. Плюсом был его возраст – 29 лет. Минусом то, что за краткое время его правления долги РАО ЕЭС перед федеральным бюджетом увеличились на 70 %, в полтора раза выросла задолженность по заработной плате. Но больше всего СМИ смаковали историю с самолетом, который Бревнов зафрахтовал для доставки из США в Россию своей жены, за перелет которой РАО ЕЭС заплатило 520 тысяч долларов. За 560 тысяч долларов для Бревнова была куплена квартира в Москве, а также дача стоимостью около 1 млрд рублей. На доставку багажа было затрачено 70 млн рублей. Правда, Бревнов долго на своем месте не задержался…

И все-таки, несмотря на готовность и способность к совместной работе, ЧВС и младореформаторы были сильно разные.

Как известно, 23 августа 1998 года, после указа об отставке правительства, Немцов вместе с бывшим «шефом» Сергеем Кириенко вышел к бастующим возле Белого дома шахтерам с бутылкой водки и признался, как трудно было разруливать ситуацию последние полгода. Это политика в «немцовском» стиле, политика человека, умеющего, не стесняясь в выражениях, по-мужски говорить с народом. А если надо, и пойти на несвойственный политикам того времени, яркий пиаровский ход. В критической ситуации, когда все летит к черту, выйти к народу, выпить с ним, чтобы показать – мы такие же, как вы.

Наверняка это не подсказка политтехнологов. Но это действия людей, воспитанных на политтехнологиях. Выйти к народу… А ЧВС оттуда никуда не уходил. В этом принципиальная разница.

Существует апокриф, который в свое время любил рассказывать Геннадий Хазанов. В 1988 году ситуация в экономике была уже достаточно напряженной. И на одном из нефтепромыслов в Уренгое начались забастовочные волнения. Рабочие возмущались задержками зарплаты, никудышным снабжением продовольственными товарами, расценками и т. д. И министр Черномырдин поехал разбираться. Он летел до Тюмени, пересаживался на машину, с машины на вертолет, снова на машину. Наконец прибыл. Рабочие собрались, чтобы рассказать о ситуации и высказать свои требования. Говорили долго – три с половиной часа. Все это время Черномырдин внимательно всех слушал. Высказав наболевшее, рабочие приготовились выслушать министра – что он думает и какие их требования он готов выполнить.

Черномырдин встал и сказал только два слова: «Ни х…!» Снова сел в машину, потом в вертолет и т. д. Напряжение было снято. К работягам приехал хозяин, который понимает их беды и заботы. Свой. А если чего-то не может решить, то это не оттого, что ему на них наплевать, а просто невозможно. Мог бы – сделал. Рабочие успокоились. И – вернулись к работе.

Немцов вместе с Кириенко водку с бастующими шахтерами у Белого дома пили: «Мы такие же, братан! Свои в доску!» Но не убедили. А ЧВС послал их – и убедил. Потому что ехать черт знает в какую глушь из теплого кабинета самому, выслушивать три часа требования шахтеров – это значит, относиться к ним очень серьезно. Считать себя равным с ними участниками трудового процесса. А то, что послал на … – значит, экономически необоснованными были их требования. На тот момент невыполнимыми.

Апокриф – не апокриф, но схвачен характер ЧВС очень точно.

Так вот, насчет «выйти к бастующим возле Белого дома шахтерам». ЧВС прекрасно понимал, что ведь кто-то – губернатор, хозяин компании – это организовал, дал деньги этим шахтерам на проезд до столицы, на питание…

Но правительству младореформаторов не суждено было долго просуществовать. Его свалила история с продажей компании «Связьинвест», история, которая стала одним из самых значимых эпизодов 90-х.

Напомню ее главные этапы.

В результате залоговых аукционов медиамагнат Владимир Гусинский не получил ничего, хотя внес весомый вклад в президентскую кампанию Ельцина. В 1997 году в целях привлечения средств в бюджет было решено провести аукцион по компании «Связьинвест» и вырученными средствами закрыть огромную дыру в бюджете. Первоначально на компанию был только один претендент – Гусинский. Но когда Потанин выходит из состава правительства, он неожиданно заявляет о своем намерении участвовать в борьбе за телекоммуникационную компанию.

Березовскому (который присоединился к аукциону на стороне Гусинского) и Гусинскому Связьинвест был важен как поставщик спутникового сигнала для телеканалов, которыми они владели, и вмешательство бывшего вице-премьера в их епархию они расценили, в частности, как попытку последнего поставить под свой контроль их бизнес и политическое влияние.

Накануне аукциона Потанин, Березовский и Гусинский прилетели на переговоры к вице-премьеру Анатолию Чубайсу во Францию, где тот отдыхал. Позиция Анатолия Чубайса была проста: начинаем жить по закону, теперь никаких закулисных договоренностей, «победит тот, кто предложит наибольшую сумму». Березовский и Гусинский пригрозили Чубайсу информационной войной.

Власть, породив олигархов, не ожидала от них такой политической активности.

Аукцион состоялся 25 июля 1997 года. Государство рассчитывало выручить как минимум 1,2 млрд долларов, но результаты конкурса превзошли ожидания. Предложив 1,875 млрд долларов за 25 % плюс одну акцию, победителем стала группа компаний, связанных с Потаниным. Привлеченные Гусинским и Березовским компании – только 1,710 млрд долларов.

Проигравшая сторона начинает мощную телевизионную кампанию по дискредитации своих врагов в правительстве. Телеканалы ОРТ и НТВ трубили, что ОНЭКСИМ победил благодаря сговору с первыми вице-премьерами – Чубайсом и Немцовым. Центральным эпизодом этой информационной войны стало так называемое дело писателей. Авторы еще не вышедшей книги «История приватизации в России» – Чубайс и его соавторы – были обвинены в получении неоправданно высоких авторских гонораров: по 90 тысяч долларов каждый. По тем временам – безумные деньги (средняя зарплата составляла 150 долларов). Деньги получили через структуры Потанина. А это значит, что гонорар – скрытая форма взятки.

Из соавторов Чубайса первым в августе в отставку подал Кох. В ноябре уходят из правительства Бойко, Мостовой и Казаков. У Чубайса забирают Министерство финансов.

Если бы ЧВС отвечал за организацию аукциона, до такого конфликта дело, скорее всего, не дошло бы. Но за приватизацию в правительстве отвечал Чубайс, а ЧВС целиком доверял его деловым качествам, умению решать поставленные задачи. Но тут случилось столкновение людей с ярко выраженным менталитетом победителей (за предшествующие 7–8 лет все они сделали фантастический рывок в бизнесе и власти!). И поражение каждого из них стало бы мощным ударом по самооценке.

Единственная причина отставки ЧВС – Связьинвест, считает Юмашев: «Он тогда – в войне олигархов и младореформаторов – не занял позицию. Он был даже рад, что Немцов и Чубайс теряют свой ресурс, и втихаря подыгрывал Березовскому и Гусинскому. Естественно, не активно. Но везде, где можно было не помочь младореформаторам, – не помогал».

Действительно, ЧВС наблюдал схватку младореформаторов с олигархами как бы со стороны. Не вмешивался. Ну-ка, поглядим, кто из вас победит? Конечно, он не мог приветствовать наезды бизнесменов на власть. И одновременно его не могло не раздражать это постоянное противопоставление: они такие современные, передовые, а он из прошлого, не все понимает… Какая-то «уходящая натура». Не злорадство, но что-то близкое к этому. Чувство удовлетворения, пожалуй. Затеяли разрушительную для власти войну, решили олигархов «ломать через колено». И хотя за этим поколением, безусловно, будущее, но ребятам надо еще много чего пройти, получше узнать жизнь, научиться работать с людьми, научиться их слышать.

Депутаты Госдумы РФ Виктор Черномырдин и Борис Березовский в зале заседаний. 23 июня 2000

[РИА Новости]

И все-таки аукцион дал необходимые средства для выплат пенсионерам и бюджетникам. И это для ЧВС было самым важным. Он не мог подумать, что аукцион по Связьинвесту станет одной из главных причин его отставки.

* * *

Кох убежден, что аукцион по Связьинвесту стал только триггером – олигархов с самого начала не устраивало новое правительство. А особенно Немцов, который явно рассматривался как преемник президента. Молодой, популярный, идеологически правильный. А главное, независимый от олигархов, ничем им не обязанный.

Олигархи разобрались с Немцовым еще до Связьинвеста. Он, как уже говорилось, был любителем ночной светской жизни. В ход пошли истории про его любовные приключения, интервью с подкупленными проститутками и т. д. и т. п. В результате рейтинг Немцова, который считался любимцем и преемником Ельцина, за полгода превратился в ничто.

Своими руками породив олигархат, власть теперь стремилась максимально ограничить его влияние на политику. По словам Коха, это были люди (он, на мой взгляд, совершенно справедливо причисляет к ним и ЧВС), «которые олигархам не подчинялись и себя как некое продолжение Ельцина после Ельцина видели».

Впрочем, тема ЧВС и олигархов требует специального рассмотрения. В отношении его могли возникнуть вопросы – олигархи были к нему слишком близко. А это было одним из тех обстоятельств, которое не позволяло рассматривать ЧВС в качестве преемника Ельцина. Бизнес не должен влиять на власть. Иначе это разрушение государства. По свидетельству Юмашева, олигархи вызывали у ЧВС огромное уважение. Кстати, он никогда их не называл олигархами. И им помогал.

Но тут надо уточнить: помогал – если это не противоречило интересам государства. Действительно, олигархи вокруг него так и вились. Причем интерес здесь был обоюдный. Олигархи стремились найти слабое место, чтобы через него внедриться со своими коммерческими вопросами. А у ЧВС – интерес другого рода: что это за порода людей такая? Почему они оказались успешными в рыночной экономике, почему оказались столь адаптивными к новым условиям, когда многие, слишком многие не могли отыскать здесь свое место?

Олигархи действительно были люди особой породы. Потому их все время тянуло в экстрим. А. Бушков в своей книге «Хроника мутного времени: Дом с привидениями» приводит такой пример: «Одна из актрис, работавших с Гусинским еще в бытность его режиссером тульского театра, вспоминала: как-то Владимир Гусинский подвозил меня из Тулы, где мы ставили спектакль, до Москвы на своей “четверке”. Погода была неважная, темнело. Кроме того, в машине была еще его жена с совсем крошечным ребенком. “Спорим, – сказал Гусинский, – что я не пропущу вперед себя ни одной машины!” Так и было: никого не пропустил до самой Москвы. А потом сказал: “Я должен быть первым! Всегда! Во всем!”»

Березовский гонял на снегокате (попал в серьезную аварию). Абрамович – на горных лыжах (получил переломы). Прохоров занимался единоборствами. Так они поддерживали себя в боевой форме, не давали себе успокоиться и закиснуть. Каждый из них стремился доказать, что он все может, что для него нет преград, что он – победитель!

С олигархами у ЧВС не было идеологической близости, тут другое – психологический интерес. Они ведь действительно особенные люди. Олигарх – это self-made man – человек, который сам себя сделал, сам всего добился. Их же никто олигархами не назначал, не сажал в кресло, напутствуя: вот тебе жирный кусок пирога. Давай, рули! Олигарх – это особая психология победителя, постоянная демонстрация себе и окружающим, что он все может, со всем справится. Были советскими профессорами, инженерами, чиновниками, режиссерами, мелкими коммерсантами, а стали российскими олигархами.

ЧВС вовсе не считал, что раз это акулы бизнеса – значит, враги. В них его привлекали мощная энергетика, желание обязательно быть первыми, быть лучше других. Умение добиваться поставленных целей – во всяком случае, делать для этого все возможное и невозможное. В этом смысле олигархи были ему близкими «по крови». Как писал ЧВС в своих воспоминаниях, он ведь тоже «в своей жизни больше старался быть первым, нежели вторым».

Однако были границы, переход которых ЧВС категорически принять не мог: смешение государственных и личных интересов. Поэтому и отказался оставлять в правительстве Потанина.

Ближе всего к ЧВС были Борис Березовский и Владимир Гусинский. Они владели телеканалами и показали свою эффективность – на выборах 1996 года, а потом в войне за Связьинвест. И они постоянно нашептывали ЧВС, что используют все свои телевизионные ресурсы для его победы на президентских выборах 2000 года (правда, вспоминает Шабдурасулов, как только ЧВС перестал быть премьером, олигархи тихо растворились в воздухе, в первую очередь Гусинский).

А эти выборы ЧВС не мог не держать в голове. Потому что, если оглядеться вокруг, других реальных кандидатов просто не было. Что ЧВС примет в них участие, мало кто сомневался до его отставки. Это все равно было у него в подсознании – президентские выборы. Поэтому не было никакого резона их от себя отталкивать.

С Березовским, конечно, был особый случай. Тот всячески намекал на свою особую близость к самым высоким сферам. Но кто знает точно – так это или не совсем. У ЧВС, думаю, времени и желания проверять все это не было. Но он прекрасно чувствовал это «минное поле» власти и не собирался нечаянно на нем подорваться. Но, как всегда, искал место, где человек мог бы принести пользу.

Советуясь с Чубайсом по поводу назначения Березовского заместителем секретаря Совбеза – тому очень хотелось сесть на государственную должность, – он так мотивировал целесообразность его назначения (передаю его слова в смягченном варианте):

– Там эти (товарищи)… (мало чего умеют)! А он хоть нормально переговоры сможет провести.

Что касается Гусинского, с ним вышла одна история, которая очевидно пошла во вред президентским амбициям ЧВС. Медиамагнату нужны были средства для дальнейшего развития НТВ, и ему удалось получить огромный по тем временам кредит у Газпрома. Что якобы свидетельствовало об особой близости олигархов к ЧВС. Что он их к себе слишком подпускал.

Юмашев: «ЧВС, как опытный аппаратчик, разводил эту ситуацию между Вяхиревым и Петелиным. А сам формально отстранился». И соответственно никого об этом не проинформировал.

Конечно, теперь об этой истории уже никто не расскажет: одних уже нет, другие вряд ли захотят.

Конечно, с таким вопросом Гусинский не стал бы напрямую подходить к ЧВС, понимая, чем это все может закончиться.

Непосредственный свидетель интереса Гусинского к газпромовским кредитам Геннадий Петелин, руководитель секретариата ЧВС, рассказывает:

«Раз Владимир Александрович у меня спрашивает: а как бы получить кредит в Газпроме? Отвечаю: это не к шефу, никто не решит кроме Вяхирева и Шеремета. Вяхирев Шеремету доверяет стопроцентно. Если ты установишь с ним отношения, у тебя все пойдет как по маслу. Там не надо было каких-то меркантильных вещей, надо было просто обаять. Проходит месяца два. Гусинский снова приходит: он неповоротливый, не реагирует.

Я говорю: терпи и добивайся.

И все у него в конце концов получилось. Добился».

Существенно то, что Газпром не в первый и не в последний раз давал НТВ кредиты и вовсе не торопил с возвратом, когда проходили все сроки. Как признался журналистам Рем Вяхирев, Газпром не имел от этакой «благотворительности» никаких прибылей, а давал деньги исключительно для того, чтобы «его компанию оставили в покое» (разделение Газпрома на несколько компаний – любимая тема реформаторов, не хватало, чтобы и СМИ к этому активно подключились).

А какое он, ЧВС, имеет отношение к договоренностям двух хозяйствующих субъектов?! Почему надо бежать к президенту и об этих договоренностях докладывать? ЧВС был виртуозом аппаратной работы и лучше других знал ее правила и законы. Формально он здесь абсолютно ни при чем.

Но Гусинский слишком активно развивал свою медиаимперию, поэтому неудивительно, что телеканал явно жил не по средствам, был максимально закредитован. Что и послужило законным основанием, когда Гусинский окончательно поссорился с властью, телеканал у него забрать. Не надо было искать других поводов.

Привел этот эпизод в связи с тем, что существует мнение: стань ЧВС в 2000 году президентом, им тогда олигархи вертели бы как хотели. Не один мой собеседник так считал. Тут я бы не согласился. Скорее, прав Коржаков: «попробуй им порули!» Тот чувствовал, что ЧВС никогда давлению не поддастся, будет делать только так, как считает нужным. И в этом смысле ЧВС абсолютно недоговороспособен (его максимальную жесткость в нужных ситуациях отмечал и Гайдар, объясняя, почему накануне съезда Советов он не поддерживал кандидатуру ЧВС на должность премьера).

Это очень важное обстоятельство, повлиявшее и на его несостоявшееся возвращение в правительство, и на все дальнейшее.

* * *

Начинался 1998 год – шестой год пребывания ЧВС на посту премьера. Завершился непростой период в его биографии – президентская кампания, болезнь и операция Ельцина, смена правительства. Он прошел его достойно. Отбился от демократической общественности, которая толкала его составить конкуренцию Ельцину в президентской гонке. Отбился и от тех, кто предлагал ему взять власть в свои руки в то время, когда один день во время операции президента исполнял обязанности главы государства. И когда во время болезни Ельцина приходилось фактически подменять президента, вел себя предельно корректно, не выходя за рамки поставленных ему задач.

В экономике ситуация, конечно, оставалась достаточно сложной. Преобразования здесь шли гораздо медленнее, чем ожидалось. Но, как понимал ЧВС, преобразования и не могли пройти по сценарию реформаторов – быстро поменять всю структуру экономики, что поменяет, как предполагалось, менталитет и образ жизни людей. Все это требовало времени. Чтобы было надежно, эти преобразования должны стать не поверхностными, а глубинными, фундаментальными. Но на это нужно время.

А личная победа – приход к власти более современной, не отягощенной идеологическими заморочками коммунистической идеологии, элиты – вовсе не означает победу демократии и принципов цивилизованного рынка.

Однако у ЧВС не было времени на философские размышления. Он был с головой погружен в текущие экономические заботы. А здесь ситуация начинала потихоньку выравниваться. Экономика наконец начала расти. Совсем немного, но это уже все-таки рост. Но сколько еще предстоит сделать по строительству новых государственных структур…

Плохо то, что цена на нефть, просевшая еще в 80-е, который год не повышается (если бы тогда цена на нефть была бы, как мечтал ЧВС, 30 долларов за баррель, а уж тем более 50, не говоря уж о 128 долларах – цене 2012 года, кто бы тогда осуждал 90-е!). Налоговая реформа еще далеко не завершена, бюджет по-прежнему тощий, собираемость налогов неважная, что заставляет раздувать пузырь ГКО. Но он был убежден, что постепенно со всем этим можно будет справиться – наладить надежную работу всех правительственных механизмов.

Были у правительства и определенные успехи на внешне- экономическом направлении. Комиссия Гора – Черномырдина отметила пятилетний юбилей совместной работы, и здесь ЧВС было чем отчитаться. Экономическое сотрудничество шло по нарастающей, наглядно демонстрируя успехи России по встраиванию в мировую экономику.

Укрепилось и лично его положение как главы правительства. Все время, пока он был премьером, не прекращались покушения на его кресло и полномочия. Запустив реформы, Гайдар очень хотел лично довести их до конца. Надеялся вернуться на премьерский пост после победы своей партии на выборах 1993 года. Относился он к ЧВС как к своему сменщику без особой любви: «В связке с Ельциным его можно будет на какое-то время оставить» – так Егор Тимурович оценивал дальнейшие перспективы ЧВС. Но неудачные выборы поставили крест на его планах.

Потом к премьерскому креслу присматривался Сосковец, активно поддерживаемый Коржаковым. Однако этому помешали президентские выборы – бездарное ведение избирательной кампании, «коробка из-под ксерокса», связка с Коржаковым и т. д.

Выписанный из Нижнего Новгорода в заместители ЧВС Борис Немцов очень полюбился Ельцину, который приглядывался к нему как к преемнику. Что, конечно, сужало полномочия ЧВС как главы правительства. Но команда младореформаторов была быстро разгромлена, а Немцов показал свою неготовность решать серьезные государственные задачи.

На политическом горизонте не было ни одной сколько-нибудь значимой фигуры, которая могла бы помешать дальнейшему карьерному росту ЧВС. Правда, приключилась неприятная история со Связьинвестом. Он понимал, что в итоге «дерьмо получилось». Но разгребать это дерьмо формальных оснований не было. Все по правилам.

Конечно, война бизнеса с реформаторами – это нехорошо. Надо было договариваться. Если бы олигархи готовы были проигрывать, готовы смириться с поражением, они бы не стали теми, кто они есть. Но реформаторы еще молодые – пусть учатся. Пока учишься, набираешься опыта, непременно набиваешь шишки. Однако в ситуации со Связьинвестом все-таки был и очевидный положительный момент – правительство смогло закрыть дыру в бюджете, чего без продажи компании не случилось бы.

Внутри правительства еще сохранялся конфликт Чубайса с Куликовым. Но по сравнению с тем, что было все эти годы, это все-таки мелочи. В общем, на своем рабочем месте ЧВС чувствовал себя уверенно.

Все годы, что он возглавлял правительство, ЧВС был сопредседателем Комиссии по экономическому сотрудничеству России и США, получившей название комиссии Гора – Черномырдина. С его отставкой ее деятельность фактически сошла на нет, а скоро она и вовсе прекратила существование. В межгосударственных отношениях субъективный личностный фактор все-таки исключительно значим.

В начале февраля 1993 года ЧВС посетил Всемирный экономический форум в Давосе, где заявил, что «хотел бы развеять атмосферу недоверия, которая складывается на Западе вокруг нового кабинета России», и заверил участников форума, что реформы в России будут продолжаться во что бы то ни стало. По его словам, он «не только за реформы, но и за их углубление и расширение». «Однако, – сказал российский премьер, – мы не будем слепо копировать чей-то опыт – американский, английский, немецкий, японский… У нас есть свой – российский путь». Конечно, когда все только еще пытались понять, кто такой Черномырдин, словосочетание «российский путь» резануло ухо и вызвало саркастические комментарии.

Как бы то ни было, газетные заголовки тех дней сообщали: «Черномырдин покинул Швейцарию достойным преемником Гайдара»; «Виктор Черномырдин вернулся из Швейцарии приверженцем гайдаровского курса». Гайдаровского – нет. А вот рыночного – безусловно, да.

«Фактически мы этот Давос сами раскрутили, – рассказывает Тарасов. – Они и до нас встречались, но такого ажиотажа не было. До Черномырдина наших в Давосе не было. Я сказал ЧВС: надо показать, что в России теперь новый путь выбираем. И чтобы не наделать больших ошибок, хотели им про себя рассказать и у них поучиться. МИД нам записочку обосновательную подбросил. Мы ее тогда Ельцину отправили. Он говорит – давайте. Это был первый зарубежный визит ЧВС. Неофициальный».

Вообще ЧВС еще с газпромовских времен уверенно чувствовал себя на международной арене. Особенно ярко это проявилось в его работе по американскому направлению. В 1992 – 1996 годах Россия начала выстраивать новые отношения с Западом. В российской внешней политике американское направление стало преобладающим. Россия ушла от идеологического противостояния с США, отбросила коммунистическую идеологию и воинственную риторику («мы вас закопаем!») и перешла к поиску сфер сотрудничества – прежде всего в экономике.

31 января – 1 февраля 1992 года Ельцин впервые посетил США в ранге президента. Эта поездка была чрезвычайно важной для России: Москва добивалась признания своих претензий на статус правопреемницы Советского Союза и нуждалась в экономической и технологической помощи Запада и прежде всего США. В итоговой Кэмп-Дэвидской декларации стороны заявили, что «не рассматривают друг друга в качестве потенциальных противников», а «их отношения характеризуются отныне дружбой и партнерством, основанными на взаимном доверии, уважении и общей приверженности демократии и экономической свободе». Тем самым был положен конец идеологической конфронтации между Россией и Америкой. Теперь необходимо было нащупать новую основу и новое содержание двусторонних отношений.

В ходе встречи был заключен ряд экономических соглашений. США предоставили России 4,5 млрд долларов в качестве экономической помощи и оказали содействие в предоставлении помощи различными международными институтами.

Во время следующего визита Ельцина в США (июнь 1992 года) президенты подписали Хартию российско-американского партнерства и дружбы. В ней стороны заверяли, что намерены создать «надежную и прочную основу российско-американских отношений партнерства и дружбы», поскольку «рост благосостояния, процветание и безопасность демократической Российской Федерации и Соединенных Штатов Америки жизненно взаимосвязаны». Борис Ельцин и Джордж Буш-старший заявили также о намерении «содействовать развитию свободных рыночных отношений, экономическому возрождению и росту, а также более тесному экономическому сотрудничеству, торговле и инвестициям». На смену взаимодействию в целях предотвращения термоядерной катастрофы приходило сотрудничество в сфере экономики. В значительной степени эта работа легла на плечи ЧВС.

