Рожденный изгоем. – Деревня Кабаны. – Отец и мать дают сыну большевистское воспитание. – Мальчик поступает в двухклассную школу. – Первые уроки классовой борьбы. – В подручных у кузнеца. – Мечта сбылась: он в Киеве! – Обитатель ночлежки. – Лазарь поднимает рабочих на забастовку.

Он пришел в мир изгоем. На роду ему было написано в лучшем случае открыть небольшую сапожную мастерскую и тем всю жизнь кормиться, а в худшем пасть жертвой погрома. Но уроженец еврейского местечка, заведомо обреченный на всяческую дискриминацию, сумел воспарить к вершинам власти и на три с лишним десятилетия стать одним из советских вождей. Здесь было чем гордиться. И никогда, даже в разгар «борьбы с космополитизмом», Каганович не стеснялся своего еврейства, носил пятую графу в паспорте спокойно и уверенно, как бы подтверждая истинность большевистского лозунга «кто был никем, тот станет всем».

Лазарь Каганович родился 10(22) ноября 1893 года в еврейской семье, в деревне Кабаны Радомысльского уезда Киевской губернии. И у него, начинавшего «никем», были все основания так «никем» и остаться. К концу XIX века в Российской империи насчитывалось 5 миллионов евреев. Лишь около 200 тысяч из них имели право селиться в городах, не входивших в черту оседлости. Проживание же большинства разрешалось только в специально оговоренных населенных пунктах – местечках. Но не в сельской местности. Результатом этих ограничений, а также несвободы в выборе занятия явилась чрезвычайная скученность и нищета всюду, где царила черта оседлости. Американский историк Вальтер Лакер отмечал, что в начале 1880-х годов большинство российских евреев жили гораздо хуже, чем самые бедные русские крестьяне и рабочие, а основная масса была обречена на медленное вымирание от голода.

16 марта 1859 года был издан высочайший указ, благодаря которому запрет не распространялся на купцов первой гильдии (если они были купцами первой гильдии в пределах черты оседлости до издания указа в течение двух лет; если они были купцами первой гильдии в пределах черты оседлости после издания указа в течение пяти лет). Дарованное право на причисление к купечеству первой гильдии не распространялось на города пятидесятиверстной пограничной полосы западных губерний и губернии Бессарабской, на города казачьих областей, на некоторые другие города и на Финляндию. Евреи-купцы первой гильдии могли взять с собой для проживания вне черты оседлости приказчиков в количестве одного человека и домашнюю прислугу в количестве четырех человек.

В местечках преобладала торгово-промышленная деятельность, характерная для городов. Жители местечек считались мещанами. В местечках, насчитывающих не менее 10 дворов, разрешалось создавать мещанские общества, которые могли избрать мещанского старосту. При количестве дворов в 50 и более разрешалось учреждать мещанскую управу и избирать мещанских депутатов. С 1866 года мещане были освобождены от подушной подати, ее заменил налог с недвижимого имущества.

В еврейском обиходе понятие «местечко» также подразумевало характер быта, религиозно-культурную обособленность и духовно-социальную автономию и поэтому распространялось даже на небольшие города (20–25 тысяч жителей) с преимущественно еврейским укладом жизни.

Население Киевской губернии, частью которого была и семья Кагановичей, имело такой религиозный состав: православных – 2 миллиона 984 тысячи, иудеев – 434 тысячи, католиков (поляки, немцы) – 107 тысяч. Православных церквей и соборов было 1562, монастырей и пустынь – 28, часовен – 52, старообрядческих (по терминологии того времени – «раскольничьих») монастырей – 2, еврейских синагог – 84, римско-католических костелов – 57, протестантских церквей – 4. То есть по количеству жителей и числу религиозных объектов иудеи окрестностей Киева уступали только православным.

Жизнь еврея в местечке ограничивалась домом, синагогой и рынком. Семейные события (рождение, обрезание, свадьба, смерть) становились достоянием всей общины. Община одобряла или осуждала, возносила на пьедестал или свергала оттуда, праздновала или скорбела.

Синагога, игравшая центральную роль в жизни местечка, была не только домом молитвы и изучения законов веры, но и местом собраний. Пришедшие в синагогу располагались согласно социальной иерархии. Вдоль восточной стены сидели наиболее уважаемые люди – раввин, знатоки Талмуда, богачи, щедро жертвовавшие на благотворительность. По мере отдаления от восточной стены ценность мест уменьшалась, и у западной находили себе пристанище нищие.

Рынок в местечке был не только источником заработка, рассказывает израильский историк Михаил Бейзер, автор книги «Жизнь в еврейском местечке конца ХIХ – начала ХХ века». Здесь происходила встреча еврея с чуждым и часто враждебным миром. Например, с неевреем-крестьянином. Евреи, поголовно грамотные, сталкивались с темной невежественной массой, переносили оскорбления и презрение. И в любую минуту ожидали погрома. Обычно погром начинался на рыночной площади, а затем перекидывался на дома и синагоги. Первый в Российской империи погром произошел в 1821 году в Одессе. В конце XIX – начале XX века по югу России и в первую очередь по Украине прокатилось несколько волн погромов. Одна из них могла увлечь в свою пучину и Лазаря Кагановича. Но Бог его хранил. Уберег он его, воинствующего безбожника, и в период Гражданской войны. Только в 1918–1920 годах на территории Украины приблизительно в 1300 населенных пунктах произошло свыше 1500 еврейских погромов, было убито, по разным оценкам, от 50 тысяч до 200 тысяч евреев, еще 200 тысяч получили ранения, около 50 тысяч женщин стали вдовами, примерно 300 тысяч детей остались сиротами.

Рожденный изгоем, местечковый еврей Лазарь Каганович вполне мог разделить печальную участь сотен тысяч своих соплеменников. Ан нет. Он сумел не только уцелеть, но и познать вкус власти.

Будущий соратник Сталина родился в семье Моисея Гершевича Кагановича и Гени Иосифовны Дубинской. Семья была многодетной – 13 детей, семеро из которых умерли, не дожив до взрослого возраста. Сам Каганович рассказывал: «Жили очень бедно – в хибаре, где раньше был сарай. Все семь человек спали в одной комнате на лавках». По другой версии, семья отнюдь не бедствовала, Моисей Каганович поставлял скот на бойни Киева и был зажиточным человеком. Профессиональные антисемиты – те вообще «достоверно осведомлены», что отец Кагановича занимался оптовой лесоторговлей, был чуть ли не помещиком, которому принадлежали почти все земли в Кабанах, и что он будто бы негласно держал контрольные пакеты акций многих ресторанов и домов терпимости в Киеве, Харькове, Елисаветграде, Екатеринославе, Николаеве, Херсоне и Одессе. Имеется также свидетельство Романа Степановича Федченко, учившегося неподалеку от Кабанов, в Чернобыле. Он уточняет, что, по рассказам стариков, глава семьи Моисей Каганович был прасолом, то есть скупал скот и гуртами отправлял его на бойни Киева. Согласно этим сведениям, семья Кагановичей жила не бедно. Но едва ли это так. Иначе Лазарь в 14 лет не нанялся бы подмастерьем к кузнецу.

Деревня Кабаны располагалась в 120 километрах от Киева, на границе с белорусским Полесьем. По ней проходила большая дорога от Чернобыля до Хавное. По этой дороге проезжали тарантасы, фургоны с пассажирами, а иногда и закрытые кареты с важными чиновниками. Деревня насчитывала 300 дворов. Проживало в ней 2600 человек. Среди них преобладали православные – русские, украинцы, белорусы. Еврейская колония состояла из 16 семей. Православные занимались в основном сельским хозяйством, а евреи преимущественно торговлей. Между первыми и вторыми процветал натуральный обмен: продукты урожая шли в уплату за водку и различные промтовары. Деньги практически не имели хождения и считались роскошью. Такой же роскошью была работа. За несколько картофелин или пару сапог можно было наняться на строительство подсобного помещения или небольшой хаты. В качестве строительного материала использовались камни, прутья, мох и глина. Вокруг хаты можно было разбить палисадник.

В деревне имелись пекарня, сапожная мастерская, продуктовая лавка и полицейский участок. Владельцы продуктовой лавки владели одновременно и книжной, та представляла собой передвижную тележку, стоявшую на обочине дороги.

«Мы, детишки, интересовались историей нашей деревни, – вспоминал Каганович. – Кое-что нам рассказал наш сосед Антон Кириленко, считавшийся в деревне просвещенным крестьянином. Он служил в солдатах, научился грамоте, был небогатым середняком, занимался пчеловодством, любил детей, так как был бездетным, и мы, хлопчики, были частыми гостями у него. Слушали его рассказы о железной дороге, по которой его везли в солдаты, о великом паровозе, о великих мостах, о широкой Волге, которая раз в десять шире нашей Уши, о плавающих по Волге хатах, „яки зовутся пароходами, раз в десять бильше, чим моя хата“, и другое. Вокруг было много зверья: лоси, барсуки, выдры, дикие кабаны. <…> Лесу недалеко от деревни было много, строиться было из чего, но добывать его приходилось по ночам, так как для крестьян он был запретным, чужим. Они, однако, ухитрялись строить себе дома из больших толстых бревен. Но в самой деревне лес давно уже вырубили почти весь, осталась только, и то частично, верба да еще на окраине деревни – небольшие лесочки. Из-за вырубки леса речка, которая протекала в самой деревне, обмелела, а местами высохла, разливаясь только весной, но поодаль от деревни была большая сплавная река Уша и отдельные водоемы, довольно полноводные, наполняющиеся от весеннего разлива, куда мы обычно ходили купаться. Оставшиеся на окраине самой деревни небольшие лесочки были для нас, детишек, и местом гулянья, и местом собирания ягод, диких яблок и груш (культурных садов было мало, всего три-четыре у богатых кулаков). Здесь мы делали заготовки хороших березовых веников для бани и, кроме того, сдирали кору, которую у нас покупал по 1 копейке за солидную связку приезжавший время от времени покупатель».

О своей малой родине Каганович рассказывает с теплотой. Его «Памятные записки» полны умильных картинок из детства. Живым чувством согреты воспоминания о родне и некоторых соседях. Кто-то не поверит в растроганность автора «записок», и основанием для недоверия станет мрачная историческая аура, навсегда окутавшая фигуру Кагановича. А кто-то скажет, что на закате жизни «железный Лазарь», видать, заметно помягчел, сделался сентиментальным, как все старики. Мы же пока воздержимся от однозначных оценок (постараемся, кстати, и впредь уклоняться от них) и продолжим рассказ о детстве нашего героя.

Как и в большинстве районов Полесья, в деревне Кабаны преобладали супесчаные, песчаные и слабоподзолистые земли. Были и плодородные, дающие хороший урожай, но они, как пишет Каганович, «различными комбинациями богатеев и власть имущих в волостном правлении оказались во владении богатых кулаков, которых в деревне было примерно 5–10 дворов, и зажиточных, которых было примерно 30 дворов». По свидетельству автора «записок», бедняки, не имевшие рабочего скота и инвентаря, обрабатывали землю плохо, навоза тоже не было или было очень мало, о других видах удобрения и не помышляли. «В результате, – подытоживает мемуарист, – песчаные, супесчаные земли давали беднякам ничтожный урожай, середняки, которых было около 100 дворов, тоже получали небольшой урожай. Поэтому большинство крестьян-бедняков и даже часть середняков уже к январю оставались без хлеба для прокорма своей семьи. Они и попадали в кабалу к кулаку, многие из них уходили на заработки, в особенности на лесозаготовки».

В своих мемуарах Каганович оставался правоверным большевиком и ни на шаг не отклонялся от «линии партии». Отсюда – его взгляд на досоветское и советское прошлое. Отсюда – его оценки исторических событий. Отсюда и терминология: «кулаки», «бедняки», «середняки»… Но в описании уклада жизни своей деревни, ее быта и нравов Каганович, судя по всему, не грешил против правды, только смотрел на все с позиций классовой борьбы.

«Мы жили в деревне Кабаны. Триста дворов. И еврейская колония – шестнадцать семей. Остальные украинцы, белорусы. Смешивались с белорусами. Про коня говорили не „кинь“, как украинцы, а „кунь“, вол был не „вил“, а „вул“… Брат отца приехал, дал денег: „Купи хату!“ Нас называли „мошенята“, сыновья Мошки, Моисея. Солдаты стояли в нашей деревне, городовые на конях, урядники, приставы. Я крестьянам газеты читал, читал про Маркса. Их вызвали к приставу, они говорят ему: „У нас нэма керосину, газу нэма. А мы посыдым, побалакаем. Про политику мы нэ балакаем. А у их лампа есть. Вот мы до лампы и ходим“. Их побили. Потом прислали батальон солдат, в нашей деревне разместили. Нам передают: „Пойди скажи мошенятам, чтоб не боялись, я их не выдам“. Был такой один. А соседям он говорил: „Хлопци у Мошки якись самократы (социал-демократы), якись воны… Шось будэ, а колы будэ, то воны и мэнэ будут захищать. А теперь я их захищу!“ – „Ты, Мошка, не журись!“ – говорил отцу. Отец работал на смоляном заводе возле деревни. Километрах в восьми от деревни был большой сосновый лес. Когда дед приехал в деревню, им обещали всем землю дать. А землю не дали. Песчаная земля. Он здоровый, высокий, как я. Пошел лесорубом. С двенадцати лет отдал отца на смоляно-дегтярный завод и учил. Отец всю жизнь там проработал, обгорел, больной очень был. Мать научилась кроить, шить, красить. Очень религиозная была. Богомольная книжка у нее была, где все молитвы, а читать не умела».

Каганович рассказывает, что крестьяне Кабанов были исстари «государственными» крестьянами и жили по законам, изданным еще Петром I. После отмены крепостного права появились законы и в отношении «государственных» крестьян, которым предоставили право бессрочного пользования земельными наделами за оброчную плату. Последующим законом в последней четверти XIX века «государственные» крестьяне обязаны были выкупить свои наделы, внося в течение почти 50 лет большие выкупные платежи. Поэтому многие жители Кабанов продавали свою землю и уходили куда глаза глядят, на заработки неземледельческого характера. Часть из них шла батрачить в близлежащие помещичьи имения.

Управление «государственными» деревнями осуществлялось через земского начальника, который был из разорившихся дворян, и через волостное правление, охватывавшее ряд сел и деревень, во главе со старшиной, а в каждом селе и деревне – через старосту. Существовала крестьянская община, в которой тон задавали главы зажиточных семей. «Закабаленное положение бедноты, – вновь процитируем Кагановича, – привело к тому, что лучшие земли оказались в руках кулаков и богатых крестьян. Это было главным классовым антагонизмом в нашей деревне. Земельные наделы, и без того малые у бедняков, сокращались из года в год из-за разделов семейств. Отсюда – крайнее малоземелье».

Действительно, очень часто, иногда ежегодно, земли подвергались переделу и дроблению в связи с разрастанием семей, когда взрослые дети начинали жить отдельно от родителей. «На всю жизнь у меня с детства остались в памяти эти страшные дни – недели переделов участков земли и лугов, которые всегда кончались кровавыми драками. Я никогда не забывал и не забуду тяжкое зрелище, когда привезли с лугов нашего доброго соседа с разрезанным косой животом, с вывалившимися внутренностями. Я, естественно, тогда не очень разбирался в классовом содержании этого события, но я знал, что этот наш сосед был очень беден и что зарезал бедняка его богатый родственник, который вызвал у нас, детей, гнев и проклятия, а семья зарезанного вызвала большое сочувствие и детские слезы».

Наличие в Кабанах значительных луговых массивов позволяло развивать животноводство, но Игнат Жовна и Захар Терешко, соседи Кагановичей, всю жизнь бились, чтобы обзавестись «хоч малэсэнькымы волыкамы», но им это так и не удалось.

Хаты в Кабанах были деревянные, полы глиняные (лесу вокруг хватало, а досок не было). Основные члены семьи спали на полатях, а старики и дети на печке. Зимой в хату впускали телят и поросят. Не в каждой семье имелись керосиновые лампы, а те, у кого они были, не всегда могли разжиться керосином, «бо нэ було грошей, щоб купыты», и многие хаты освещались лучиной. Крыши были соломенные, проливные дожди превращали их в решето. Только у немногих хаты были крыты гонзой (дранкой). Одежда – штаны, запаски (запашные юбки из двух полотнищ – спереди и сзади), свитки (полукафтаны из домотканного сукна), зимой – кожух (тулуп). К большому празднику, свадьбе надевались ярко вышитые рубахи и шаровары, а с заработков хлопцы возвращались в одежде из «городской» материи и «городского» же покроя. Обувались по преимуществу в постолы (лапти); богатые и зажиточные носили сапоги.

По характеру своему народ в Кабанах был не буйный, отмечает Каганович, но водка делала свое дело, и кровавые драки случались часто. «Отец не пил. Редко, когда праздник, мерзавчик купит. Это маленькая рюмка. Маленькая бутылочка. Придет в лавку: „Дай мне мерзавчик!“ Три копейки стоил».

Население Кабанов в громадном большинстве было неграмотным. Одноклассная школа (потом она стала двухклассной) была открыта в конце XIX века, но из-за бедности, отсутствия обуви и одежды мало кто посылал туда своих детей, да и не все понимали, зачем нужна грамота. В деревне имелась ешива – еврейская школа. В отличие от других еврейских школ, в ней учились и девочки, хотя еврейское образование традиционно было обязательным лишь для мальчиков. Таким образом, евреи Кабанов давали образование своим детям, не считаясь с наставлением раввина-сефарда из Мартыновичей: «Только мальчики должны учиться». Дети неевреев вообще не ходили в школу.

Разорение большой массы хозяйств привело к ежегодному выезду из деревни примерно ста с лишним здоровых мужчин на отхожий промысел – лесозаготовки, сплав леса, железнодорожное строительство, а затем и к уходу «зовсим» из деревни «у город». Некоторые переселялись в Сибирь для освоения предоставляемых государством земель, но, не сумев там обустроиться, возвращались обратно.

Каганович поминает добрым словом своих близких соседей-«бедняков»: Игнат Жовна, Семен Гемба, Кабавика Вовк, Отанас Тапець… Некоторых помнит только по трудовому прозвищу: Шая-сапожник, Цухок-кузнец, Эля-столяр… Что же касается соседей-«кулаков», тут автор мемуаров верен классовому чувству:

«Вот кулак Максим Марченко (Марочка) – владелец примерно более 30 десятин земли, имел много скота – лошадей, волов, коров, овец, имел всегда большие запасы хлеба, давал беднякам взаймы хлеб на кабальных условиях <…> Максим любил не только капитал, но и почести, и власть. Он уже был один раз избран волостным старшиной, поставив крестьянам не одно ведро водки, и хотел быть вновь избранным. Поэтому его самоуверенная и высокомерная личина иногда излучала фальшивую ласку. Но зато он быстро менял свой „ласковый“ взор на кулацко-звериное отношение к тем беднякам, которые не хотели быть рабами Максима. Таким был, например, наш сосед и ближайший друг моего отца Игнат Кириленко. <…> Помню, как Игнат часто говорил моему отцу: „Ничого, Мошка, що мы з тобою бидни люды, алэ у нас с тобою растут по пять хлопцив здоровых и гарных, цэ наше багатство, кыли воны выростуть, нам полегшае в житти“. Можно без преувеличения сказать, что действительно хлопцы Мошки и Игната, как и их родители, стихийно, инстинктивно показывали пример не просто соседской, а братской дружбы между собой, по-современному можно было бы сказать – стихийного интернационализма. Дружили каждый в отдельности и все вместе: Израил с Романом, Арон и Михаил с Савкой…»

Всё в этом воспоминании дышит гармонией, всё здесь в согласии с марксистско-ленинским каноном: по одну сторону бедный крестьянин – по другую кулак (классовый антагонизм); «кулацко-звериное отношение к беднякам» (эксплуатация трудового народа); «личина излучала фальшивую ласку» (лицемерная «забота» о человеке); Израил дружит с Романом, Арон и Михаил – с Савкой (братская дружба, пролетарский интернационализм). Сегодня читается почти как пародия. Но Каганович не был бы Кагановичем, человеком сталинской закалки, если бы в угоду новому времени (мемуары писались им вплоть до 1991 года, их оборвала смерть) хотя бы чуть-чуть отклонился от вероучения. Вот тогда он уж точно скатился бы к «троцкизму», в котором столько раз изобличал своих товарищей по партии и с которым всю жизнь яростно боролся.