Тарасов: «Вроде бы холодная война закончилась, у нас уже не коммунистический строй, но до 93 года у России фактически никаких отношений с Соединенными Штатами не было – кроме личных отношений президентов. Сначала Буша-старшего, а потом Клинтона – с Ельциным. И надо было налаживать именно экономические взаимоотношения. И вот на одной из “семерок” Борис Николаевич договорился с Клинтоном – давай развивать экономику. Клинтон говорит – давай».

Это оказалось непросто. Во времена холодной войны торгово-экономические и научно-технические связи играли в советско-американских отношениях подчиненную роль. Экономические связи сводились к двусторонней торговле, которая была довольно примитивной. «По существу, она сводилась к закупкам из США фуражного зерна и небольших партий комплектного оборудования, в обмен на которые поставлялись ограниченные объемы нефтепродуктов, химических товаров, а также таких традиционных российских продуктов, как водка, икра и крабы. На протяжении предшествующего десятилетия общий объем двусторонней торговли снижался. При этом торговый баланс всегда со значительным превышением сводился в пользу Соединенных Штатов. Серьезным препятствием на пути развития нормальных торгово-экономических связей выступало наличие всевозможных барьеров, прежде всего в американском законодательстве, которые существенно ограничивали обмен, особенно в сфере высоких технологий, обставляли экономическое сотрудничество различными политическими условиями», – пишет в своей статье «США и Россия в мировой торговле в начале XXI века: состояние и перспективы» В. Супян.

3–4 апреля 1993 года в Ванкувере (Канада) состоялась первая встреча президента РФ Бориса Ельцина и президента США Билла Клинтона. По итогам встречи была принята Ванкуверская декларация, провозгласившая стратегическое партнерство России и США. Оно открыло дорогу экономическому сотрудничеству. Стороны договорились о создании Российско-американской комиссии по экономическому и технологическому сотрудничеству, ее сопредседателями были назначены Альберт Гор, вице-президент Соединенных Штатов, и Виктор Черномырдин.

Тарасов:

«Сотрудничество по каким направлениям? Что у нас было? Космос, энергетика… Мы сели и стали думать. И решили эту комиссию расширить. Добавили туда сельское хозяйство (потому что есть было нечего). Энергетика – учитывая, что у американцев нефть, газ и атом все в одной куче. Такую схему набросали и отправили американцам. Виктор Степанович собрал всех, кто был заинтересован. Все стали говорить: и мы хотим, и мы. Но он остановил: если мы сейчас ее сильно размахаем – захлебнемся. Мы еще не знаем, как она будет работать. Функциональных связей еще нет. Давайте остановимся на трех направлениях. А дальше будет видно.

Приехали мы в Вашингтон. Лето 93 года. Первое заседание было в Госдепе. Начали утрясать наши предложения и их предложения. С американцами было непросто – у них была к нам куча вопросов. Это решите, то-то решите. Я говорю, давайте мухи отдельно, котлеты отдельно. Давайте сначала создадим комиссию, а потом уже будем решать.

Они сразу выкатили нам то, что потом получило название соглашения “Об использовании высокообогащенного урана, извлеченного из ядерного оружия” (Соглашение ВОУ-НОУ).

О чем шла речь? В результате отказа Украины, Белоруссии и Казахстана от ядерного оружия оно было вывезено в Россию. А что с ним делать? Ракеты надо утилизировать, а ядерный плутоний из них изъять. А куда его девать? Высокообогащенный плутоний перерабатывается в низкообогащенный и идет на атомные электростанции. То есть у нас появилась возможность продавать его американцам. Нам он не нужен, у нас плутония и так хватает, а американцы сказали, что тогда купят. Цена была низенькая, зато они платили за вывоз. То есть было довольно выгодно[13]. Мы его раньше отдавали на атомные электростанции соцстран. А те потом отказались – стали получать французский.

Если бы у нас этот плутоний остался, закопали бы, наверное. И загубили на сотни лет свою территорию. Его хранить невозможно. Там же постоянно реакция идет. А что с ним делать? Его надо было довести до 4 % – 96 % туда примеси какой-нибудь закачать. Утилизация – это очень дорого. Для этого могильники делают: закапывают, бетонируют, сверху водой заливают. Как в Челябинске было. Потом это все вытекает оттуда. Там такая территория загублена. Там могильник еще Советского Союза. Могильники не подразумевают откапывания – это навсегда.

Вторая проблема, которую нам выкатили, – нераспространение ракетных технологий. Они считали, что это должно касаться СНГ и Украины. А как это возможно? В СССР они в Украине и делались – на “Южмаше” у Кучмы: “Востоки”, “Союзы”…

Вообще, они вели себя нагловато: диктовали. Нашим послом был тогда Лукин. Я прибегаю к нему, говорю: хреново дело. В посольстве была специальная комната, откуда можно было звонить, и я все это доложил Черномырдину: они, говорю, нам выкатили еще Украину. И тогда Виктор Степанович говорит: уезжайте. Мы партнеры или нет? Если мы так начинаем, то и будем всегда у них как младшие исполнители.

С этим решением иду к Шохину: шеф сказал сматываться. Как сматываться? Совсем уезжать домой. Ну, сказал Шохин, наверное, это и правильно. В общем, наша делегация встала из-за столов, вежливо попрощалась с хозяевами и – уехала…

Вернулись в Москву. Утром прихожу на работу. Черномырдин у президента. Козырев, для которого такой стиль общения с американцами был совершенно недопустим, на нас наехал: как пацаны какие-то, разве так можно?! И нажаловался президенту – написал докладную. Борис Николаевич, сгоряча: всех, кто был на встрече, уволить! Но Виктор Степанович сказал: это было мое решение. В общем, договорились: Шохину выговор и на этом дело закончить.

Во время переговоров. В. С. Черномырдин и вице-президент США Альберт Гор на первой сесии российско-американской комиссии по экономическому и технологическому сотрудничеству («Комиссия Гор-Черномырдин»), г. Вашингтон, 1–2 сентября 1993

[Музей Черномырдина]

Через некоторое время надо было продолжать работу. А как вести себя теперь, с какой позиции? ЧВС сказал: как вели, так и ведите. Я вернулся в Америку в августе. Приехал в Госдеп, а там… Ну совсем другое дело!.. Как будто мы приехали в другую страну. Пожалуйста, что хотите…»

В итоге в сентябре 1993 года в ходе визита ЧВС в США в соответствии с Ванкуверской декларацией (1993) создана Российско-американская комиссия по экономическому и технологическому сотрудничеству.

«Первый визит в США Виктора Черномырдина, завершившийся поздно вечером 2 сентября, проходил во многом вопреки установившимся традициям двусторонних отношений. Достаточно сказать, что первым пунктом пребывания российского премьера в Новом Свете стал не Вашингтон и даже не Нью-Йорк, а крупный американский промышленный и научный центр Хьюстон. Как полагают наблюдатели, выбор маршрута как бы символизирует тот факт, что отношения между Москвой и Вашингтоном отныне будут определяться экономическим сотрудничеством, а не политическим противостоянием», – писала газета «Коммерсантъ» (4 сентября 1993 года).

Подписание совместных российско-американских документов. В. С. Черномырдин и вице-президент США Альберт Гор. Первая сессия Российско-американской комиссии по экономическому и технологическому сотрудничеству («Комиссия Гор – Черномырдин»). США, г. Вашингтон, сентябрь 1993

[Музей Черномырдина]

Переговоры с Гором завершились подписанием двух межправительственных соглашений – о международной торговле в области коммерческих услуг по космическим запускам и о взаимопонимании по вопросам экспорта ракетного оборудования и технологии. Первый документ из подписанных обеспечивает выход России на такой высокотехнологичный международный рынок, как коммерческие космические запуски. Второй фиксирует намерение России присоединиться к международному режиму контроля за экспортом ракетных технологий и оборудования, которые могли бы способствовать созданию или приобретению ракетных систем, доставляющих оружие массового уничтожения (РКРТ).

Достигнутый компромисс имел большое значение особенно потому, что именно разногласия в подходах двух сторон к РКРТ и так называемой индийской сделке (ею занимался Главкосмос) стали тем камнем преткновения, который не позволил премьеру отправиться за океан в конце июня[14].

Меморандум о взаимопонимании по этому вопросу, несмотря на недовольство многих представителей российского ВПК, означал значительное ужесточение правил, регламентирующих экспорт российской ракетной техники за рубеж. Прежде всего это отразилось на осуществлении российско-индийского соглашения о продаже криогенных верхних ступеней.

По словам ЧВС, подписав соглашения, Россия «ни в чем не проигрывает» – ведь при оценке этих документов «надо иметь в виду, что как для Москвы, так и для Вашингтона важно безъядерное окружение». Вместе с тем премьер сообщил, что решение о согласии на компромисс было принято «в результате тщательного анализа экономической целесообразности с точки зрения России». По-видимому, премьер имел в виду, что убытки от частичного разрыва контракта с Индией будут компенсированы как будущими прибылями от коммерческих запусков и участия России в американском проекте «Freedom», так и отказом США от санкций в отношении российских экспортеров высоких технологий. Согласно достигнутым договоренностям Россия продолжит выполнение обязательств по отношению к Индии лишь в той части контракта, которая касается поставки готовых ракетных комплексов, но о предоставлении Дели know-how речи быть не может.

На завершающей стадии визита в США ЧВС был принят президентом Биллом Клинтоном.

* * *

Комиссия успешно помогала «развязывать» сложные узлы в двусторонних торгово-экономических и научно-технических связях. Положенный в основу иерархический принцип позволял наладить необходимую межведомственную координацию и в случае необходимости обращаться напрямую к председателю правительства РФ и вице-президенту США. Именно благодаря деятельности комиссии РФ и США заключили беспрецедентно большое число межправительственных и межгосударственных договоров и соглашений. Прежде всего по торгово-экономическому и научно-техническому сотрудничеству.

В результате работы комиссии наметился заметный рост двусторонней торговли. США превратились в крупнейшего иностранного инвестора России (с 1992 по 1998 год включительно США вложили в российскую экономику 7,7 млрд долларов – это почти треть объема иностранных инвестиций).

Тарасов:

«У нас комиссия постепенно стала сильно раздуваться. Мы поняли, что в один день теперь не сможем укладываться. Я сказал тогда: созданы комитеты по направлениям, вот и работайте между собой, договаривайтесь там, а нам на комиссии докладывайте уже о результатах. А если договориться не смогли, вот и выносите на комиссию.

Видя, как успешно идет работа комиссии, и другие страны тоже захотели создать такие двусторонние комиссии. У меня очередь стояла. Мы сделали комиссию с французами, Виктор Степанович провел с ними две сессии. Тогда подписывали царские долги. Долги там на миллиард. Его тогда сильно критиковали. По соглашению мы компенсируем 400 млн долларов, а они нам дают льготный кредит 2,5 млрд на развитие нефтяной отрасли (это очень важно – денег не было тогда. ЧВС: “Я замучился нефтяникам деньги давать”).

Комиссию с Бразилией уже сделали. Уже все было готово, но он в отставку ушел. Комиссию с Южной Африкой. С Китаем. Индия тоже очень хотела. БРИКС, который потом появился, это фактически было детище ЧВС.

С отставкой ЧВС комиссия стала разваливаться. Препоны для работы комиссии создало и серьезное обострение российско-американских отношений во второй половине 90-х: ей становилось все труднее действовать по принципу business as usual. Из-за силовой акции НАТО против Югославии (март 1999 года) была скомкана 12-я сессия комиссии. Хотя и был подписан ряд соглашений по сотрудничеству в энергетике, безопасному хранению ядерных материалов и радиоактивных отходов, а также сельскому хозяйству.

В. С. Черномырдин и Альберт Гор. 1995

[Архив Е. В. Белоглазова]

Однако демонстративный разворот самолета Евгения Примакова над Атлантикой в ночь с 23 на 24 марта 1999 года нанес авторитету комиссии непоправимый ущерб. А когда демократ Гор в 2000 году проиграл президентские выборы, то для республиканцев деятельность комиссии перешла в разряд второстепенных».

Записка заместителя министра иностранных дел Российской Федерации Г. Б. Карасина заместителю министра внешних экономических связей и торговли Российской Федерации А. П. Огурцову о проекте соглашения между правительствами РФ и КНР о создании механизмов регулярных встреч глав правительств России и Китая. 8 мая 1997

[ГА РФ. Ф. 10212. Оп. 1. Д. 1178. Л. 153]

«Он умный и хитрый, – говорит Гор. – Его невозможно переиграть». Ельцин доволен. Б. Н. Ельцин, Альберт Гор, В. С. Черномырдин. 23 сентября 1997

[Архив Е. В. Белоглазова]

Гор очень гордился этой комиссией. Вот что он говорил в одном из своих интервью:

«Соединенные Штаты, Российская Федерация и другие международные партнеры выработали план, позволивший им объединить ресурсы и создать космическую станцию, которая продолжает работать на орбите и двадцать лет спустя… По обоюдному согласию правительств комиссия расширяла свою деятельность, пока не стала заниматься необычайно широким спектром тем.

…Важной темой всегда была экономика, в том числе работа, направленная на то, чтобы помочь правительствам находить общий язык в спорах об экспорте. Но на повестке дня были и вопросы, которые напрямую касались жизни людей в обеих странах: к примеру, профилактика дифтерии у детей, различные способы лечения диабета, меры по сокращению распространения антибиотикорезистентного туберкулеза. Работа комиссии была сосредоточена на этих сферах, влияющих на жизнь населения».

Гор высоко оценивал своего партнера по комиссии:

«Благодаря его качествам как человека и как российского лидера мы могли исследовать пределы возможного в надежде задать какую-то новую тенденцию. Многое из того, что мы могли бы сделать, осталось незавершенным ввиду политических изменений в обеих странах. Многое из того, чего мы достигли, было утрачено. В конечном итоге благодаря удивительным результатам, достигнутым комиссией при наиболее благоприятных условиях, наша работа могла задать ориентир на будущее».

Комиссия Гора – Черномырдина запустила важную работу, которая позволила разобрать много завалов в отношениях двух держав: «Именно в период функционирования этой комиссии двусторонние связи в области экономики, науки и техники получили мощный импульс – причем как раз тогда, когда российская экономика переживала далеко не лучшие времена… Хотя в рамках комиссии решались преимущественно экономические и технологические вопросы, она внесла большой вклад и в урегулирование проблем безопасности… Самым серьезным образом была обновлена и договорно-правовая база двусторонних отношений… И во всем этом была огромная заслуга В. С. Черномырдина», – писал тогда профессор Института США и Канады В. Батюк.

23 марта 1998 года по Первому каналу президент выступил с обращением:

«Сегодня я подписал указ об отставке правительства. В отставку уходит и Виктор Степанович Черномырдин. Расставаться со старыми соратниками всегда нелегко. Больше пяти лет мы проработали вместе. Виктор Степанович многое сделал для страны, ценю его основательность и надежность. Никогда не сомневался в его верности и преданности делу реформ, в его человеческой порядочности. Для нас имеют очень важное значение выборы 2000 года. Можно сказать, что это дальнейшая судьба России. Я поручил Черномырдину сосредоточиться на политической подготовке к этим выборам.

Уважаемые россияне! Отставка правительства не означает смены курса нашей политики. Это стремление придать экономическим реформам больше энергии и эффективности, дать им дополнительный толчок, новый импульс. Это естественный процесс: обновление власти. Несменяемых правительств не бывает. Нынешний состав кабинета министров в целом решил поставленные перед ним задачи, но, к сожалению, не справился с рядом ключевых вопросов. Да, мы добились определенных сдвигов в экономике, но еще сильно отстаем в социальной сфере, люди не чувствуют перемен к лучшему. Считаю, последнее время правительству явно не хватает динамизма, инициативы, новых взглядов, свежих подходов и идей. А без этого мощный рывок в экономике просто невозможен.

Словом, стране нужна новая команда, способная добиться реальных, ощутимых результатов. Думаю, членам кабинета надо больше сосредоточиться на решении конкретных экономических и социальных вопросов. Меньше заниматься политикой. Временно, до назначения нового премьер-министра, его обязанности буду выполнять сам.

В ближайшее время назову кандидата на этот пост. Убежден, депутаты разделяют мою позицию. Правительство должно сегодня работать более решительно и энергично. Надеюсь, предложенная кандидатура будет ими поддержана.

Очень рассчитываю на ваше понимание и поддержку, дорогие россияне. В самое ближайшее время у нашей страны будет новое сильное правительство».

После телеобращения президента в Белый дом ринулись журналисты. ЧВС надо было идти с ними встречаться. Конечно, совсем не хотелось. Как вспоминает Шабдурасулов, ЧВС сидел тогда в комнате отдыха вместе с несколькими ближайшими помощниками: «Все больше молчали, чем говорили. Потом ЧВС сказал: вы там собирайте манатки, а я поехал домой. Я говорю: Виктор Степанович, надо к журналистам подойти. Ответ: опять ты меня достаешь всем этим! Кто-то поддакивает: да-да, не надо, езжайте домой. Я говорю: так нельзя. После короткого раздумья ЧВС говорит: да все равно же он не отстанет, пошли! Через силу, но пошли».

В телеобращении президента были загадки. Что значит «заниматься политической подготовкой» к президентским выборам 2000 года? Почему не назван новый премьер? И вообще – за что?

Черномырдин и вправду не мог ничего понять. Тем более что работа премьера была для не него не службой, а служением. А как можно уволить со служения? Ни на один из этих вопросов у него не было ответа. Пресс-конференция была короткой. После этого он сразу поехал домой.

Отставка случилась за две с половиной недели до 60-летнего юбилея ЧВС (9 апреля). К этому торжественному событию готовилась вся страна (имеются в виду политические и бизнес-элиты, деятели культуры).

Бывший премьер-министр В. С. Черномырдин прощается с членами Правительства Российской Федерации, которое отправлено в отставку. 24 марта 1998

[РИА Новости]

«Подготовка к чествованиям началась два месяца назад – по всей стране руководители обладминистраций или крупных компаний загодя готовили подарки, торжественные речи, намеревались испросить у юбиляра разрешения поздравить его лично. Два месяца общественность обсуждала масштабы празднований. Культурную часть должны были обеспечить Никита Михалков, известный своими организаторскими способностями, и Людмила Зыкина (предполагалось, что певица исполнит специально написанную по случаю юбилея песню). Губернатор Нижегородской области Иван Скляров и директор ГАЗа Николай Пугин готовили в подарок огромных размеров и мощности автомобиль, лишь внешне напоминающий “Волгу”. Несколько представительств зарубежных фирм также собирались пополнить личный автопарк Виктора Черномырдина. Другие губернаторы и предприятия намечали на этот день торжественные заседания. Региональная пресса заранее готовилась широко освещать юбилейные мероприятия», – писала 9 апреля газета «Коммерсантъ».

На приеме по случаю 60-летия В. С. Черномырдина в Доме приемов на Воробьевых горах. Б. Н. Ельцин награждает В. С. Черномырдина орденом «За заслуги перед Отечеством» II степени. 9 апреля 1998

[Музей Черномырдина]

Словом, намечалось грандиозное празднование с бесчисленными речами о великих заслугах премьера.

Конечно, отставка накануне юбилея – по-человечески это трудно понять. Это как ушат холодной воды. Увольнение после юбилея – более понятно, более традиционно. Пригласить через неделю-другую и сказать: мы вместе хорошо поработали, вы очень много сделали в эти трудные времена, я вам искренне благодарен, но пора уже дать дорогу молодым.

С другой стороны, после общенародного праздника, после массовой демонстрации преданности, горячей любви и уважения, где и президенту пришлось бы сказать свое слово, отставка смотрелась бы странно. Была бы абсолютно лишена логики.

* * *

Власть – очень чуткий организм, где у людей формируется повышенная восприимчивость, позволяющая расшифровывать смысл ничего не говорящих постороннему человеку мелких деталей и нюансов.

В Доме приемов Правительства РФ на Воробьевых горах по случаю 60-летнего юбилея В. С. Черномырдина. Б. Н. Ельцин с супругой Н. И. Ельциной и В. С. Черномырдин с супругой В. Ф. Черномырдиной. 9 апреля 1998

[Музей Черномырдина]

Как рассказывают старожилы Белого дома, с начала 1998 года опять повеяло угрозой отставки. Серьезно повеяло. Конечно, в этом не было ничего неожиданного – разговоры о возможности отставки ЧВС велись еще с конца 1993 года. ЧВС постоянно находился под угрозой отставки – во всяком случае, публично президент никогда не делал на него ставку. Но на этот раз угроза не была связана с конкретным кандидатом. Она была какая-то неопределенная, но от этого являлась еще более зловещей и неотвратимой.

«Когда мы последний раз полетели на комиссию 9 марта, – вспоминает Тарасов, – тогда уже знали, что появляются кандидаты на преемника. С начала марта уже было известно – до поездки в Америку. У меня слухи. А он знал, что его скоро БН вызовет. Когда летели, я видел его напряженность. Наверное, относился к этому очень тяжело».

В своих воспоминаниях Ельцин подробно рассказывает об отставке ЧВС:

«В субботу, 21 марта 98-го, Виктор Степанович приехал ко мне в Горки. Разговор был обычный и невеселый: долги по зарплате, тяжелая ситуация с выполнением бюджета. Сделав паузу, я вдохнул побольше воздуха и сказал: “Виктор Степанович, я недоволен вашей работой”. – “В каком смысле, Борис Николаевич?”

Черномырдин посмотрел на меня обреченным взглядом старого, все понимающего, опытного аппаратчика: “Я подумаю, Борис Николаевич”. Высокая и тяжелая дверь за ним медленно затворилась».

«Понедельник, 23 марта. Кремль.

8 утра. Встреча с Черномырдиным.

Расставание было очень тяжелым. Узнав об отставке, Виктор Степанович совсем расстроился. Ну что я мог ему сказать? Как объяснить то главное, что не давало мне покоя все эти месяцы, – нам нужно другое поколение, Виктор Степанович! Другое поколение!

Я не стал все это обсуждать. Сказал, что двухтысячный год не за горами, что поручаю ему сосредоточиться на будущих выборах. Надо уже сейчас начинать работать. Черномырдин растерялся еще больше. Видно было, что морально не готов к отставке. Лицо отражало смесь гнева и подавленности.

Верный, порядочный, честный, умный Виктор Степанович.

Но – не президент 2000 года».

Обозначенные в телеобращении главные причины этого решения Ельцин потом более подробно прокомментировал в своих воспоминаниях.

Ельцин отправил в отставку пятерых премьеров. Гайдара и Примакова – из политических соображений. У первого была слишком жесткая конфронтация с законодательной властью. Второй вошел в союз с Лужковым и коммунистами и реально мог идти на президентские выборы. Степашина – тоже из политических соображений – назначать Путина было еще рано. Правительство Кириенко, не справившись с экономическим кризисом, объявило дефолт.

С причинами отставки ЧВС было сложнее. Здесь, очевидно, был целый комплекс причин.

* * *

Многие из тех, кто был глубоко погружен в события тех лет и находился совсем рядом с происходившим, убеждены, что главную роль сыграла ревность.

За две недели до отставки ЧВС ездил в США, где отмечался пятилетний юбилей работы комиссии Гора – Черномырдина. Работы, которая позволила говорить о выходе отношений двух стран на новый уровень: после длительного периода чисто политических отношений стороны перешли к масштабному и разностороннему сотрудничеству в сфере экономики. Здесь он встретился с Биллом Клинтоном и Альбертом Гором, с местными финансистами, и, судя по всему, они дали понять, что рады будут видеть его преемником Ельцина. Одновременно немецкий партнер Газпрома Рургаз лоббировал кандидатуру ЧВС через канцлера Германии Гельмута Коля, что было вполне естественно, учитывая поддержку, которую Газпром оказывал некоторым немецким политикам.

Понятно, что в глубине души ЧВС не мог не примерять на себя более высокую должность, чем премьерская. «Я всегда хотел быть первым, не вторым», – признался он в одном из интервью. Да и Ельцин утверждал: незадолго до своей отставки Черномырдин «поверил в свою дальнейшую политическую перспективу».