Каганович – распространенная еврейская фамилия. Этнографы выделяют два центра расселения Кагановичей в Российской империи в конце ХIХ века: вся территория современной Литвы и Восточное Полесье – низовье Припяти и Среднего Днепра. Особенно много Кагановичей проживало в местечках Горвале и Речице (ныне оба в Гомельской области). Информацией на сей счет поделился профессор Еврейского университета в Иерусалиме Альберт Каганович в статье о своих однофамильцах, а возможно, и родственниках в витебском журнале «Мишпоха» (2000. № 8). Он пишет, что в Горвале, входившем в Речицкий уезд, в конце XIX века из двухсот семей евреев большинство носили фамилию Каганович. В списки избирателей во вторую государственную Думу от Речицы и Горваля было внесено несколько десятков Кагановичей. Учитывая, что в Речице только 5,5 процента еврейского населения имели избирательный голос, автор статьи предполагает, что в этих двух местечках проживало не менее 350 носителей фамилии.

Подавляющее большинство Кагановичей занималось мелкой торговлей и ремеслом. Из-за бедности (низкой покупательной способности) окружавшего их белорусского и еврейского населения, а также большой конкуренции они старались переселяться в более крупные города и за пределы черты оседлости. К 1920–1930 годам почти все Кагановичи покинули Горваль, экономическая жизнь которого пришла к упадку. В Речице многие Кагановичи остались, и еще в 1970-х годах из телефонной книги можно было заключить, что эта еврейская фамилия самая распространенная в городе. «С целью идентификации Кагановичей в Речице использовались родовые прозвища, – рассказывает автор. – Например, мои родственники назывались бендиками по имени моего прадеда Бен-Давида, родившегося в начале XIX века. В советское время Речица была единственным городом на карте СССР, где не задавали надоевший всем Кагановичам вопрос о родственной связи с Лазарем Моисеевичем. Дед Лазаря Моисеевича – Беньямин Каганович переселился из Горваля в деревню Кабаны (ныне поселок Дубравы) украинского Полесья и это, видимо, произошло не поздней начала 80-х годов XIX века».

Надо ли говорить, что у Кагановичей в Кабанах было множество родственников. На еврейскую пасху во дворе сдвигали несколько столов – получался один, длиною метров пятнадцать. Пасхальный ужин по еврейской традиции длился пять с половиной часов. Присоединиться к застолью запросто могли и соседи.

Сложилось так, что семья Кагановичей оказалась единственной еврейской семьей, жившей не в колонии. «И сложилось это не случайно, – объясняет автор „Памятных записок“, – а в силу самих условий жизни моих родителей и деда. Отец мой Моисей родился, вырос и прожил безвыездно 60 лет (из 63-х) в деревне Кабаны. Его отец – мой дед Беня не получил обещанной при переселении земли и оказался в бедственном положении – он сам работал на лесозаготовках. Своему старшему сыну, моему отцу, он, естественно, не мог дать никакого образования и отправил его на заработки с 13-летнего возраста. Начав с батрачества, лесозаготовок, мой отец потом стал квалифицированным рабочим на смоляно-дегтярном заводе. Мать моя, Геня, родилась и выросла в местечке Чернобыле в семье ремесленного мастера-медника Дубинского, имевшего медно-литейную мастерскую, в которой работали, кроме него, его два сына и его дочь – моя мать. После смерти отца, разорения и закрытия мастерской мать приехала к своим сестре и брату-кузнецу, жившим в деревне Кабаны. Познакомившись с моим отцом – он был беден, но умен и хорош собой, так же как и наша мать, – они полюбили друг друга и поженились, прожив долгие годы дружной жизнью. После женитьбы устроили себе жилье, наняв на деревне „степку“ (маленькое сооружение для хранения овощей), переоборудовали и зажили в ней в тесноте, да не в обиде, не задумываясь над расчетами, можно ли в их условиях иметь детей, а все пошло, как „Богом положено“. В положенный срок появилось первое дите, а там – лиха беда начало – мать родила 13 детей, из которых семь померли, а в живых осталось шесть – пять сыновей и одна дочь. Одно это может дать представление о тяжких условиях жизни нашей семьи».

Условия, которые рисует Каганович, осложнились, когда отец получил тяжелую травму на смоляно-дегтярном заводе: произошла авария котла, и горячая масса облила Моисея, грудь его обгорела, и всю оставшуюся жизнь он тяжко болел. После этого случая Каганович-старший на заводе уже не работал. Арендовал клочок земли для посева картофеля, овощей, гречихи. Дети ему помогали. Была еще кормилица – корова.

Через какое-то время семье Кагановичей удалось сменить «степку» на более основательную деревенскую хату. Она состояла из одной сравнительно просторной комнаты, где одна половина была покрыта досками (на весь пол денег не хватило), другая была глиняной. В эту комнату попадали через холодные сени. «Справа в комнате стояла большая русская печь, на которой мы, дети, обычно спали, – описывает обстановку Каганович. – Вдоль стен стояли длинные некрашеные „лавки“ – узкие скамейки (шириной примерно ¹/₃ аршина), против печи в другом углу стоял топчан и большой деревянный сундук, которые использовались под постель, а в другом углу стояла кровать родителей, завешенная ситцевым пологом. В углу возле печки стояла кадка со свежей сырой водой, и тут же висела на шнурке „кварта“ – ковш для питья воды».

Для обзаведения новой хатой им пришлось взять взаймы денег. Покрывали долг с помощью Михаила, брата матери, а также Израила и Арона, старших братьев Лазаря. Израил работал на лесозаготовках, Арон был столяром.

Каганович считал, что своим трудолюбием он обязан отцу и матери, это они воспитали его работящим. «Мне довелось большую часть своей детской жизни видеть отца после аварии и травмы на заводе уже больным, с душераздирающим кашлем. И несмотря на свою болезнь, он ни минуты не мог сидеть без дела. Он всегда находил себе какую-либо работу по двору, по дому, по „коморе“, где он время от времени переставлял, как ему казалось, более аккуратно скудные „ресурсы“ продовольствия, картофеля и овощей, работая по столярному ремеслу и т. д. Иногда он решался уходить опять на сезонные заработки, в частности, летом на близлежащие цигельни – местные кирпичные заводы. Кое-что он зарабатывал, но болезнь его ухудшалась. Я и мой брат Яша помогали ему, работая вместе с ним, получая от хозяина цигельни по одной копейке за перенос 200 кирпичей на достаточно большое расстояние в сушилку и из сушилки к обжиговой напольной печи. Точно так же все мы помогали ему в работе по скрутке лозы для хомутов, сплотке лесных плотов на берегу реки Уша. <…> Мы все росли и воспитывались в ненависти к праздной жизни и любви к труду».

Михаил, Арон, Юлий (Яков), Израил, Лазарь, Роза (по другим сведениям – Рахиль)… Их, детей Моше Кагановича, в деревне называли «мошенята». В том, что все братья-Кагановичи потом прониклись большевизмом, повступали в ВКП(б) и сделали невероятную карьеру, во многом «виноваты» Кабаны как средоточие бедности, несправедливости и неизбывной обиды на жизнь. Но отдадим должное и родителям «мошенят». «Где же это Бог, – восклицала мать, – куда он смотрит, почему обманщикам дает богатство и хорошую жизнь, а мы, честные люди, мучаемся и пропадаем?!» Под «обманщиками» Геня Иосифовна понимала знакомых ей богатых людей, в том числе евреев, живших в Кабанах, Мартыновичах, Чернобыле. Ей вторил отец. Оба они сеяли семена зависти и озлобления, и эти семена давали всходы. «Я думаю, – скажет потом Каганович, – что мои родители имеют свою немалую долю в том, что все их пять сыновей, выросших в далекой деревне глухого украинского Полесья, встали в ряды Коммунистической партии Ленина, в ряды борцов за победу над царизмом и капитализмом – за Советскую власть и социализм».

Как же сложилась судьба «мошенят»?

Михаил. В 1905 году вступил в РСДРП. Неоднократно подвергался арестам. В 1917–1918 годах входил в Штаб красногвардейских отрядов Черниговской губернии. Был председателем Арзамасского Военно-революционного комитета. Являлся уездным продовольственным комиссаром. Когда летом 1918 года в селе Новый Усад начались волнения, переросшие в восстание против советской власти, стрелял вместе с чекистами в крестьян. Затем докладывал: «Все планы мятежников разбиты. За несколько дней до предполагаемого выступления были произведены как в городе, так и по всему уезду массовые аресты. Было арестовано 303, расстреляно 38 человек, остальные отправлены в концентрационный лагерь. Сейчас ведется усиленная работа по производству дальнейших арестов, массовых обысков, розыску оружия. <…> Много участников заговоров разбежалось. Принимаются меры к розыску и задержанию». Вскоре были казнены еще трое «классовых врагов» – Иван Чикин, Григорий Глазов и Андрей Плакунов.

В 1922 году Михаил Каганович стал секретарем Выксунского укома партии, а затем возглавил Нижегородский губсовнархоз. В 1927-м по протекции младшего брата Лазаря был переведен в Москву. К 53 годам дослужился до министерских должностей – руководил наркоматами оборонной и авиационной промышленности СССР. Василий Емельянов, бывший начальник одного из главков Наркомата тяжелой промышленности, так характеризовал Михаила Кагановича: «Это был грубый, шумливый человек. Я никогда не видел его с закрытым ртом – он всегда говорил и всегда поучал, любил шутить, но шутки его были часто неуместны, неостроумны и оскорбительны для тех, кого они затрагивали. <…> М.М. Каганович плохо разбирался в технике дела, наркоматом по существу руководили его талантливые заместители И.Т. Тевосян, Б.Л. Ванников и М.В. Хруничев».

В сентябре 1939 года из состава Наркомата оборонной промышленности выделили Наркомат авиапрома, руководить которым поставили Михаила Кагановича. На этой должности он пробыл меньше года, затем был снят и назначен директором авиационного завода № 124 им. Г.К. Орджоникидзе в Казани. Его предупредили, что в случае невыполнения партийных и правительственных поручений он будет выведен их состава ЦК партии и уволен с директорского поста. 1 июля 1941 года он застрелился. По официальной версии – в здании Совнаркома РСФСР, в перерыве между заседаниями, по другой (неподтвержденной) – у себя дома. Якобы свести счеты с жизнью Михаилу «посоветовал» его младший брат Лазарь: мол, тебя все равно расстреляют, а так хоть пенсия будет вдове.

Писатель Феликс Чуев, проведший в беседах с Лазарем Кагановичем немало часов (на эти беседы мы будем не раз ссылаться), спрашивал своего визави и о Михаиле. И выслушивал скорбную повесть о том, как «мерзавцы и подлецы» оклеветали брата, обвинив во вредительской деятельности, и как он, Лазарь, горячо защищал его. Однако Б.Г. Бажанов, личный секретарь Сталина, в своих мемуарах рисует картину иначе:

«Лазарь Моисеевич Каганович замечателен тем, что был одним из двух-трех евреев, продолжавших оставаться у власти во все время сталинщины. При сталинском антисемитизме это было возможно только благодаря полному отречению Кагановича от всех своих родных, друзей и приятелей. Известен, например, факт, что когда сталинские чекисты подняли перед Сталиным дело о брате Кагановича, Михаиле Моисеевиче, министре авиационной промышленности, и Сталин спросил Лазаря Кагановича, что он об этом думает, то Лазарь Каганович, прекрасно знавший, что готовится чистое убийство без малейшего основания, ответил, что это дело „следственных органов“ и его не касается. Накануне неминуемого ареста Михаил Каганович застрелился».

На вопрос Чуева, так ли было дело, Каганович ответил: «Это вранье. А дело было просто так. Я пришел на заседание. Сталин держит бумагу и говорит мне: „Вот есть показания на вашего брата, на Михаила, что он вместе с врагами народа“. Я говорю: „Это сплошное вранье, ложь“. Так резко сказал, не успел даже сесть. „Это ложь. Мой брат, говорю, Михаил, большевик с 1905 года, рабочий, он верный и честный партиец, верен партии, верен ЦК и верен вам, товарищ Сталин“. Сталин говорит: „Ну а как же показания?“ Я отвечаю: „Показания бывают неправильные. Я прошу вас, товарищ Сталин, устроить очную ставку. Я не верю всему этому. Прошу очную ставку“. Он так поднял глаза вверх. Подумал и сказал: „Ну, что ж, раз вы требуете очную ставку, устроим очную ставку“. Через два дня меня вызвали. <…> Маленков, Берия и Микоян вызвали меня в один кабинет, где они сидели. Я пришел. Они мне говорят: „Мы вызвали сообщить неприятную вещь. Мы вызывали Михаила Моисеевича на очную ставку“. Я говорю: „Почему меня не вызвали? Я рассчитывал, что я на ней буду“. Они говорят: „Слушай, там такие раскрыты дела, что решили тебя не волновать“. Во время той очной ставки был вызван Ванников, который показывал на него. А Ванников был заместителем Михаила в свое время. Кстати, когда несколько ранее Ванникова хотели арестовать, Михаил очень активно защищал его. Ванников даже прятался на даче у Михаила, ночевал у него. Они были близкими людьми. А когда Ванникова арестовали, он показал на Михаила. И вот вызвали Ванникова и других, устроили очную ставку. Ну, эти показывают одно, а Михаил был горячий человек, чуть не с кулаками на них. Кричал: „Сволочи, мерзавцы, вы врете“ и т. д., и проч. Ну, при них ничего не могли обсуждать, вывели арестованных, а Михаилу говорят: „Ты иди, пожалуйста, в приемную, посиди, мы тебя вызовем еще раз. А тут мы обсудим“. Только начали обсуждать, к ним вбегают из приемной и говорят, что Михаил Каганович застрелился. Он действительно вышел в приемную, одни говорят, в уборную, другие говорят, в коридор. У него при себе был револьвер, и он застрелился. Он человек был горячий, темпераментный. И, кроме того, он человек был решительный и решил: в следственную тюрьму не пойду. И лучше умереть, чем идти в следственную тюрьму».

В мае 1953 года, за полтора месяца до своего ареста, Лаврентий Берия письменно известил предсовмина СССР Георгия Маленкова, что МВД провело проверку по делу Михаила Кагановича и постановило реабилитировать его. Президиум ЦК КПСС это решение утвердил.

Михаил Каганович упоминается в мемуарах Н.С. Хрущева. Тот пишет, что директор Казанского авиазавода был обвинен как «немецкий агент» и что Каганович-младший в защиту брата «слова не сказал».

Юлий. При рождении был назван Яковом, после революции сменил имя на Юлий. Никакого образования не получил, так как нигде, даже в сельской школе, не учился. С 1909 по 1913 год состоял в РСДРП. Потом примкнул к большевикам. В годы Гражданской войны был красноармейцем, занимал ряд штабных и хозяйственных должностей. С 1922 по 1930-й находился на партийной и советской работе в Нижнем Новгороде и Нижегородской губернии. С марта 1934 по июнь 1937 года был председателем исполкома Горьковского краевого (затем областного) Совета. Дружил с Валерием Чкаловым и прокурором СССР А.Я. Вышинским. С июня 1937 по декабрь 1938-го занимал пост первого секретаря Горьковского обкома ВКП(б). Этот период его деятельности отмечен вхождением в состав особой «тройки», созданной по приказу НКВД, и активным участием в репрессиях. Дал показания на своего предшественника Эдуарда Прамнэка и на председателя Горьковского облисполкома Алексея Бурова. Оба были расстреляны. В агитлистовке, выпущенной накануне выборов в Верховный Совет СССР, с полным основанием утверждалось: «Тов. Ю.М. Каганович – верный сын большевистской партии, пламенный патриот нашей великой Родины. <…> С 1923 года по 1925 год работал секретарем горрайкома партии в Н. Новгороде. Это были годы, когда презренные троцкисты во главе с Крымским, Савельевым (ОГИЗ), Ищенко и другими, оказавшимися впоследствии махровыми врагами народа, всеми силами пытались подорвать единство и сплоченность городской парторганизации, поколебать ее монолитность. Им этого не удалось! Нижегородская городская партийная организация дала большевистский отпор троцкистским выродкам и осталась преданной, верной ленинской линии партии и вождю товарищу Сталину. <…> Все, как один, отдадим наши голоса за кандидатуру тов. Ю.М. Кагановича в депутаты Совета Союза!»

Сохранились письма родственников репрессированных, адресованные первому секретарю Горьковского обкома. Вот одно из них:

«Дорогой Юлий Моисеевич! Мы пишем Вам о нашем большом горе. У нас взяли 3 ноября папу, а маму – 13 ноября, а также квартиру и все наше имущество. Мы очень скучаем, и нам тяжело. Живем в сарае у чужой бабушки. Но теперь уже стало холодно, и мы замерзаем. Просим Вас освободить хотя бы маму. Мы знаем, что Вы очень заботитесь и любите детей и просим помочь. Мы жили – мама и папа, Мария Павловна и Януш Иосифович Иллинич, на Краснофлотской улице. Мы учились музыке, и очень большие способности у меня, но у нас музыкальное образование прервалось, так как пианино нет. Но просить вернуть его мы не будем, так как в сарае пианино негде поставить. Маша и Вера Иллинич». На этом письме Юлий Каганович написал красным карандашом: «Иллинич осужден как польский шпион, Мария Павловна – за недонесение о контрреволюционной деятельности мужа. Ответ не посылать, так как райсовет не может решить вопроса жилплощади даже семьям красноармейцев».

Перед войной Юлий Каганович был переведен в Москву и назначен заместителем наркома внешней торговли. После 1945-го возглавлял советское торговое представительстве в Монголии. Вернувшись в СССР, занимал не самые приметные должности. Был, в частности, руководителем «Международной книги». В 1951-м вышел на пенсию. Скончался 31 июля 1962 года. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

Арон. Получил профессию столяра и работал по специальности. В 1920-х годах был управляющим киевским отделением «Союзпродмага». В начале 1940-х возглавлял Главное управление кожевенно-обувной промышленности УССР, а после войны – кожевенный трест в Киеве. За несколько лет до выхода на пенсию стал директором Киевского кожевенного завода им. М.В. Фрунзе. По некоторым неподтвержденным данным, в 1949 году был арестован и отправлен в ГУЛАГ. Умер в Киеве в середине 1960-х.