«Мы с американцами наладили в то время достаточно тесные отношения, – делится своими воспоминаниями человек из близкого окружения ЧВС. – У Ельцина – с Клинтоном. А у нас – с Гором. В США вице-президент в обычной жизни никакой роли не играет – он чистый дублер. У них президент фактически премьер-министр. А мы Гора сделали – через активную работу комиссии – фактически премьером. Клинтон часть своих полномочий сбросил на Гора. И он все это дело потянул. Когда улетали из Штатов, Гор лично мне сказал: у нас скоро выборы, я буду президентом Соединенных Штатов, и я сделаю все, чтобы Виктор Степанович стал президентом России. Перед отлетом так сказал».

После этого визита на стол президента легла «секретка» СВР – информация о том, с кем встречался и о чем говорил ЧВС. То, что уверенность Гора могла вывести Ельцина из себя, – это очень даже правдоподобно. Ну, это уж абсолютно не их, американцев, дело рассуждать о том, кто должен быть его преемником, наверняка подумал Борис Николаевич.

Еще в период болезни Ельцина западные политики и эксперты много писали о ЧВС как наиболее вероятном и удачном кандидате на пост президента, достойном преемнике Бориса Николаевича. Заинтересованные в преемственности политических связей зарубежные лидеры не могли не думать о нем как о будущем президенте России. Тем более что Виктор Степанович вел активную международную деятельность.

Гонтмахер: «В США работали с ним как с будущим президентом, у них другая была политическая культура, они и подумать не могли, что это не понравится Ельцину».

На Западе абсолютно не разбирались в российских политических реалиях. Не понимали, что Ельцин пишет свою историю, в которой места Виктору Степановичу не предусмотрено. Ельцину принципиально важно было это его собственное, ни от кого другого не зависящее, ни от каких политических раскладов и обстоятельств – сам решил! Важно было именно это – сам определил, кому можно доверить судьбу России. Склоняться перед обстоятельствами было не в характере Ельцина.

Если кто-то будет принимать решения вместо него или – что фактически то же – его к принятию решений вынудят какие-то обстоятельства – это будет умаление его власти. Для Ельцина проблема полноты власти стояла на первом плане. Поэтому он всегда отбрасывал варианты, в которых проглядывала сила обстоятельств (единственный случай – назначение Примакова).

И в дальнейшем тема полноты власти стала традиционной для лидеров России (ведь никто никогда не мог угадать, кого и почему назначит президент, решение всегда было неожиданным для экспертов, аналитиков и политологов – и по ситуации, и по кандидату), стала ее непременным атрибутом: власть – совсем не власть, если ее действия определяются необходимостью, чем-то, что находится вне президента. Если носитель верховной власти руководствуется не исключительно только своей волей, а зависим от каких-то посторонних обстоятельств.

Ельцин категорически отметает эту версию:

«Много писали о моей якобы усилившейся “ревности” к Черномырдину. Вроде бы его слишком тепло приняли в США, как будущего президента, и я “взревновал”… Никогда не испытывал ревности к сильным людям, которые работали рядом. Напротив, всегда искал их – агрессивных, ярких, решительных – и находил.

На самом деле все было с точностью до наоборот. Если бы я действительно верил в то, что Черномырдин сможет стать будущим президентом, провести болезненные и непопулярные реформы в социальной сфере, добиться экономического прорыва, я бы обязательно отдал в его руки часть президентских полномочий, изо всех сил помогал ему готовиться к выборам».

Ельцину, конечно, не могло нравиться, что в США уже списали его со счетов и начинают поглядывать на его преемника, которым выбрали ЧВС. Но стать триггером отставки… Юмашев, например, категорически отрицает возможность влияния донесения СВР на решение президента: «Его это абсолютно не интересовало. Что он ЧВС убрал, потому что ревновал, – полная чушь. Через 5 месяцев в телеобращении говорит: честный, порядочный, преемственность. Первый раз про двухтысячный год заговорил только в связи с ЧВС».

У Юмашева, более других погруженного в политическую кухню и лучше других чувствовавшего своего шефа, другая версия отставки: разгром правительства младореформаторов олигархами, катастрофа «правительства мечты», следствием чего стала его недееспособность.

С правительством младореформаторов Ельцин связывал большие надежды. Раньше к реформатору-премьеру (Гайдару) он приставлял опытных производственников – Хижу, Черномырдина, Шумейко. А теперь опытный производственник во главе и два его энергичных зама-реформатора. Конструкция, которую Ельцин считал фактически идеальной: опытный, осторожный, мудрый, надежный премьер, основательный, взвешенный политик, избегающий поспешных решений, которого с двух сторон подпирают два молодых и энергичных реформатора. Они не дают ему закиснуть, и он не позволяет им уж чересчур быстро мчаться вперед, не разбирая дороги, не сообразуясь с жизненными реалиями. Он не даст им рискованно слишком забежать вперед, а они не позволят ему снизить темп преобразований. В электрической системе это как плюс и минус, что и позволяет получить движение тока.

Но эта идеальная – в теории – конструкция не сработала. Бурная деятельность Немцова вылилась, по сути, в пиаровские проекты, не имевшие реальных результатов (пересадка на «Волги», «покупай российское», реформа ЖКХ). У Чубайса еще хуже – он вступил в схватку с олигархами и проиграл. Результатом чего стало изгнание всей его команды из власти. Соответственно политический вес обоих вице-премьеров скатился до нуля. Правительство мечты фактически перестало существовать.

Юмашев:

«Увольнение Бурбулиса или Гайдара имело вполне конкретные определенные причины. В случае с ЧВС таких причин не было. Он не был виновником книжного скандала, не был виновником по Связьинвесту. Конечно, процентные ставки по ГКО стали расти, и с этим что-то надо было делать. Но суть в том, что БН реально утомился от полугодового скандала – конфликта власти и бизнеса в результате продажи Связьинвеста. Волей-неволей, в силу серьезности и масштабности конфликта, он был в него включен, но ничего сделать не мог: Чубайс и Березовский пошли ва-банк и в конце концов все разнесли в клочья.

Если бы БН это не касалось, а его это все время касалось… Он должен был встречаться с этими бизнесменами – семеркой – пытаться примирить. Сказал им, что в обиду молодых реформаторов не отдаст. Реально не отдал, но часть уволил после книжного скандала. А тут ведь еще Куликов ходил к президенту и говорил, что надо сажать молодых реформаторов. Чубайс приходил жаловаться на Куликова, хотя реже. Словом, это было правительство, раздираемое склоками. И все это накапливалось. БН просто замучился. И, по сути, ЧВС стал жертвой всех этих конфликтов.

Он еще с января понимал, что ЧВС надо увольнять – из-за книжного скандала, из-за того, что команда реформаторов превратилась в какую-то кашу. Ельцин с января стал мне говорить, что правительство надо менять: “ищите кого можете найти”, “кто вместо ЧВС”…

На правительство реформаторов он поставил все свои ресурсы, а в результате в январе получает уничтоженное правительство, рейтинг Немцова – его главного кандидата в президенты – ноль. Половина правительства уволена. Он просто бесился».

Словом, президенту следовало создавать другую конструкцию. Из других элементов – без ЧВС. Потому что все варианты конструкции правительства с ним были уже испробованы. Единственное решение – это принципиально «поменять картинку». Вот тогда и возникла идея с назначением Кириенко.

Юмашев: «Ему хотелось реинкарнацию Гайдара. Молодое технологичное правительство, абсолютно отрезанное от интересов олигархов. И он его через полгода убирает и ставит на его место премьера, который станет следующим президентом. Примерно такой был план».

* * *

Аргументируя отставку ЧВС, Ельцин вспоминает Гайдара:

«Я до сих пор не разочаровался в Гайдаре, до сих пор уверен в точности своего тогдашнего выбора… И я уверен, что, дай мы его команде поработать еще год – и экономика рванула бы вперед, начались бы нормальные процессы в промышленности, пошли бы те самые западные инвестиции, о которых так мечтало любое наше правительство.

Гайдар передал реформы в руки Черномырдину.

Началась совсем другая эпоха – медленного, осторожного, достаточно противоречивого реформирования экономики…

Не удалось преодолеть монополизм в экономике, спад производства, не удалось преодолеть гнилую систему взаимозачетов, способствующую коррупции и воровству. Не удалось инвестировать крупные средства в промышленность. А главное – не удалось по-настоящему улучшить жизнь людей».

Ельцин здесь повторяет расхожие рассуждения либеральной публицистики тех лет: Гайдар знал, мог, но ему не дали. А ЧВС не сильно разбирался в рыночной экономике, поэтому вел реформы не так, как надо.

Противопоставление Гайдара и ЧВС – общее место в рассуждениях о реформах 90-х. Мы уже приводили примеры критического отношения к ЧВС демократических публицистов и либеральных политологов. Что Гайдар лучше разбирался во всех тонкостях и нюансах рыночной экономики – спору нет. А что ЧВС лучше разбирался в реальной экономике, в кадровой политике, лучше умел добиваться взаимопонимания с субъектами рынка – и тут вряд ли кто будет спорить. А что важнее для успеха – тут у каждого может быть свое мнение.

Думаю, такое сравнение было для ЧВС достаточно обидным. У Гайдара действительно было более цельное понимание всего комплекса решений для реализации реформ, он отлично знал теорию, слушал лекции и семинары ведущих западных экономистов. Словом, понимал, что НУЖНО делать. Но ЧВС понимал, что ВОЗМОЖНО делать (по замечанию Юмашева, Ельцин и ЧВС постоянно были вынуждены находить узкую щель между необходимостью и возможностью). У него был колоссальный опыт, а кроме того – чуйка, что отмечает большинство тех, кому довелось с ним работать.

Что в данных обстоятельствах важнее – вопрос дискуссионный. Все-таки Россия – не Польша, а тем более не страны Балтии. Их опыт реформ был безусловно важен, но он не совсем подходил для конкретных российских условий. У них было общественное согласие – реформы здесь воспринимались еще как средство освобождения от советского влияния, как путь к национальной независимости. А у нас оппозиция все время тянула назад. Там были еще не окончательно выкорчеваны традиции уважения к частной собственности, традиции частного предпринимательства. У нас же все было давно забыто. Там не было такого огромного ВПК – где-то около половины экономики. Они умели производить достаточно качественные товары широкого потребления, а мы нет. Иначе говоря, по всем этим позициям в России ситуация была совсем иная.

Так что прогноз Гайдара, что через полгода после начала реформ ситуация стабилизируется, а через год начнется экономический рост, был, мягко говоря, наивным. Кстати, по прошествии лет реформаторы пришли точно к таким же выводам. Как пишут в своей книге о реформах 90-х П. Авен и А. Кох, «оказалось, что поменять экономические правила не значит поменять страну. Но это не значит, что не надо было менять экономические правила».

Во всяком случае, сегодня можно сказать, что пропагандистское сопровождение реформ начисто отсутствовало («никаких коммуникаций с народом, безусловно, не было вообще»). Хотя такое было допустимо, если бы правительство тогда возглавлял премьер «Нефть по 120 долларов за баррель».

Но это осознание собственных заблуждений, связанных прежде всего с недооценкой внеэкономических факторов, пришло гораздо позже. Когда стало ясно, что под начатыми глобальными изменениями заложен слишком ненадежный фундамент.

Поэтому нет весомых оснований полагать, что при Гайдаре экономика повела бы себя совсем иначе, чем при ЧВС. А следовательно, данный аргумент Ельцина выглядит не очень убедительно.

К тому же итоги 1997 года внушали осторожный оптимизм: впервые за предшествовавшие семь лет ВВП, по сравнению с 1996 годом, не сократился, а вырос на 0,4 %. Также 1997 год был отмечен значительным снижением темпов инфляции, которая составила около 12,5 %, впервые начали расти объемы промышленного производства, прежде всего за счет отраслей с высокой добавленной стоимостью. Также впервые стали повышаться реальные денежные доходы населения.

Ельцин был убежден, что бесповоротное расставание с советским прошлым возможно только в том случае, если ключевые позиции займут представители нового поколения политиков и менеджеров, чей опыт и мировоззрение не связаны с советской эпохой, которые чувствуют и мыслят по-новому, иначе воспитаны и образованы.

«Главная сила Черномырдина, – далее объясняет Ельцин причины отставки ЧВС, – его уникальная способность к компромиссам… Но вот в чем дело: главный компромисс, на котором Черномырдин и “просидел” все эти годы, – компромисс между рыночными отношениями и советским директорским корпусом – сейчас уже невозможен. Он себя исчерпал, этот компромисс. Нужно двигаться дальше».

Что Борис Николаевич имел в виду? Ведь в экономике, а тем более в политике обойтись без компромиссов, без «умения приспосабливаться к реалиям жизни» невозможно. Гайдар, чтобы наладить отношения с депутатами, усиленно пробивал кандидатуру Геращенко на пост главы Центробанка – вопреки позиции Ельцина. Сам президент, чтобы правительство смогло нормально работать, заменил Гайдара на ЧВС. И подобных примеров было множество.

Компромисс – главный инструмент политики, которым на протяжении своей политической карьеры сам Ельцин постоянно пользовался. Компромисс – это когда надо, но не получается, и приходится идти на определенные уступки оппонентам. Компромиссом с Верховным Советом стало увольнение Ельциным ближайших соратников: сначала он отправил в отставку Бурбулиса, Яковлева, Полторанина, потом Гайдара в 1992-м. И туда же накануне президентских выборов 1996 года Козырева и Чубайса. Назначение Примакова тоже компромисс – с оппозиционной Думой.

Конечно, советский директорский корпус не мог сразу перестроиться на рыночные отношения. Кто-то так и не перестроился. Но вот где взять им замену? На руководство крупных предприятий не поставишь человека со студенческой скамьи. Вот потому и мотался ЧВС без конца по стране, выспрашивая, высматривая, как идет формирование новых рыночных отношений в регионах, на каждом отдельном предприятии. Это тот подход к экономической деятельности, который был совершенно чужд реформаторам, верившим в то, что «невидимая рука рынка» все сама в конце концов наладит и отладит.

«Черномырдин очень сильный человек, – пишет Ельцин, – главная сила которого – в умении приспосабливаться к реалиям жизни. На переходном этапе реформ, полном сложных и противоречивых обстоятельств, качество действительно очень важное.

Для тяжелых условий России умение приспосабливаться, может быть, исторически вообще черта самая ценная. Корневая. Но… мы-то живем уже в другое время. И у следующего президента, как мне казалось, должно появиться иное мышление, иной взгляд на мир».

А куда девать этот доставшийся от Советского Союза директорский корпус – пытаться ломать через колено людей, десятилетия отдавших своей профессии, знающих ее вдоль и поперек? Или поменять их на новых молодых менеджеров? А откуда тех взять? Когда будет сформирована кадровая смена? Вот привели Бориса Бревнова, в 29 лет возглавившего РАО ЕЭС, которого очень скоро со скандалом пришлось увольнять.

А с чего это вдруг директора должны были понимать принципы работы современной рыночной экономики? Откуда они могли набраться знаний, а тем более опыта по этой части? Чего еще можно было ожидать от людей, на долгие десятилетия отстраненных от мировой экономической науки и практики?

Как замечает ученый-экономист Леонид Лопатников, «многие советские ученые-экономисты, не говоря уже о хозяйственных руководителях, не имели тогда понятия о том, что такое макроэкономическая стабилизация или структурная перестройка экономики, которая была одной из основных целей реформы, или эластичность цен, реальная и номинальная денежная масса, факторы, влияющие на темп инфляции, и многое другое. Они изучали в институтах марксистскую политэкономию, а искаженное представление о современной экономической науке получали из пресловутого курса “Критика буржуазных экономических учений”».

Какие-никакие были советские директора, но, при всех своих недостатках, они заботились о развитии и процветании своих предприятий, о сотрудниках, об условиях их работы и жизни. Хотя в рынке, может, и не очень хорошо разбирались. Но совсем немало было и тех, кто оказался обучаем, приспособился к новым реалиям.

И далее Ельцин переходит к самому главному:

«Ну и еще одно, уже из области чистой политики. Черномырдин не сможет удержать страну после моего ухода в 2000 году. Для этого нужен человек более сильный и молодой…

Я видел, что Черномырдин выборы не выиграет. Сказываются политический опыт вечных компромиссов, шаблоны осторожного управления, усталость людей от привычных лиц в политике».

Резюмируем аргументы Ельцина: ЧВС – верный, надежный, но он из прошлого. Он все время цепляется за старые кадры, старые – осторожные – методы, фактически тормозит приход нового поколения руководителей. Ельцин не мог не ценить человеческие и профессиональные качества ЧВС, его верность и надежность. Но ЧВС – при всех его очевидных достоинствах – был как раз из старых. То есть не проходным.

Уже в «Записках президента», изданных еще в 1994 году, говоря о причинах, по которым он уволил нескольких членов команды Гайдара, так описал свою встречу с Черномырдиным:

«И если, скажем, ко мне приходит пожилой человек, производственник, и взволнованным голосом говорит: Борис Николаевич, я сорок лет в Газпроме [описка: Газпрому на тот момент исполнилось всего два года. – А. В.], что делает ваш Лопухин, там же то-то происходит, вот цифры, там кошмар, все летит к черту, – сердце мое, разумеется, не выдерживает».

«Пожилой человек», «производственник» – это про Черномырдина. «Я 40 лет в Газпроме» – то есть всю жизнь сидит на своем узком отраслевом участке. Так про того, кого рассматривают в преемники, не говорят.

* * *

Через пять лет после ухода Ельцина с поста президента в Кремле происходило празднование его 75-летнего юбилея. Были приглашены в основном его ближайшие сотрудники, знаковые фигуры региональной элиты, а также новое поколение власти. И там он произнес слова, вызвавшие у всех нас недоумение:

– Вот Виктор Степанович работал со мной бок о бок шесть лет, а потом я его сдал…

– Сдал его! – с вызовом повторил он. – А он теперь сидит здесь! Он не обиделся, потому что понял, что я это сделал, чтобы дать дорогу молодым.

Исключено, что это было сказано ради красного словца. Не та обстановка, не тот повод, – он прекрасно понимал, что подобное мероприятие на его 80-летие может не состояться, значит, это последнее – чтобы публично выступить перед прежней и нынешней политической элитой.

Много кого уволил Борис Николаевич – премьеров, министров, генералов… А вот Черномырдина – «сдал». Впрочем, Гайдара и Чубайса он тоже «сдавал», но впрямую об этом не говорил, расценивал это как-то иначе.

Загадочная реплика: «Сдал его!..» Юмашев считает, что это немного театральная реплика, на публику, что было свойственно Борису Николаевичу как публичному политику, и никакого особого смысла не несет.

Вспомнить ЧВС на своем юбилее… Но ведь была, значит, какая-то заноза. Значит, что-то было в свое время недоговорено.

* * *

В бытность ЧВС послом на Украине он дал интервью руководителю представительства РИА «Новости» в Киеве З. Виноградову. Вот фрагмент их беседы: «А про свои премьерские времена… сказал: “Знаешь, много про это написано и статей, и книг. А правду знали только двое. Одного уже нет [Ельцина. – А. В.], а я никогда не расскажу. Это наша с ним тайна. Пусть так и останется. От этого всем только лучше будет”».

А значит, у нас есть право еще поразмышлять над главными, на мой взгляд, причинами отставки ЧВС.

Отставка ЧВС – это формирование правильного исторического нарратива: Ельцин свалил коммунизм и должен был передать строительство новой России новому поколению. Оно заведомо лучше, чем старое – именно ему принадлежит будущее, именно оно знает и чувствует что-то такое, что не дано понять людям советского опыта и воспитания.

Тогда отставка – это своего рода начальная фаза проекта. Во всяком случае, так видится ситуация при сопоставлении имеющейся информации, которая при этом складывается, как пазлы, в единую понятную и логичную картину. Политтехнологический проект. (Ельцин был политиком, а политика и политтехнологии – это разные вещи. С точки зрения политтехнолога, назначение Кириенко – правильный ход, здесь ясный идеологический посыл – дать дорогу новому поколению. С точки зрения политика, в сложной экономической ситуации назначать премьером неопытного, необстрелянного человека – слишком рискованная затея. Ее он попытался исправить, фактически назвав в августе ЧВС своим преемником. А потом, через семь лет, признавшись, что он его «сдал».) И в этом проекте место ЧВС не было предусмотрено. Он верный, надежный, порядочный, ему можно дать самые сложные поручения, и он справится. Такого человека нельзя терять, но и места ему сегодня нет. Поэтому и было придумано это неопределенное «политическое обеспечение президентских выборов 2000 года».

Ельцин сознавал значение своей миссии – закрыть страницу истории страны, связанную с социалистическим экспериментом, поставить точку в конфронтации с Западом и начать строить новое демократическое государство с рыночной экономикой.

Политическая часть этой миссии удалась: КПСС перестала быть руководящей партией, превратилась в одну из парламентских, в оппозиционную. С коммунистической идеологией тоже распрощались.

Но на экономическом фронте успехи были гораздо скромнее. Рыночная экономика эффективно еще не заработала. Уровень жизни населения еще даже не приблизился к уровню «застойных» лет. Было понятно, что за два оставшихся года кардинально изменить ситуацию не получится.

Ожидать быстрых и успешных результатов перехода к рынку не стоило – реформаторы ошиблись со сроками предполагаемых успехов и совсем не предвидели всех трудностей этого перехода в конкретных российских условиях. Реформы шли седьмой год, но все никак не давали реальных ощутимых плодов (а это – главный показатель для населения правильности выбранного пути). А ведь старт реформ был связан совсем с иными ожиданиями: «Через полгода ситуация стабилизируется, а через год начнется рост экономики», – обещал в начале 1992 года Гайдар.

Шел второй президентский срок Ельцина, на своем посту он находился уже седьмой год, его мучили проблемы со здоровьем, и он просто устал ждать. Ему, как политику, не хотелось уходить на такой вялой ноте. Он торопился завершить свою миссию – резким рывком освободиться от советского прошлого и успеть возвести надежный каркас нового общества на прочном фундаменте свободы, демократии и рыночной экономики. Он хотел завершить свое дело – чтобы получилась не скомканная, невнятная история – ушел, не закончив, оставив страну в разобранном состоянии и без сильного лидера, готового жестко вести реформы, – а история завершенная, логически законченная.

И еще одно обстоятельство.

В странах Восточной Европы, которые являлись для нас примером, правительства, начинавшие преобразования, достаточно быстро уступали место представителям левых сил. Что не являлось катастрофой – реформы продолжались, поскольку здесь было общественное согласие. Просто реформы шли с иной интенсивностью и с иными акцентами. Но в России так бы не вышло. Здесь очень даже возможен был пусть медленный, постепенный, но – откат назад. Тем более что ЧВС, как считали многие, очевидно не был «упертым» реформатором. Поэтому, на мой взгляд, вопрос о преемнике был уже тогда – в марте 1998 года – для Ельцина первоочередным.

Но дело было не столько в том, что риск поставить на ЧВС был слишком велик. Переход власти к ЧВС, как наиболее ожидаемому на тот момент преемнику, старому надежному и испытанному соратнику, это как будто читаешь книгу, а она заканчивается невнятной логичной концовкой, а просто обрывается – потому что закончилось предусмотренное для нее количество страниц.

Ведь бэкграунд ЧВС – мучительные попытки перевести экономику на рыночные рельсы, задержки с выплатами зарплат бюджетникам и пенсий, невыполнение социальных обязательств и в итоге – никаких улучшений качества жизни основной массы граждан. К тому же парламентские выборы 1995 года показали, что электорат не отделяет ЧВС от Ельцина, не видит в нем самостоятельную политическую фигуру и без масштабных политтехнологических усилий не даст ему победы на президентских выборах. Так что все это будет выглядеть не решительным шагом вперед, а топтанием на месте.

В результате это как постоять перед «входом в историю», но так в нее уверенным шагом и не войти. Так что завершить свое президентство на высокой ноте у Бориса Николаевича в этом случае никак не получится. А он все-таки был поклонником ярких театральных жестов. Президентский срок Ельцина не мог закончиться невнятным многоточием. Концовка должна быть яркой, пафосной и логичной. Да, в силу объективных причин не удалось добиться желаемого успеха в реформировании экономики, не удалось продемонстрировать очевидных преимуществ рынка над планом. Но свои полномочия передал надежному человеку нового поколения.

Думаю, главная проблема ЧВС в том, что он своим образом – советского директора, советского министра, крепкого хозяйственника – не соответствовал эпохе. Во всяком случае, не вписывался в ту историческую модель, которую хотел реализовать Борис Николаевич.