Израил. С малых лет работал на лесозаготовках. Стал заместителем начальника Главного управления по заготовке скота Министерства мясной и молочной промышленности СССР, а затем его возглавил. В войну был уполномоченным продовольственных отделов ряда фронтов. Судьба Израила доподлинно не известна. Никто из братьев ни разу в жизни о нем не обмолвился.

Роза. Самая загадочная фигура в ближайшей родне Лазаря Кагановича. Имеет хождение феерическая легенда о том, что Роза была любовницей Сталина, а в некоторых публикациях ее называют даже женой Сталина.

«Миф о третьей жене Сталина возник еще в 1932 г., сразу же после смерти Аллилуевой, в связи с неоднократными приездами Розы на дачу и кремлевскую квартиру Сталина, – пишет А. Колесник. – Тогда говорили, что он женится на ней. Но этого не произошло. Тем не менее с целью компрометации Сталина в начале войны немцы сбрасывали на позиции советских войск сотни тысяч листовок, в которых утверждали, что советский Верховный Главнокомандующий является агентом международного сионизма, и в качестве доказательства приводили его родство с Кагановичем».

«Утверждают, что Каганович, видя тяжелое состояние патрона после гибели жены, решил утешить его с помощью своей сестры Розы, – развивает легенду В. Краскова. – Несмотря на возраст, она была очень красива. Лазарь рассчитывал, что наличие рядом с вождем интересной женщины снимет у Сталина приступы мании преследования, которые, как и у Ивана Грозного, начались сразу же после кончины жены».

«Для укрепления своих расшатавшихся позиций Молотов, по совету Берии, предложил Лазарю Кагановичу сосватать Сталину его сестру, – рассказывает Л. Гендлин, сын профессионального революционера, репрессированного в 1930-е годы – Они были уверены, что маневр удастся и тогда эта вшивая группка окончательно приберет к рукам И.В. [Сталина. – В. В.]… Тройка уговорила Розу. Во время кремлевского банкета И.В. обратил на нее внимание…». О том же – историк Д. Волкогонов: «Люди из его окружения вскоре [после смерти Н.С. Аллилуевой. – В. В.] попытались устроить еще один брак Сталина – с одной из родственниц близкого к вождю человека. Казалось, все решено. Но, по причинам известным только вдовцу, брак не состоялся». Под «близким к вождю человеком» здесь, несомненно, подразумевается Лазарь Каганович.

«Сестра или племянница Кагановича Роза… не была женой Иосифа Виссарионовича, но ребенок от Сталина у нее был, – вносит „окончательную ясность“ С. Берия. – Сама же она была очень красивой и очень умной женщиной и, насколько я знаю, нравилась Сталину. Их близость и стала непосредственной причиной самоубийства Надежды Аллилуевой, жены Иосифа Виссарионовича. Ребенка, росшего в семье Кагановича, я хорошо знал. Звали мальчика Юрой. Мальчишка очень походил на грузина. Мать его куда-то уехала, а он остался жить в семье Каганович».

Наконец, существовала и такая легенда: Роза – не сестра Лазаря Кагановича, а его дочь. Но и эта легенда не выдерживает пробы на достоверность. У Кагановича была единственная дочь, и ее звали Мая.

Классовой ненавистью к «угнетателям трудового народа» Кагановича напитала семья. Вырастить детей революционерами (а все они, без исключения, ими стали) – разумеется, не было такой цели ни у отца, ни у матери. Но Моисей и Геня капля за каплей вливали в сыновей адское зелье – смесь хронического недовольства жизнью, завистливого презрения к богатым и неутолимой жажды справедливости. Это происходило как бы само собой, возникало из воздуха повседневности, семейной атмосферы. Вот мать по какому-то поводу ударится в причитания, а затем, вдоволь отголосив, сделает вывод: «Должно быть, Михаил прав [старший сын уже вовсю занимался революционной агитацией. – В. В.] – надо всем бедным людям вместе взяться и бороться». Вот отец, чем-то донельзя раздраженный, воскликнет: «Пропади они пропадом, кровососы!» – имея в виду всех разом – волостного урядника, раввина местной синагоги, губернское начальство. «Нельзя не признать, – напишет потом Каганович, – что такие, систематически повторяемые, острые „ораторские“ реплики матери и отца благотворно влияли на нас, в частности на меня, возбуждая чувства возмущения и толкая на борьбу».

Автор «Памятных записок» отмечает, что отец и мать никогда не теряли чувства бодрости, не жаловались на тяжелые условия жизни, но у них нарастало чувство возмущения и протеста против несправедливости. «Помню, как мать частенько выходила из себя, ругала богатых и иногда богохульствовала. Отец был не менее возмущен, но, говорил он, надо к этому делу с умом готовиться, а то царь раньше, чем они начнут, всех перевешает и ничего не получится. Ничего, отвечала мать, наши сыновья глупостей делать не будут. Главное, сходились на одном мнении и мать, и отец, не надо примиряться с существующим положением, не опускаться, не плакать, не вымаливать милостыню у богатых, как нищие, и не падать духом. <…> Я высоко оцениваю то, что они направили нас в город, в ряды пролетариата. <…> Мы, дети, выросли и стали современными людьми – революционерами-большевиками».

Когда Кагановичи жили в маленькой «степке», к ним захаживали немногие. Обычно это были крестьяне из деревни или жители еврейской колонии. Когда появилась возможность прийти «до Мошки и Гени» в более просторную хату, «да ще з керосиновой лампой, де можно посыдиты и побалакаты» – близкие соседи стали частыми гостями, особенно с начала 1900-х годов. «Бывали вечера, – вспоминал Каганович, – когда наша однокомнатная хата была заполнена до отказа, сидели и на полу, стояли, говорили группами обо всем разном – и о личном, и об общественном, и об охоте, и о рыбной ловле; рассказывали анекдоты, смеялись, гоготали, „лускали насиння“ (семечки)».

Вскоре, однако, характер посиделок изменился. Тому способствовал Михаил Каганович. Начиная с 1903 года каждое его возвращение в деревню из города Иванькова, где он трудился по специальности «рабочий-металлист» и вовсю приобщался к политике, стало сопровождаться просьбами: «Расскажи нам, Михаль, що робыться на свити?» Михаил рассказывал про голод, про безработицу, про кризис в промышленности, про выступления рабочих… Каганович вспоминает: «Никаких организованных высказываний не было, но по группам обсуждали беспокойно и остро: „Мабуть, дийсно поганэ дило в государстви“. А один, который числился в чудаках, взял да и сказал: „Кажуть, що царь у нас якыйсь нэ дуже розумный, чи прыдуркуватый“. На него замахали руками не столько протестующе, сколько испуганно: „Мовчи, ты сам якыйсь прыдуркуватый“. „А вже ж може я дийсно чудный“, – сказал он, тоже испугавшись. Вся эта беседа глубоко засела в нутре у присутствующих крестьян – это видно было по характеру их поведения на последующих „собраниях“ в нашей хате».

В 1904–1905 годах революционные настроения в Кабанах резко обострились. Их подстегнула Русско-японская война. Поражения российских войск (на реке Шахе, при Ляояне, затем сдача Порт-Артура и Цусима) накалили атмосферу в обществе. Тут сошлось всё: непонятная для неграмотного населения война, масса нерешенных проблем внутри государства, проигранные баталии, показавшие слабость командования. И когда Михаил вновь приехал в деревню, его забросали вопросами. Главным из них был вопрос о Русско-японской войне и причинах ее возникновения. Михаил отвечал, что одна из причин – заинтересованность капиталистов и князей из царской фамилии в добыче золота на Дальнем Востоке. «В первый вечер беседа не была окончена, и условились продолжить назавтра вечером, – вспоминает Каганович. – К сожалению, продолжения беседы не было, потому что кто-то (я не думаю, что это был кто-либо из присутствовавших у нас) донес уряднику о Михаиле. И вот ночью один из наших соседей, осведомленный как сотский, разбудил нас и сказал: „Нехай Михаль скорийш тикае, бо врядник и стражник идут сюды за ним“. Михаил быстро оделся, выскочил и вместе с соседом на лошадях выехал из деревни, но не в Иваньков, что было бы навстречу уряднику, а в противоположную сторону – на Чернобыль. Оставшиеся брошюры и газеты мы удачно заховали. Я быстро выкопал яму в середине двора, правильно рассчитав, что там искать не будут. Закопали и разровняли поверхность так, что нельзя было отличить это место от поверхности всего двора. Обыск урядника был тщательным, искал он всюду, но нигде ничего не нашел, долго допрашивал, где Михаил. Мы ему отвечали, что уехал в Иваньков через Мартыновичи (резиденцию самого урядника) – это его еще больше взбесило. Он, как говорится, „рвал и метал“: кричал, топал ногами, но уехал ни с чем».

К тому времени в Кабанах сложилась устойчивая группа оппозиционно и даже революционно настроенных крестьян. У них была связь с крестьянами находившегося в трех верстах от Кабанов села Лубянка, где в середине декабря 1904 года случился бунт. Прямым и непосредственным поводом для него стало принудительное взыскание накопившихся за несколько лет огромных недоимок по налогам. События развивались драматично. В Лубянку из Мартыновичей прибыл волостной старшина с большим отрядом полиции. Он попытался действовать через церковного старосту. Но староста заявил, что старшина напрасно старается – недоимку крестьяне платить не будут. Старшина отдал приказ приступить по дворам к описи имущества и его насильственному изъятию для продажи. В ответ на улицу вышли более 300 крестьян с дубинами и кольями. Полицейский отряд был вынужден ретироваться.

«Помню, в тот вечер собравшиеся у нас передовые крестьяне были особенно возбуждены и радостно настроены, – рассказывает Каганович. – „Значит, – говорили они, – нэ такый чорт страшный, як його малюють“. Значит, власть слаба, раз она с одной деревней не может справиться. Некоторые, как, например, Игнат, предупредили, однако, что могут „знову прыйты з бильшими сыламы. Поэтому треба даты пидмогу лубянцям, пэрш за всэ трэба пислаты у Лубянку людэй, щоб всэ розузнать и выришиты, що нам умисти робыты“».

Так и случилось. В Лубянку, Кабаны и соседние с ними деревни, где тоже вот-вот могли вспыхнуть восстания, прибыли гренадеры. Они решительно погасили «очаги возгорания» и расправились с вожаками. Некоторые смутьяны были после отправлены на каторгу или в ссылку.

«В нашей деревне Кабаны гренадеры вели себя как каратели, наводили страх на крестьян, – вспоминал Каганович. – Особенно, конечно, они придирались к нашей семье, допрашивали многих насчет семьи Мошки Кагановича. Каратели, действовавшие вместе с урядником, знали, что сын Мошки Михаил – революционер, приезжал в деревню, что наша хата была местом, куда сходились крестьяне, но официальных материалов у них не было. Они вызывали на допрос отца, но ничего не могли добиться. Отец держал себя смело, все обвинения отвергал, ссылаясь при этом на соседей, которые тут же подтверждали ответы и объяснения отца. При повышении тона полиции и проявлении грозности, соседи заступались и говорили, „що Мошка – чоловик хворый и його нэ трэба чипаты, мы ходым до його, що вин наш добрый сусид и никому зла нэ робыть, и сыны його такие же мы вдячни, що ось самий молодший Лейзор кныжкы нам читае, ось намедни про Тараса Бульбу якого Гоголя читав, так хиба ж цэй Гоголь протыв правительства чи полиции выше?“ При вызовах других крестьян на допросы они, как сговорились, все отвечали: „Ничого нэ знаемо, ходылы до Мошки у хату як уси сусиди ходять один до другого, да ще користь була та, що у ных лампа с керосином (гасом) горила увэсь вечер, ось мы и ходылы, а ниякои политыкы нэ було, воны люды бидни, живуть як уси биднякы“. Так отвечала вся беднота и средние крестьяне, которые хорошо знали о роли нашей хаты, моих родителей – отца и матери».

Лубянка больше не повторилась. Но она, как и Кабаны, оставалась революционным очагом Мартыновичской волости.

Серьезное влияние на Лазаря-подростка оказал и старший брат Михаил. Он быстро пролетаризировался и уже в 1903–1904 годах проявил себя на классовых баррикадах в Иванькове, Чернобыле, а затем и в Киеве; в 1905-м стал большевиком. «Детская душа особенно восприимчива ко всему новому, – напишет Каганович спустя много лет. – Я тогда уже почувствовал влияние на меня дерзновенных новых идей социализма и революции. Хотя это было у меня проявлением моих чувств больше, чем сознания, но уже в 13-летнем возрасте – в 1906 году я заявил Михаилу, что пойду по его стопам – по революционному пути борьбы за социализм».

В Кабанах была двухклассная школа, но детей евреев-неземлевладельцев туда не принимали. При синагоге в еврейской колонии функционировал хедер – начальная религиозная школа, но в ней не преподавались общеобразовательные предметы, в том числе русский язык, поскольку сам преподаватель его почти не знал. Семья не хотела, чтобы Лазарь учился в хедере. Он тоже не хотел. Стали искать в Чернобыле хорошего преподавателя русского языка и математики. Нашли. И он согласился выехать в Кабаны.

«Это был парализованный калека, потерявший обе ноги, молодой, но очень толстый из-за того, что он сам не передвигался, – вспоминал Каганович. – Помню, как мы, дети, устроили коляску, а зимой сани, на которых мы его передвигали, так как „школа“ и учитель размещались поочередно через месяц от дома одного учащегося к дому другого учащегося. Нам же, ученикам, приходилось за ним ухаживать, подносить ему пищу, воду, перевозить его. Несмотря на его строгость и применение им специально устроенной длинной линейки, которой он доставал любого из нас для „воздействия“, мы очень любили его. У него была ясная и, как теперь оцениваю, даже талантливая голова. Он блестяще знал русский язык и литературу и вообще общеобразовательные предметы. Он не был религиозным фанатиком, поэтому Библию он остроумно преподносил нам, высмеивая отдельные ее несуразности и подчеркивая таких пророков, как Амос».

Неожиданно в Кабаны приехал уездный инспектор училищ вместе с урядником. Они ворвались в хату, служившую школой. «В мою память врезалась душераздирающая картина, когда инспектор и урядник таскали безногого учителя по полу, избивали его кулаками и ногами, ругались непристойными ругательствами, разрывали все учебники, в том числе по всем русским общеобразовательным предметам, выбрасывая изодранные куски на улицу. Хотели они выбросить на улицу и учителя, но мы, детишки, уцепились за него и не дали им выполнить свое намерение. В заключение инспектор и урядник составили акт о запрете обучения в не разрешенной законом школе с угрозой ареста учителя, если он вздумает воспротивиться этому запрещению. Мы, конечно, были бессильны что-либо предпринять».

Так в Кабанах был ликвидирован светский общеобразовательный хедер. И, конечно, не в нем, а в ходе его ликвидации Лазарь получил первые уроки классовой борьбы.

Часть учеников приспособилась к синагогальному хедеру в колонии, а семья Кагановичей опять начала искать учителя для своих детей. Яшу, который был на год старше Лазаря, к тому моменту уже устроили, хотя и с большим трудом, в двухклассную школу, располагавшуюся в Мартыновичах. В этой школе нашелся учитель, согласившийся принять и Лазаря – вольнослушателем, без официального зачисления. По договоренности с ним родители Яши и Лазаря платили за учебу вдвое меньше, чем полагалось. Но взбунтовались богатые и влиятельные евреи: мы не можем допустить, чтобы дети нищих заполонили нашу школу, тем более что Моисей Каганович не в состоянии вносить полную оплату за обучение.

«После долгих мытарств и исключительной настойчивости отца, моих старших братьев Израила и Арона, а также при активной помощи брата моего отца, дяди Арона, удалось сломить сопротивление большинства власть имущих в школе, – рассказывает Каганович. – Но окончательно вопрос был решен благодаря энергичной помощи со стороны молодого учителя, который, проверив мои знания и способности, решительно заявил: „Я приехал сюда обучать детей не только богатых и зажиточных, но и детей бедных людей. Вам должно быть стыдно, что вы на словах говорите о защите прав евреев, а сами попираете эти права евреев-бедняков, не давая им возможности обучать своих детей. Я требую принятия Кагановича Лазаря в нашу школу, и притом за половинную оплату“. Хозяева положения вынуждены были сдаться, и я был принят в школу».

Молодой учитель душевно отнесся к новичку. Он поощрял увлечение Лазаря историей, русским языком и литературой. Некоторые предметы Лазарь осваивал даже с опережением программы. Ему и Яше учеба давалась легко. Но жилось им несладко. Они уходили из Кабанов в Мартыновичи на несколько дней, и запас пищи, которым их обеспечивала мать, состоял из ржаных сухарей и сушеной рыбы. Особенно плохо было с зимней одеждой и обувью. Когда Каганович, уже секретарь ЦК ВКП(б), приедет в родную деревню в 1934 году, ему один крестьянин напомнит, как спас его, уже наполовину засыпанного снегом по дороге из Мартыновичей в Кабаны. Все дело было в том, что отец ему смастерил валенки из своих старых, но с пятками не справился: они, хоть и зашитые, все равно пропускали холод. Вот по дороге Лазарь и замерз. Идти было трудно из-за метели, и он свалился. «При проезде этого крестьянина мимо меня его собака меня заметила и дала знать своему хозяину – он меня взял на сани, укутал, привез домой еле живого. В дополнение к прежним благодарностям отца и я – уже в 1934 году – выразил ему сердечную благодарность. Он, усмехаясь, в ответ мне сказал: „Я цэ робыв як полагается каждому порядочному чоловику, и я тэпэр задоволенный тым, що впрятував майбутьного видомого руководителя“».

Братья квартировали у портного. Делили тесную комнату с еще одним квартирантом, кузнецом. Спали на глиняном полу. Поскольку вечером хозяин жалел керосин на освещение, Яша и Лазарь вставали рано, особенно летом, и принимались за уроки. Учились они хорошо.

Лазарю запомнился экзамен по Библии. Он проходил в присутствии так называемых старейшин и духовника. Учитель по «еврейским предметам», в том числе по Библии, был недоволен теми учениками, которые, по его мнению, нестарательно изучали Талмуд. Особенно он был сердит на Лазаря, поэтому проверку начал прямо с него. Был задан вопрос о пророках Исайе, Иеремии и Амосе. Лазарь начал свой ответ с Амоса, потому что – вновь процитируем мемуары Кагановича, – «Амос <…> бичевал алчность богатеев, нарушающих справедливость, накапливающих свои богатства насилием и грабежом; разоблачал правящую знать, проклинал царей, князей, военачальников, которые, как и богачи, живут в каменных палатах, спят в кроватях из слоновой кости, питаются отборными ягнятами и телятами, пьют вино из золотых чаш, натирают свое тело бальзамом и бросили заботу о тяжелом и бедственном положении народа».

Едва ли Лазарь, тогда еще ребенок, только то и увидел в библейском пророке, что он «бичевал алчность богатеев, разоблачал правящую знать, проклинал царей» и боролся за справедливость. «Бичевание», «разоблачение», пафос протеста, призыв к революции – все это, скорее всего, было не вычитано из Библии еврейским мальчиком, а спустя более полувека «вчитано» в нее матерым большевиком, закаленным в идеологических битвах. В этом смысле мемуары Кагановича – во многом подгонка под «правильный ответ». Ну вот как здесь, в описании детства, где все, чего ни коснись, пронизано – в полном согласии с большевистской доктриной – бедностью, духом неравенства, эксплуатацией человека человеком.

Однако что же, Амос зовет на борьбу? Нет, он воплощение смирения и поэтому, товарищи, нам с ним не по пути. «Мы чувствовали, что Амос костит царей и богачей, и нам это очень нравилось. Но мы, конечно, тогда некритически относились к этим пророкам, которые, отражая недовольство народных масс и критикуя угнетателей, призывали к терпеливому ожиданию спасения от Бога и его мессии, а не звали к борьбе с угнетателями бедного народа».

В 1912 году Кагановичу довелось выступать в Киеве против сионистов. Он тогда очень удачно, на его взгляд, привел слова Амоса, сопроводив их соответствующими большевистскими выводами. «Амос, – говорил Каганович, – разоблачал и проклинал таких богачей, как нынешние ваши сионистские киевские миллионеры Бродские, Гинзбурги и другие, с которыми вы, сионисты, зовете нас, рабочих и бедняков, объединиться в якобы единой еврейской нации. Амос уповал на то, что Бог их накажет и его мессия спасет нас. Но мы, рабочие, сегодня не будем ждать наказания божьего Бродским и Гинзбургам и спасения нас мессией – мы вместе со всеми революционными рабочими России всех наций будем бороться с капиталистами всех наций, чтобы уничтожить гнет угнетателей – богачей и их правящих покровителей».

В Мартыновичах Каганович не только получил минимум знаний, но и расширил свой политический кругозор, «приобрел много нового в понимании отрицательных сторон существующего царского строя».

Однажды они с братом услышали громкое, какое-то особое, неукраинское пение. Оказалось, в деревню пригнали по этапу высланного в Мартыновичскую волость политического преступника. Его поселили в тот же дом, где квартировали Лазарь и Яша. Спал он вместе с ними на полу. Говорил мало. Понять, кто он – социал-демократ, эсер или анархист – братьям не удавалось, поскольку ссыльный был не шибко грамотен. Зато здорово пел революционные песни – «Варшавянку» и «Марсельезу». Через три недели он бежал, заронив в души братьев, как скажет потом один из них, «боевую, смелую искорку».

Тот учитель, что взялся учить Лазаря и Яшу, вскоре куда-то уехал, и его сменил другой, по фамилии Петрусевич. Он был более образованным, чем требовалось для двухклассной деревенской школы, особенно по истории, и помогал Лазарю сосредоточиться именно на этой науке. Он также помогал по литературе, особенно по украинской. Книг украинских писателей, в том числе Тараса Шевченко, в деревне не было, но Петрусевич их знал и рассказывал о них Лазарю. Когда тот поделился с ним своими планами продолжить учебу, он согласился и даже сказал, что по ряду предметов мальчик знает больше, чем требует программа четырехклассного городского училища, особенно по истории и литературе, и поэтому можно ускорить подготовку экзаменов на аттестат зрелости. Спустя годы Каганович напишет: «Учитель Петрусевич был первым представителем российско-украинской передовой революционно-демократической интеллигенции, которого я встретил в своей деревне Кабаны и который оставил в моей душе на всю жизнь самую лучшую память и чувство глубокого уважения и благодарности».

Двумя годами, проведенными за партой в Мартыновичах, собственно и закончилась учеба. Больше Лазарь нигде не учился. Обладавший колоссальным влиянием партийный вождь, могущественный нарком, один из руководителей страны на протяжении более тридцати лет имел два класса образования. Остальное добирал самообразованием, чего Каганович никогда и не скрывал.

Вскоре Петрусевич уехал. Начал и Лазарь готовиться к отъезду. В заветный Киев, поближе к университету.

Для отъезда в город надо было приодеться, обуться, да и не мешало иметь хоть какие-то деньги на случай, если сразу не найдется работы. «Родители мне ничего не могли дать на это, надо было самому заработать, – рассказывает Каганович. – Поскольку в нашей деревне пошли слухи, что вот появился „грамотей“ – сын Мошки Кагановича, к отцу обратились некоторые из села Ильинцы, что в четырех верстах от нашей деревни, чтобы я давал уроки их сыновьям по общеобразовательным предметам. Уговорились об оплате: за каждый урок по 1 рублю два раза в неделю. Для этого я должен был ходить пешком туда и обратно».

Он учительствовал недолго. К отцу обратился тот кузнец, с которым они с Яшей жили в Мартыновичах в одной квартире. Он переезжал на более выгодное для него место под самым Киевом, в Горностайпольский район, деревню Хочава. Там, кроме крестьян, были и помещики. От них можно было ожидать хорошего заработка. Поэтому кузнец и обратился к Кагановичу-отцу с предложением отдать сына в обучение кузнечному делу, с тем чтобы он одновременно учил его двоих сыновей общеобразовательным предметам, в особенности русскому языку. За это он обязался платить Лазарю три, а если дела пойдут хорошо, то и четыре рубля в месяц, причем на всем готовом, то есть с кормежкой. Кузнец совершал выгодную для себя сделку – он получал не только работника, но и «грамотея»-учителя для своих двух мальчиков, семи и десяти лет. Лазарь тоже не оставался внакладе. Он таким образом приобретал кузнечное ремесло, которое не даст пропасть. Кроме того, заработав учительством, можно было продолжить учебу.

Потом он напишет: «Из Кабанов я уезжал, чувствуя себя так, будто я уже давно вышел не только из детства, но и отрочества».

Лазарь уезжал из деревни с твердым ощущением, что уезжает «зовсим», навсегда, что Горностайполь для него лишь пересадочный пункт на пути в Киев. То же чувствовали и его родители.

Кузница находилась в Хочаве – небольшой деревне, в нескольких километрах от Горностайполя. Лазарь усердно овладевал всеми секретами кузнечного ремесла, вплоть до подковки лошадей. Приходилось выполнять обязанности молотобойца, горнового, возиться с древесным углем, заниматься отбором металла – делать все, что положено ученику кузнеца, разнорабочему.

«Хотя я здорово уставал от работы в кузнице, но я продолжал свое самообразование по предметам, – вспоминает Каганович. – Одновременно я также старался, чтобы мои два ученика получили максимум возможных знаний. Мой хозяин был этим очень доволен и в то же время выжимал из меня все соки в кузнице, хотя по личной натуре был неплохим человеком. Собравшись в Киев для закупки железа, он мне заявил: „В порядке премии за хорошую работу я тебя возьму с собой в Киев, там ты мне поможешь в расчетах с продавцами железа, чтобы меня не надули“. (Он сам был малограмотным.) Нечего и говорить, с какой радостью я воспринял эту поездку в город моей детской мечты Киев. Радостно я встретился с моим братом Михаилом, выражая свои восторги прибытием в Киев, излагая ему свои планы и перспективы, выношенные мною в деревне, об учебе по совместительству с физической работой. Я сказал, что больше в Хочаву не поеду и хочу остаться в Киеве».

Михаил был доволен, что Лазарь так быстро идейно созрел и культурно вырос, однако намерение брата обосноваться в Киеве не одобрил. Сказал, что Киев не лучшее место, где можно было бы работать и одновременно учиться, – там сейчас, как и во всей России, разгул безработицы, нищета, люди умирают от голода и холода. «Я вот, – сказал Михаил, – квалифицированный рабочий и то еле-еле держусь на работе, лазаю по старым крышам и ремонтирую протекающую железную кровлю. Это опаснее для жизни, чем делать новые крыши, которых теперь нет, потому что почти не строят новые сооружения. Все же я посоветуюсь с товарищами, может быть, что-нибудь придумаем. Я думаю, что их заинтересует такой „грамотей“, как ты».

Михаил познакомился с кузнецом, у которого Лазарь был в подмастерьях, и невзначай узнал, что тот закупает в Киеве солидную партию металлолома. Он попросил его поговорить с владельцем склада, где хранился этот металлолом: мол, нельзя ли Лазаря устроить туда на работу? Кузнец воспротивился: ваш брат учит моих детей и работает в моей кузнице – какой же мне резон с ним расставаться?

После долгих уговоров кузнец сдался, и по его просьбе владелец склада согласился принять Лазаря на работу.

Мечта сбылась: он в Киеве! Правда, работа на складе – это не то, что хотелось, но в условиях повальной безработицы очень даже неплохо.

По воспоминаниям Кагановича, неподалеку от склада, на Нижнем Валу, был ночлежный дом. Он состоял из трех классов. Третий, самый дешевый, «представлял собой большое сараеобразное (переоборудованное из конюшни) строение в глубине двора, где люди спали на глиняном полу». Там жили по преимуществу люди, которых было принято называть «босяки», или же просто безработные, и которым первый и второй класс были не по карману. Каганович жил во втором классе.

«Должен сказать, что, несмотря на крайнюю непривлекательность, примитивность и неудобства моего жилья, как ни тяжко было жить в этом сыром полуподвале ночлежного дома с его нарами – нет худа без добра, – политически и психологически это принесло мне известную пользу: я вплотную, в ускоренном, так сказать, порядке узнал простой городской люд – рабочих, безработных со всеми их положительными и отрицательными сторонами. Я сблизился с лучшими из них как со своими классовыми собратьями. <…> Естественно, что открытые разговоры на политические темы в 1907 и 1908 годах трудно было вести, но отдельные, как бы случайные реплики подавались, особенно развязывались языки после выпивки. В 3-м классе среди люмпенов споры шли по разным темам, причем часто доходило до драк».

Каганович оказался в Киеве как нельзя более вовремя для будущего большевика. 1907 год был в Российской империи годом накопления социального динамита. «Столыпинская реакция». Введены военно-полевые суды для борьбы с террористами, революционерами и грабителями (приговор приводился в исполнение в течение 24 часов, сотни людей были казнены, тысячи оправлены в ссылки). Закрыты более 500 профсоюзов. Усилена цензура, запрещены ряд газет, журналов и книг. На Украине, в Галичине, разворачивается массовое забастовочное движение, охватившее почти 500 тысяч человек. Забастовщики отказываются собирать урожай на помещичьих землях, требуют повышения зарплаты, передачи земли крестьянам, введения всеобщего избирательного права в высший законодательный орган Австро-Венгрии – рейхстаг. Боязнь проникновения в Россию идей галицкого (украинского) сепаратизма заставит российское правительство в 1909 году принять решение о регулярном выделении средств на «помощь прикарпатским русским», а в 1911-м П.А. Столыпин отпустит единовременно 15 тысяч рублей на расходы по выборам в австрийский парламент, имея в виду помощь организациям «москвофильской» ориентации. Крестьяне приграничных с Россией уездов устраивают многотысячные митинги, угрожая захватом помещичьих имений. В ответ на это на границе с Россией выставляются три дополнительных корпуса австрийской армии.

Активные выступления населения в Приднепровской Украине продолжались до середины 1907 года. Между тем власти готовили контрнаступление, и 3 июня царь подписал манифест о роспуске II Думы. В этот же день глава правительства П.А. Столыпин отправил шифрованную телеграмму киевскому губернатору с требованием навести порядок в городе и губернии. Уже 4 июня в киевские тюрьмы было отправлено почти 100 человек, в Одессе арестовано около 70 активных участников революционных событий.

Откликом на репрессии стал «двойной бунт», вспыхнувший в Киеве в ночь на 5 июня. Восстали 41-й пехотный Селенгинский полк и 21-й саперный батальон. Ход событий хорошо описан в русском еженедельнике «Разведчик» (1907. № 869):

«В начале 12-го часа ночи в лагере 21-го саперного батальона неожиданно раздалось несколько выстрелов. Заслыша их, остальные батальоны лагерного расположения – 5-й, 6-й, 7-й и 14-й – немедленно стали в ружье и приняли меры к подавлению беспорядков. Было дано несколько предварительных сигналов, а затем уже залп одной из рот 5-го саперного батальона в наступавшую толпу нижних чинов 21-го саперного батальона, после чего последняя бежала… Во время попытки к бунту чинами 21-го саперного батальона была произведена беспорядочная стрельба, во время которой оказались ранеными четыре нижних чина 14-го саперного батальона. В это же время пулей в живот навылет был убит командующий 3-й ротой 21-го саперного батальона шт. – кап. Акулов. Одновременно был избит прикладами до полубезсознательного состояния фельдфебель той же роты Иван Овсянников, скончавшийся вчера к вечеру».

Чуть более подробные сведения о пострадавших содержатся в газете «Киевлянин» (1907. 6 июня. № 155):

«Во время попытки к бунту чинами 21-го саперного батальона была произведена беспорядочная стрельба, во время которой оказались ранеными, при выходе рот на линейку, четыре нижних чина 14-го саперного батальона. Василий Кузьмин – тяжело в левую голень, с раздроблением ее костей, Савва Сисюта – также тяжело в правое колено, с повреждением костей коленного сустава, Федор Баранов – в голень левой ноги и Никифор Щеглов – раненый легко в висок».

Сообщение о гибели фельдфебеля Овсянникова оказалось ложным. В «Киевлянине» (1907. 8 июня. № 157) было помещено опровержение: «К счастью, фельдфебель Иван Овсянников, хотя и был доставлен в госпиталь в 6 часов утра в полубезсознательном состоянии, но при осмотре его оказалось, что ему нанесены незначительные повреждения головы и груди в виде ссадин и кровоподтеков. В настоящее время здоровье Овсянникова вполне удовлетворительное».

Также в «Киевлянине», (1907. 16 июня. № 164) содержится информация о выплате пособий пострадавшим: «По поручению Житомирского отдела союза Русского народа прибывший в Киев председатель сего отдела генерал-майором А.М. Красильниковым переданы были 14 июня из сумм отдела следующие вспомоществования пострадавшим во время вооруженного бунта в 21-м саперном батальоне: вдове убитого штабс-капитана О.К. Акуловой – 100 рублей, фельдфебелю Ивану Овсянникову – 40 руб., 14-го саперного батальона рядовым: Федору Баранову – 80 руб., Савве Сисюте – 80 руб. и Василию Кузьмину – 80 руб. и для него же по совету врача три бутылки рома для подкрепления».

Эти события не могли обойти стороной 14-летнего Лазаря. Он напитывался бунтовской энергией. А в свободное от работы время занимался просвещением рабочих. В частности, разъяснял обитателям ночлежки классовое содержание рассказа Максима Горького «Челкаш». Потому что не все они понимали, как с позиций пролетарской морали следует оценивать двух главных героев. «Босяцкие элементы озлобленно говорили о Гавриле, находя в нем общие, по их мнению, для крестьян черты, – от жадного, говорили они, можно всего ожидать, в том числе и предательского убийства, как это хотел Гаврила сделать с облагодетельствовавшим его Челкашом; в противоположность им по преимуществу крестьяне-безработные, не защищая Гаврилу, а даже порицая его, критиковали и Челкаша, который ворует и все пропивает – ни себе, ни людям. Они особенно и правильно настаивали на том, что не верно, не все крестьяне жадные, как говорили некоторые босяки, есть, конечно, и такие жадные, готовые ради денег на все, но в большинстве нам, крестьянам-беднякам, „не до жиру – быть бы живу“; вот мы от разорения и от нужды приехали в город и погибаем вместе с вами, того и гляди, еще и босяками заделаемся. Лично я сказал в заключение, что в деревне, как и в городах, есть и жадные, корыстные люди, но беднота и средние крестьяне – люди честные и не похожи на Гаврилу. Горький сам подчеркнул и остро осудил жадность и двоедушие Гаврилы, чтобы предотвратить падение других, склонных к этому, но никак не распространяет черты жадности Гаврилы на все крестьянство, в особенности на бедноту».

Каганович получал удовольствие от своей просветительской деятельности. К тому же еврейская молодежь, пораженная в правах, являлась отличной средой для распространения революционных идей. Постепенно сложились группы единомышленников, среди которых Лазарь был самым молодым и в определенном отношении самым просвещенным. Он рассказывал о Французской революции, декабристах, крестьянской реформе. Знакомил с содержанием брошюры Вильгельма Либкнехта «Пауки и мухи» – про то, как пауки-капиталисты высасывают всю кровь из мух-пролетариев. Эти «литературные чтения» могли плохо закончиться – достаточно было доноса в полицию.

В какой-то момент Каганович решил показать «пауку»-хозяину, что рабочие – не «мухи». И подбил других кузнецов на проявление недовольства. Дело было в том, что никакой спецодежды им не давали. Выкручивайся кто как может. Лазарь, например, нашел большой толстый мешок, сделал прорези для головы и рук и через голову надел его на себя – получилось нечто вроде робы. Остальные сделали то же самое. Но как быть с рукавицами? Наступала зима, и тут мешковина не поможет. Старые, у кого были, порвались, а без рукавиц зимой к металлу не подойдешь. Вначале хозяин отделался фразой: «А где я их возьму? Доставайте сами». Кузнецы заявили, что работают по двенадцать часов в день, искать рукавицы им некогда, а без рукавиц они на работу не выйдут. Это была угроза забастовки. И хозяин спасовал – снабдил кузнецов рукавицами. Но Каганович был наказан за подстрекательство: хозяин поставил его на более тяжелую работу, связанную с крупногабаритным металлоломом. «Я не сдавался, бодро работал, во всяком случае изо всех сил старался не показывать виду, что мне тяжело, и работал, сгоняя семь потов. Но, естественно, физически мой молодой организм с трудом выдерживал, да к тому еще и „роба“ не грела, а под ней теплой одежды не было и тем более теплого белья, свитера не было – в результате я простудился и заболел воспалением легких».

Попасть в больницу обитателю ночлежки – об этом нечего было и думать. Михаил устроил брата к знакомому большевику. Навещал больного старый врач, дочь которого тоже была связана с большевиками, а потом и сама стала большевичкой.

Молодой организм победил: Лазарь начал выздоравливать. Прощаясь, врач сказал: «Благодари родителей, что наделили тебя крепким организмом – будешь долго жить [предсказание сбылось, Каганович прожил 97 лет. – В. В.], но сейчас тебе нужен хороший уход и хорошее питание. Поезжай в деревню, там родители окончательно поставят тебя на ноги». Выздоравливающий заартачился, заявив, что останется в Киеве, но авторитетное слово Михаила возымело действие.

В деревне Лазаря встретили с радостью. Мать и отец были удручены его неважным видом, но были рады, что приехал живым, втайне надеясь, что он останется в деревне надолго. С наступлением весны Каганович почувствовал себя вполне окрепшим и заявил родителям, что ему пора обратно в Киев. Они пытались было возражать, но куда там.

На пути к отъезду вновь встала все та же преграда – деньги. Ни у Лазаря, ни у его родителей денег не было. Их следовало заработать. Как? Решили, что Лазарь будет опять давать уроки. И он стал преподавать общеобразовательные предметы небольшой группе учеников, в частности, сыновьям своего дяди Арона. Заработав за три месяца 12 рублей, он получил возможность вновь выехать в Киев.

Прибыв в Киев, Каганович попал в вихрь событий, охвативших не только этот город, но и всю Украину. В 1906 году правительство объявило украинские губернии на военном положении, а с 1907 по 1910-й – на положении чрезвычайной охраны. Полиция закрывала профсоюзы. В Екатеринославе из 80 профсоюзных организаций осталось четыре. В начале 1907 года в Киеве было 13 профсоюзов, а в 1909-м уцелело только два. В 1910 году были разгромлены все профсоюзы Одессы.