К власти должны были прийти другие люди. Они должны были принципиально отличаться от руководителей советского типа, формировавшихся десятилетиями. Люди другого образования, другой биографии, наконец, просто даже другого внешнего вида. С другой речью. Разрыв с советской эпохой требовалось не просто понять, но надежно зафиксировать: увидеть и услышать. Что называется, пощупать.

Ельцин видел свою миссию в построении демократии и цивилизованного рынка, в том, чтобы страна окончательно разорвала связь с коммунистической эпохой. Понятно, что в неполные два президентских срока такие гигантские задачи выполнить было невозможно. Ельцин не закладывался на долгий срок – ему предстояло руководить страной только восемь лет, и поэтому он все время хотел видеть динамику перемен. А если не было очевидной динамики – менял кадры.

Он действительно всегда хотел, чтобы следующий президент был моложе него. Наиболее приемлемый вариант – сделать своим преемником человека, который сможет продолжить эти преобразования. Человека нового поколения, никак не ассоциирующегося с советской эпохой, с трудным ходом реформ, решительного, молодого, энергичного, не засветившегося ни в каких громких событиях 90-х. Такого, которому можно – из рук в руки – передать управление страной. Ельцин рисовал – в мемуарах еще в 1994 году – этот сложившийся у него образ своего преемника: «Кто будет новым президентом России – сказать пока трудно. Но ясно, что это будет человек уже другой, послевоенной эпохи по году рождения и, скорее всего, другой по воспитанию, по биографии. Руководители, которые были начальниками еще в коммунистическую или посткоммунистическую эпоху, уйдут один за другим со сцены».

Новая молодая Россия, новые молодые лидеры, которым Ельцин дал дорогу, – вот такая историческая картинка складывалась у Бориса Николаевича в голове.

Словом, уже тогда Черномырдин как кандидат Ельциным не рассматривался. ЧВС был не новый, не молодой (в 2000-м ему исполнялось 62 года!). Всем своим опытом и биографией он никак не символизировал разрыв с советской эпохой. Даже наоборот.

Много рассуждают о том, был ли у Черномырдина шанс стать преемником Ельцина?

Президенту хотелось надеяться, что Гайдар, молодые реформаторы знают, умеют и могут то, чего не знает, не умеет и не может ЧВС. И потому из-за ЧВС реформы идут так тяжело. Нужны новые люди, новые мозги, новые идеи, новые управленческие навыки. Для того чтобы строить новую Россию, старые люди не годятся.

Это, на мой взгляд, одна из составляющих того сложного комплекса причин, которые определили для президента необходимость и неизбежность отставки своего старого и верного соратника.

Ельцин не мог не ценить человеческие и профессиональные качества ЧВС, его верность и надежность. Но ЧВС – при всех его очевидных достоинствах – был как раз из старых. То есть не соответствовал требованиям истории, как ее понимал Ельцин.

Ельцин хотя и стремился заложить новые правила политической жизни, но в определенном смысле продолжил отечественную традицию – срок пребывания лидера у власти меряется не положенным ему по срокам отрезком времени, а завершением его исторической миссии.

Рассказывает Юмашев:

«В марте 98-го Борис Николаевич сказал ЧВС в лоб – меня тогда пригласили в ходе разговора, – что в 2000 году он будет выдвигаться. Он должен сейчас готовиться к этому. И АП должна ему в этом помогать.

Если бы не Связьинвест, в 2000 году ЧВС стал бы президентом.

Главное, что народ это устраивало. Элиты устраивало. Все боятся перемен. Кто придет, и как там дальше… И бизнес он устраивал, и региональные элиты, всех главных игроков. К нему очень хорошо относился Чубайс. Очень его уважал».

А вот что делать два года до выборов – не сказал…

После отставки ЧВС тут же попал под «опеку» олигархов. Шохин описывает сцену посещения ЧВС вскоре после отставки:

«Весной 1998 года вслед за тем, как Ельцин внезапно снял Черномырдина, тот заявил о своих президентских намерениях. Отчасти его к этому подталкивали. Как и в 1996 году, рядом с больным львом скопилось несколько группировок. Готовилась дележка наследства. Я случайно стал свидетелем того, как Березовский включился в процесс. В апреле приезжаю к ЧВС в Барвиху и застаю на даче компанию: Березовский, Татьяна Кошкарева, операторы… Их приезд Борис Абрамович обеспечивал. Черномырдин находился тогда в вялой форме, был подавлен. Он еще не переварил обиду, отставку. Березовский же его тряс, как грушу: “Давай! Давай! Давай!” Аргументы выдвигались такие: мол, тем, что Ельцин Виктора Степановича в жесткой форме отстранил, он дал ему хороший шанс выйти в президенты почти из оппозиции. Надо только правильно раскрутиться. “Срочно заявляйтесь!”

Ну, Черномырдин и заявил в камеру, что решил баллотироваться в президенты».

Юмашев: «Они [олигархи. – А. В.] ему говорили: в 2000 году мы вас будем поддерживать, вы видели, как мы в 96 году Ельцина поддержали, как от нас много зависит. Спели ему эту песню».

Не поставленный в известность о смысле происходящего, не понимая, что происходит, растерянный, он должен был объясняться с наседавшими на него журналистами.

Поручение президента предполагало, что определенное время он должен был пребывать в своего рода медитативном состоянии относительно президентских выборов, а вовсе не выходить сразу в публичное пространство – тем более с громкими заявлениями о своих президентских амбициях.

А он взял и вышел.

28 марта в интервью аналитической программе «Время» ведущему Сергею Доренко Черномырдин заявил, что намерен баллотироваться в президенты России.

Начал Доренко с того, что спросил ЧВС о его состоянии после неожиданной отставки.

«Д. Нет ли какой-то человеческой обиды… Не по-людски.

Ч. Обстановка для меня совсем необычная. Я в такой никогда не был.

Д. Вы готовы стать самостоятельным независимым политиком, или вы по-прежнему будете лояльны властям?

Ч. Мы соратники с президентом. Нас слишком много связывало и связывает в эти непростые годы… Что касается власти в целом, то все зависит от обстоятельств, какие будут складываться в нашей стране. И я абсолютно ничем не связан и не собираюсь сидеть в тени… Я действительно перешел или, точнее, перехожу на политическую работу.

Д. Вам поручено готовить президентские выборы 2000. Тут много неопределенного. Выборы кого? Вы собираетесь выставить свою кандидатуру?

Ч. Да, действительно, речь идет о выборах президентских, и если я буду заниматься этой работой, то я принял решение выдвигаться как кандидат в президенты. И хочу объяснить, почему я принял такое решение. Мы обговаривали это с Борисом Николаевичем, и я так понял, что он согласен с такой позицией моей. Он так и сказал: Черномырдин идет и будет заниматься политической деятельностью… Почему я принял такое решение? Потому что я сегодня готов взять всю ответственность за страну.

Д. Вы тот самый преемник Ельцина или самостоятельная политическая фигура?

Ч. Это мое решение пойти на эту работу, но я понял так и Бориса Николаевича Ельцина.

Д. Когда вы говорили с президентом или так поняли его слова, означает ли это, что вы тот самый преемник или вы самостоятельная политическая фигура?

Ч. Я так не могу сказать. Борис Николаевич несколько раз говорил. В его это власти, в его характере. Он это скажет. Но когда это сказать? Это вопрос непростой.

Д. Это его решение, что вы его преемник, или это ваше решение?

Ч. Это мое решение. Пойти на эту работу. И так я понял Бориса Николаевича Ельцина».

«Так я понял»…

Но вот один нюанс: выборы состоятся только через два года.

А ЧВС уже поторопился объявить, что будет баллотироваться в президенты.

Это напоминает ситуацию, когда девушка провожает парня в армию, обещает его ждать и после возвращения сыграть свадьбу. А парень уже составляет список гостей, выбирает ресторан, обговаривает меню. Хотя по жизни такие истории не всегда заканчиваются благополучно. В политике – тем более.

Так, видимо, посчитал искушенный в политике Борис Николаевич, когда, одобрив решение ЧВС, сказал, что все-таки экс-премьер объявил о своем решении «чуть-чуть не так». Ельцин выстраивал стратегию, расставлял игроков на поле. Поспешность ЧВС была неуместной.

Конечно, в западной политической культуре опальный политик, отставленный непопулярным президентом, мог выстрелить. Но у нас иная политическая культура – у нас византийская традиция властепочитания. И на дворе был вовсе не период политической активности, как в 1989–1991 годах.

Не прав был Борис Абрамович. Политика – не математика и не шахматы. Тут правильно переставлять фигуры или складывать циферки мешают человеческий фактор, психология, национальная культура, традиции, моральные принципы…

Отправив в отставку ЧВС и поручив ему заниматься президентскими выборами 2000 года, Ельцин оставил в недоумении СМИ, объясняться с которыми пришлось ЧВС. Это было совсем не легко, что видно из его интервью, взятом вскоре после его отставки Евгенией Альбац. Оно для ЧВС получилось достаточно тяжелым. В нем он очень старается объяснить то, что объяснить невозможно. И при этом не только по возможности сохранить лицо, но и не бросить тень сомнения на правильность и целесообразность политического решения Ельцина. Конечно, Виктор Степанович прошел хорошую школу, он в совершенстве владел высоким искусством политика не отвечать на заданный вопрос.

«Альбац: Почему президент отправил правительство в отставку?

Черномырдин: Правительство менялось не один раз… Был один Черномырдин, находившийся всегда, как говорили, в тени президента, всегда второй, – появился другой Черномырдин, для которого настала пора перейти в другую сферу – в политическую.

Альбац: Из информированных источников сообщают – Ельцин был недоволен вашей несанкционированной поездкой в Одессу, ему на стол легли материалы о вашей шумной и самой успешной поездке в Вашингтон, в том числе положили распечатку ваших переговоров в США с Гором, где, в частности, была затронута тема здоровья президента и ваших дальнейших политических перспектив.

[Понятно, что на вопрос, что легло и что не легло на стол президента, – это не Черномырдина надо спрашивать. – А. В.]

Черномырдин: Я не мальчик, не простачок какой-нибудь, чтобы не понимать, что я говорю. Я никогда не переступал эту грань, но никогда и не позволял себя выставить дураком.

Альбац: Тогда объясните, чью все-таки президентскую кампанию Борис Ельцин вас просил возглавить? Понимал ли президент, что вы вряд ли собираетесь возглавить его кампанию?

[Вообще, это действительно странная фигура речи: “Черномырдин возглавит президентскую кампанию…” Тут большое пространство для интерпретаций, разъяснений. Хотел бы сказать – Черномырдин будет готовиться к своим выборам – сказал бы. Но для этого не отправляют человека за два года до этих выборов в отставку. И потом, выпавший из власти обладает совершенно несоразмерными ресурсами в сравнении с тем, кто находится у власти. Правда, Ельцин уже создавал в 1996 году абстрактный «общероссийский предвыборный штаб» неизвестно кого. Как бы еще не его штаб, потому что о собственном решении баллотироваться он пока не объявил, а штаб по подготовке к выборам вообще. В принципе – та же схема. – А. В.]

Черномырдин: Конечно. Однозначно.

Альбац: Если понимал, то почему сразу после вашего заявления о том, что вы пойдете на выборы, Кремль дал серию опровержений, а сам президент на встрече с генсеком ООН прокомментировал ваше заявление в том смысле, что, дескать, это не совсем то, о чем мы договаривались?

Черномырдин: Ну, я уже это объяснял: эти слова президента были вызваны тем, что я сразу объявил о своем решении.

Альбац: Вы говорили президенту, что будете выдвигаться?

Черномырдин: Конечно. Почему я так быстро объявил, что было, возможно, неожиданностью для президента, я тоже могу объяснить. Во-первых, отставка многим не совсем была понятна. Второе: что значит ушел Черномырдин на политическую работу, и притом – готовить президентские выборы? У любого нормального человека такой вопрос возникал. Дальше: все привыкли, что Черномырдин – в тени, что Черномырдин – второй человек, хотя не все, может быть, знали, что Черномырдин горбатил так, как не дай бог. Ну это такая уж доля – никуда не денешься, и такой у меня характер. Так вот, я сделал это заявление, чтобы не было никаких недоразумений, чтобы ни у кого не было никаких сомнений, что, дескать, Черномырдин оказался в каком-то непонятном положении».

Альбац приводит резоны, что слишком заранее объявлять о своем желании баллотироваться на пост президента – это ошибка: «У оппонентов появляется фора во времени, есть возможность подготовиться и “спалить” конкурента до финального забега». И на это у Виктора Степановича имеется ответ.

«Черномырдин: Я не люблю неясностей. Вы же помните, сколько было разговоров о том, что, как только Черномырдин уйдет из премьеров, его на третий день забудут. Как будто все эти шесть лет вроде как без Черномырдина прошли. Ничего подобного. Вот чтобы вопросов не возникало, я и сказал: “Ушел на эту работу и буду действительно серьезно ей заниматься”».

Альбац поинтересовалась его недавней – сразу после отставки – серией встреч: Березовский, Невзлин, Гусинский – это его политическая и финансовая опора?

«Альбац: Надо ли это понимать так, что самые мощные информационные империи решили поддерживать на выборах именно вас? И вы, в свою очередь, будете на них опираться? Как из “неизбираемого” (за два дня до отставки в интервью НТВ Борис Березовский категорично заявил, что ни президент, ни Черномырдин не избираемы) вы в течение одной недели превратились в “избираемого”, или они твердо уверены, что сделают вас таковым?»

Виктор Степанович и тут нашел как ответить:

«Черномырдин: Это те ребята, которые участвовали в президентских выборах 1996 года. И я в них участвовал. Вы помните, что тогда вначале рейтинг президента был низкий. И эти все ребята работали как надо, каждый был на своем месте. Это та команда, которая умеет работать и которая может эту работу делать хорошо. Для меня это важно, и я буду очень рад, если они будут участвовать вместе со мной в президентской кампании».

А в заключение ЧВС наговорил совсем лишнего. Последний вопрос касался послевыборной ситуации, а конкретно – администрации президента: если бы ЧВС стал президентом, какие изменения он бы произвел в сложившейся политической системе?

«Альбац: Предположим, уже 2000 год, и вы стали президентом. Какие бы изменения вы произвели в структуре власти? Ну, скажем, специалистов смущает наличие двух полюсов в федеральной власти, в результате чего власть все время испытывает себя на разрыв и делает принятие решений крайне долгим. Имеются в виду Администрация Президента и Правительство.

Черномырдин: Никаких двух полюсов быть не может. Президент принимает решение, а правительство его исполняет. По сути дела, администрацией президента является правительство – в классическом варианте. А президентские службы – это наградить, отметить. А двух полюсов быть не может – это не дай бог. Это для России не подойдет. Администрации не надо влезать в дела исполнительной власти – президент об этом все время говорит, там есть где разгуляться по части сокращений. А если начнут каждый – я имею в виду администрацию и правительство – тащить одеяло на себя, это будет хаос».

То есть, помогая ЧВС в избирательной кампании (см. вышеприведенные слова Юмашева о поддержке ЧВС администрацией президента в 2000 году), после его избрания АП должна была бы сдать все свои властные полномочия.

Из стенограммы пресс-конференции фракции «Наш дом – Россия» (поддержка решения В. С. Черномырдина баллотироваться в президенты). 1 апреля 1998

[ГА РФ. Ф. 10100. Оп. 14. Д. 5869. Л. 179, 190]

Умел же ЧВС вербовать себе союзников…

Тяжело читать это интервью – ведь все последующие события хорошо известны. Он окончательно сошел с политической сцены как значимый самостоятельный игрок. По большому счету он никого не устраивал, ни новое поколение политиков, ни старое, ни бизнес-элиту. Был всем чужим. И хотя и дальше занимался политикой – но по ситуации, по конкретным направлениям.

Шохин:

«В августе – начале сентября, когда его снова позвали, он был страшно горд, на пике счастья: “поняли, что без меня не обойтись”. Такая сатисфакция! Поэтому, когда президент не решился в третий раз предложить Черномырдина Думе, боясь, что она его не пропустит и тогда – досрочные выборы, Виктор Степанович оказался раздавленным. Он не сомневался: в третий раз “прободал” бы Думу (ведь и Кириенко до этого прошел с третьего раза). И обида на то, что Ельцин не додавил парламент, была горше, чем на то, что президент его унизительно снял в марте. ЧВС догадывался: не экономика свалила его весной. Экономику задвинули политические игры, связанные с президентскими выборами 2000 года. Очевидно, “ближнему кругу” Ельцина и ему самому показалось, что Черномырдин не только мечтает стать президентом, а мысленно уже занял эту позицию. Его, в 1996-м державшего (хоть и недолго) ядерный чемоданчик, набравшего за год до этого в правительство сильную команду ключевых игроков (Чубайс, Немцов, Уринсон, Сысуев), окружение Ельцина решило тряхануть, подвинуть, дабы не чувствовал себя, что называется, “сменщиком”. Это могло стать главной причиной. И тот факт, что в апреле Черномырдин заявил о намерении баллотироваться в президенты, косвенно подтверждал недобрые подозрения “ближнего круга”. Но коли так, зачем этот орден, дружеские объятия Ельцина на дне рождения? Нашлись люди, которые объяснили: “А чем плохо? Если Ельцин, с одной стороны, отправил в отставку, а с другой – демонстрирует поддержку, это хороший знак. Можно идти в президенты вроде бы из оппозиции”. Для широкой публики это основание для поддержки. Ведь рейтинг Ельцина в то время был очень низок. Для чиновников же складывается несколько иная картина: все делается как бы по согласованию с Ельциным, значит, будет административный ресурс и соответственно голоса избирателей».

Но подобные рассуждения годятся в совершенно иной политической культуре… У нас отставник сразу оказывается в полном одиночестве.

Писатель и публицист Дмитрий Быков[15] считает, что говорить о «России Черномырдина» вообще не имеет смысла, поскольку стать президентом у него не было никаких шансов: «Черномырдин не мог оказаться в государстве на первых ролях, потому что он был свойский, во многих отношениях родной, без той страшноватой харизмы, которая всегда отличает в России высшую власть… Он внушал чувство надежности и уверенности, он великолепно справлялся с технической работой, но никогда не воспринимался как царь. Он всегда был человечен, человечны были его оговорки, его странные афоризмы, его улыбчивость, его выпивание с казаками. Его никто не видел в ярости. Нельзя было представить его в том холодном бешенстве, в каком видели и Ельцина, и Примакова, и часто видят Путина. Он был слишком хорош, чтобы возглавлять страну, и именно поэтому его так жалко».

Все верно. Сегодня идеологии, программы построения светлого будущего сильно потеряли в цене. Веры в них заметно поубавилось. Зато резко возросли в цене человеческие качества политика – его честность, порядочность, открытость, искренность чувств, способность сопереживать.

Через пять месяцев правительство Кириенко – правительство технократов – было смыто волной мирового экономического кризиса.

Конечно, оно не предполагало и не было готово работать в условиях кризиса. Смена премьера оказалась совсем не ко времени. Надвигался мировой экономический кризис. Утверждение Кириенко в Думе застопорилось, что связывало руки правительству. В ситуации, когда надо было принимать срочные меры по защите экономики, финансовый и экономический блок были в жестких контрах – даже не разговаривали друг с другом.

Масленников: «Решение принимает президент, еще премьер, глава ЦБ и глава Минфина. Но эта четверка после отставки не могла собраться в течение нескольких месяцев. Вложите БН – он озвучит. А кто вложит? Премьера нет, он не утвержден, а ЦБ и Минфин в течение этих нескольких месяцев не здороваются друг с другом за руку. (Задорнов и Дубинин. Там был конфликт между Задорновым и Алексашенко, а Дубинин поддерживал позицию Алексашенко.) А как в такой ситуации принимать решение по курсу – ведь это политическое решение? Тогда не было свободно плавающего рыночного курса [речь о том, что одним из способов смягчения кризиса была девальвация рубля. – А. В.]. Та политика, к которой мы привыкли, началась с 2014 года. В итоге решение не принималось в течение трех месяцев».

С. Анисимов: «Многие были уверены: сохрани то правительство власть накануне августа 1998 года, дефолта удалось бы избежать. Виктор Черномырдин все 90-е шестым чувством понимал, где именно затыкать финансовые дыры при постоянном дефиците денег. “Не ушло бы правительство, дефолта бы в России не было, – уверял он потом. – Это однозначно. И не потому, что я себя нахваливаю. Просто мы уже две волны мирового кризиса пережили. Первая настигла нас в ноябре 1997 года. Ее-то, самую страшную, мы перенесли, хотя должны были развалиться мгновенно. Но мы с Мишелем Камдессю, тогдашним директором МВФ, так дружно работали… Он как раз тогда Бразилию спасал. Звонит мне и говорит, мол, думал, Виктор Степанович, тебе конец будет первому… А у нас конца не было – мы успели! То есть сумели мгновенно отреагировать и спасти экономику».

Очень возможно. Во всяком случае, правительство Кириенко было явно не готово отразить неожиданный удар. Склонность Немцова к ярким пиаровским ходам передалась по наследству и этому правительству, где звучали вопросы: «А что бы нам такого сделать, чтобы громко о себе заявить?» (вместо – «а что бы такого сделать, чтобы выйти из кризиса с наименьшими потерями?»). Как правительство кризисных менеджеров оно явно не состоялось.

«Накануне объявления дефолта мы с ЧВС были в Оренбурге, – вспоминает Тарасов, – куда-то ехали, и тут Кириенко ему звонит: Виктор Степанович, принято решение, что будет дефолт.

Вижу у него шея багровеет: нельзя этого делать, кричит, нельзя! Я тебе приказываю (опять в эту роль вошел)! Но Кириенко говорит: все, поезд уже ушел, информация уже ушла».

Юмашев: «Было понятно, что Кириенко будет уходить в отставку. Мы тогда встречаемся во Франции с ЧВС, я ему говорю: если вы готовы… ЧВС: конечно, я готов. Он, конечно, мечтал. Но это был такой необязательный разговор. А когда наступил пик кризиса, я сказал Ельцину: у нас количество кандидатов сильно ограничено, притом после кризиса не сильно довольная Дума, которая, кстати, готова к роспуску, потому что понимала – на выборах оппозиция 80 % наберет. И говорю: считаю, что кандидат ЧВС. И Ельцин хватается за этот вариант. Потому что очень некомфортно чувствовал себя в марте, когда увольнял».

История неудавшегося возвращения ЧВС подробно – по дням и даже по часам – описана в книге Олега Мороза «Почему Путин?», который в свое время беседовал с ключевыми участниками этой истории.

Вскоре после объявления дефолта, 17 августа, ЧВС прервал свой отпуск в Сочи и срочно возвратился в Москву. В пресс-службе НДР сообщили, что их лидер «планирует выступить с заявлением по поводу ситуации на финансовых рынках и мерах российского правительства и Центробанка».

Юмашев, получив добро от президента, поговорил с губернаторами, с олигархами. Большинство из них кандидатуру Черномырдина одобрило. Поддержали ее Анатолий Чубайс и Игорь Малашенко: и тот, и другой тоже считали, что для той ситуации Черномырдин в роли премьера – наилучший вариант.

«Вчера я принял непростое решение, – заявил в своем телеобращении Ельцин. – Предложил Виктору Степановичу Черномырдину возглавить правительство России.

Пять месяцев тому назад никто не ожидал, что мировой финансовый кризис так больно ударит по России, что экономическая ситуация в стране настолько осложнится. В этих условиях главный приоритет – не допустить отката назад, обеспечить стабильность. Сегодня нужны те, кого принято называть “тяжеловесом”. Я считаю, что необходимы опыт и вес Черно- мырдина.

За этим предложением стоит еще одно важное соображение – обеспечить преемственность власти в 2000 году.

Главное достоинство Виктора Степановича – порядочность, честность, основательность. Думаю, эти качества будут решающим аргументом на президентских выборах. Его не испортили ни власть, ни отставка.

Я признателен Сергею Владиленовичу Кириенко за то, что он мужественно пытался выправить положение.

Сегодня я внес на обсуждение в Государственную думу кандидатуру Черномырдина. Я прошу депутатов, региональных лидеров, всех граждан России понять меня и поддержать мое решение. В сегодняшней ситуации нет времени на долгие обсуждения. Ведь главное для всех нас – судьба России, стабильность и нормальные условия жизни россиян».