С наибольшим ожесточением власти преследовали большевиков. Руководителей большевистских организаций арестовывали и высылали. Известный деятель революционного движения на Украине Г.И. Петровский был вынужден покинуть Екатеринослав. Не раз подвергались арестам руководители большевистских организаций В.В. Боровский, С.В. Косиор, В.Я. Чубарь. К весне 1908 года социал-демократические организации Украины почти всюду были разгромлены.

Правительство всячески боролось против проникновения революционных идей в учебные заведения. Глава киевских черносотенцев Юзефович предлагал с этой целью организовать специальную полицию. Ряд выдающихся ученых в знак протеста против полицейского режима оставили работу в высшей школе. Например, из Киевского политехнического института в 1907 году ушли в отставку деканы факультетов профессора В.Г. Бажаев, А.А. Радциг, В.Г. Шапошников. Спустя некоторое время в отставку подали еще семь профессоров, несколько преподавателей и лаборантов этого же института. Известный профессор-физик Н.Д. Пильчиков не выдержал тяжелой атмосферы в Харьковском и Одесском университетах и покончил с собой. Ушел в отставку из Одесского университета известный ученый И.И. Мечников.

«Как и в первый раз, в Киев я прибыл в годы продолжавшегося промышленного застоя, безработицы и столыпинской реакции», – описывает Каганович обстановку, в которой ему предстояло снова искать себе работу. Обстановка эта и впрямь повергала в уныние. Сокращалось производство и росла безработица.

Поиски работы не увенчались успехом. Обратно на склад металлолома Кагановича не взяли. Хозяин сказал, что работы нет, не преминув язвительно добавить: «Вот привез бы из деревни свои рукавицы, тогда мы бы подумали». Официальной биржи труда на Подоле не было. Имелись только отдельные пункты, известные как места сбора безработных и их найма. Одним из таких пунктов было здание Контрактовой ярмарки у толкучего рынка. Вот туда и направился Каганович вместе с группой молодых парней. «Как и все собиравшиеся здесь безработные, мы чувствовали себя подавленными прежде всего голодом, жалким положением ожидающего, как милостыню, счастливого случая получить работу; мы были оборванные, ибо все лучшее из одежды было уже продано на толкучем рынке. Попадавшаяся время от времени работа была тяжелой и неприглядной. Больше всего это была работа по переносу тяжестей: мебели, мешков, ящиков с продовольствием и товарами. Вокруг Контрактовой ярмарки было расположено много оптовых магазинов – мануфактурных, гастрономических, хозяйственных. Вот покупатели, больше всего из провинции, брали нас для переноса мешков, тюков, ящиков на довольно большие расстояния, это было дешевле, чем нанимать извозчика. Труд человека стоил дешевле труда лошади, и мы были рады и этому редкому заработку, который мы копейками рассчитывали на неделю, а то и на месяц жизни».

Потом Каганович нашел другую работу. «Наступил приплав в Киев по Припяти – Днепру плотов леса и дров», а он знал это дело еще с детских лет, когда работал с отцом и братьями на берегу реки Уша. С тремя крепкими парнями, которых помнил по бывшей ночлежке, Лазарь отправился к берегам Днепра в окрестностях Киева, куда причаливали плоты, и там всем четверым удалось получить временную работу. Она была тяжелая, а платили по 80 копеек за трудовой день, который длился 12–14 часов. Зато им удалось установить связь с лесопильным заводом, которому поставлялся лес, и дровяными складами, куда доставлялись дрова. На лесопильном заводе Каганович и еще один получили потом временную работу, а двое других устроились, тоже временно, на дровяных складах.

Лесопильный завод вскоре закрылся. Каганович вновь остался без работы. Но начался завоз зерна по Днепру на киевские мельницы, и ему удалось наняться грузчиком на мельницу миллионера Бродского. Он таскал пятипудовые мешки. Условия работы были тяжелые: кромешная пыль, спецодежды никакой, таскать мешки приходилось наверх, доски на мостиках то и дело ломались, рабочие падали, получали увечья. Нормы были высокие, за их выполнение грузчик получал по 75 копеек в день.

«Обращение надсмотрщиков было невыносимое, доходившее до побоев, – делится воспоминанием Каганович. – Но мы, новенькие, молодые, первое время терпели. Постепенно мы начали роптать, этот ропот завершился организованным нашим протестом перед высшей администрацией. Явившийся к нам представитель этой высшей администрации заявил нам: „Вы еще неполноценные грузчики, мы вас приняли, рассчитывая, что вы будете примером и образцом дисциплины, а вы вон какие! Смеете протесты подавать, а знаете, что за это вам будет, если мы вызовем полицию? Чтобы другим неповадно было, мы вас просто увольняем“. И около десяти молодых грузчиков были выброшены на улицу. <…> Так как я был главным зачинщиком выступления молодых грузчиков, рабочие мне выражали всяческое сочувствие, при этом шутя говорили: „Вот видишь – хозяина Бродского зовут Лазарь и тебя зовут Лазарь, пошел бы ты к нему и сказал бы: как же это ты, Лазарь, уволил Лазаря, нехорошо, мол, это; гляди, он бы устыдился и восстановил бы тебя, да еще с прибавкой“. Все смеялись и говорили: жди от кровососа милости, а один грузчик добавил: „Он, Бродский, еврей и еще более зол на еврея рабочего, который ему не кланяется, а ведет с ним борьбу“. Впоследствии, когда я уже был членом партии, я использовал этот конфликт в борьбе с сионистами, покровителем которых был этот миллионер Лазарь Бродский».

Уволенный с мельницы своим тезкой-евреем, Каганович снова оказался без средств к существованию. Один из друзей Михаила, большевик Фельд, сказал, что попытается через своего брата, служащего в транспортной конторе, устроить Лазаря на работу. И действительно, через пару дней Лазарь встретился с братом Фельда. Тот предложил ему пройти испытательный срок: «Вы будете ездить с колонной извозчиков на железнодорожную станцию и в товарной конторе оформлять документы на сдаваемый и получаемый грузы. С течением времени мы вас назначим младшим агентом транспортной конторы». «Я, конечно, с радостью принял это предложение и успешно выполнял возложенные обязанности. Это была первая железнодорожная „школа“ будущего министра путей сообщения СССР».

Потом Каганович еще не раз пережил безработицу и голод. На то и другое он смотрел исключительно с классовых позиций: «Голод тяжело переносить всегда, но одно дело, когда переносишь его в условиях революционной борьбы и войны, другое дело, когда ты переносишь его в условиях капитализма как безработный и голодаешь тогда, когда другие – твои же угнетатели-капиталисты и их холуи – сыто живут, как боровы».

В этом – весь Каганович. И в этом же – вся идеология большевизма.

Эта идеология не может обходиться без врага, внутреннего и внешнего.

Эта идеология не может обходиться без виноватого – того, кто живет лучше, чем ты.

И эта идеология не может обходиться без ненависти.

Откройте «Памятные записки», там на каждой странице – выпад против кого-то, будь то «капиталисты», «троцкисты», «вредители», «враги народа», «уклонисты», «оппортунисты», «ревизионисты», «безродные космополиты» и т. п. Ну вот, к примеру:

«Помню, что в эти периоды моей безработицы, сидя на бульварах, расхаживая по улицам, площадям и скверам, наблюдая франтов, аристократов, богачей, фланирующих по Крещатику, по Бибиковскому бульвару, их изысканную одежду, высокомерное их поведение в противоположность рабочим, трудовым людям, шумно шагающим в рабочей одежде, и безработных в рваной одежде, – я все больше и больше озлоблялся и проникался острым чувством классовой ненависти к паразитам, кровососам и в то же время чувством глубокой солидарности, любви и уважения к своим братьям по классу, по нужде, страдающим так же, как и я сам».

Мемуары Кагановича насквозь пропитаны большевистской идеологией, которая многое объясняет в судьбе их автора. Даже трудно сказать, что ценнее в «Памятных записках» – историческая «фактура», детали жизни обитателя кремлевского Олимпа – или же «лирические отступления», наподобие, скажем, такого:

«Некоторые квазигуманисты, в том числе и современные, смешивают эту [классовую. – В. В.] ненависть с ненавистью вообще, якобы к людям в целом, и зовут к абстрактному „добру вообще“. В капиталистическом эксплуататорском строе, существующем еще в большинстве стран мира, мы подходили и подходим к восприятию и пониманию добра и зла, симпатий и ненависти с пролетарски-классовой точки зрения. Пролетарское добро и есть общечеловеческое и истинно гуманистическое добро и любовь к людям. <…> Конечно, ненависть, даже классовая, сознательная, сама по себе не является еще спасительным, творческим фактором; для того чтобы перерасти в великую творческую положительную революционную силу, классовая ненависть должна быть соединена с идейной любовью, действенным сочувствием к страдающим и нуждающимся людям, к угнетенному человечеству и прежде всего к его передовому авангарду – к классу пролетариата; соединена с великими революционными идеями его освобождения от эксплуатации, полным и окончательным свержением существующего капиталистического строя, гнета и насилия и с организованными революционными действиями, обеспечивающими победу над теми, кого ты ненавидишь классовой ненавистью, с которыми ведешь острую борьбу до полного их уничтожения».

Но вернемся в предреволюционный Киев. Каганович твердо решил искать работу на промышленном предприятии, чтобы стать квалифицированным рабочим. Но не просто работу, а такую, которая позволяла бы урвать время и для учебы. Это удалось не сразу. Ему пришлось обить пороги нескольких предприятий, пока не устроился на кожевенный завод. Оттуда он перекочевал на обувное предприятие, где приобрел специальность обувщика-сапожника.

Потом Каганович успел поработать на заводе по производству пробок. Там он поднял рабочих на забастовку. Требовали улучшения условий труда и повышения зарплаты. Кончилось тем, что хозяева пошли на уступки. После этого на завод зачастили агенты полиции и участковые надзиратели. Особый интерес они проявляли к Кагановичу и еще одному рьяному смутьяну. В итоге их обоих выкинули с завода. «Однако я чувствовал, что вырос и окреп в этой схватке рабочих с хозяевами, в которой я сыграл не последнюю роль. Я реально ощутил великую силу сознательной классовой организованности рабочих, в особенности силу интернациональной солидарности, когда рабочие – русские, украинцы, евреи, поляки и другие – были едины в борьбе с капиталистами тех же наций. Я был рад и счастлив, что участвовал в этом деле, хотя впереди вновь безработица и поиски работы».

После пробкового завода Каганович снова стал безработным. Перебивался случайными заработками. Какое-то время подвизался на заводе сельтерских вод, но и оттуда был уволен за то, что сеял смуту.

Между тем назревали большие события.

В 1908 году на заводах Украины количество рабочих уменьшилось наполовину. К концу 1909-го в Киевской губернии было около 15 тысяч безработных, в Полтавской – 8 тысяч, в Екатеринославской – свыше 15 тысяч. Рабочих заставляли брать за свой счет отпуска. Снижали зарплату и увеличивали рабочий день. Заводили «черные книги» с фамилиями смутьянов. Широко применялась система штрафов. По сведениям фабричной инспекции, с рабочих Украины в 1907 году взыскали 43 тысячи штрафов, в следующем – 50 тысяч, а в 1910-м – 64 тысячи. В листовке, изданной комитетом РСДРП завода Гартмана в Луганске, говорилось, что «буржуазия заставляет рабочих оставаться около станков по 15–17 часов в сутки, и это разрушает их здоровье, превращает в дряхлых калек, убивает в них всякое стремление жить по-человечески».

В течение 1907–1910 годов на Украине произошли 504 забастовки, в которых приняли участие 79 тысяч человек.

Начались студенческие собрания и митинги. «Мы присоединяемся к требованиям рабочего класса», – писали в своей резолюции студенты Киевского политехнического института.

Партийные комитеты, действовавшие на Украине, поддерживали связь с В.И. Лениным, который тогда жил за границей. По его указаниям они усилили революционную агитацию. Одесская организация, руководителем которой был В.В. Воровский, издавала газету «Одесский рабочий». В Николаеве летом и осенью 1908 года выпускалась нелегальная газета «Борьба».

В 1908–1909 годах партийные организации были почти во всех районах Донбасса. В Киеве возобновило работу узловое бюро РСДРП Юго-Западной железной дороги. В конце 1908 года сформировалась группа РСДРП в Чернигове.

Вот в этом шатком, кренящемся времени и нашел свое место озлобленный на жизнь местечковый изгой, чье имя вскоре узнает вся страна и которое почти на сорок лет станет в СССР синонимом страха.

Каганович принят в Киевскую организацию РСДРП. – Член райкома, член горкома. – Самоварная комиссия. – Дело Бейлиса: Киев бурлит. – Патриотическая истерия. – «На бой кровавый» сменяется на «Боже, царя храни». – Из Киева в Юзовку по фальшивому паспорту. – Февральская революция. – Сучий, Нахаловка, Собачевка – оплот большевиков. – «Хоть жид, да наш».

Большевистское воспитание, которое исподволь, вовсе к тому не стремясь, давали Лазарю мать и отец, довершил – уже вполне осознанно – брат Михаил. «Михаил мне объяснял, и в памяти у меня осталось такое его объяснение: при социализме все будут равны, не будет богатых и бедных, не будет частной собственности, все будет принадлежать всему обществу».

Когда Лазарь приехал в Киев, Михаил связал его со своими товарищами по большевистскому подполью. И втянул в революционное движение. Оно в 1910–1911 годах на Украине было отмечено небывалым подъемом. По городам прокатились протесты против применения смертной казни к активным бунтарям. Усилилась стачечная борьба. Бастовали грузчики одесского порта, металлисты завода Гантке в Нижнеднепровске, судостроители Николаева. В Екатеринославской и Херсонской губерниях число стачечников достигло 4 тысяч. В Екатеринославе произошла бурная стачка портных, а в Киеве в течение нескольких дней бастовали обувщики 40 мастерских.

Сведения о трудовой деятельности Л.М. Кагановича с 1908 по 1953 год 1953 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413. Л. 78–80]

Киев, хотя и не числился индустриальным, являлся тем не менее одним из крупнейших революционных центров России. В нем было много предприятий кожевенно-обувной, галантерейной, легкой, деревообрабатывающей промышленности. Были и такие крупные по тому времени предприятия, как Южнорусский завод.

В тот период Киевская партийная организация провела несколько заметных акций. Например, в начале ноября 1910 года, когда страну облетела весть о смерти Л.Н. Толстого, Киевский комитет РСДРП издал и распространил в городе специальную листовку. В ней говорилось о значении для трудового народа литературной и общественной деятельности Толстого, о том, что рабочий класс присоединяется к скорби тех, для кого кончина гениального писателя является утратой борца против насилия и произвола, творимых царским правительством и православным духовенством. Заканчивалась листовка призывом к рабочим усилить борьбу против реакции и свергнуть «правительство грабителей».

Каганович был счастлив, когда с благословения Подольского райкома РСДРП его начали вовлекать в подпольную работу. В частности, поручили распространять листовки Киевской организации по поводу 1 Мая 1910 года.

«Я собрал наш молодежный кружок, зачитал им листовку, а потом мы распространили каждый полученную им порцию по Подолу, одновременно зачитывая ее рабочим. <…> В нашем молодежном кружке уже с 1911 года давно созрело твердое желание и готовность вступить в партию. <…> При первом же моем посещении группы старых большевиков я доложил о просьбе членов молодежного кружка, в том числе, конечно, и моей личной просьбе, помочь вступлению в партию. Все товарищи говорили, что пора мне быть в партии и они все охотно дадут мне рекомендацию. При этом они мне сказали, что „чохом“, сразу принять всех членов кружка нельзя. Сначала райком партии примет тебя, Кагановича Лазаря, руководителя кружка, а потом персонально будут рассматривать заявления каждого в отдельности».

В августе 1911 года Каганович был принят Подольским райкомом в Киевскую организацию РСДРП. «Я хорошо понимал, что я вступаю в ряды партии, борющейся не на жизнь, а на смерть с сильным врагом, с опытным, старым эксплуататорским миром. Я реально ощутил колоссальную перемену в моей жизни, психологии, поведении».

Киевская организация, объединявшая большевиков и меньшевиков, высоко ценилась В.И. Лениным и считалась одной из сильнейших в РСДРП. В ней активно работали Е.Б. Бош, Р.С. Левик, И.Е. Клименко, Д.М. Шварцман и др. При Киевском комитете вели работу пропагандистская коллегия, организационная и профессиональная комиссии. К началу 1911 года на предприятиях города существовало 10 пропагандистских кружков. Нелегальные партийные ячейки действовали в ряде легальных рабочих обществ и клубов. Социал-демократические студенческие группы работали в университете, политехническом и коммерческом институтах, на высших женских курсах. Там велась пропаганда марксизма, изучалась программа РСДРП, распространялись нелегальные периодические издания большевиков – «Социал-демократ» и «Рабочая газета», а также их легальная газета «Звезда».

Свою партийную жизнь Каганович начал рядовым членом РСДРП. В считанные месяцы стал членом райкома, затем членом Киевского комитета. «Учитывая мой культурный уровень как рабочего, мое участие в борьбе рабочих с хозяевами, в работе профсоюза, а также мой опыт организации самообразования в рабочем молодежном кружке в сочетании с моими ораторскими данными как агитатора, пропагандиста среди рабочих, районный комитет поручил мне организовать вместе с другими партийцами партийную группу или фракцию в профсоюзе кожевников, активизируя работу союза в целом, добиваясь его легализации».

Райком поручил Кагановичу поддерживать связь и с другими профсоюзами, включив его в комиссию по профсоюзным делам. Он был также включен в группу товарищей, проверявших постановку партийной учебы в кружках. Заодно ему поручили агитационные и пропагандистские выступления среди рабочих. И здесь он здорово отличился – организовал изучение статей В.И. Ленина о III Думе, об избирательной кампании и избирательной платформе, а также статьи «Столыпин и революция». Последняя имела важное значение для киевлян. Убийство Столыпина в 1911 году произошло именно в Киеве. А стрелял Дмитрий Богров, российский анархист еврейского происхождения. Убийством Столыпина воспользовались черносотенные организации. «Двуглавый орел», печатный орган черносотенцев, прямо призывал к погрому. Киевская парторганизация намеревалась дать отпор погромщикам, а в случае чего погасить начавшуюся среди еврейского населения панику.

«Что касается первой задачи, то мы, низовые члены партии, в том числе, конечно, я, и беспартийные передовые рабочие действительно готовились к самообороне, – рассказывает Каганович. – Вооружение было, конечно, слабое. Помню стальной кастет, который мне сделал Вася-металлист. У тебя, говорил он, рука крепкая, и он тебе подойдет. Он мне пригодился, когда однажды, нагруженные листовками, я и Наум Голод спускались вечером по Андреевскому спуску, где народу почти не было, а за нами неотступно следовал шпик. Наум Голод, имевший опыт, сказал мне: „Знаешь, что в таких случаях надо сделать? – И сам тут же ответил: – Попробовать его прогнать, запугав его, а если не поможет, избить его так, чтобы он несколько часов не мог подняться“. Нащупав свой кастет, я сказал: „Давай“. Круто повернув назад, мы быстро подошли к шпику. „Чего тебе нужно от нас?“ – спросил Голод. Тот начал угрожать большим ножом – огнестрельного оружия у него не было, – чертыхаться. Мы его основательно взяли в оборот. Он кричал, но народу кругом не было, мы ускоренным шагом спустились вниз и благополучно добрались, донесли свой ценный груз – листовки – до цели. Все же известная организованность и некоторая боевая, если можно так выразиться, подготовка у нас была».

Новый, 1912, год Каганович и его однопартийцы встречали в бодром, приподнятом настроении. Киевский комитет выпустил специальную листовку, в которой подвел итоги 1911 года и призвал рабочих «с еще большей революционной силой развернуть наступление на самодержавие и капиталистов». Передовые рабочие, отмечает Каганович, встречали Новый год не за рюмкой водки, а на нелегальных собраниях. «Мы, выступавшие с докладами, на этих собраниях говорили об отрицательных и положительных сторонах прошедшего 1911 года и о предстоящих задачах рабочего класса и его партии в наступающем 1912 году. Это был первый мой политический доклад после вступления в партию».

Начало 1912 года – важная веха в политической биографии Кагановича. Он тогда был наделен полномочиям рассматривать заявления членов молодежного кружка о приеме в партию. После пристрастного изучения каждой кандидатуры Каганович составлял список рекомендуемых. Окончательное решение по ним принимал райком. Так были приняты в РСДРП Губерман, Ковальчук, Солодовников, Маргулис, Марголин, Биберман – те, кого после станут называть «старыми большевиками» и чья типичная судьба известна: кто-то займет видные партийные и государственные посты, а кто-то будет расстрелян, или сгинет в ГУЛАГе, или «всего лишь» подвергнется чистке.

Райком поручил Кагановичу создать из новобранцев первичную партийную ячейку, включив в нее и ранее принятых членов партии. В числе последних были, по характеристике Кагановича, «такие товарищи, как Анюта Слуцкая, работница-швейница, член партии с 1911 года – развитая, опытная, партийный и профсоюзный работник; Женя-прачка, энергичная активистка; Садовский – член партии с 1911 года, рабочий-кожевник и шорник, боевой и опытный революционный профсоюзный работник; Семен Костюк – сапожник, хороший рабочий агитатор; потом включались в ячейку и такие, например, как верный партии Коля-интеллигент, Лев Шейнин, имевший еще трех братьев большевиков, Ямпольская – работница кондитерской промышленности, активный развитой работник, и другие». Этот ряд ничуть не ломала и Мария Приворотская, ставшая вскоре женой Кагановича, член партии с 1909 года, «работница-трикотажница, политически развитая, опытный партийный и профсоюзный работник».

Ячейка тотчас принялась за дело. Были организованы две рабочие комиссии: агитационно-пропагандистская и профессионально-экономическая. Кагановича выбрали в обе комиссии. В задачу второй входило «кураторство» над профсоюзами. Легальных профсоюзов в Киеве было тогда всего два – фармацевтов и официантов; в начале 1912 года был легализован еще союз приказчиков. Весной и летом рабочие Киева добились легализации профсоюзов металлистов, портных, деревообделочников, прачечников, печатников и полулегального существования союза сапожников и кожевников (был официально зарегистрирован в начале 1913 года). Эту новую политическую силу партия не могла оставить без своего присмотра. Контролировать профсоюзы, играть в их деятельности «руководящую и направляющую роль» – так понимал свою партийную задачу Каганович и так будет потом на всем протяжении советской истории. «Но приходилось и более непосредственно участвовать в действиях профсоюза в периоды острых конфликтов рабочих с хозяевами и особенно в период забастовок, – читаем в „Памятных записках“. – Борьба бастующих с штрейкбрехерством принимала зачастую острый характер, вплоть до возникновения стихийных физических схваток, особенно в небольших мастерских, которых на Подоле было много; драки обычно начинали и сами хозяйчики, и их наследники, но и наши не дремали, а давали достойную сдачу. При этом они с удовольствием потом рассказывали, как они всыпали самим хозяйчикам. <…> При забастовках на крупных предприятиях мы создавали стачечные комитеты, которые учитывали наши партийные указания и советы».

В своей борьбе большевики умело использовали легальные клубы и общества, существовавшие в Киеве под разными названиями: Общество распространения образования в народе, Научно-технический клуб и др.

«Мы старались иметь большинство в правлениях этих клубов, – рассказывает Каганович. – Помимо задачи обеспечения правильного содержания их работы по существу мы имели цель использовать их легальную „форму“ для нелегальной работы. Меня, например, избрали руководителем самоварной комиссии для содержания самоваров и обеспечения чаем членов клуба. Я назначил себе помощников, а сам использовал эту „самоварную комиссию“ для нелегальных собраний нашей ячейки, конфликтно-экономической комиссии, совещаний профсоюза и других нелегальных мероприятий по поручению Киевского комитета и райкома партии. <…> Пронюхивая иногда эти наши маневры, ликвидаторы и их союзники протестовали, но это им не помогало».

Осенью 1913 года Киев бурлил. Причиной всеобщего возбуждения стал судебный процесс по делу, вошедшему в историю как «дело Бейлиса». Скамью подсудимых занимал Менахем-Мендель Бейлис, служивший приказчиком на кирпичном заводе. Он обвинялся в ритуальном убийстве 12-летнего ученика приготовительного класса Киево-Софийского духовного училища Андрея Ющинского. Убийство произошло 12 марта 1911 года. Толкование его как ритуального исходило от черносотенных организаций и ряда правых политиков. Местные следователи, считавшие, что речь идет об уголовном убийстве из мести, были отстранены от дела. Родственники и полицейские получали анонимные письма, в которых говорилось, что мальчика «убили жиды», а в самом Киеве начали распространяться антисемитские листовки: «Православные христиане! Мальчик замучен жидами, поэтому бейте жидов, изгоняйте их, не прощайте пролития православной крови!» Но родственники не верили в религиозную версию убийства. Министр юстиции И.Г. Щегловитов и глава правительства П.А. Столыпин обратили внимание на это дело, потому что пресса обвиняла власть в бездействии. В итоге прокурору Киевской судебной палаты Георгию Чаплинскому поручили наблюдать за ходом расследования. Но Чаплинский и сам был антисемитом.

Процесс состоялся в Киеве 23 сентября – 28 октября 1913 года и сопровождался, с одной стороны, активной антисемитской кампанией, а с другой – общественными протестами всероссийского и мирового масштаба. Не остались в стороне и большевики. Дело Бейлиса дало им весомый повод развернуть революционную агитацию. Большевистская газета «За Правду» писала: «Совершенно понятно, почему этот процесс привлек такое внимание: на скамью подсудимых посадили самого обыкновенного рабочего и сказали: ведь он людоед и кровопийца, потому что его религия предписывает ему пить младенческую человеческую кровь… Взрывом негодования было оно (дело Бейлиса) встречено во всем цивилизованном мире, и пролетариат России был в первых рядах тех, кто поднял свой голос в защиту попранной чести русского народа».

Подготовить рабочих и членов партии к возможным черносотенным нападениям – такую первую задачу ставили перед собой большевики Киева. Второй задачей было вести агитационно-пропагандистскую работу. Это взял на себя Каганович. Он разъезжал по предприятиям, встречался с рабочими и призывал их занимать революционно-классовую позицию, «не слезливо-жалостливую, мелкобуржуазную, буржуазно-либеральную, а боевую, наступательную, связывающую это подлое дело Бейлиса со всем столыпинским царским режимом и с нашими коренными задачами революционного свержения царского строя». Именно так ставил вопрос Киевский комитет в своей листовке, содержавшей призыв к однодневной забастовке протеста. «Товарищи! – писал Киевский комитет. – Дело Бейлиса приковало к себе внимание всего мира. Весь мир против ритуальных обвинений еврейского народа в людоедстве – обвинений, основанных исключительно на злой корысти, пользующейся грубым суеверием». Призыв нашел отклик: 4 октября бастовало множество предприятий. «Про Подол я могу сказать – бастовало большинство предприятий и мастерских, – вспоминает Каганович. – Шествий, демонстраций не было, так было решено во избежание провокаций погромщиков. Мы проводили закрытые митинги и собрания».

В итоге Бейлис был оправдан. Исследователи считают, что истинными убийцами были скупщица краденого Вера Чеберяк и уголовники из ее притона, но окончательной версии нет до сих пор.

Начало Первой мировой войны лишило большевиков надежд на скорую победу над царизмом. Июль 1914-го стал последним месяцем революционного подъема, нараставшего с 1911 года. Рабочих будто подменили. Бесстрашные забастовщики, пролетарии-интернационалисты за считанные дни превратились в верноподданных сторонников войны с «немчурой». «На бой кровавый, святой и правый» сменилось на «Боже, царя храни». Антиправительственные стачки – на патриотические манифестации. Митинги протеста – на молебны и крестные ходы.

Патриотическая истерия вызвала разочарование у некоторой части российского общества. Далеко не всем понравилось, что стачечники превратились в погромщиков. Историк Д.Д. Жвания приводит частную переписку осени 1914-го:

«„В Петербурге – гнусные времена. На три четверти все манифестации хулиганские, а что еще хуже, так это заражение рабочей среды националистическим духом“, – сетовал один из жителей столицы в письме к приятелю. А вот как петербургский студент описал толпу во время „патриотического“ шествия 19 июля 1914 года: „Сегодня утром Миша отрывает меня от занятий и зовет на балкон посмотреть, какая надвигается со стороны Лавры большая толпа. Что же я увидел и услышал? Рабочие <…> поют „Марсельезу“ со словами „Царь вампир пьет народную кровь…“, которые, ты знаешь, для царя нелестны. Не особенно приятны для него „Варшавянка“ и похоронный марш, которые они пели. При пении похоронного марша офицеры и городовые снимали фуражки. Естественно, я выбежал на улицу и присоединился к густой толпе“».

Мобилизация на фронт сильно сократила численность большевистских организаций. Значительную долю отняли и аресты. Причем даже в Петрограде, где влияние большевиков было особенно велико. По подсчетам историка Г.Л. Соболева, численность партийных ячеек уменьшилось к ноябрю 1914 года почти в 50 раз: с 5 тысяч человек до 100–120.

Как ни старались большевики раздуть затухающие угли классовой борьбы, в рабочей среде преобладали патриотические и милитаристские настроения. Вошли в обиход «патриотические забастовки», когда рабочие требовали увольнения и изгнания с предприятий людей немецкого и австрийского происхождения. Так, в Харькове 12 августа 1914 года забастовали 1500 рабочих завода «Русского паровозостроительного и механического общества», требуя увольнения мастеров – германских и австрийских подданных. После того как требование было удовлетворено, забастовка прекратилась.

В Киеве объявление мобилизации застало рабочих бастующими. Таким способом они выражали свою пролетарскую солидарность с петербургским пролетариатом.

«Война и у нас в Киеве, как и в других городах страны, на полном ходу прервала это движение, – вспоминает Каганович. – Продолжать забастовки и выступления после официального объявления войны было невозможно. <…> Конечно, с уходом по мобилизации 20–30 % коренных рабочих, с приходом на предприятия большого количества новых масс, в том числе из кулаков, купцов и всякого буржуазного и мелкобуржуазного элемента, оборонческие настроения увеличились <…> рабочее движение было ослаблено, забастовок до конца 1914 года почти не было».

В конце 1914 и в 1915 году Киевская партийная организация окрепла. Это произошло с приездом в Киев из Полтавы опытного большевика Станислава Косиора. Умелый конспиратор, он редко показывался на собраниях – поддерживал связь через доверенных лиц райкома. Косиор добавил огня в затухающее рабочее движение, но в марте 1915 года была арестована группа активистов, в том числе и два члена Киевского комитета. Оставшимся пришлось еще больше законспирироваться, а Косиор во избежание ареста уехал из Киева.

В конце апреля состоялась партийная конференция. Она избрала Киевский комитет, в который вошел и Каганович.

Новый состав комитета стал действовать смелее. Настолько смелее, что однажды члены комитета, в том числе Каганович, пренебрегая конспирацией, пришли на вокзал проводить своих отправляемых в ссылку товарищей. Они приближались к арестованным на максимально разрешенное расстояние, а когда поезд тронулся, стали махать им руками. Демонстративный характер проводов, устроенных сплоченной группой людей, не ускользнул от внимания полицейских. Каганович и еще несколько провожающих были арестованы. В полицейском участке их подвергли допросу. Каганович, плохо одетый, изобразил из себя деревенского парня, приехавшего в Киев искать работу. «А чего же ты махал рукой, да еще фуражкой?» – допытывались стражи порядка. На это Каганович «по-деревенски» отвечал: «Уси махалы, и я махав, я думав, що воны мобилизованные и их отправляют на фронт».

После допросов, продолжавшихся неделю и не давших никаких результатов, Каганович и один из его соратников были высланы из Киева в деревню по этапу. По пути следования, в городе Иванькове, при помощи старых друзей Михаила, Каганович освободился и нелегально вернулся обратно в Киев. Товарищи и молодая жена Мария Приворотская-Каганович встретили его с радостью. Он вновь ушел с головой в партийную и профсоюзную работу.

На одном из заседаний Киевского комитета был поставлен вопрос о работе в армии. С огорчением констатировалось, что эта работа почти не ведется. Кагановичу поручили установить с солдатами систематическую связь. Он взялся за дело. Начал вести беседы со служивыми, назначая им встречи в районе Печерской Лавры, где всегда было много народу, в том числе и солдат. «На одной из бесед я просил рассказать о настроениях солдат. Все они отвечали: „Та в души воны в бильшости такого же настрию, як и мы, алэ нэ осмиливаються сказаты, тилькы, колы з нымы побалакаты, то немало смилых знайдэться“».

Каганович доложил Киевскому комитету о работе в армии и получил одобрение.

В конце 1915 года Каганович решил перебраться из Киева в Юзовку (позже Сталино, ныне Донецк). К тому моменту он имел фальшивый паспорт на фамилию Гольденберг. Представилась возможность приобрести более надежный, как тогда говорили, «железный» – на имя мещанина города Шяуляй Бориса Кошеровича. Но на этом паспорте красовалась фотокарточка владельца. Операция по замене одного фото на другое оказалась непростой, особенно трудно было справиться с сургучной печатью. Тем не менее все удалось, и с паспортом на чужое имя Лазарь Моисеевич, прихватив с собой жену и соратницу Марию Приворотскую, выехал в Юзовку.

Юзовка была шахтерским захолустьем, о жизни в котором лучше всего говорили названия поселков – Сучий, Вороний, Нахаловка, Собачевка… Поэтому большевики имели здесь большую поддержку. И по той же причине власти держали в Юзовке казачью сотню.

Приехав в Юзовку, Каганович столкнулся с реальностью, в сравнении с которой убогая жизнь еврейского местечка, где он родился и вырос, показалась вполне сносной. В 1912 году заезжий журналист так описывал Юзовку: «Здесь собраны воедино все ужасы шахтерской жизни. Все темное, злое и преступное – воры, хулиганы, прочие подобные люди – ни в ком из них нет недостатка». Писатель Константин Паустовский, проживший в Юзовке год, бывал свидетелем побоищ, в которых «участвовали целые улицы, кровь текла рекой, немало было сбитых в кровь кулаков и переломанных носов».

Дикие нравы, царившие в Юзовке, были следствием ужасающей нищеты. «Мне думалось, – вспоминал в 1958 году Н.С. Хрущев, проживший в Юзовке с 1908 по 1918 год, – что Карл Маркс словно был на той шахте, на которой работали я и мой отец. Он словно из наблюдений нашей рабочей жизни вывел свои законы».

Стоит заметить, что мемуары Кагановича публиковались не в полном объеме. В числе неопубликованных фрагментов – раздел, целиком посвященный Юзовке. Он состоит из двух глав, первая из которых относится к периоду до Февральской революции, а во второй излагаются революционные события в Юзовке в феврале – марте 1917 года. Как оценивал сам Каганович «юзовскую» страницу своей биографии? Чтобы это понять, обратимся к рукописи «Памятных записок», хранящейся в РГАСПИ (Ф. 81. Оп. 2).

Лазарь Моисеевич Каганович и его супруга Мария Марковна Каганович (Приворотская) в Юзовке 1916 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 4. Временный номер 1]

«Январь и февраль 1917 г. были месяцами брожения, бурного назревания и проявления революционных настроений рабочих по всей стране, в т. ч. и на Донбассе, и в Юзовке, – пишет Каганович. – Это проявлялось в увеличившихся стычках – конфликтах рабочих с администрацией заводов, цехов, в т. ч. и на Юзовском металлургическом заводе, и в забастовках на шахтах, и в назревавшей большой забастовке на этом крупнейшем Юзовском металлургическом заводе. В феврале мы чаще собирали партийную организацию, заслушивали сообщения товарищей с мест и информировали их, хотя надо сказать, что мы сами имели весьма скудную информацию из Петербурга и Москвы. Поэтому мы в начале февраля посылали своих представителей в Екатеринослав и в Харьков для связи и получения более точных данных о положении дел, чтобы не кормиться только газетами и слухами. <…> Наши сообщения рабочим о движении в Петербурге, Москве и других центрах подымали их боевой дух и готовность к революционным действиям по первому зову нашей партийной организации. 25 февраля (по старому стилю) мы провели многочисленные массовки, фактически уже полулегальные, в цехах и на шахтах, посвященные годовщине суда над фракцией большевиков-депутатов 4-й Государственной думы и одновременно Международному женскому дню. На всех этих, по существу, митингах докладчиками выступали мы, все члены партии, я лично выступал на Ново-Путиловском заводе <…> После этих последних массовок полиция пыталась разузнать у некоторых рабочих подробности, чтобы принять репрессивные меры, но она уже не успела принять такие меры. <…> Хотя мы точных данных об этих последних днях февраля не имели, даже газеты уже не доходили до Юзовки, но на основании даже того ограниченного, что мы знали, мы понимали, что в Петрограде творится нечто большее, чем забастовки, что идет революция».

«Русь слиняла в два дня. Самое большое – в три… Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом буквально ничего». Русский философ и публицист Василий Розанов, автор этих часто цитируемых слов, не предполагал, что они станут метафорой системной катастрофы, которая может подстерегать Россию в драматичные моменты ее истории. Ведь и в три августовских дня 1991 года не осталось «буквально ничего» от советской империи, казавшейся несокрушимой.

В самых общих чертах – упрощенно – существуют три взгляда на Февральскую революцию. Левые трактуют ее как результат обострившейся до предела классовой борьбы между эксплуатируемыми и эксплуататорами. Либералы – как доведенное до точки кипения недовольство просвещенной буржуазии царским самодержавием, попирающим права и свободы. Монархисты – как душепагубное забвение Бога и крушение веры в Царя и Отечество. Но и те, и другие, и третьи сходятся в том, что в феврале 1917-го не было ни одного предприятия в Петрограде, которое бы не бастовало и рабочие которого не входили бы в казармы и не просили у солдат оружия, и не было ни одной казармы, которая не встала бы под ружье и не вышла на улицы. Февраль никто специально не готовил. Было брожение умов, были разрозненные выступления, но не было единой организующей силы. И вообще почему революция произошла именно в этом месяце? Разве кто-то ее планировал, назначал дату (мифологическое «сегодня – рано, послезавтра – поздно» будет сказано в октябре)? Нет, все случилось как бы само собой, по воле рока.