Кандидатура ЧВС получила мощную поддержку как среди российской политической «элиты», так и на Западе. В комментариях российских политиков звучала уверенность, что восстановление ЧВС на прежнем посту – это «стабилизирующий фактор политического и экономического значения». Что Виктор Степанович «известный и опытнейший хозяйственник, хорошо знает проблемы регионов», что бывший премьер «пользуется авторитетом у представителей практически всех политических сил», что «возвращение опытного хозяйственника и политика в правительство в нынешней ситуации единственно правильное решение», «есть все основания верить: Черномырдин сумеет объединить вокруг идеи спасения страны все здоровые силы общества».

Западные лидеры также особо отмечали, что Виктор Степанович хорошо им знаком, они давно и плодотворно с ним сотрудничают, а потому уверены: этот человек «сумеет восстановить доверие мира к России».

Сам ЧВС, по сообщениям прессы, оговорил свое согласие на назначение рядом условий, в числе которых «полный личный контроль» за назначением всех членов кабинета, включая силовиков и руководителей ключевых экономических ведомств.

В этой ситуации никто не ожидал, что путь к возвращению ЧВС в Белый дом преградит Государственная дума.

Утром 24 августа думская фракция КПРФ, а также аграрии и «Народовластие» призвали Ельцина отозвать представленную им кандидатуру Черномырдина. В тот же день Совет Госдумы принял решение поручить спикеру палаты Геннадию Селезневу обратиться к президенту с просьбой отозвать соответствующее письмо-представление, касающееся Черномырдина, – кандидат сначала должен представить программу нового правительства.

С критикой ельцинского решения выступил Григорий Явлинский. ЛДПР отказалась поддержать ЧВС, если никто из ее фракции не войдет в правительство.

Юрий Лужков хотя и поддержал кандидатуру ЧВС, однако при этом негативно оценивал деятельность его правительства.

В этой ситуации возникло предложение о заключении своего рода политического договора, соглашения между исполнительной властью и всеми политическими силами, представленными в Госдуме. Его суть разъяснил спикер нижней палаты Селезнев: президент должен гарантировать, что правительство, сформированное на коалиционной основе, не будут без конца дергать, что премьер-министр будет располагать всеми полномочиями по руководству кабинетом, сам будет определять его кадровый состав.

В поисках компромисса Ельцин готов был идти как никогда далеко. Да и планируемое политическое соглашение – а оно при всех вариантах предполагало значительные уступки оппозиционерам, – по замыслу Кремля, должно было стать платой за назначение Черномырдина премьером.

«Он за него держался руками и ногами. Звонки делал – Рыжкову, Селезневу, Строеву – чего не делал никогда, – чтобы они поддержали кандидатуру ЧВС. Потом было полностью согласовано с Думой политическое соглашение. А тут – Юрий Михайлович Лужков. И все развалилось…» – вспоминает Юмашев.

Выступая перед депутатами, ЧВС сказал:

«Остановить кризис в России сегодня можно только совместными усилиями. И я уже сказал, что этому и была посвящена вся прошлая неделя. Я вам прямо должен сказать, что вчера, когда мы подвели итог всей работе, документ (я говорю и о политическом соглашении) был завизирован всеми. От Компартии его завизировал тот, кому поручил завизировать Геннадий Андреевич, – Зоркальцев. Этот документ был и одобрен, и принят. И в этом документе впервые за многие годы (я имею в виду 90-е годы) удалось объединить усилия всех ветвей власти, попробовать объединить усилия всех ветвей власти, и обратиться ко всем политическим силам России для того, чтобы решить те проблемы, которые сегодня есть.

Я еще раз хочу подчеркнуть и хочу обратиться ко всем: пройден огромный путь, большой путь, потребовались годы, чтобы подойти к этому. И очень жаль, что мы от этого отходим. Вы знаете, я всегда был открыт для конструктивного разговора, не уйду и сегодня от него. Но время стремительно уходит…

За прошедшие полгода я отчетливо увидел и многое, и многих, с кем я долгие годы работал. Я увидел допущенные ошибки, увидел допущенные промахи, вижу и свою вину. Я уже говорил и еще раз повторю: потому, что знаю глубину тех проблем, которые сегодня захлестнули страну, только потому и взялся за то, чтобы все сделать или делать для решения этих проблем.

…Уважаемые депутаты Государственной Думы! Условия сейчас непростые, скорейшего выхода из кризиса хотят все россияне, уверен, что понимают это и все ответственные политические силы, и политические лидеры. И не просто понимают, но и стремятся найти решение. Жизнь в России и так невероятно трудна, и у нас нет права делать ее еще тяжелее. У нас нет и времени, по сути дела, исчерпан лимит на ошибки, а это еще более важная и трудная задача, которую придется решать правительству. Сегодня на всех на нас лежит ответственность за решение этих крутых, по сути дела, проблем».

На депутатов не произвели никакого впечатления заклинания ЧВС о том, что надо «объединить усилия всех ветвей власти», «время стремительно уходит», «исчерпан лимит на ошибки», «на всех на нас лежит ответственность».

Коллективный ответ на выступление ЧВС дал представитель фракции КПРФ С. Н. Решульский: «У нас у всех есть ответ: президента – в отставку, правительство формировать на базе Федерального собрания».

Геннадий Селезнев сказал, что у ЧВС, по его мнению, «нет никаких шансов во второй раз пройти в Госдуме». Он отметил, что инициатива сейчас за президентом: надо встретиться с ним и понять, что он хочет: или продолжать старый курс, или принципиально менять экономическую политику.

2 сентября Дума обратилась уже непосредственно к ЧВС с призывом добровольно отказаться от поста премьер-министра (до сих пор она призывала лишь президента отозвать соответствующее представление). Однако ЧВС категорически отверг это предложение, заявив весьма эмоционально: «Ни по совести, ни по существу дела я на такое безответственное решение не пойду… У меня другой страны и судьбы нет, мои дети и внуки будут жить здесь, в России».

К внутрироссийской борьбе вокруг премьерского кресла присоединился президент США, прибывший с визитом в Москву 1 сентября. Российские газеты уверенно писали, что «поехать в Москву Клинтона заставил прежде всего страх Запада перед возможным поворотом России назад от неуспевшего укорениться капитализма к социализму или к чему-то близкому к нему», что в ходе своего визита американский президент «попытается убедить российскую оппозицию не сокрушать мировую экономику», что «деньги, в том числе уже обещанные, Россия получит лишь после того, как правительство Черномырдина начнет на деле выполнять рекомендации МВФ».

С призывом утвердить ЧВС на посту председателя правительства к депутатам Госдумы обратился также канцлер Германии Гельмут Коль.

4 сентября ЧВС, в отчаянной попытке спасти положение, обратился за поддержкой к Совету Федерации. Выступив на его заседании, он представил новую, весьма жесткую «стратегию экономической программы правительства». Совет Федерации большинством голосов поддержал ЧВС, но это принесло ему только моральное удовлетворение – утверждала кандидатуру премьера нижняя палата. Второе голосование в Думе также закончилось для ЧВС неудачно.

Трезво оценив сложившуюся ситуацию, ЧВС обратился к Примакову. Он был не единственный, кто его уговаривал занять пост премьера, но, думаю, одним из наиболее значимых. М. Тринога был свидетелем, как ЧВС уговаривал Примакова: «Стране нужен авторитетный премьер… сейчас нет времени на эксперименты… кто, если не ты… Но Примаков отказывался. ЧВС его три дня уговаривал. А потом к Ельцину вместе с ним пошел».

10 сентября Ельцин провел «неоднократные встречи» с Примаковым, Маслюковым (в ту пору депутатом Госдумы от КПРФ) и опять с ЧВС. По их результатам ЧВС попросил президента не выдвигать его кандидатуру на пост председателя правительства в третий раз и предложил представить на эту должность Примакова. Ельцин принял это предложение. На заседании правительства, как бы прощаясь со своими коллегами, ЧВС так разъяснил этот свой шаг: «Если Черномырдин является камнем преткновения, если вносит раскол во власть, если мешает, я сниму с себя полномочия премьер-министра. Я не могу вредить России, я не могу допустить, чтобы раскол привел к великим потрясениям… Это мой выбор, я только что сказал об этом президенту».

В середине дня ЧВС также выступил по телевидению:

«Уважаемые сограждане! Сегодня я принял решение просить президента не вносить в третий раз в Государственную думу мою кандидатуру. Обстановка накалена до предела, и я не хочу и не желаю становиться политической фигурой гражданского раскола в стране, символом распрей и раздора. Президент со мной согласился. Не без колебаний. Но он поддержал мой выбор, руководствуясь главным высшим интересом национального согласия…

Покидаю свое рабочее место в Белом доме, прямо скажу, с тяжелым чувством, ибо тиски кризиса сжимаются. Подчеркну, кризиса, которого при Черномырдине не было. Время неумолимо уходит, и каждый день ужесточает проблемы, с которыми сталкивается российская экономика…

Левое большинство нашей нижней палаты за последние две недели резко качнуло политическую ситуацию в стране. Не сомневаюсь, что оно готово было бы сделать это и вновь, столкнув страну в пропасть. Это не для меня. Мне слишком дорога Россия, чтобы играть в такие игры… Дела еще можно поправить. Есть предложенная мною Думе и Совету Федерации программа. Есть конкретный план действий. Содержание их известно. Решения жесткие, болезненные, но необходимые. Проведем их, значит, сумеем выйти из кризиса. Кто бы ни стал моим преемником на посту главы правительства, ему все равно придется идти этим курсом. Сказки о всеобщей национализации, переходе к плановой экономике, государственному регулированию цен и тому подобное сказками и останутся. Или превратятся, упаси нас бог, в настоящую драму, чего допустить нельзя!

Считаю, что пора называть вещи своими именами. У левой оппозиции вновь обострился революционный синдром. Ставка делается на форсированный демонтаж существующего политического и конституционного устройства страны, на отстранение президента от власти. Речь идет о ползучем перевороте и реставрации. Вот подлинная цена первых двух голосований по кандидатуре на пост председателя правительства. Я уже это говорил с думской трибуны. И ваша обостренная реакция лишь подтверждает мою правоту. Одумайтесь! Займитесь делом! Еще есть время сохранить лицо! Потом придется сохранять другие части тела. Я обращаюсь и к президенту. Борис Николаевич, дело не в Черномырдине, дело в том историческом пути, по которому должна идти Россия. Проявите волю! Вспомните, чем закончился Мюнхенский сговор! У нас затевается что-то очень похожее! Я никого не собираюсь пугать и шантажировать. Но власть в России должна быть и будет! Власть, опирающаяся на конституцию и законы! Я буду помогать этому самым активным образом, оставаясь в российской политике».

Только вот все эти уговоры-переговоры, совещания, политические соглашения и пр., в которые с головой ушел ЧВС, оказались, по сути, всего лишь формальным ритуалом. Все было решено заранее, за кулисами.

На своих встречах, в своих выступлениях ЧВС говорил про экономику, судьбу России, взывал к гражданской ответственности и – ничего никому не обещал. Люди, работавшие с ним, отмечают его некоторую наивность. При всем опыте и знании людей. Он был заточен на работу – не на интриги. Поэтому ситуацию он видел со своего ракурса.

Этот особый ракурс иллюстрируется одним примером. Шли тяжелые переговоры с депутатами, которых надо было склонить к тому, чтобы они проголосовали за возвращение ЧВС на пост премьера. А 9 сентября на рассмотрение нижней палаты были вынесены поправки к закону о статусе депутатов Совета Федерации и Госдумы. Депутатам устанавливались социальные гарантии на уровне федерального министра, соответствующие зарплаты, пенсии, узаконивалось право на приватизацию служебных квартир… И ЧВС как и. о. премьера ДАЛ ОТРИЦАТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ на эти поправки, мотивируя это тем, что они повлекут дополнительные бюджетные траты около 130 млн рублей в год.

А ведь нет сомнения, что умный, все в жизни понимает, людей знает. Но он считал, что интересы дела важнее. Должен был понимать, что после этого его шансы упали до нуля.

Не знаю, кто бы в такой ситуации не пошел навстречу депутатам. А вот ЧВС – нет. Дума, естественно, не посчиталась с этим заключением. Депутаты дружно проголосовали за поправки, повышающие их благосостояние.

Существует мнение, что политика – это не очень чистое занятие. Интрига в Думе против ЧВС требовала участия конкретных действующих лиц (выступающих с высокой трибуны) – чтобы продемонстрировать общую позицию депутатов. С одним из этих участников мой собеседник (он назвал его фамилию – очень известный и уважаемый депутат) столкнулся вскоре после похорон ЧВС: «Встретились мы в Жуковке. Он упал на колени: прости! Виктор Степанович меня перед смертью простил, и ты меня прости. За это паскудство…»

Нехорошая история случилась тогда в Думе. Даже прожженные циники и политиканы (не все, конечно) испытали стыд и раскаяние…

Было много причин провала попытки возвращения Черномырдина. Но, во всяком случае, операцию можно было провести гораздо тоньше – подвести дело к тому, что депутаты сами видят в Черномырдине единственного на тот момент достойного кандидата. Для этого необходимо было проводить консультации, прямо обращаться в Думу и Совет Федерации за помощью, созывать круглый стол. Ничего этого не произошло. Черномырдин просто был назначен, и все. Для Думы он 23 августа снова стал ельцинистом.

А главное, всем было очевидно, что, утверждая Черномырдина премьером, депутаты фактически открывают ему дорогу к президентству.

Как заявил Ельцин, личные качества кандидата станут «решающим аргументом на президентских выборах». ЧВС получал значительно большие полномочия, чем прежде, и президент соглашался ограничить свою власть. Фактически выдавал ему карт-бланш на управление страной.

Кризисный премьер ЧВС на время – это куда ни шло. Но будущий президент Черномырдин коммунистов не устраивал. Ведь одно дело бороться против стремительно стареющего Ельцина, но совсем другое – против крепкого ЧВС, в руках которого к моменту выборов (которые, как коммунисты поняли, могут пройти раньше 2000 года) была бы вся государственная машина. Против такой перспективы восстали не только коммунисты.

Не последнюю роль сыграла и позиция Лужкова, метившего в премьерское кресло. И даже еще дальше.

Рассказывали, как во время повторной попытки возвращения в кресло премьера глава аппарата правительства Владимир Бабичев реагировал на происходившее в приемной ЧВС:

«Бабичев: интересно наблюдать эту картину… Потом спрашивает у секретаря: сколько у нас народу? Полная приемная. Через какое-то время опять спрашивает: сколько народу? Человек 10 осталось.

Все, слили Степаныча…»

Очень чувствительная это среда – что Белый дом, что АП. Там у всех по-особенному обостряются чувства…

В результате ЧВС не получил никакой поддержки от губернаторов. От олигархов – тоже. Рем Вяхирев, например, ни разу не заявил публично о своей поддержке ЧВС. Кроме того, Березовский на тот момент проявлял слишком откровенную активность, что всех раздражало. Как тогда говорили, «Березовский замкнул Черномырдина на себя». И, вероятно, провал первого голосования в Думе заставил олигархов позлорадствовать – Березовскому указали его реальное место.

После того как возвращение не состоялось, ЧВС выступил с «прощальной» речью, где, в частности, заявил:

«Хотел бы сказать всем, кто в эти дни с пеной у рта нападал на президента, на меня, на само государственное устройство России. Та система власти в стране, которую мы с таким трудом создавали все эти годы, – не просто абстрактные демократические институты. Сегодня это, по сути, то, что позволяет удержать страну над пропастью, вытащить экономику из кризиса. Крушить государство, действовать по принципу “чем хуже, тем лучше” может только тот, кто желает для России беды! Поэтому я еще раз обращаюсь к своим оппонентам. Не тешьте себя иллюзией! Ни красных, ни розовых не будет. Эти цвета закрасят черным и коричневым».

Примакова утвердили без программы и без договора об общественном согласии. Думе все-таки удалось наконец победить президента. И даже создать коалиционное правительство, где были представлены все политические партии. В нем было всего понемногу – коммунисты, аграрии, яблочники, либералы.

«В работе с Маслюковым, – пишет в своей книге Мартин Гилман, представитель МВФ в России, – человеком общительным и доброжелательным, главная трудность заключалась в том, что в экономике он не разбирался и ему приходилось всему учиться на ходу. Имея за плечами опыт советского хозяйственника и руководителя, он привык выработать на основе некой выбранной концептуальной схемы план и затем осуществлять его под строгим контролем правительства. Он не чувствовал рынка и тем более рыночной экономики. Он вовсе не понимал финансовый мир, роль которого в советской экономике ограничивалась обычным бухгалтерским учетом. Поэтому роль МВФ он понимал и того меньше (ничем, кстати, в этом не отличаясь от Примакова и других высших руководителей страны).

Маслюков как-то с удивительной откровенностью признался Маркесу-Руарте: “Когда я раньше был министром (в Госплане), если что-то нужно было сделать, мне достаточно было нажать кнопку или снять телефонную трубку. А теперь я то же самое делаю, но никто меня даже не слушает…”»

В результате никаких кардинальных изменений в экономической политике не произошло. Депутаты вполне удовлетворились «содеянным». Никакие апокалиптические предсказания ЧВС не сбылись. Ни пересмотра итогов приватизации, ни форсированного вброса денег в производство.

Правительство, боясь навредить еще больше, практически никаких решений не принимало.

Зато все жили дружно – и правительство, и депутаты.

И экономика заработала.

Отказ Думы утвердить его на пост премьера становится для ЧВС даже большим ударом, чем отставка. Менее чем за полгода из второго человека в государстве, весьма вероятного преемника Ельцина, он окончательно теряет весь свой политический вес. От него отворачиваются политики, бизнесмены, губернаторский корпус. Фактически вся элита. ЧВС понимает, что его политическая карьера завершена.

Ельцин тогда сказал ЧВС – иди в Думу. Скрепя сердце, ЧВС согласился. Но это было не его. Да и потом, работать рядом с теми, кто его с такой радостью прокатил…

Идея избрания ЧВС депутатом с последующим выдвижением на пост лидера фракции НДР возникла еще раньше – через несколько дней после мартовской отставки. За избрание были председатель исполкома НДР Владимир Бабичев, лидер фракции НДР Александр Шохин и первый вице-спикер Госдумы Владимир Рыжков. Приход ЧВС во фракцию был гарантией того, что он не откажется от движения, которое станет главной опорой экс-премьера.

ЧВС должен был идти от Ямало-Ненецкого округа – вотчины Газпрома. Здесь ему фактически освободили место – депутата от округа назначили председателем Госкомитета по делам Севера. Таким образом, на Ямале появилась депутатская вакансия.

Избирательная кампания проводилась с таким размахом, как будто выбирали президента. Правда, сам ЧВС за два месяца кампании только дважды побывал на Ямале. Когда же ЧВС назначили и. о. премьера, в его штабе говорили, что «мы снимем кандидатуру через несколько часов после того, как Дума утвердит его премьером».

Предвыборная кампания ЧВС на Ямале продолжалась и после того, как Дума проголосовала за Примакова. Однако работа шла уже по инерции. В окружении ЧВС ожесточенно заспорили о целесообразности избрания в Думу. Противником участия в довыборах и в принципе сближения ЧВС с НДР было его аппаратное окружение. Оно настаивало на необходимости создания вокруг ЧВС широкой коалиции, в которой НДР был бы не основой, а лишь одной из составляющих.

Однако спустя полгода расклад сил кардинально изменился. «Степаныч не мог идти на председателя фракции после того, что с ним сделали в Думе, когда отказывались утверждать на пост премьера, – рассказывал сотрудник предвыборного штаба ЧВС. – Общение с большинством депутатов, травивших его две недели подряд, стало бы для него настоящим мучением». Его команда ясно ощущала: «Степаныч подавлен, неадекватен и нуждается в тайм-ауте».

Этот тайм-аут повлек тяжелые политические последствия. Хотя сразу после отказа от участия в довыборах экс-премьер заявил о готовности участвовать в парламентских выборах 1999 года и президентских 2000-го, отказ от поста лидера крупной фракции в пользу непонятного статуса «кандидата в президенты» был воспринят большинством так, будто ЧВС намеревается отойти от дел.

ЧВС растерялся. Его втянули в игру, в которую он не умел и не особо хотел играть. Это было не его. А газпромовский уровень, планка задач, ограниченных энергетикой, были экс-премьеру уже малоинтересны. Он, наверное, ощущал себя как крупная рыба, загнанная на мелководье.

Окончательное решение не участвовать в довыборах в Думу ЧВС принял 21 сентября, накануне отлета в Салехард, где его ждали избиратели. Отказавшись от уже подготовленной победы, экс-премьер поссорился и с НДР, и с Газпромом, и с властями Ямало-Ненецкого округа. В НДР недовольны потому, что отход экс-премьера от дел окончательно убьет НДР. «Без Черномырдина и фракция, и движение развалятся, он был нашим единственным капиталом», – с горечью говорил высокопоставленный сотрудник исполкома НДР.

Впрочем, проблемы у НДР начались не в связи с отставкой ЧВС, а гораздо раньше – еще с президентских выборов. Тогдашний категорический отказ ЧВС от участия в президентских выборах показал, что НДР вовсе не самостоятельная сила. И о какой-либо политической субъектности не может быть и речи.

Нарусова тогда была права, заявив, что ЧВС тем самым решал не только собственную судьбу, но и судьбу всего блока. Увлечь членов «Нашего дома» благородной задачей «внести свою весомую лепту в президентский миллион подписей» (слова ЧВС) будет непросто. Создавшаяся ситуация давала ясный прогноз о дальнейшей судьбе движения: «Наш дом», начало строительства которого сопровождалось шумной пропагандистской кампанией, не является традиционной политической партией, а значит, долго не проживет.

Все-таки нельзя надеяться, что политтехнологический проект, придуманный в президентской администрации, пусть он и отвечает планам власти, заживет своей самостоятельной и полноценной жизнью.

По инерции движение «Наш дом – Россия», при всей своей слабости и зависимости от исполнительной власти, все-таки считалось серьезной силой, по крайней мере на парламентских выборах. Главным достоинством НДР была его преданность своему лидеру, который, впрочем, занимался делами организации от случая к случаю. Но до марта 1998 года невнимание ЧВС компенсировалось его статусом. Теперь у НДР никаких надежд на ЧВС нет.

Зверев:

«Он начал все это понимать – что ничего уже не получится – в сентябре 1998 года. После провала в Думе у него уже никаких иллюзий нет. Это была не то чтоб обида, а понимание – уже все. Я уже не часть этой большой игры. И ему надо было потом где-то как-то начинать новую жизнь…

И тут выясняется, что Рем Иваныч вовсе не Рем Иваныч. Что он ЧВС вообще не видит рядом с Газпромом. И для ЧВС это была еще более сложная история, чем все другое.

Его все кинули».

Газпром и Рем Вяхирев очень рассчитывали на то, что ЧВС окончательно уйдет в политику (но на не слишком высокий уровень) и тема возвращения в Газпром будет закрыта. Возобновление слухов о том, что ЧВС отдадут Газпром, лишило Вяхирева остатков лояльности к бывшему шефу. Он вовсе не жаждал возвращения ЧВС в компанию.

По значимости глава Газпрома был публичной политической фигурой первого ряда. Фигурой, которая в случае возвращения ЧВС теряла фактически всю свою значимость – тот, понятно, замкнул бы управленческую вертикаль на себя. Поэтому усиление ЧВС было совсем не в интересах Вяхирева, который на тот момент был масштабной и вполне самодостаточной политической величиной.

Сложилось устойчивое представление, что Газпром был полностью подконтролен ЧВС даже после его ухода из компании. На самом деле это очередной миф. Главой Газпрома был Вяхирев, у которого с ЧВС были сложные отношения. Встретились они в Оренбурге в 1973 году, а в 1985-м, когда ЧВС стал министром газовой промышленности, он сделал Вяхирева своим первым замом.

«Нормальный был мужик, соображал, только много партийности было в его сознании, на производстве вытряслась», – вспоминает с определенным высокомерием Вяхирев в статье «История “отца” “Газпрома”», опубликованной в «Форбс» 10 сентября 2012 года.

Люди, глубоко погруженные в систему взаимоотношений в Газпроме, утверждают, что поведение Вяхирева в значительной степени определялось синдромом Наполеона – его признаками психологи считают «деспотичность, нетерпимость, желание всеми управлять, гипертрофированную самоуверенность». Поэтому Вяхирев сильно ревновал к ЧВС, который у партнеров Газпрома, особенно в Германии, пользовался высочайшим авторитетом. Во всяком случае, уж здесь Вяхирева «отцом» Газпрома точно никто не считал.