Роковую стихию одновременно видел и отказывался видеть тут Александр Солженицын, чье историческое исследование «Размышления над Февральской революцией» содержит глубокое и точное описание паралича власти, распада монархии.

Развал страны начал происходить задолго до февраля 1917-го. Уже начиная с весны 1915 года русская армия беспрерывно терпела поражения. Оборонная промышленность, железные дороги находились в ужасном состоянии и были неспособны снабжать эту армию оружием и продовольствием. Рубль пережил девальвацию и к 1916 году стоил 27 копеек по сравнению с 1913 годом. Уровень потребления русского обывателя упал на 50 процентов. Это еще до большевиков, до Керенского, при царе. В 1916 году царское правительство впервые в русской истории ввело в городах продуктовые карточки, потому что не было продовольствия. Забастовки происходили повсюду. А Дума в большинстве своем фактически перешла в оппозицию царю, причем тоже задолго до февральских событий.

Отмечая неизбежность происшедшего («о созревании революционной обстановки недремлющее Охранное отделение доносило и своевременно, и в полноте, – доносило больше, чем правительство способно было усвоить и принять к решению»), Солженицын не обходил вниманием и стечение житейских обстоятельств, не давшее России уклониться от судьбы. Может, не было б революции, если бы не «микробы кори», «нашедшие горла царских детей», а точнее, если «Алексей заболел бы в Могилеве, а не в Царском Селе, и ото всего того сильно бы переменилось расположение привязанностей и беспокойств, открывая возможности иного хода российских событий»? Но нет, «не было никакой связи между семейным решением о возврате Государя в Ставку и хлебными беспорядками в Петрограде, начавшимися точно на следующий день». Или революция случилась от того лишь, что «так же роково возвратился в Ставку больной расслабленный генерал Алексеев, сменив огневого генерала Гурко»? Да нет же, «просто все рядовые жизненные случайности, попав под усиленное историческое внимание, начинают потом казаться роковыми». «Хаос с невидимым стержнем» – такова найденная Солженицыным формула Февральской революции. Формула, объясняющая таинственность всякой смуты и одновременно дающая понимание, что этот вихрь, сколь бы он ни был стихийным, имеет внутреннюю опору.

Стихия стихией, но совершенно очевидно, что в те дни и пролетариат, и буржуазия, и крестьянство, и армия, и даже часть капитализировавшегося дворянства выступали заодно. Они выступали против бессильной монархии. При этом у всех социальных групп существовал запрос на участие в управлении государством: после того, как царем была распущена Дума, а затем он сам отрекся от престола, в России не осталось никаких легитимных структур (это, помимо прочего, тоже подготовило почву для Октября). Если бы Николай II вовремя расширил полномочия общества, включил его в работу, Россия смогла бы лучше подготовиться к войне, избежала бы и дальнейших потрясений. За то, что случилось в феврале 1917 года, несут ответственность и либералы. Когда Милюкову, Шипову и еще нескольким политическим деятелям Столыпин предложил войти в правительство, они ответили: «Мы не будем сотрудничать с антинародным режимом, мы – за революцию». В итоге сами отвергли реформы.

Февраль 1917-го лишний раз показал, что любая видимая стабильность в России обманчива и чревата внезапным гигантским разломом. «Вдруг» приходит Февраль или Август – и от страны не остается «буквально ничего». Иногда на это и трех дней хватает.

Что в Петрограде происходит революция – в этом юзовские большевики не были до конца уверены. Им требовалась достоверная информация. Но как ее раздобыть? Решили прибегнуть к экстравагантному способу. Они знали, что по утрам ровно в 9 часов по главной улице Юзовки важно шествует прокурор, направляясь в присутствие. Каганович предложил снарядить двух надежных членов партии, поручить им пойти рядом с прокурором или вслед за ним и громко, так чтобы он ясно слышал, судачить о том, что в Петрограде революция, царское правительство свергнуто. Если прокурор и ухом не поведет, не заорет, не кликнет полицейского, значит, в Питере действительно революция. «Через час ребята прибежали, – рассказывает Каганович, – и с несказанной радостью доложили, что прокурор все слышал, проглотил молча и был бледен как мел».

В тот же день, 28 февраля, юзовские большевики собрали членов партии. Каганович объявил, что в Петрограде происходит революция, которая, судя по всему, побеждает. Известие было встречено ликованием. Затем собрание постановило: всем немедля разойтись по цехам, выехать на шахты, провести всюду митинги. Призвать рабочих сплотить ряды и быть готовыми к революционным действиям по первому кличу Юзовской организации РСДРП(б).

О пребывании Кагановича в Юзовке напомнил, рисуя детали, донецкий краевед В.П. Стёпкин:

«В Юзовке Каганович был известен под именем Бориса Кошеровича. Он был членом Юзовского комитета партии. По воспоминаниям старожилов, работал в сапожной мастерской по адресу: Вторая линия, дом 40. Здание находилось на месте закругления трамваев возле Торгового центра „Континент“. Жили Кагановичи в подвале дома № 26 по современной улице Зайцева. Сегодня от исторического дома остался фундамент – все сгорело в начале 1990-х».

Юзовский большевик Федор Зайцев (его именем названа улица, где жил Каганович) в 1933 году, когда Лазарь Моисеевич был уже членом Политбюро ЦК ВКП(б), опубликовал воспоминания, где нашлось место и для знатного земляка:

«Решающее значение в подъеме партийной работы и укреплении большевистской организации имел приезд во второй половине 1916 года для работы в Юзовку т. Л.М. Кагановича (кличка Борис). Он проживал нелегально по чужому паспорту, под именем Кошеровича. Удалось т. Кагановичу устроиться на обувную фабрику Новороссийского Общества, которую в этот период организовал директор завода Свицын. Выход циммервальдского манифеста несколько всколыхнул так называемых меньшевиков партийцев. Они стали искать с большевиками связи. Поскольку они становились на интернациональные позиции, от соглашения с ними большевики не отказывались, одновременно ведя работу по полному их переходу на позиции большевизма».

Далее Зайцев сообщает, что Каганович возглавил парторганизацию в Юзовке, и под его руководством большевики «особенно усиленно повели борьбу с оборонцами и шовинистическим угаром». «Товарищ Борис» создал рабочие кружки, где «особо четко поставил вопросы классовой сути капиталистического общества, предательской роли меньшевиков и Плеханова в империалистической войне и о задачах пролетариата в деле превращения империалистической войны в гражданскую».

Обращаясь к Февральской революции и последовавшей за ней череде мартовских выступлений, Зайцев опять не может обойтись без Кагановича:

«Первыми действиями партийной организации было то, что она сейчас же пошла к рабочим массам. Третьего марта был собран большой общезаводской митинг в прокатном цехе, в котором поместилось не менее десяти тысяч рабочих. На этом митинге с докладом выступил т. Борис (Л. Каганович), обрисовавший значение этой революции и какую борьбу партия вела против царизма, затеявшего вместе с другими империалистическими государствами войну одной группы капиталистических стран против другой за передел мира. Он по-большевистски обрисовал интересы пролетариата в этой войне и роль оборонческих партий, предавших интересы рабочего класса».

Рассказ Зайцева о многотысячном митинге 3 марта выглядит суховато в сравнении с воспоминанием самого Кагановича:

«3 марта улицы Юзовки были переполнены; несмотря на непролазную грязь, все шли к заводу на митинг, собранный в прокатном цехе металлургического завода; шли не только рабочие и работницы фабрик, мастерских, шахт, но и трудящиеся граждане, в том числе и юноши, и, что особенно важно, шли крестьяне окружающих Юзовку деревень. <…> Мне невозможно сегодня рассказать о моем волнении, испытанном тогда, в марте 1917 года, перед моим первым открытым выступлением на таком многотысячном митинге. Произошло историческое событие величайшей важности, осуществилась мечта многих поколений мучеников – революционных борцов и страдающего народа – свергнут царский строй».

Всю ночь Каганович готовился к этому митингу. Направился на него в бодром, приподнятом настроении. Проходя через ворота завода, услышал разговор: «Кажуть, що выступаты будэ жид». – «Дурак ты, хоть жид, да наш». «Не скрою, – признавался Каганович, – что само по себе упоминание „жид“ вызвало у меня инстинктивное огорчение, но зато ответ другого рабочего – „хоть жид, да наш“ – меня обрадовал, поднял, ободрил – ведь этим простым, коротким ответом рабочего выражено инстинктивное интернациональное классово-пролетарское чувство и сознание: рабочий человек любой нации – наш пролетарский брат и друг!»

Стараясь справиться с волнением, Каганович произнес пламенную речь. В возбужденной толпе, восхищенно внимавшей оратору, находился человек, с которым Кагановича вскоре соединит революционная стихия. Это был житель Юзовки, молодой рабочий Никита Хрущев. Потом они станут соратниками. Будут в тандеме работать на Украине. Станут членами сталинского Политбюро. И расстанутся лютыми врагами в июне 1957-го, когда один снимет другого со всех постов и исключит из партии. Но об этом рассказ впереди.

На первом же заседании Юзовского Совета рабочих и солдатских депутатов был избран Исполнительный комитет, в котором большевики вместе с сочувствующими получили «контрольный пакет». Разгорелась борьба за пост заместителя председателя Совета. Большевики предлагали Б. Кошеровича (Л. Кагановича). Меньшевики возражали. Голоса депутатского большинства решили дело.

По воспоминаниям второго секретаря ЦК КП(б) Украины Р.Я. Терехова, в марте 1917 года Каганович заявил, что его место на фронте, что он со дня на день наденет шинель и поедет на передовую. Действительно, в первой половине апреля Каганович выехал из Юзовки и, уточняет Терехов, очутился не на фронте, а в тыловых частях на Волге. Впрочем, с боевой обстановкой Каганович все же ознакомился. Правда, не на фронте, а в качестве делегата Всероссийской конференции фронтовых и тыловых организаций РСДРП(б), проходившей в июне 1917 года в Петрограде, в солдатском клубе «Правда», расположенном в бывшем дворце Кшесинской.

Снова в Киеве. – Под видом культурного просвещения – революционная агитация. – Каганович терпит поражение от эсеров. – В саратовском тыловом гарнизоне. – Слушая Ленина, слушая Сталина. – Из Саратова – на фронт. – Распределительный пункт. – Революция в Гомеле. – Поединок с Мартовым. – Каганович назначен членом Всероссийского бюро военных организаций. – На партийных и административных постах в Нижегородской губернии. – Белая гвардия атакует Воронеж. – Каганович командирован в Туркестан членом Туркестанского ЦК РКП(б). – Первая чистка.

В апреле 1917 года Каганович вернулся из Юзовки в Киев. Его опыт работы с солдатами вновь пригодился. Ему поручили «курировать» армию. Чтобы выглядело легально, большевики создали «культурную комиссию» в солдатской секции Совета и оформили Кагановича ее членом. Под видом культурного просвещения солдат развернулась революционная агитация.

События февраля всколыхнули Украину. 7(20) марта был избран президиум Украинской Центральной рады (УЦР), а через два дня опубликовано воззвание «К украинскому народу».

Украинская Центральная рада являлась временным национальным организационным центром, действующим только в Киеве. Но реальной властью в городе весной 1917-го обладали губернский комиссар Временного правительства П.А. Суковкин и командующий Киевским военным округом Н.А. Ходорович (в мае его сменил К.М. Оберучев). Работа Рады усложнялась тем, что на территории Российской империи полноценными нациями являлись, кроме русских, только поляки, финны и народы Прибалтики, украинское же движение было этнонациональным. Лидерам Рады необходимо было провозгласить общезначимые требования к складывающейся нации.

В начале апреля состоялись IV конференция Украинской социал-демократической рабочей партии (УСДРП) и I съезд Украинской партии социалистов-революционеров (УПСР). Их участники заявили о поддержке Временного правительства по формуле «постольку – поскольку» – то есть поддержали те шаги новой власти, которые не противоречили стремлению Украины к автономии. 6–8 (19–21) апреля делегаты Всеукраинского национального конгресса от различных политических, общественных, культурно-просветительных, профсоюзных организаций обсудили аспекты национально-территориальной автономии Украины, избрали новый состав УЦР. По форме избрания членов и кандидатов Рады в ней возникло три вида представительства: территориально-этнографический, партийный, социально-корпоративный. Такой состав парламента неминуемо усложнял принятие компромиссных решений. К тому же для руководства Рады социально-экономические задачи не являлись приоритетными, над ними преобладали национально-языковые и культурно-просветительские.

Вокруг будущего устройства Украины весной 1917 года шла межпартийная борьба. И в ней большевики проигрывали – из-за малочисленности, слабого авторитета, незначительного числа этнографических украинцев. В Одессе большевиков насчитывалось около 50 человек, в Киеве – 200, в Полтаве – 30. К тому же заместитель председателя Киевского Совета рабочих депутатов большевик П.П. Ермаков оказался одним из провокаторов царской охранки.

Общая турбулентность и межпартийные распри мешали Кагановичу по-настоящему развернуться:

«Как только я перешел от внешне незаметной организационно-партийной работы к открытым выступлениям на собраниях и митингах солдат, эсеро-меньшевистские вожаки солдатской секции увидели, какого „культурника“ они пустили в свой огород. Особенно пришли в ярость эсеро-меньшевистские вожаки после моего выступления по поручению Киевского комитета на многотысячном предмайском митинге на территории бывшей выставки. В своей речи я говорил о новых задачах революции на основе великой программы, данной пролетарским вождем революции и партии великим Лениным в Апрельских тезисах, в которых поставлена задача перестройки России в республику Советов».

В пикировке с эсерами Каганович потерпел поражение. Они изгнали его из солдатской секции и добились отправки (фактически высылки) из Киева в Саратов.

В период Первой мировой войны Саратов стал крупным центром средоточения воинских частей (главным образом запасных полков), где обучали солдат перед отправкой на фронт. В 1917 году в Саратовском гарнизоне было около 50 тысяч солдат и офицеров. Имея семилетний опыт нелегальной партийной работы, агитаторские и ораторские способности, Каганович мог и здесь добиться успеха. Он вспоминает:

«От того, как мы политически подготовляли солдата, с каким политическим багажом он прибывал на фронт, зависело в значительной мере не только его личное поведение, но и его влияние на фронтовых солдат в окопах. Через них мы, большевики, распространяли свое влияние на фронтах, да и на деревню, куда выезжали солдаты».

Постоянное пополнение тыловых гарнизонов затрудняло большевикам агитацию. Требовались быстрая оценка людей, установление новых связей, а главное – такие же темпы большевистской обработки, с какими велись подготовка и формирование маршевых рот для отправки на фронт.

В мае произошли серьезные изменения в составе Саратовской военной партийной организации. Гарнизон пополнился новобранцами, среди которых оказалось немало политически подкованных большевиков. Во второй декаде мая состоялось общее собрание. Первым вопросом на нем был поставлен доклад об Апрельской конференции партии. Выступить с этим докладом доверили Кагановичу.

«Это было первое большое поручение городского комитета партии в первые же недели моего приезда в Саратов, – рассказывает он. – Помню, как секретарь горкома Эмма Рейновна Петерсон мне сказала: „Не рассчитывайте на наши силы, сами собрание организуйте, сами и доклад сделайте“. В Саратов я только-только прибыл и настроение членов партии еще мало знал, но мне помогло то, что я изучил положение в общепартийной Саратовской организации и содержание доклада товарища Милютина. Хотя он был старым большевиком и высоко эрудированным руководителем, но доклад его был неудовлетворительным с точки зрения защиты позиций Ленина на Апрельской конференции, отражал некоторые положения неленинской позиции Каменева и Рыкова. Поэтому я в своем докладе по существу полемизировал с Милютиным, а это оказалось особенно к месту, так как именно в военной организации было немало слабо ориентирующихся и колеблющихся товарищей».

Солдат 7-й роты 92-го пехотного полка Л.М. Каганович в Саратове 1917 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 4. Временный номер 2]

Поставленный вести работу в армии, Каганович проявил себя неутомимым организатором. Он ускоренно принимал солдат в партию. В первую половину июня количество партийцев в гарнизоне утроилось. В результате большевистской пропаганды более тысячи солдат объявили себя сочувствующими РСДРП(б), стали приходить на собрания, выполнять партийные поручения.

«Мы добивались проведения в полковые и ротные солдатские комитеты большевиков, – вспоминает Каганович. – Эсеры и меньшевики упорно сопротивлялись этому, так как они почти монопольно заполняли эти комитеты. Они вообще создали такую обстановку в казармах, что большевики были загнаны и затравлены; дело доходило до избиения их специально натравливаемыми хулиганами. Мы в первую очередь повели борьбу за коренное изменение этой обстановки. Здесь агитации было мало, надо было завоевать авторитет. Мы начали ставить перед полковыми и ротными комитетами вопросы солдатских нужд и бытового неустройства, заставляя их или удовлетворять эти нужды, или идти против солдат, разоблачая тем самым себя».

Выборы в Саратовский Совет рабочих и солдатских депутатов обострили борьбу между большевиками и эсерами. Последние понимали, что избрание солидной группы солдат-большевиков в Совет будет серьезным ударом по их монополии в гарнизоне и яростно боролись за сохранение своих мест. Иногда просто-напросто отправляли наиболее активных большевиков и сочувствующих им солдат внеурочно в караул или даже сажали на гауптвахту за надуманные провинности, чтобы лишить их возможности присутствовать на избирательном собрании. Именно так они поступили с Кагановичем. Когда он был выдвинут в Совет, командир роты арестовал его и два дня продержал на гауптвахте.

«Однако назавтра, – вспоминает Каганович, – в другой роте нашего полка, когда наши большевики выступили и рассказали солдатам, каким старорежимным способом эсерам удалось отвести мою кандидатуру и провести эсера, солдаты почти единодушно избрали меня депутатом Саратовского городского Совета. Эта наша победа произвела большое впечатление во всем 92-м полку и даже за его пределами – в гарнизоне».

Успехи Кагановича в саратовском гарнизоне были замечены и высоко оценены петроградской партийной верхушкой. Его делегировали на Всероссийскую конференцию военных партийных организаций и поручили сделать там доклад.

Опыт первой русской революции 1905 года показал большевикам, что – процитируем Ленина – «только силой могут быть решены великие исторические вопросы, а организация силы в современной борьбе есть военная организация». Такой военной организацией становилась Красная гвардия. К лету 1917 года ее отряды были созданы на многих предприятиях Петрограда, Москвы, городов Центрального промышленного района, Дона, Украины, Поволжья, Прибалтики… Одновременно расширялась революционная агитация в армии и на флоте. Этого тоже требовал Ленин. «Армия, – писал он, – не может и не должна быть нейтральной. Не втягивать армию в политику – это лозунг лицемерных слуг буржуазии и царизма, которые на деле всегда втягивали армию в реакционную политику, превращали русских солдат в прислужников черной сотни, в пособников полиции. Нельзя стоять в стороне от общенародной борьбы за свободу».