И еще один важный момент: ЧВС досконально знал всю газпромовскую кухню, знал, как там все устроено, знал, как и где можно что-то обойти, – для него Газпром был полностью прозрачен. И это сильно связывало возможности маневра компании. То есть, с одной стороны, ЧВС во главе правительства был полезен – защищал Газпром. Но с другой – в значительной степени лишал руководство компании самостоятельности.

«Однажды Юрий Лужков выбивал у Черномырдина деньги для Москвы, – рассказывает бывший министр экономики Евгений Ясин. – Я кричал, что никаких льгот быть не может. Тогда Черномырдин взял трубку и позвонил Вяхиреву: “Рем Иванович, дай Лужкову квоту на экспорт газа”» (из той же статьи в «Форбс»).

Получить степень независимости, соответствующую месту главы газового монополиста, занимающего особое место в экономике России, Вяхиреву при ЧВС-премьере было, конечно, невозможно.

В связи с этим становится понятно, почему Газпром, при его влиянии и огромных лоббистских возможностях, отстранился, когда ЧВС в августе 1998-го нужна была поддержка депутатов при утверждении на пост главы правительства. Больше того, как утверждают осведомленные источники, тогда деньги из Газпрома чемоданами таскали в Думу, чтобы депутаты проголосовали против ЧВС.

Руководство Газпрома не хотело возвращения ЧВС в компанию. Но еще больше не хотело его возвращения в правительство.

При этом надо помнить, что Ельцин был готов серьезно расширить полномочия премьера.

«Мы очень уважаем Виктора Степановича и готовы ему помогать, однако возвращаться в РАО ему не надо, он перерос этот уровень», – сказал в интервью журналу «Коммерсантъ-Власть» еще в марте один из заместителей Вяхирева. Как справедливо заметил Зверев, «есть такая штука, которая называется “вес места”. Одно дело, в какой ты позиции находишься в одном месте, совсем другое, когда ты находишься в другой позиции в другом месте. Когда человек садится на какое-то кресло, когда ты сажаешь человека в какое-то кресло и думаешь: теперь это твой человек… И вдруг выясняется, что это не твой человек. Что у этого человека есть свой характер, свои интересы, свои возможности. У него такая же ситуация была с Вяхиревым. Тот же был его человек. Но когда человек занимает другую позицию, он начинает по-другому смотреть, у него появляются другие возможности, другие опасения, другой ритм и т. д. и т. п. И все. И в какой-то момент ты выясняешь, что с тобой не соединяются. И не потому, что он нехороший, просто у него много дел и с тобой поговорить просто за жизнь ему элементарно некогда. Когда ты приходишь решать какие-то свои вопросы… Один раз решишь, второй… А потом тебя в конце концов пошлют».

Так что зря ЧВС понадеялся на свой былой авторитет и влияние…

Наконец, власти Ямало-Ненецкого округа, и прежде всего его губернатор Юрий Неелов, рассчитывали на то, что в лице ЧВС они получат мощного лоббиста, который помимо всего прочего будет отстаивать интересы округа в борьбе с Тюменской областью.

Ссора с НДР, Газпромом и Ямало-Ненецким округом лишила ЧВС последних союзников, потому что за две недели пребывания в статусе и. о. премьера он поссорился с губернаторами и Думой, а также лишился авторитета «уверенного в себе и спокойного Степаныча». Выяснилось, что за Виктором Степановичем уже ничего не стоит.

Забегая вперед, закончу тему НДР.

После отставки многие предполагали, что бывший премьер теперь сосредоточит свое внимание на движении. Так, бывший руководитель фракции С. Беляев, хотя и скептически отозвался о НДР, заявил, что «если Виктор Степанович займется публичной политикой, то это будет удерживать НДР на плаву». 25 марта 1998 года совет движения провел заседание, на котором решалась его дальнейшая судьба. Некоторые его члены считали, что оно будет последним и ликвидационным. Однако ЧВС призвал движение к обретению самодостаточности и самостоятельности, а также к подготовке к будущим президентским и парламентским выборам. Три дня спустя он официально заявил о выдвижении своей кандидатуры на президентский пост. 25 апреля прошел V съезд НДР, на котором Черномырдин призвал к созданию широкой центристской коалиции и посредничеству между властью и обществом.

Во время летней поездки в Оренбургскую область, Уфу и Казань ЧВС впервые позволил себе легкую критику в адрес Ельцина, что было для него нехарактерно. Но это уже было мало кому интересно. Во время этого визита поведение региональных элит говорило о том, что они не готовы на деле поддержать ЧВС, так как он потерял былое политическое и экономическое влияние, что было крайне существенно в условиях разразившегося экономического кризиса.

Смена лиц в политике – стандартная практика. Сегодня одна партия у власти, завтра другая. Соответственно и политики – сегодня одни, завтра другие. Словом, рутинная процедура. Но это в ином мире, не у нас. У нас отставка политика – событие из ряда вон.

Раньше существовала такая формула – «верный сын партии и народа». То есть человек, который любит Родину как мать и желает ей только добра. Именно потому человек и занимает руководящую должность в партийном или хозяйственном аппарате. А вот если такого «сына» отправляют в отставку – это ЧП. Значит, он перестал соответствующим образом любить свою мать (Родину) и, значит, перестал желать ей только добра. Словом, перестал быть ей «сыном». Поступок, за который не может быть прощения. В новой демократической России такая формула – про сына – не в ходу. Тем не менее отставка в нашей политической культуре – это событие по-прежнему экстраординарное.

ЧВС не сформировал свою команду, свой клан, людей, которые были бы обязаны ему своим возвышением. Тех, кто что-то от него получил и был обязан. Депутаты фракции НДР разбежались по другим партиям. Губернаторы тоже. С осени 1998 года региональные отделения НДР и губернаторы – члены движения начали переходить в претендовавшие на место «партии власти» движение «Отечество», блоки «Голос России» и «Вся Россия».

ЧВС лишился опоры и в думской фракции, члены которой пытались оказать на него давление и заставить войти в предвыборную коалицию с Лужковым. На заседании фракции было решено, что ее лидер А. Шохин проведет переговоры с главой оргкомитета создаваемого движения «Отечество» Ю. Лужковым. Однако мэр заявил, что не видит нужды в союзе с имеющим серьезные проблемы движением.

Потом на переговоры с Лужковым отправился сам ЧВС. Однако все совместные политические проекты, выдвинутые ЧВС, Лужков отверг. Он не нуждался в поддержке ослабшего НДР, поэтому глава фракции Шохин попробовал обрести поддержку в администрации президента в связи с выборами, но и это не привело к ощутимому результату.

VI съезд НДР, проходивший в апреле 1999 года, избрал ЧВС председателем движения, его первыми заместителями – В. Рыжкова и губернатора Саратовской области Д. Аяцкова. За день до начала его работы В. Рыжков пообещал журналистам: «Завтра вы увидите новый НДР».

Накануне думских выборов 1999 года ЧВС и Рыжков вели переговоры с движениями «Правое дело» и «Новая сила», а также с блоком «Голос России» о создании «широкой коалиции правых сил». Однако ЧВС назвал достигнутую договоренность всего лишь декларацией о намерениях.

После провала этих переговоров VII съезд НДР (28 августа 1999 года) принял решение идти на выборы самостоятельно. В первую четверку его списка, кроме ЧВС, Рыжкова и Аяцкова, вошел лидер движения «Вперед, Россия!» Б. Г. Федоров, накануне объявивший о своем выходе из коалиции «Правое дело».

Лето 1999 года показало, что организация, вопреки данным на VІ съезде обещаниям «показать новый НДР», потеряла время впустую.

Шабдурасулов: «В сентябре неоднократно встречались с Виктором Степановичем. Я ему трижды говорил и убеждал: не надо вам с НДР идти на выборы самостоятельно. Примыкайте к “Единству”, которое мы сейчас создаем. Оно пестрое, но примыкайте. И вы получите, и мы что-то получим. Это правильнее. Я убедить не смог. Его убедили коллеги по НДР. И они приняли решение идти отдельно. Аргумент: “у нас достаточно сил, чтобы выступать самостоятельно”».

Предвыборная кампания. 1999

[Музей Черномырдина]

Правда, какое-то время ЧВС колебался. 25 сентября на пресс-конференции он заявил, что он сам и возглавляемое им движение готовы принять участие в формировании избирательного блока «Единство». Однако лидеры НДР (прежде всего Рыжков), которые связывали с партией свое политическое будущее, выдвинули ряд условий.

Среди них были такие, как сохранение самостоятельности движения, его символики и идеологии, большей части списков, использование в наименовании блока аббревиатуры «НДР» и предоставление Рыжкову второго места в федеральном списке. А кроме того, финансирование и государственные должности в будущем. Понятно, что НДР был не в том положении, чтобы ставить условия, да еще такие. Так что переговоры о создании блока «НДР – “Единство”» закончились провалом. В итоге на выборах в Государственную думу 3-го созыва 19 декабря 1999 года НДР по спискам набрал 1,19 % голосов избирателей. Семь кандидатов все же прошли по одномандатным округам, включая ЧВС и Рыжкова. Правда, в думе большинство из них присоединилось к «Единству» (вскоре Рыжков был исключен за нарушение фракционной дисциплины, а ЧВС сложил депутатский мандат после назначения послом РФ на Украине). Такой результат означал политическую смерть движения.

Агитационная листовка Всероссийского общественно-политического движения «Наш дом – Россия» к выборам в Государственную думу РФ в декабре 1999 года. Здесь В. С. Черномырдин странным образом похож на пополневшего Горбачева. Возможно, неудачи в политике накладывают определенный отпечаток… 1999

[Музей Черномырдина]

После этого региональные отделения НДР фактически бездействовали вплоть до официальной отмены регистрации движения в мае 2006 года (НДР ликвидирован по решению суда от 23 октября 2006 года).

Образовавшийся в биографии ЧВС невнятный промежуток, связанный с партработой и разного рода телодвижениями по выборам в Государственную Думу, скоро закончился, и отставленный от реальной работы бывший премьер получил новое важное назначение.

В марте в центре Европы на Балканах начались военные действия. Косово превратилось в пороховую бочку еще к 1996 году. До распада Югославии в ее состав входили шесть социалистических республик и два автономных края. В конце 80-х годов в республиках Югославии усилились националистические настроения. Сначала отделилась Словения, потом Македония. Выход остальных республик сопровождался кровопролитными конфликтами. За время всех югославских войн погибло, по разным оценкам, от 130 до 250 тысяч человек. Все их участники совершали военные преступления, занимались этническими чистками, массовыми изнасилованиями, создавали концлагеря.

Косово, автономный сербский регион Югославии, считалось самым отсталым в стране. Экономика здесь не развивалась, зато процветали торговля оружием и наркорынок, связанные с поставками с Ближнего Востока. А за счет миграции из Албании и высокой рождаемости количество мусульман стало превышать число сербов. В конечном итоге косовские албанцы, которых здесь стало большинство, объявили, что хотят отделиться от Югославии в самостоятельную республику.

В феврале 1998 года Армия освобождения Косово (АОК) начала вооруженную борьбу за независимость края. Как со стороны косовских албанцев, так и со стороны армии и полиции Югославии начались полномасштабный террор и этнические чистки.

Решение о начале воздушной операции под кодовым названием «Союзная сила» было принято после года с лишним боев в Косово и нескольких неудачных попыток ООН и Контактной группы, членом которой была и Россия, найти мирное дипломатическое решение этого кризиса. 24 марта 1999 года авиация США и НАТО приступила к бомбардировкам Югославии.

Еще 22 марта помощник вице-президента США предупредил Примакова, что его «визит будет проходить на фоне очень быстро развивающейся ситуации вокруг Косово». Однако Примаков все же решил лететь на переговоры. Он надеялся, что его визит сможет предотвратить агрессию.

24 марта, когда его самолет находился над островом Ньюфаундленд, на борту раздался звонок: вице-президент США Альберт Гор сообщил о решении начать боевые действия. Евгений Максимович так описал их разговор и свое последующее решение: «Вице-президент Гор на прямо поставленный мною вопрос не мог дать гарантии, что удар не будет осуществлен хотя бы во время моего пребывания в США. Вызвав командира корабля, я сказал: возвращаемся» («разворот Примакова» стал нарицательным дипломатическим термином).

Тарасов: «Было уже известно, что они собираются бомбить. Примаков туда поэтому и поехал. Ожидалось, что, если Примаков полетит, они не будут бомбить. Но Гор позвонил тогда Примакову, что бомбить все-таки будут. Примаков и развернулся. Но это было согласовано с президентом еще накануне вылета».

Это подтверждает и Алексей Дьяченко, написавший в своей книге «От Ельцина до Путина. И обратно», что этот разворот произошел по прямому указанию Ельцина: «Те, кто внутри Кремля, отлично понимают, что без ведома первого лица такие вещи не делаются… Сфера международных отношений, тем более отношения с США, – это исключительно президентская сфера. Вторгаться туда без разрешения – такого дипломат Примаков себе бы никогда не позволил».

Автор также поясняет, что Ельцин не взял на себя публичную ответственность за разворот самолета, так как у него были многолетние хорошие отношения с тогдашним президентом Биллом Клинтоном и публично их портить Ельцин не хотел. «Да и вообще, правильно было в той ситуации сыграть в “двух следователей” (злого и доброго)».

После примаковского «разворота над Атлантикой» страну захлестнули патриотические настроения. Раздавались призывы оказать военную поддержку Югославии. Однако Ельцин заявил, что никаких силовых мер Россия применять не будет. Глава администрации Александр Волошин на закрытой встрече с журналистами признал, что МИД «слишком заигрался с Милошевичем» и что это идет в ущерб национальным интересам.

И что дальше? Понятно, что после такого дипломатического демарша Примаков не мог стать главным лицом России в урегулировании кризиса вокруг Югославии. Министр иностранных дел Игорь Иванов не обладал соответствующим весом и авторитетом, чтобы стать переговорщиком со стороны России. 28 марта в Белград с миротворческой миссией прибыли Борис Немцов, Егор Гайдар и Борис Федоров. Но они не смогли стать участниками сколько-нибудь значимых переговоров и возвратились ни с чем.

12 апреля парламент Союзной Республики Югославии проголосовал за присоединение республики к союзу России и Белоруссии и выпустил постановление «О присоединении Союзной Республики Югославии к Союзу Беларуси и России». Российский парламент на экстренном заседании с радостью поддержал своих сербских коллег, порекомендовав президенту и правительству незамедлительно начать подготовку к этому процессу.

Накал обсуждения этого союза в Думе зашкаливал.

«Это славянская солидарность, о которой мечтали все славянские народы, – возглашал тогда Жириновский. – Это православная солидарность, ибо все три государства православные – Россия, Беларусь, Югославия… И теперь мы будем иметь, если все пойдет положительно, границы от Адриатики до Камчатки».

Фактически России предлагалось вступить в войну с Североатлантическим альянсом на стороне сербов. Вовсе не принимая во внимание эту угрозу, Дума проголосовала за рекомендации немедленно направить на территорию Югославии военных советников и снаряжение (что нарушало введенное ООН эмбарго на поставку оружия в Югославию).

Но Ельцин отказался даже рассматривать подобную возможность.

14 апреля Черномырдин был назначен спецпредставителем президента России по югославскому урегулированию.

Далеко не все поддержали назначение ЧВС главным переговорщиком по Югославии – говорили про отсутствие у него «дипломатического опыта». На что ЧВС ответил: «Должность премьер-министра РФ, которую я занимал больше пяти лет, подразумевает… наличие высшей дипломатической квалификации. В распорядке дня премьера… каждый день есть встречи, сложные, очень сложные переговоры с первыми лицами государств, что само по себе требует дипломатического умения, прочных знаний и понимания как позиции России, так и позиций страны, с которой ведутся переговоры».

ЧВС подтвердил, что с просьбой назначить именно его Ельцину специально звонил Билл Клинтон. Американцы, пишет он, нуждались в посредничестве России, и «лично Билл Клинтон вышел на Бориса Николаевича Ельцина с такой просьбой». ЧВС перечисляет принципы, которых он, по указанию президента, должен был придерживаться в переговорном процессе: осуждать агрессию, соблюдать Устав ООН и международное право, добиваться территориальной целостности Югославии, широкой автономии для Косово.

Ельцин вспоминает: «Было сильное давление со стороны профессионалов-мидовцев, которые считали, что для такого рода переговоров необходим дипломат со стажем, высокого ранга, может быть, замминистра иностранных дел. Другие, напротив, говорили, что в связи с обострением отношений с Западом возглавить российскую миссию должен известный политик, которого там уважают. Например, активно советовали назначить Гайдара… После долгих размышлений я остановил свой выбор на Черномырдине… У Черномырдина был огромный вес и авторитет как в Югославии, так и на Западе, в глазах американской политической элиты. Это уникальное сочетание давало ему возможность строить переговорную линию свободно, ориентируясь только на конечный результат: скорейшее прекращение военных действий».

Хотя ЧВС уже не являлся официальным лицом, он все равно поднимал статус переговоров фактически на уровень первых лиц государства. Кроме того, у него было принципиальное отличие от кадровых дипломатов – уверенность в своем праве в рамках поставленных перед ним задач проявлять самостоятельность.

Что же касается Примакова, то своей жесткой позицией он закрывал дорогу конструктивным переговорам. В своем интервью интернет-изданию «Правда. Ру» (25 марта 1999 года) он заявил:

«Это удар по стране, которая – кому-то нравится, как она решает свою внутреннюю проблему, кому-то не нравится, но она – решает свою внутреннюю проблему. [Распад СФРЮ был оплачен большой кровью, счет жертв вооруженных конфликтов в центре Европы, где все участники творили ужасные злодеяния, шел на сотни тысяч человек. Не уверен, что это было возможно считать чисто “внутренним делом” страны. – А. В.] Можно и нужно вести переговоры, можно осуждать, применять любые санкции, – но все с ведома, во-первых, Организации Объединенных Наций, с ведома Совета Безопасности. А если НАТО берет на себя смелость осуществлять любые операции, которые выходят за рамки тех целей, ради которых была, казалось бы, создана эта организация, наносит удар против страны, по стране, которая решает какую-то свою внутреннюю задачу, только потому, что не нравится, как она ее решает, – это удар по здравому смыслу. Это удар по всему мироустройству. И это нужно немедленно прекратить и вернуть ситуацию в русло политического урегулирования».

«ЧВС был не согласен с “разворотом над Атлантикой”: “Зачем развернулся? – говорил он. – Надо было прилететь, собрать пресс-конференцию, высказаться – там, на месте. А потом сказать – а вот теперь улетаю. Вдруг как-то сработало бы? Возможно, после конференции президент США захотел бы встретиться. Потерянная возможность”», – вспоминает Масленников.

Еще в самом начале бомбардировок НАТО ЧВС заявил о готовности к «любой посреднической деятельности»: «Надо глубоко вникать в проблему, думать, советоваться, ориентируясь на интересы России и ее народа. Единственным средством для достижения мира на Балканах и утихомиривания натовских генералов является переговорный процесс. Пусть утомительный, трудный, противоречивый, а не такие меры, как разного рода санкции, снабжение противоборствующих сторон оружием, направление добровольцев или тем более военное вмешательство со стороны вооруженных сил России. Переговоры, и только переговоры! Нужно набраться терпенья, зажать в кулак нервы. Правда, стискивать зубы не надо – надо разговаривать. Да и показывать их не стоит…»

Первым делом ЧВС собирался в США на встречу с вице-президентом Гором – в необходимости начать переговоры надо было убедить «американцев, в том числе руководство Демократической партии США, которая готовится к президентским выборам 2000 года».

«В Брюсселе, – заявил ЧВС, – кажется, поняли, что это не югославский кризис, а общеевропейский. И без России сами страны НАТО из него не смогут выйти… Мы… всегда считали, что такие проблемы надо решать не войной, а переговорами. Я готов говорить с кем угодно и где угодно, лишь бы остановить кровь».

ЧВС познакомился с Милошевичем на подписании Дейтонских соглашений. Тогда он заменял Ельцина, который не смог прибыть на официальную церемонию подписания.

«Наше первое официальное знакомство состоялось в американском городе Дейтоне во время подписания заключительного акта по прекращению огня в Боснии и Герцеговине. Милошевич подошел тогда ко мне, спросил, говорю ли я по-английски. Я ответил, что нет, и спросил через переводчика:

– Может быть, поговорим по-русски?

– Я не знаю русского, – был ответ.

Он слукавил. Русский он знал, но не сказал об этом прямо. Почему? Дипломатический ход? Или нежелание проявить свою заинтересованность в России и русских при американцах? На банкете он общался в основном с американской делегацией…

С Милошевичем мы общались через переводчика о российской гуманитарной помощи Югославии. Конечно, в 1995 году Москва не могла оказать помощь в масштабах, какие запрашивал Белград. И тем не менее помощь шла. Россия поставляла в Югославию жизненно важные товары, природный газ, другие виды топлива. А что Милошевич? В кулуарах он выразился так:

– Вы называете российской помощью немного радиоактивного мяса, которое нам пришлось закопать, и плюшки производства 1969 года?

Его несправедливое замечание меня задело. И холодок, какой я почувствовал при первой нашей встрече, усилился».

Ельцин был уверен, что ЧВС добьется успеха: «он знает Милошевича» и «может разговаривать с Милошевичем как никто другой». «Черномырдин, – вспоминает далее президент, – рассказывал мне, что в самые тупиковые моменты переговоров спрашивал Милошевича напрямую: неужели ты считаешь, что сможешь выиграть войну?

Милошевич отвечал: нет, но мы и не проиграем. Нас 400 лет не могли покорить. Пусть сейчас попробуют. Пусть только попробуют сунуться! Наземная операция обязательно провалится.

У Милошевича были свои причины для уверенности в провале наземной операции НАТО. Югославская армия, обстрелянная и боеспособная, была готова воевать. Югославский народ был готов сплотиться вокруг Милошевича. Больше того, Милошевич порой прямо просил Черномырдина вести переговоры таким образом, чтобы наземная операция началась как можно быстрее!

Примерно через месяц позиция Милошевича изменилась – он уже не хотел эскалации конфликта, просил остановить войну. “Но побежденным все равно быть не могу!” – заявлял он Черномырдину… Главной целью этой работы Черномырдина было склонить, заставить Милошевича вести с Западом мирные переговоры… давая ему понять, что военной поддержки от России не будет, а ресурсы политической поддержки уже исчерпаны».

Тарасов:

«Перед поездкой в Югославию (24 апреля) ЧВС посчитал необходимым заручиться поддержкой глав бывших республик Союза. В Казахстане Назарбаев обещал переговорить с главами всех среднеазиатских республик. Потом были визиты в Тбилиси и Баку. На следующий день полетели в Белград.

А ситуация там такая: американцы бомбят, а жертв нет. Не могут найти войска. Сколько ни бомбят, на следующий день все то же самое. А когда прилетели в Белград, смотрю – самолеты стоят из фанеры. Просто муляжи в натуральную величину. Бомбите их на здоровье!..»

Переговоры проходили в резиденции Милошевича и продолжались более восьми часов.

Суть российского подхода ЧВС сформулировал так: «Должны быть компромиссы и со стороны НАТО, и со стороны Белграда», – цитирует его слова «Коммерсантъ» (23 апреля 1999 года).

Но Милошевич твердо стоял на своем: иностранных солдат в Косово не будет никогда. Однако Москва исходила из того, что «без воинских контингентов невозможны ни реализация соглашения, ни нормальное сосуществование сербов и албанцев в Косово» (там же). Ни на что иное Запад не согласился бы.

В ходе переговоров Милошевич свою позицию смягчил. Однако для лидеров стран НАТО этих уступок было недостаточно. Да, тот согласился на «международное военное присутствие в Косово под эгидой ООН» – на формирование контингента из войск стран, не входящих в НАТО (страны СНГ с более-менее прозападной ориентацией, Польша и Чехия) или не участвовавших в военной акции против Югославии, а также России. А кроме того, дал согласие на «частичный» вывод сербских войск и полиции из Косово. Но НАТО настаивала на главной роли в определении состава контингента.

Миссия ЧВС осложнялась тем, что Милошевич вел свою игру. Учитывая антинатовские, антизападные настроения в России, тот строил свои расчеты на возможности военного вмешательства Москвы в югославский конфликт. Ельцин ведь сказал: «Сербов мы в обиду не дадим». И чем ожесточенней будут вестись боевые действия, тем больше шансов на то, что Россия придет сербам на помощь со всей своей военной мощью.

Тарасов: «Было два важнейших этапа в этих переговорах: первый – ввести переговорный процесс в международное правовое поле, второй – прекратить бомбардировки Югославии, сделать это обязательным условием для начала переговоров. Для нас было принципиально важно, чтобы такая формулировка появилась в резолюции Совета Безопасности. Когда американцы признали роль ООН в переговорном процессе, когда мы, опираясь на решение Совета Безопасности ООН, начали нажимать – давайте, мол, останавливайте бомбардировки – и за стол переговоров, Штатам отступать стало некуда! И греки уже заявили о своих сомнениях в целесообразности бомбардировок, и сами немцы заколебались, а в Италии чуть ли не семьдесят процентов населения на улицы вышло с демонстрациями протеста… Ведь в Европе практически гуманитарная катастрофа! Сотни тысяч беженцев! Куда дальше?»

Уже в ходе первой встречи с югославским президентом ЧВС добился от Милошевича самого главного – согласия на ввод международного военного контингента в Косово. «Имея такую карту, ЧВС мог успешно нажимать на западных собеседников, подталкивая их к разумным компромиссам. И он это сделал. После беседы с ЧВС Клинтон впервые заговорил о возможном прекращении бомбардировок Югославии», – указывают авторы книги «Как Черномырдин спасал Россию».

Обсуждение проблемы вокруг Югославии с Президентом Франции Жаком Шираком во время его визита в Москву. Обсуждение проблемы вокруг Югославии. 13 мая 1999

[Музей Черномырдина]

30 апреля ЧВС снова отправился в Белград. Он вез Милошевичу согласованный с Западом план урегулирования. По сути, тот не сильно изменился. Белград должен дать согласие на ввод в Косово международного воинского контингента под эгидой ООН в составе российских миротворцев, представителей нейтральных стран, а также тех стран НАТО, которые не слишком активно участвуют в нынешней операции против Югославии.

Дипломатия ЧВС принесла реальные результаты: первый заместитель госсекретаря США Строуб Тэлботт заявил: «Мы очень хорошо понимаем друг друга, мы очень откровенно, серьезно и конструктивно работаем друг с другом». «Совпадение или близость позиций по целому ряду вопросов» между Москвой и Вашингтоном подтвердил и глава российского МИД Игорь Иванов, также встретившийся с Тэлботтом. Ничего подобного Россия и США не говорили друг другу с начала натовских бомбардировок Югославии.

Переговоры с первым заместителем госсекретаря США Строубом Тэлботтом. 13 мая 1999

[Музей Черномырдина]

Однако трудный ход переговоров в очередной раз убедил Запад, что, пока сербские военные не уйдут из Косово и туда не будет введен миротворческий контингент, кровопролитие в регионе не прекратится. Поэтому Милошевичу и были поставлены жесткие условия – сначала вывод войск, а после этого прекращение бомбежек.

ЧВС честно сказал сербам: Россия воевать за интересы Белграда не будет – и объяснил сербскому лидеру, какие уступки от него требуются. Это побудило Белград пересмотреть свою позицию и начать искать компромисс.

Благодарность Президента Российской Федерации В. С. Черномырдину за большой личный вклад в политическое урегулирование конфликта между Союзной Республикой Югославией и НАТО. 30 июля 1999

[Музей Черномырдина]

В конце мая Россия прочно закрепила за собой одну из главных ролей в разрешении косовского кризиса. В результате многочасовых переговоров определилась «тройка» в составе ЧВС, Тэлботта и представителя Евросоюза, финского президента Мартти Ахтисаари. Последний был включен по предложению ЧВС – по понятным причинам он не мог «принимать капитуляцию» от Милошевича. И не хотел допустить, чтобы ее принимал американский представитель. Именно на них была возложена задача остановить войну…

1–2 июня в Бонне ЧВС, Ахтисаари и Тэлботт договорились, что в Косово будет два международных присутствия – российское и НАТО. 2–3 июня в Белграде состоялись переговоры ЧВС и Ахтисаари с Милошевичем. Власти Югославии согласились с планом мирного урегулирования, принятым в Бонне. После 72 дней бомбардировок Белград пошел на более тяжелые условия, чем те, которые отверг накануне войны.

Ельцин: «От американцев Черномырдин добивался передачи политического механизма урегулирования кризиса в руки ООН и вывода НАТО за рамки политической составляющей переговоров. Милошевич не мог принять капитуляцию ни от России, ни от НАТО… Восемь условий капитуляции, согласованных с Милошевичем, хотя и в измененном виде, попали в резолюцию ООН… Черномырдин сделал все, что мог. Война была остановлена».

Этот документ был принят Скупщиной (югославским парламентом) без единой поправки.

* * *

Тем временем российские военные развили наступление на соглашение между Белградом и НАТО. Их поддержал МИД, заявив об излишней жесткости согласованного ЧВС вместе с ЕС и НАТО плана по Косово.

«Надо бывать в Югославии и видеть, что там происходит, – заявил в ответ на эту критику ЧВС. – Люди на пределе – без воды, без света, без электроэнергии. Прекращение войны реально, если у себя не натворим чего-то. Тогда все будет поставлено под вопрос. Это недопустимо. Это будет преступно».

Тут обозначилось принципиальное расхождение ЧВС со многими его коллегами. Они считали, что, выполняя поручение президента, на переговорах необходимо было прежде всего отстаивать геополитические интересы России на Балканах.

Югославия. После бомбежек. Июнь 1999

[Из открытых источников]

Также, со ссылкой на российские военные источники, была запущена информация, что Милошевич и ЧВС якобы договорились о введении в Косово контингента, состоящего только из военнослужащих РФ, стран СНГ и нейтральных государств. Чтобы потом, когда будет обнародован настоящий план, заявить, что ЧВС «сдал» российские интересы.

Причиной этой «сдачи» генерал Леонид Ивашов[16] считал обещание президента Билла Клинтона и его соратника по партии Альберта Гора ЧВС поддержки (якобы еще во время своего пребывания в Америке ЧВС договорился с Гором, что они будут выдвигаться в президенты: Гор – в США, а ЧВС – в России). Похоже, в ход снова пошла та старая «секретка» СВР о встрече ЧВС с Гором, положенная на стол Ельцина незадолго до отставки премьера.

Дума на все это отреагировала традиционно: деятельность экс-премьера на Балканах была объявлена «противоречащей национальным интересам России», ЧВС предал Россию, сдал Милошевича. Зюганов «спел ту же песню», назвав ЧВС не спецпредставителем, а «спецразрушителем»: «Черномырдин, не внеся ни единого сколько-нибудь серьезного и конкретного предложения по прекращению войны против Югославии, ездит по миру, чтобы оправдать международный разбой в отношении этой страны». На ЧВС была возложена ответственность за ухудшение «геостратегического положения России» и создание «серьезнейшей угрозы» ее национальной безопасности.

Близкий к ЧВС человек рассказывал: «Возвращаясь из Белграда после решающих переговоров и принятия Милошевичем плана, мы прямо в самолете провели “разбор полетов”. Черномырдин еще раз напомнил всем четыре директивы президента: прекращение бомбардировок, целостность Югославии, широкая автономия Косово и главенство ООН в косовской операции. И спросил, отвечают ли они достигнутым договоренностям. Все члены делегации, включая генерала Ивашова, согласились, что директивы президента выполнены. Тогда же и было решено, что пресс-конференцию в аэропорту проведут вместе Черномырдин и Ивашов – чтобы устранить все кривотолки о расколе в делегации. Каково же было наше удивление, когда Ивашов перед телекамерами вдруг стал критиковать план».

У военных был свой взгляд на ситуацию. Своя военная логика и мышление. Если мы приняли позицию НАТО, значит, Россия проиграла. В военном деле нет компромиссов. Там если не победа, то поражение.

* * *

10 июня было объявлено о приостановке бомбардировок Югославии. «Решающий вклад в разрешение косовского кризиса внесла Россия», – отметил Тэлботт. Россия настояла на том, чтобы резолюция Совета Безопасности ООН, которая подводит черту под югославской войной, была принята после прекращения натовских бомбардировок. И, уже вооруженные мандатом ООН, в Косово должны войти первые части НАТО.

Вскоре после югославских событий Тэлботт написал книгу «Билл и Борис», где много внимания уделил конфликту в Югославии. Американцы понимали, но не хотели признавать: мало того, что ЧВС урегулировал конфликт, он еще и позволил всем участникам сохранить лицо. Бомбить Югославию до бесконечности невозможно, наземная операция исключена – чревата множеством жертв с обеих сторон. Американцы и НАТО добились того, чего хотели, – ввели миротворческий контингент в Косово, чтобы разъединить сербов и косоваров, чтобы перестала литься кровь. Россия убедила Милошевича, что наша страна не пошлет туда войска и оружие, поэтому дальнейшее продолжение конфликта бессмысленно. А главное, было отвергнуто требование американцев о разоружении югославской армии. На такое унижение Милошевич никогда бы не согласился, и его бы поддержал весь народ.

Резолюция Совета Безопасности ООН 1244 прекратила военную операцию НАТО, подтвердила сербский суверенитет над Косово и Метохией. Капитуляция перестала быть унизительной. Вместе с тем она не смогла помешать росту сепаратизма косовских албанцев и признанию независимости Косово со стороны всех стран-членов НАТО.

В интервью телеканалу «Россия-1», подготовившему документальный фильм к 75-летию Черномырдина, министра иностранных дел Сергея Лаврова попросили дать оценку деятельности спецпредставителя президента.

Министр заявил: «Итог получился таким, каким он зафиксирован в резолюции 1244 СБ ООН, которую на протяжении всех этих лет сербы рассматривают как “Библию” и постоянно на нее ссылаются. Так что можно по-разному относиться к тем компромиссам, на которые должен идти любой переговорщик, но результат работы, которую проделал Виктор Степанович Черномырдин по югославскому кризису, заслуживает высочайшей оценки».

Рукопись мемуаров В. С. Черномырдина «Вызов» с его правкой. 2000-е

[Архив Е. В. Белоглазова]

Во всяком случае, Россия показала всему миру, что продолжает оставаться ведущим мировым игроком, способным эффективно содействовать разрешению конфликтных ситуаций в разных точках мира и, по крайней мере на Балканах, без нее ничего не может быть решено.

Свою миссию ЧВС закончил. Однако последнюю точку в этой истории поставил не ЧВС. И это «послесловие» помогает лучше понять значение его участия в разрешении югославского кризиса.

Бомбардировки были прекращены, но переговоры в Москве продолжались. Тэлботт совещался с ЧВС, а военная делегация США – с делегацией Минобороны. Как вспоминает американский представитель, «Виктор Черномырдин выглядел одиноко; большинство официальных лиц, сидевших с его стороны на переговорах, либо выступили против него, либо нырнули в укрытие… Идиоты, – сказал Черномырдин. – Если бы вышло по-ихнему, мы бы еще воевали. Мы совершили нечто очень трудное и очень опасное, но избежали гораздо, гораздо худшего».

Перед ним стоял нелегкий выбор. Возможно, как считают его оппоненты, ЧВС мог бы более жестко отстаивать интересы России на Балканах. Но он туда был отправлен прежде всего для того, чтобы остановить кровопролитие – ежедневные бомбежки Югославии, которые уносили человеческие жизни, разрушали инфраструктуру страны. И эту задачу он решил.

Соглашение, подписанное сторонами, предусматривало немедленное прекращение «насилия и репрессий» в Косово; вывод оттуда военных, полиции и военизированных подразделений Югославии; размещение там под эгидой ООН миротворческих контингентов; автономию Косово в составе Союзной Республики Югославии; безопасное и свободное возвращение всех беженцев и перемещенных лиц; политический процесс, который должен был обеспечить значительную автономию для Косово, суверенитет и территориальную целостность СРЮ и других государств региона; разоружение Армии освобождения Косово (АОК) и др.

«На первый взгляд, – пишет Ивашов, – это был вполне добротный документ… Однако… полный вывод из Косово югославской армии и сил безопасности будет означать утверждение в регионе либо сепаратистов из АОК, либо натовских войск, либо вообще союз между ними против югославов. В любом случае для Белграда это оборачивалось политическим проигрышем, сулившим дезинтеграцию и распад единого государства, поскольку он не только терял контроль над своей территорией, но и отстранялся от участия в стабилизации обстановки».

Поэтому военные пытались добиться, чтобы российские войска в составе миротворческого контингента не были подчинены объединенному (то есть натовскому) командованию.

Что, конечно, было абсолютно нереально. Сформировать в Косово сектор, где командуют, не подчиняясь решениям НАТО, российские военные, видящие в сербах обиженных союзников, значило серьезно осложнить ситуацию в регионе и затянуть урегулирование конфликта.

Недовольные соглашением российские военные не хотели отказываться от намерений «утереть нос» натовским генералам и в их лице всему Западу.

«Я долго сомневался, – писал Ельцин в своих воспоминаниях. – Слишком опасно. Да и зачем теперь демонстрировать смелость, махать кулаками после драки? И все-таки в обстановке тотального неприятия нашей позиции европейским общественным мнением я решил, что Россия обязана сделать завершающий жест.

Пусть даже и не имеющий никакого военного значения.

Дело было не в конкретных дипломатических победах или поражениях. Дело было в том, что мы выиграли главное – Россия не дала себя победить в моральном плане. Не дала расколоть себя. Не дала втянуть в войну.

Этот жест моральной победы и был продемонстрирован всей Европе, всему миру под носом огромной военной группировки НАТО».

Военные убедили президента, что за Россией в этой истории должно быть последнее слово. Что она должна поставить красивую точку. Ею должна стать молниеносная передислокации 200 десантников из Боснии в Косово и упреждающее занятие аэродрома Слатина в столице края Приштине. В дальнейшем здесь должны были приземлиться российские военно-транспортные Ил-76 с несколькими тысячами десантников. Ельцин план одобрил, расценив его как «правильный и сильный ход».

11 июня колонна российских десантников с эмблемами KFOR (солдаты нарисовали их ночью перед выходом) из района постоянной дислокации российской миротворческой бригады двинулась к югославской границе. И 12 июня, пройдя через Приштину, где их встретил многотысячный митинг сербов с песнями и музыкой, прибыла на авиабазу «Слатина».

Высокопоставленный чиновник Генштаба заявил: «Именно благодаря твердой позиции и практическим шагам, предпринятым Генштабом, в Косово сложилась новая обстановка, с которой вынуждены теперь считаться в НАТО. В Приштину мы пришли первыми, как когда-то в Берлин» (?!), – цитируют его авторы книги «Как Черномырдин спасал Россию».

Но оказалось, что военные не учли реалии международного права: разрешение на пролет самолетов с десантниками в Боснию был, но только для их плановой ротации. В Софии и Будапеште заявили, что ситуация принципиально изменилась и пролет российских самолетов без разрешения в Болгарии (и Венгрии тоже) будет расценен как вторжение в воздушное пространство страны…

В результате двести десантников, прибывших в Приштину, оказались там в полной изоляции. Они обороняли взлетную полосу непонятно от кого и непонятно для чего.

Разрабатывая план «Броска на Приштину», не исключали военного конфликта с войсками НАТО.

Как вспоминает Ивашов: «И. С. Иванова больше всего страшила перспектива возможного боестолкновения с натовцами. Он настаивал: батальон вводить нельзя, давайте его вернем, задержим, посмотрим, как будет развиваться обстановка… По вопросам и репликам И. Д. Сергеева я видел, что маршал тоже опасался неспровоцированного открытия огня против нашего контингента». Варианты вооруженного столкновения с натовцами прорабатывались. На крайний случай имелся, оказывается, и такой: провести «блицпереговоры о совместном с сербами противодействии угрозе нашим миротворцам… Они были готовы развернуть войска в южном направлении и войти в Косово… Армия СРЮ с удовольствием отомстила бы агрессорам и за жертвы, и за поруганную честь. Да еще в братском союзе с русскими».

К счастью, натовцы не намеревались обострять конфликт. «Я не собираюсь начинать третью мировую войну ради вас», – согласно журналу «Ньюсуик», сказал тогда британский генерал Джексон верховному главнокомандующему НАТО Уэсли Кларку. Запад вновь подтвердил прежние условия российского участия в операции: никакого отдельного сектора и подчинение общему командованию.

Марш-бросок российских десантников никак не повлиял и на положение сербов в крае. С точки зрения внешней политики эта акция не принесла Москве никаких дивидендов. Стала только внешне эффектным театральным жестом – не более того.

«Патриотам» удалось серьезно испортить имидж России в глазах Запада – там поняли, что Россия действительно в любой момент может пойти на непредсказуемые шаги…

ЧВС за миротворческие усилия на Балканах и деятельность в сфере внешней политики был выдвинут на соискание Нобелевской премии мира…

Для одних ЧВС на Балканах показал себя мудрым стратегом, не поддавшимся на манипуляции сербского лидера Милошевича и уберегшим Россию от заведомо проигрышной конфронтации с Западом. Для других ЧВС стал предателем нации, цинично обманувшим «братьев-сербов», типичным проводником капитулянтской политики перед Западом, – подытоживают миссию ЧВС по Югославии авторы книги «Как Черномырдин спасал Россию».

Российский воинский контингент просидел там почти 15 лет.

3 июня 2004 года на пресс-конференции после встречи с премьер-министром Сербии В. Путин подвел черту в этой истории: «Мы выводим оттуда (из Косово) воинский контингент не потому, что нам безразлично, что происходит в Косово, а потому, что присутствие там нашего контингента, который ничего не решает и ни на что не может повлиять, бессмысленно».

Работа в Думе была для ЧВС нелегким испытанием – приходилось контактировать с теми, кто заблокировал его возвращение в правительство. И еще одно: ЧВС привык работать совсем с другой интенсивностью.

ЧВС не мог сидеть сложа руки. В нелюбимой им Думе он начал создавать коалицию из энергетиков. Объединение «Энергия России» было создано для координации деятельности депутатских объединений, комитетов Госдумы и конструктивного взаимодействия с органами исполнительной власти по вопросам развития ТЭК. Однако масштаб работы был для ЧВС слишком мал.

Он рассказывал в одном из своих интервью:

«…Когда в самом начале века, был я тогда депутатом Думы, меня спросили:

– На сколько процентов задействован ваш потенциал как политика, как специалиста?

– Процентов на пятнадцать».

Через полтора года В. В. Путин нашел достойное применение знаниям и опыту ЧВС – предложил поехать послом на Украину.

Четыре премьера – четыре разных настроения и выражения лица. В. С. Черномырдин, С. В. Степашин, С. В. Кириенко, В. В. Путин. 1999

[Архив Е. В. Белоглазова]

Распоряжение Президента Российской Федерации «О специальном представителе Президента Российской Федерации по развитию торгово-экономических отношений с Украиной». 21 мая 2001

[АП РФ]

Указ Президента Российской Федерации «О назначении Черномырдина В. С. Чрезвычайным и Полномочным Послом Российской Федерации в Украине». 21 мая 2001

[АП РФ]

Вручение В. С. Черномырдиным верительных грамот Президенту Украины Л. Д. Кучме, г. Киев, 30 мая 2001

[Архив Е. В. Белоглазова]

Почему ЧВС? Особый характер отношений с Украиной очевидно требовал особого представительства России в соседней стране – не просто дипломатии, пусть и самого высокого уровня (предшественники ЧВС Юрий Дубинин и Иван Абоимов побывали даже заместителями министра иностранных дел). Не просто посла, но еще и спецпредставителя президента РФ по развитию торгово-экономических связей с Украиной. Страны были теснейшим образом экономически связаны, и задача ЧВС, досконально знавшего экономическую проблематику, была укреплять и расширять эти связи. Какой дипломат мог осилить такую работу? И потом, у него были самые тесные отношения с президентом Леонидом Даниловичем Кучмой. Тот знал ЧВС и как главу правительства, и как неформального хозяина Газпрома – компании, играющей ключевую роль в экономике Украины. И это позволяло ЧВС вести с президентом Украины диалог фактически на равных.

Назначение ЧВС послом нарушало общепринятую практику. Обычно это происходит через официальную переписку дипломатических ведомств: одна сторона выдвигает кандидатуру посла, а принимающая в соответствии с неспешной дипломатической традицией дает / не дает «агреман» – согласие на то, чтобы этот человек стал у них послом. А тут, когда ЧВС дал согласие, президент просто позвонил Кучме, и они тут же все и порешили.

Статус российского посла, считал ЧВС, – это особый статус. Любые мелочи должны ему соответствовать.

Прибыв в посольство, ЧВС сразу начал наводить порядок. Осматривая новое место работы, он дошел до гаража и удивился: «Что это вы ездите на таких тарантайках?» Автопарк посольства быстро поменяли: вместо старых раздолбанных машин его укомплектовали современными автомобилями немецкого производства. Те, кто приезжал в посольство, удивлялись количеству машин представительского класса. «Ауди-А8», «БМВ» 8-й серии, несколько «мерседесов», «Тойота-Лендкрузер» (на которой ЧВС ездил на охоту)… Виктор Степанович считал, что такая страна, как Россия, должна быть во всем представлена на Украине должным образом.

«У нас так уж повелось, – говорил Виктор Степанович, – что встречают по одежке. Да часто и провожают тоже по одежке».

Как объяснили Михаилу Зурабову, принявшему должность от ЧВС, МИД помнит все добро, которое ЧВС им сделал, и в этой связи они каждый год выписывают ему разрешение на приобретение еще одной машины представительского класса – как подарок. Как знак внимания.

Уровень, на котором была организована жизнь посла России на Украине, во многом определял позицию других посольств. Они «подтягивались» за российским послом…

«Компания “Мерседес” предложила мне сделать фейслифтинг, – рассказывает Зурабов, – поменять решетки, оптику, другие компоненты. И внешне автомобиль превратился в машину следующего поколения. Компания была очень благодарна, потому что с того момента, когда у меня появилась машина, как все думали, следующего поколения, все послы стали приобретать тоже такие же машины. Посол России ездит на таких автомобилях, а мы до сих пор!.. Как такое возможно, что Германия эксплуатирует машину, которой уже 8 лет!» Компания «Мерседес-Бенц» была довольна: вы задаете своего рода стандарт. И в этом смысле ЧВС действительно задавал стандарт.

Но, конечно, главной его задачей было расширение экономического сотрудничества. ЧВС считал, что отношения двух стран необходимо выстраивать на прочном фундаменте взаимной экономической выгоды. Тогда и во всем остальном будет легче добиться взаимопонимания.

Тем более что за спиной у ЧВС был Газпром. По отношению к Украине он выполнял не только чисто экономическую функцию, а был еще проводником политического влияния – одной из ключевых составляющих «мягкой силы».

До его приезда в Киев российско-украинские деловые связи в основном носили хаотичный характер. Кто с кем имел возможность, тот с тем и взаимодействовал, в основном на свой страх и риск.

Для России отношения с республиками бывшего Советского Союза никогда не являлись отношениями чистого бизнеса. Тем более с Украиной – с ее большим русскоязычным населением, тесными семейными и дружескими связями, языковыми и культурными переплетениями.

Как рассказывает Е. В. Белоглазов, работавший с ЧВС все годы, что он был послом, особое значение ЧВС придавал развитию межрегионального и особенно приграничного сотрудничества. На тот момент в него было включено около 20 российских регионов. Был сделан акцент на создании межправительственной подкомиссии в рамках «Программы межрегионального и приграничного сотрудничества двух стран на 2001–2007 годы» с целью скорректировать таможенные кодексы двух стран. Вскоре был введен упрощенный таможенный и пограничный режим на участке границы Харьков – Белгород. В Одессе состоялась первая встреча руководителей приграничных регионов по обсуждению вопросов синхронизации законодательства и создания Организации региональной интеграции. ЧВС категорически отверг идею, чтобы граждане России и Украины пересекали границу только по загранпаспортам.

«Сейчас среди дипломатов и специалистов-международников много говорят о значении “мягкой силы”, – рассказывает Белоглазов. – Так вот, Виктор Степанович прекрасно осознавал значение этой “силы”, особенно в отношениях между странами, связанными огромным историческим наследием. Он сетовал по этому поводу: с 1992 года в 70 городах Украины работают специалисты американского “Корпуса мира”, западные страны приглашали молодых украинцев к себе на учебу. А что же Россия? Он внимательно присматривался к западному опыту, понимая, что для подобной работы со стороны России нужны не только правительственные ассигнования, но и привлечение частного капитала, работа с соотечественниками через русские диаспоры на Украине».

Широкий круг вопросов, которыми занимался ЧВС на Украине, включал в себя даже историческую науку. ЧВС понимал, что надо было начинать и диалог историков двух стран, поскольку исторические споры могли завести в тупик политический диалог. В январе 2003 года в посольстве РФ состоялась презентация специального номера российского журнала «Исторический архив» – первая с 1991 года совместная работа российских и украинских историков. Этот номер содержал документы госархивов двух стран, проливавшие свет на некоторые «белые пятна» совместной истории в преддверии празднования 350-летия Переяславской рады.

Конечно, активная поддержка русской культуры, русского языка вызвала недовольство местных националистов, которые стали обвинять ЧВС, что он вмешивается во внутренние дела суверенной страны.

* * *

Первые годы своего пребывания на Украине ЧВС плотно работал с Леонидом Кучмой (тот был президентом до 2005 года), с которым ЧВС было легко вести диалог. У них были совсем близкие отношения.

Например, еще будучи премьером, ЧВС по просьбе Кучмы сумел добиться для Украины существенного снижения цены на газ. «“Вы загнули”, – сказал я Черномырдину, – вспоминал Кучма. – “Давай разговаривать”, – ответил он. Мы сели с ним и внимательно посмотрели на украинскую экономику, на работу предприятий химии и металлургии… Черномырдин убедился, что 80 долларов сделают нас банкротами. Это был 1995 год. Так мы нашли вариант: 50 долларов и 1,09 доллара за транспортировку. В этом случае на плаву остаются украинские предприятия».

В. С. Черномырдин и два президента. – В. В. Путин и Л. Д. Кучма г. Борисполь, 28 января 2003

[Архив Е. В. Белоглазова]

И далее: «Россия, надо сказать, не только продавала нам газ по сниженным ценам – она уступала Украине часть европейского рынка. Черномырдин согласился тогда на пять миллиардов кубометров. Эти пять миллиардов, купив их у России по 50 долларов, мы продавали в Западную Европу в среднем по 120 долларов. Выручка позволяла нам компенсировать низкие цены на коммунальные услуги».

Одним из первых шагов ЧВС было создание двух организаций. Одна называлась Российско-украинский фонд поддержки предпринимательства. Вторая – Российско-украинский инвестиционный фонд. Начался процесс роста взаимных инвестиций, на что Черномырдин особенно рассчитывал, зазывая российский бизнес на Украину, а украинский – в Россию. Россия занимала тогда пятое место по объему инвестиций в экономику Украины (320 млн долларов) после США, Кипра, Нидерландов и Великобритании.

С любимой певицей. В. С. Черномырдин на концерте Л. Г. Зыкиной. 1990-е

[Архив Е. В. Белоглазова]

С его приездом любой серьезный российский предприниматель, если решал завести бизнес с украинскими партнерами, считал необходимым заехать в Киев, проинформировать посла о своих намерениях и получить от него своего рода «благословение». Упорядочение контактов быстро дало результат. Только с 2001 по 2005 год товарооборот между странами вырос более чем в два раза – с 9,5 млрд долларов до 20, а в 2008 году превысил 35 млрд долларов. Правда, с завершением работы ЧВС на Украине он стал вновь падать.

При непосредственном участии ЧВС были подписаны основные российско-украинские документы по сотрудничеству, в том числе о сотрудничестве в газовой сфере, о транзите российской нефти и газа по территории Украины и многие другие соглашения. ЧВС понимал, что экономическое взаимодействие нельзя строить только на поставках. Необходимо сотрудничество в сфере передовых технологий, тем более что Россия и Украина были самыми технологически продвинутыми республиками в СССР. Он организовывал деловые встречи, звал украинский капитал смелее идти в Россию (объем инвестиций в российские проекты составлял всего 90 млн долларов – в основном операции с недвижимостью). В целом ряде бизнес-проектов Украина была очень удобным партнером. Люди на одном языке говорят, все на одной волне. Ценности приблизительно одинаковые.

С 2004 года началось производство совместного самолета гражданской авиации для региональных линий АН-148, развитие получило и сотрудничество в области вертолетостроения.

Шохин: «Поначалу казалось: назначение послом в Киев его задвинет. Это было бы со многими людьми такого ранга, но не с Черномырдиным. Виктора Степановича любят на Украине, в России каждый раз с нетерпением ждут его публичных выступлений. Я еще до событий на Майдане говорил: “Может, вам в президенты Украины баллотироваться?” – “Гражданства нет, – усмехается. – А с другой стороны, жена у меня украинка, может, сделают исключение”».

М. Тринога неоднократно навещал ЧВС на Украине и раз стал свидетелем, как на Западной Украине, в городе Дрогобыч на рынке (а ЧВС любил ходить там, где много народа) какой-то мужчина, узнав ЧВС, захотел с ним сфотографироваться. А потом и говорит: «Приходи к нам президентом. И другие подхватили: приходите, мы вас ждем!» И вовсе не в шутку, а серьезно.

При нем заметно расширилось культурное сотрудничество. На Украину приезжали наши знаменитые артисты, творчество которых было, безусловно, нашим общим культурным достоянием. При ЧВС в посольстве регулярно проводились вечера, посвященные памятным датам и выдающимся представителям русской культуры – Чайковскому, Глинке, Шаляпину.

Кстати, как подтверждает Белоглазов, на Украине ЧВС стал говорить «в Украине». Некоторые тамошние политики очень болезненно относятся к словосочетанию «на Украину». Виктор Степанович мог оговориться, но то, что он принципиально говорил «на Украине», – байки.

Ежегодно отмечался День России в национальном дворце искусств «Украина». На торжественное собрание и концерт в честь этого дня приходили представители украинской политической, деловой и интеллектуальной элиты. Тогда была очередь из украинских компаний, которые рвались спонсировать проведение таких вечеров. Получить приглашение, подойти к ЧВС и пожать ему руку, сказать несколько слов, поблагодарить – это было событием года для большинства.

В. С. Черномырдин и художественный руководитель театра им. Вахтангова Михаил Ульянов. г. Киев, февраль 2002

[Архив Е. В. Белоглазова]

Были изданы многотысячными тиражами произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Шолохова. ЧВС учредил именные стипендии студентам Украинско-Российского института в Чернигове, изучающим русскую культуру и письменность. Проводились традиционные встречи с проживающими на Украине ветеранами Великой Отечественной войны в День Победы. В то время состоялось открытие генерального консульства России в Харькове.

На тот момент ЧВС был настолько фундаментальной фигурой, что вокруг него возник своего рода кластер – экономический, культурный, который рассматривал его в качестве лидера и своего рода гаранта укрепления сотрудничества двух стран.

Президент Украины Л. Д. Кучма знакомится с изданием сочинений Пушкина. Киев, 2005

[Архив Е. В. Белоглазова]

Его роль была особенной еще и потому, что он представлял из себя человека, олицетворяющего взаимоотношения двух стран, где, безусловно, была значительная коммерческая составляющая, но эти отношения не были построены только на голом расчете. Это были взаимоотношения близких родственников, родных людей, по сути – братьев. Они разъехались, у каждого своя семья, свой дом. Но вместе с тем, когда надо, брат приходит к брату на помощь. При этом вовсе не ожидая, что благодарность от него будет носить материальный характер.

* * *

ЧВС старался поддерживать определенные правила. Да, не юридически закрепленные, а, как говорится, «по понятиям». И все понимали, что в случае чего он пойдет к Леониду Даниловичу Кучме и будет услышан раньше, чем кто-нибудь другой. Но через три года его пребывания в Киеве произошло это первое отчуждение – «оранжевая революция». И Владимир Огрызко, министр иностранных дел, вдруг заявляет, что будет требовать объявления ЧВС персоной нон грата (это случилось в конце пребывания ЧВС на Украине, уже при Викторе Ющенко). Такое заявление – это серьезно и малоприятно. Однако после такого заявления министр продержался на своей должности чуть больше двух недель.

В. С. Черномырдин посетил кинофестиваль в г. Сочи, в организации которого оказал помощь. Георгий Жженов, Марк Рудинштейн, Олег Янковский, В. С. Черномырдин, Лидия Федосеева-Шукшина, Олег Табаков и др. 5 июня 1994

[Архив Г. Б. Бычкова]

Вот как это произошло.

Бравший у ЧВС интервью З. Виноградов вспоминает рассказанный ему ЧВС эпизод, как осенью 2008 года тот встретился в «Комсомольской правде» с журналистами: разговор был вполне доверительный, речь шла об Украине. Но кто-то из российских журналистов всю беседу записал на диктофон и на следующий день, не согласовывая текст с послом, выложил в Интернет. «Я вообще не думал, что записывают, – пояснил Черномырдин. – Ну, лежат какие-то штуки на столе, думал – телефоны, а оказалось, диктофон среди них».

«Короче, разразился скандал… МИД Украины выпустил ноту. Черномырдина пригласили для ее вручения.

– Захожу в кабинет министра, – рассказывает Черномырдин, – а он мне папочку протягивает с нотой и другими бумажками… Вырезки, наверное, из газет с моими интервью…

Фамилия у него еще такая неприятная – Огрызко. Ну, смотрю… руки от испуга или чего еще дрожат…

– И что вы сделали, что ему сказали?

– Да ничего. Послал я его. А ноту не взял. Развернулся и ушел. Даже руки ему на прощание не подал.

Владимир Огрызко на Черномырдина обиделся и решил все же довести скандал до конца. Передал ноту для принятия соответствующего решения в Верховную раду…»

Верховная рада была не подконтрольна власти, а представляла весь срез политических сил. И там от «Партии регионов» выступил депутат Киселев, заявив: предлагаю поставить на голосование вопрос об освобождении Огрызко от должности министра. Мотивировка: он ухудшил отношения с Россией, допустил провал в сфере интеграции с Европейским союзом и не защитил интересы Украины при дележе континентального шельфа. Как голосовали? 150 голосов дает партия регионов, 35–40 дают коммунисты и близкие к ним депутаты, остальное – партия Юлии Тимошенко (БЮТ). То есть это была общая позиция главных политических сил.

Ситуация поистине уникальная – парламентарии, отправив в отставку министра иностранных дел, встали на сторону посла иностранного государства!

ЧВС нельзя было трогать, он был фундаментальной фигурой. ЧВС облегчал контакты с Газпромом – а это одни из важнейших для Украины вопросов – и целым рядом главных российских компаний. Достаточно было получить письмо с его подписью или звонок, чтобы ты был в Москве принят и мог выйти на какой-то перспективный экономический контракт. А дальше уже происходили процессы, к которым ЧВС не имел никакого отношения. Там в сфере энергетики и в смежных областях люди зарабатывали сотни миллионов долларов. Там были свои интересы и свои взаимоотношения.

В годы пребывания ЧВС на Украине динамика развития отношений была позитивной, экономика, бизнес-интересы достаточно прочно связывали Украину с Россией. ЧВС хорошо знал сильные и слабые стороны основных украинских политиков. Поэтому ему легко было с ними общаться, никаких притирок практически не требовалось. Он искал общий язык как с официальными властями Украины, так и с оппозицией. Проявил немало политического искусства, чтобы Майдан-1 (2004 года) прошел с наименьшими издержками для российско-украинских отношений.

«Роль посла, пожалуй, можно сравнить с ролью женщины в традиционной семье, – рассказывает Михаил Зурабов, ставший послом на Украине после отъезда ЧВС. – У женщины нет ресурса. Она должна мужчину заставить сделать. Ей нужно сыграть так, чтобы мужчина, который рядом с этой женщиной, делал так, как ей нужно или важно. Точно в такой же позиции находится посол. У тебя нет никакого административного ресурса. Конечно, можешь телеграмму в Москву направить. И что? Но тебе здесь надо решать вопрос. А почему к тебе должны здесь прислушиваться? У тебя здесь должен быть какой-то ресурс. У обычного посла этого ресурса практически нет. У ЧВС ресурс был, и в этом смысле ЧВС не был просто послом. Он был центром власти».

Однако на политические процессы, происходившие на Украине, это принципиального влияния не оказало. У ЧВС не было значимых ресурсов, чтобы остановить кардинальные расхождения между двумя странами.

Не надо переоценивать роль посла – даже такого нестандартного, как ЧВС. Он был далеко не единственным российским участником диалога с Украиной. Поэтому многое от ЧВС не зависело. Например, через голову ЧВС российские официальные лица, прибывавшие на Украину, фактически призывали голосовать за Януковича. Такое давление – российской администрации на украинскую, российского правительства на украинское – давало прямо противоположный эффект. И отношение к российской власти, вспоминает Белоглазов, тогда начало постепенно меняться.

Как еще использовала свой ресурс Россия?

В свое время беседовал я в АП со своим коллегой, занимавшимся парламентскими выборами на Украине в 2002 году.

– Ну, вбухали бы мы все выделенные средства в украинских коммунистов, в Витренко. Было у них 3 процента, стало бы, допустим, 4. И что? Какой в этом смысл? Как это повлияет на политическую ситуацию?

Действительно, расчет на коммунистов оказался провальным. В 2002 году Витренко возглавила двухпартийный избирательный «Блок Натальи Витренко», получивший 3,22 % голосов избирателей (при 4-процентном барьере).

В первом туре президентских выборов в октябре 2004 года она заняла пятое место, получив 1,53 % голосов.

В парламентских выборах 2006 года Прогрессивная социалистическая партия Украины (ПСПУ) участвовала в составе двухпартийного именного блока «Народная оппозиция». Блок возглавляла Н. Витренко. При 3-процентном барьере блок набрал 2,93 %.

Возможно, поначалу вот этот «холст в каморке папы Карло» (как мы помним, в сказке Алексея Толстого он призван был скрыть то, что находится за ним), прикрывавший реальные процессы, происходившие на Украине, мог создать у ЧВС иллюзию, что на самом деле ничего не изменилось. Что разделяющая нас трещина не углубляется. Все говорят по-русски. Нет ярко выраженного, демонстративного стремления к национальной самоидентификации.

Все это рождало иллюзию, что разделение двух народов искусственное и надо просто сделать небольшое усилие, чтобы мы превратились снова в единую семью. Ведь всю послевоенную эпоху Украина была в уникальном статусе: являясь по факту неотъемлемой частью Советского Союза, она была членом ООН, то есть формально являлась субъектом международного права, обладала статусом независимого суверенного государства. То есть в новой политической ситуации надо вернуться к прежнему положению: пусть Украина формально считается независимым государством, но по сути возвращается в дружную семью славянских народов. В этом Россия видела свою миссию.

В. С. Черномырдин на вечере по случаю встречи Нового 1994 года. г. Киев

[Архив Е. В. Белоглазова]

Категорически не так.

Очевидной была попытка украинской элиты попробовать воспользоваться полученной самостоятельностью, самостийностью. Посмотреть, что из этого могло бы получиться. Тем более что экономическая база, которая досталась Украине при распаде Союза, располагала. Там ведь были уникальные предприятия, работавшие на весь Советский Союз: Научно-производственный комплекс газотурбостроения «Зоря» – «Машпроект» (предприятие по производству газотурбинного оборудования), Акционерное общество «Украинские энергетические машины» (АТ «Турбоатом») – предприятие, специализирующееся на выпуске турбин и другого энергетического оборудования. Там производство двигателей машиностроения, там авиастроение, все основные порты, судостроение, там чернозем, огромный объем производства пшеницы, первое место в мире по производству подсолнечника (Украина – крупнейший экспортер подсолнечного масла), там в земле зарыта целая таблица Менделеева…

И тогда люди, которым все это досталось, которые все это делили, потом переделивали, когда постоянно у них происходила смена власти, бесконечная смена правительств, в какой-то момент решили этим шансом воспользоваться.

Насколько глубоко понимал ЧВС суть процессов, происходивших тогда на Украине? Понимал, наверное, лучше других.

В конце апреля 2010 года были подписаны Харьковские соглашения (о возможности продлить пребывание российского Черноморского флота в Севастополе на 25 лет). Узнав о соглашении – на тот момент ЧВС уже не был послом, – он сказал: «Я не могу в это поверить… Это невозможно, это совершенно не вписывается в мое понимание того, как они видят свое будущее. Они не вернутся назад. А то, что они подписали эти соглашения… Это же, по сути, шаг к выстраиванию союзнических отношений. Просто чудо, что они на это пошли! Что согласились на то, чтобы не вытолкнуть Россию и ее военно-морскую базу из Крыма и восстановить свой полный контроль над полуостровом».

Ведь если флот уходит, меняется практически все: уезжают моряки, их семьи, разрушается создаваемая десятилетиями инфраструктура, вспомогательные службы – это все уходит. Наличие флота там балансировало Крым. Оно не давало возможности осуществить эту экспансию. И ЧВС категорически отказывался поверить, что такое могло произойти: «Ведь они уже не с нами…»

Константин Грищенко, тогдашний министр иностранных дел Украины, в частной беседе с российским дипломатом тогда со всей откровенностью заявил: «Мы думали, что мы подпишем Харьков, и вы от нас отстанете!»

Харьков подписали только для того, чтобы взять паузу. Впоследствии и Минск подписали для того, чтобы взять паузу. Украинские власти тогда не готовы были идти на резкое обострение. И ЧВС это прекрасно все чувствовал.

Чувствовал, и что дальше?

Это «они уже не с нами» должно было бы стать отправной точкой для формирования новой системы отношений с Украиной. Но… ЧВС слушали, но не услышали (вариант, что он не делился своим мнением о ситуации на Украине, не давал полного расклада сил по ситуации, понятно, исключен). Но в тот момент возможности политтехнологических инструментов, экономического давления представлялись поистине безграничными. Казалось, надо было только приложить соответствующие усилия. То, что «они уже не с нами», стало сигналом не к корректировке политики по отношению к Украине, а к интенсификации усилий по «возвращению» соседа.

На Украине ЧВС оказался в сложнейшей ситуации, когда никакие усилия посла не могли переломить ход событий, повернуть движение политических процессов. Это движение было растянутым по времени, интенсивности, шло в рваном темпе, но его вектор был вполне определенный: в Европу. Они с самого начала хотели стать частью Европы. Все это затевалось только с одной целью.

Мощное влияние, которым он здесь обладал, убеждало его, что он делал здесь все возможное. Но что может сделать один человек? Ни его мощное влияние, ни самые изощренные политтехнологии не могли дать необходимый результат.

Резиденция посла. В часы отдыха и размышлений. 2005

[Архив Г. Б. Бычкова]

Указ Президента Российской Федерации «О награждении орденом “За заслуги перед Отечеством” I степени Черномырдина В. С.». 24 марта 2009

[АП РФ]

В одном из своих интервью с ЧВС журналист Александр Гамов задал ему вопрос:

«– У России нет никаких шансов переиграть Америку на Украине?

– Нет, мы не умеем это делать.

– Неужели не научились?

– А мы разве учимся? Мы же не учимся. У них работают, неудобно даже и говорить, более двух тысяч фондов. Везде. С газетами, с телевидением. Гранты дают. Они приглашают к себе, просто тащат на учебу, бесплатно».

Какие ресурсы мог противопоставить ЧВС такой системной и массированной работе? Углубление и расширение экономического сотрудничества по факту подвергались своеобразной трансформации, на которую ЧВС никак не мог повлиять. Огромный и мощный сосед представлялся зоной стремительного обогащения, которое обеспечивают российские чиновники и топ-менеджеры. Но респектабельность и легитимность приобретенного обеспечивает Запад. Хотелось делать бизнес с Россией, а чтобы принимали на Западе. Делать схематозы и серые схемы в одном месте, а пользоваться уважением в цивилизованном мире – мечтаемая модель существования, образа жизни на постсоветском пространстве. Изначальная точка напряжения между Россией и Украиной, расхождения элит, на которую стало стремительно накручиваться все остальное.

Люди, не понаслышке знающие ситуацию на Украине после распада СССР, глубоко погруженные в происходившие там процессы (которые поначалу не выплескивались наружу), хорошо разбирающиеся в политических реалиях той эпохи, убеждены, что ход истории было невозможно изменить.

Украина стала самостоятельным государством, и ее элита задалась законным вопросом – а куда теперь?

Здесь ситуация зеркально повторяет Средние века. Тогда Александр Невский за ярлыком на княжение поехал не на Запад, а в Орду, что обеспечивало его княжеству большую независимость. А они этот «ярлык на княжение» хотели получить у «императора Священной Римской империи». Они хотели, чтобы их имущественные приобретения и их статус были легитимированы Европой. Да, для них был важен «наместник хана» (посол Черномырдин) здесь, он позволял решать текущие вопросы. И бизнес, конечно, безусловно связан был в основном с Россией. Но все надежды украинской элиты были сопряжены с европейской перспективой.

Незадолго до возвращения в Москву. 2009

[Архив Е. В. Белоглазова]

Ими овладела идея движения в другом направлении. Они думали: вот мы прожили с Россией 300 лет. Что мы тут можем получить? Мы же все уже видели, мы этим путем уже пробовали идти. Он нас привел к известному результату. А тут у нас неожиданно появилась возможность выбирать. Какое счастье привалило – мы имеем право выбирать, и мы хотим попробовать по-другому. Просто по-другому попробовать.

Тогда шла борьба между теми, кто считал, что перспективы отношений с Россией ничего хорошего Украине не сулят, и теми, кто считал, что они еще не готовы двигаться в другую сторону. Тогда они все думали – какую роль могут играть? Какое у них будет место? Может, как Канада при Америке. Какая у них будет миссия? Может, миссия моста между Россией и Европой. Но пока, до конца с местом и миссией еще не определившись, они ясно сознавали, что Украина без России на тот текущий момент не будет иметь экономических перспектив. И они жили в этой идеологии так же, как жила Украинская ССР в составе СССР: как можно больше получить.

* * *

На Украине ЧВС был счастлив. Те, кому довелось посещать ЧВС в Киеве, рассказывают, что здесь он по-настоящему расцвел. Работа здесь психологически его спасла. Ведь он уже был готов к президентству. И вдруг… У ЧВС не случилось надлома. Он приехал туда в особом статусе и все время своей работы в этом статусе оставался. У него там была полная свобода. Он оказался в среде, где ему было очень комфортно. Он там был счастлив, потому что жизнелюб. К нему все хорошо относились. Там было то, чего он здесь был лишен, когда был «прикован к тачке» тяжелейших премьерских обязанностей.

Указ Президента Российской Федерации о назначении В. С. Черномырдина специальным представителем Президента РФ по вопросам экономического сотрудничества с государствами – участниками СНГ. 11 июня 2009

[АП РФ]

Там была публичность. И он не особенно сдерживался. Рюмку водки выпить с сабли – ему тут можно. Для него все хорошо сложилось. Это был для него подарок в конце жизни.

* * *

Весной 2010 года не стало Валентины Федоровны – жены Черномырдина. Потерю жены Виктор Степанович переживал очень тяжело. Усугубились и проблемы со здоровьем – у Черномырдина обнаружилась онкология.

Летом он отдыхал в небольшом санатории в Ивано-Франковской области, который ему нашел Кучма. Белоглазов приехал к нему, чтобы показать верстку книги его мемуаров, над которыми он работал:

«Это был август 2010 года – примерно за три месяца до его ухода из жизни. Я его три недели не видел. И поразился изменениям.

Он позвал меня к обеду. А тот был у него здесь в 17 часов. Я из Киева ехал и минут на 10 опоздал. ЧВС разозлился: мы же в 17 договорились!

Варили бограч – венгерский суп-гуляш. Варили на костре в зоне отдыха – в стороне от корпуса.

Он, помню, щипцами поддел головешку, сунул в котел и так важно сказал: “абсорбция” (весь жир забирает).

Мы пообедали. А потом он спрашивает:

– А книга где?

Книга осталась в машине. Я позвонил водителю, тот подъехал. И ЧВС говорит:

– Что за машина? Давай проедемся.

И мы до корпуса тогда метров 150–200 проехали. Я потом понял – ему уже ходить не хотелось, было трудно.

Я ему книгу оставил на столе в комнате. Он сказал – почитаю. Утром я зашел спросить, а книга, куда я ее положил, точно на том же месте и лежала. Понял, что он к ней не притрагивался. А еще два месяца назад интересовался, делал вставки, переписывал.

Он говорит:

– Все, хватит ее переписывать…»

Смерть Виктора Степановича Черномырдина наступила 3 ноября 2010 года. Причиной смерти стал инфаркт миокарда, развившийся на фоне тяжелых заболеваний…