Самой опасной и законспирированной работой – втягиванием армии в политику – занимались военные организации РСДРП(б). Они формировали, вооружали и обучали боевые дружины. Создавали в вооруженных силах партийные ячейки. Пытались привлечь командный состав, солдатские и матросские массы на сторону большевиков, призывавших к выходу из войны. Меньшевики и эсеры, в свою очередь, вели в войсках борьбу против большевистских агитаторов. Для укрепления своих позиций в армейской среде Исполком Петросовета и Временное правительство с 24 апреля по 4 мая провели в Петрограде Съезд делегатов с фронта. Съезд одобрил сотрудничество эсеров и меньшевиков с новой властью. В ответ на это руководитель Военной организации при Петроградском комитете большевиков Н.И. Подвойский поставил перед ЦК РСДРП(б) вопрос о созыве Всероссийской конференции фронтовых и тыловых военных организаций. ЦК поддержал инициативу. Во все концы страны и на фронт были направлены уполномоченные. Им поручалось разъяснять в гарнизонах и окопах задачи конференции, проводить собрания по выборам делегатов на нее. Одним из делегатов стал Каганович.

Конференция проходила в Петрограде с 16 по 23 июня 1917 года. На ней Каганович впервые увидел Ленина. Спустя почти семьдесят лет он поделится впечатлением:

«Трудно передать словами то настроение, которое господствовало в сравнительно небольшом зале, когда делегаты впервые увидели и услышали Ленина, когда Ленин появился за столом президиума, на трибуне. Бурное реагирование делегатов, долго несмолкаемые аплодисменты, возгласы в честь Ленина и партии отражали не только личные настроения делегатов, но и чувства и настроения миллионов революционных солдат, прежде всего большевиков, пославших их на конференцию. Как только Ленин начал свой доклад, все были прикованы, захвачены железной логикой, глубиной и убедительностью доклада, никто не шелохнулся. Благодаря небольшому объему зала мы все сидели как бы рядом с Лениным, вокруг него, как внимательные и верные ученики вокруг своего учителя. <…> Я сидел в гуще делегатов и слышал от многих из них прямые заявления: да, придется пересмотреть свои взгляды. Уж очень убедительно говорил Ильич, его доклад предупреждает нас, чтобы мы не „наколбасили“ в большой политике, а это посерьезнее, чем „наколбасить“ просто в маленьком деле».

Тот трепет и восторг, с каким молодой революционер Каганович внимал вождю пролетариата, вполне хрестоматийны – точно так же, почти слово в слово, описывали свою первую встречу с Лениным все старые большевики. В этих описаниях не содержится ничего мало-мальски личного, ничего неожиданного, забавного, трогательного, упаси бог, смешного – они словно сделаны под копирку. «Железная логика», «глубина и убедительность», «энергия и воля»… Любые иные характеристики были бы непростительным отступлением от канона, при том что большевики канонизировали Ленина еще при жизни.

Доклад Ленина походил на разъясняющую беседу. Он назывался «Текущий момент: организация власти и Советы рабочих и солдатских депутатов». В резолюции «О текущем моменте», принятой по докладу, отмечалось, что внешняя и внутренняя политика правительственной коалиции кадетов, меньшевиков и эсеров еще пользуется доверием в мелкобуржуазной среде и у части пролетариата. Но недовольство широких масс, обостряемое экономическим кризисом, дороговизной и затягиванием войны, неизбежно приближают новый этап революции – передачу власти пролетариату. Этот переход, говорилось в резолюции, можно провести безболезненней при немедленной передаче власти Советам. Задачами партии для текущего момента являются: «…продолжая всю свою агитацию против империалистической войны, с величайшей бдительностью следить за возможными и неизбежными попытками контрреволюции осуществить в удобный момент и под удобным предлогом разоружение революционных рабочих» и «самым энергичным образом готовить силы пролетариата и революционной армии к новому этапу революции».

В числе ораторов, разделяющих позицию ЦК – позицию Ленина, был Каганович. К своей речи он с волнением готовился. Продумывал каждое слово. «Несмотря на то что я уже умел выступать, в данном случае я ужасно волновался. Шутка ли сказать – выступать по докладу товарища Ленина, по такому острому вопросу, в такой острый момент, впервые на всероссийской партийной трибуне».

Волнение Кагановича усилилось, когда его вызвал Подвойский и сказал:

– Товарищ Каганович, у нас имеются многочисленные заявления дореволюционных членов партии – делегатов конференции. Они просят от их имени приветствовать товарища Ленина. Хотят выразить солидарность с теми положениями, которые он изложил в своем докладе. Мы думаем, что вы сумеете реализовать эту идею в своей речи.

– Товарищ Подвойский, – робко возразил Каганович, – мне кажется, для этого есть товарищи постарше меня и по возрасту, и по стажу в партии.

Подвойский подбодрил:

– Я уверен, что вы скажете коротко и хорошо.

– Спасибо за доверие, – поблагодарил Каганович. – Для меня это великая честь, и я постараюсь выполнить поручение товарищей. Это наше приветствие есть клятва верности руководству Ленина, его революционно-марксистским принципам, теории, стратегии и тактике классовой борьбы за победу социалистической революции.

Поднявшись на трибуну, Каганович в точности выполнил поручение Подвойского. А в основной части своего выступления рассказал об опыте Саратовской военной организации в создании Красной гвардии. Закончил призывом признать правильными выдвинутые в докладе товарища Ленина положения и принять резолюцию, которая укажет всем военным организациям ленинский путь работы и борьбы.

Второй доклад Ленина был посвящен аграрному вопросу. Изначально этот доклад не планировался. Потребность в нем возникла стихийно. Дело было так. После первого доклада объявили краткий перерыв. Во время него несколько делегатов, в том числе Каганович, подошли к Ленину. Они начали рассказывать, как эсеры спекулируют своей программой о социализации земли, и стали просить затронуть эту тему в докладе по аграрному вопросу.

«Завязалась краткая беседа с товарищем Лениным, в которой и я имел счастье принять участие, – вспоминает Каганович. – Товарищ Ленин задал нам некоторые вопросы и, помню, полушутя сказал: „Видать, вас эсеришки все еще пугают. Хорошо, я в своем докладе коротко скажу об этом“. Тут же товарищ Ленин обратился к подошедшим членам президиума конференции товарищам Подвойскому, Крыленко и другим и сказал: „Знаете, товарищи, мне было бы удобнее не откладывать доклад по аграрному вопросу. Я к нему готов, так как делал этот доклад на Апрельской конференции, и было бы хорошо, если бы я с ходу сейчас кратко сделал бы этот доклад“. Все с радостью согласились с этим, и после перерыва товарищ Ленин сделал доклад по аграрному вопросу».

Позднее Каганович познакомится с Лениным непосредственно, будет несколько раз удостоен аудиенции.

Вторым важным событием конференции стало для Кагановича выступление Сталина с докладом «По национальному вопросу». «Остроту этого вопроса мы ощущали на местах, – пишет он. – Например, у нас в Саратове на одном из заседаний Совета рабочих и солдатских депутатов остро обсуждался вопрос о требовании украинских солдат о выделении их в отдельный полк. Докладчик на Совете рассказывал, что споры доходят чуть ли не до кулаков. „Мы, – говорят они, – хотим защищать Украину“. На заседании Саратовского Совета против этого выступали и некоторые довольно ответственные большевики. „Теперь, – говорил, например, Васильев-Южин, – русификацией никто не будет заниматься. Национальное самоопределение мы сами признали. Но ведь в Украине, кроме малороссов, есть евреи, есть поляки и другие. Выделение национальностей, как козлов от овец, мы не признаем. Мы считаем, что это дело темных сил. Мы провозглашаем единение, а не разъединение. Смешно и недемократично и в духе старого строя выделять великорусские, еврейские, латышские, польские батальоны“. Не со всеми этими доводами мы были согласны, но и другие тоже усматривали в этом стремление разжечь национальную рознь».

В резолюции «По национальному вопросу» конференция признала за любым народом России право на самоопределение, но предупредила об опасности создания национальных частей.

На конференции было избрано Всероссийское центральное бюро военных организаций при ЦК РСДРП(б). В него вошли Н.И. Подвойский (председатель), В.И. Невский, Н.В. Крыленко, В.А. Антонов-Овсеенко, М.С. Кедров, Л.М. Каганович, К.А. Мехоношин, Е.Ф. Розмирович, А.Я. Аросев, C.А. Черепанов, П.В. Дашкевич, Ф.П. Хаустов, Н.К. Беляков и др.

На первом заседании Бюро Подвойский сказал:

– Питерцы ставят вопрос об оставлении товарища Кагановича для работы в Петрограде. ЦК просит об этом, и я их поддерживаю, бюро в этом тоже заинтересовано – он сможет вести у нас организационную работу. Что скажет сам товарищ Каганович?

Предложение стало для Кагановича неожиданностью. Он был ошарашен и не сразу нашел, что ответить. Придя в себя, сказал:

– Я очень благодарен за такое предложение и за доверие питерской организации, которую мы очень уважаем и ценим, но скажу вот что: в Питере работников много, а в провинции мало. В Саратове меня ждут, там тоже много дел, кроме того, есть еще Поволжье, где тоже работы много. И должен еще сказать, что я получил сведения, что там положение напряженное, вроде как здесь в Пулеметном полку. Меня там эсеры и меньшевики шельмуют, идет кампания с требованием моего ареста. Если я сейчас оттуда уйду – это подорвет авторитет нашей партийной организации. Учитывая все это, мне лучше сейчас выехать туда, а там дальше можно будет поговорить еще.

Подвойский замялся:

– Что ж… Давайте сейчас не решать. Я доложу товарищу Свердлову. Потом решим.

Когда кончилось заседание Бюро, Подвойский сказал Кагановичу, чтобы тот зашел к нему часа через три. Каганович согласился, а сам тем временем отправился на совещание по агитации и агитаторским курсам, которое уже началось. На совещании заслушивались доклады. Сделал доклад и Каганович – об опыте Саратовской организации. Через три часа, не дождавшись окончания совещания, вернулся к Подвойскому. Тот сказал:

– Пойдемте к товарищу Свердлову, он хочет с вами поговорить.

Каганович был обрадован, что лично познакомится с выдающимся партийным организатором.

Свердлов встретил его приветливо, но сразу предупредил:

– Вы, конечно, знаете, что такие вопросы, как место работы, – дело не личное, их решает ЦК.

– Я это знаю, товарищ Свердлов, но член партии может высказать и свое мнение.

Свердлов, смеясь, согласился. Потом сказал:

– Питерцы очень просят оставить вас здесь, видимо, вы им понравились. Действительно, вы им были бы полезны и нужны. Кроме того, товарищ Подвойский хочет вас еще использовать для организационной работы в Бюро военных организаций. Все это было бы хорошо, но вы, пожалуй, правы, на местах людей не хватает, в том числе в Поволжье. Только имейте в виду, что вам придется распространить свою работу на другие центры Поволжья, по возможности выезжая туда, – как член Всероссийского бюро военных организаций вы имеете на это право. Главное, ЦК вам это поручает и надеется, что вы это поручение выполните хорошо.

Каганович заверил, что оправдает доверие. Но доложил:

– Сейчас в Саратове эсеро-меньшевистские организации развернули кампанию против нас и в особенности против меня, требуя моего ареста и предания суду. Если это у них не пройдет, они могут устроить внеочередную отправку меня с маршевой ротой на фронт. Тогда моя деятельность в Поволжье будет сорвана, и я не смогу выполнить поручения ЦК.

Свердлов, подумав, сказал:

– Это, конечно, вполне возможно, хорошо, что вы мне об этом сказали. Тогда давайте сейчас определим, что будем делать, если это случится. У нас плохо дело в очень важном для нас районе. Этот район входит в зону Западного фронта, но главное в том, что это особый центр, в котором размещается ни мало ни много, как Ставка Верховного Главнокомандующего – это Могилев. В нем и вокруг него расположены надежные, с их точки зрения, войсковые части. А там не только военной, но и общепартийной большевистской организации нет. Есть большевики, но они входят в объединенную организацию с меньшевиками и даже с оборонцами. В близлежащем Гомеле – старая хорошая большевистская организация, но она сейчас еще слаба для того, чтобы распространить свое влияние, воздействие и руководство на Могилев.

Свердлов объяснял Кагановичу, насколько важно большевикам иметь в Гомеле серьезного, крепкого работника. Поэтому, говорил он, если вас будут изгонять из Саратова, старайтесь всячески попасть на Западный фронт, точнее в район Могилева или Гомеля. Если в Могилеве трудно будет создать легальную военную организацию, надо создать нелегальную. То же и с вами: если трудно будет обосноваться в Могилеве легально, придется перейти на нелегальное положение или обосноваться в Гомеле. Свердлов сказал, что никаких мандатов Кагановичу не дадут: «Вы теперь – член Всероссийского бюро военных организаций при ЦК и должны действовать от его имени, поддерживая с ним связь».

Как раз в это время к Свердлову зашли и сообщили, что в Пулеметном полку идет бурный митинг, требуют представителя ЦК или Военной парторганизации. Свердлов, недолго думая, сказал, обращаясь к Подвойскому и Кагановичу:

– Вот вы оба и отправляйтесь туда.

В Пулеметном полку они застали жаркую обстановку. Пришли в тот момент, когда оратор костерил Временное правительство и требовал выступить против него с оружием в руках. Кагановича и Подвойского забросали вопросами. Им с трудом удалось успокоить толпу и объяснить, почему выступать пока рано.

Под впечатлением этого митинга Каганович отбыл из Петрограда в Саратов.

В день возвращения в Саратов Каганович был арестован по распоряжению полкового командования. Его обвинили в самовольном отъезде в Петроград. Обвинение не сработало: он имел разрешение от военной секции Совета, которое перед отъездом предъявил ротному командиру. Попытки не признать этот документ, потому что он подписан не председателем, а членом бюро, не удались. Оказалось, и член бюро был наделен теми же полномочиями. В итоге Кагановича освободили.

Вообще же положение большевиков в июле 1917 года было тяжелым и опасным. После подавления стихийных демонстраций в Петрограде, бегства Ленина из столицы авторитет РСДРП(б) пошатнулся. Ее лидеров называли провокаторами (хотя массовое шествие с требованием свергнуть правительство не инициировалось большевиками, а было разгулом революционной стихии), ее газеты громили, ее активистов пачками арестовывали. Вот и в Саратове. Там, где бывали митинги – у Крытого рынка, Народного дома, теперь собирались для шельмования большевиков. Их называли шпионами, изменниками родины. Они, в свою очередь, группами (в одиночку не отваживались) приходили туда же, выступали, ввязывались в споры и нередко бывали зверски избиты.

Во второй половине июля в Саратов приехал Куйбышев, председатель президиума исполкома Совета рабочих депутатов Самары. Он выступил с лекцией «Революция и контрреволюция» (о июльских событиях), провел несколько встреч в городском и губернском комитетах партии. Каганович тогда познакомился с ним. Позднее Куйбышев станет его близким другом.

Однако эсеры и меньшевики крепко взялись за Кагановича. Они обвиняли его в невыполнении распоряжений правительства и требовали предать суду. Но он был защищен статусом члена Исполнительного комитета Совета. Приходилось считаться и с тем, что он был членом губернского бюро Советов крестьянских депутатов, а в этом бюро большевики имели серьезное влияние.

За участие в митингах и демонстрациях, произошедших в пулеметных полках, Кагановича вновь арестовали. Большевики выразили протест и заставили изменить «меру пресечения» деятельности Кагановича в гарнизоне. Командование включило его в список маршевой роты, формируемой и отправляющейся на фронт вне очереди.

Наступил день отправки. На площади перед вокзалом собралось много солдат – большевистские ячейки решили превратить проводы на фронт в политическую манифестацию. Был организован митинг. Когда маршевая рота подошла к площади, оркестр заиграл «Марсельезу». На митинге выступил и Каганович. Дальше – его воспоминание:

«Закончился митинг. Нам пришло время размещаться по теплушкам. Я тут же сфотографировался с моей женой Марией Марковной, которая пришла вместе с работниками профсоюзов. Вместе с членами Комитета военной организации я направился к вокзалу. Вдруг ко мне подходит командир маршевой роты и говорит: „Вы должны зайти в кабинет коменданта станции“. Там я застал человека, отрекомендовавшегося представителем военно-следственных органов, и представителя нашего полка, которые мне заявили: „Приказом соответствующих органов вы арестованы, вас мы не можем отправлять в общем вагоне с солдатами, вас отправят как арестованного в отдельной теплушке в этом эшелоне“. На мои протесты и требования объяснений и соответствующих документов эти господа никаких объяснений не дали, повторяя, как попугаи, одну и ту же фразу. Командир роты предложил сам препроводить меня в арестантский вагон, дабы не наделать суматохи на вокзале».

Узнав об аресте Кагановича, ожидавшие его на платформе соратники подняли было шум, но он осадил их: не надо, истолкуют как сопротивление военным властям и пришьют новое дело.

В арестантском вагоне он покинул Саратов.

На всем пути следования командир маршевой роты держал Кагановича в строгом режиме, не допуская к нему никого и не выпуская на прогулки. В первые дни ему давали газеты, потом перестали давать. В теплушке, приспособленной под гауптвахту, было досками выгорожено «купе» для особо важных арестантов. В этом «купе» Каганович проехал до Гомеля. По его воспоминаниям, «кормили плохо, даже хуже, чем всех солдат; кипятку и то не хватало, а сахару и подавно, свечей или лампы <…> не было, а естественный свет попадал в вагон… очень скудный».

Однажды запрет на посещение важного арестанта был снят, и к нему стали допускать унтер-офицера, помощника командира роты. Он, по словам Кагановича, был из тех эсеров, которые колебались «влево», и охотно вступал в беседы. Даже сам напросился на разговор.

– Вы, я вижу, хорошо знаете крестьянскую жизнь и нужды деревни. Не откажите побеседовать со мной.

Эшелон двигался черепашьими темпами – сказывалась железнодорожная разруха. Времени было много, и Каганович его с пользой употребил – на подъезде к Гомелю пытливый попутчик «дозрел» и поделился открытием:

– Я вижу, что большевистская правда является и правдой крестьянской. Эсеры действительно отступили от своей программы «Земля и воля».

Он поблагодарил своего просветителя и, прежде чем раскланяться, решительно произнес:

– Буду продвигаться к вам, большевикам, думаю, что дойду до вас быстрее, чем наш эшелон катится.

Обращенный в большевистскую веру унтер-офицер стал на время пути постоянным собеседником Кагановича или, лучше сказать, информатором. Вот как сам Каганович об этом вспоминает:

«В качестве „первого взноса“ он мне доверительно сказал: „В роте у нас идет буза. Во-первых, отправляли нашу роту в каком-то особо срочном порядке, так что даже белье не сменили, обмундирование старое, рваное, в эшелоне плохо с питанием, на станциях даже кипятку нет, больных некуда девать. Во-вторых, волнуются солдаты за вас, требуют изменения режима и допуска вас для беседы с ними, предъявляют требования к командиру, а он, этот дворянчик, хорохорится, пробует строгость наводить, а ничего не получается. Я, как его помощник, ему советовал изменить отношение к вам, а он мне в ответ знаете что сказал: „Он, Каганович, член Всероссийского бюро военных большевиков, которые заговоры учиняют, я везу его ‘при особом пакете’ как государственного преступника, а там уж разберутся, как порешить его судьбу“. Узнал я, что он не только мне, но и некоторым другим то же самое говорил. Солдаты об этом узнали, и это подлило еще больше масла в огонь“».

Поблагодарив за ценные сведения, Каганович просил допустить к нему новых собеседников, или лучше сказать – осведомителей. Двое пришли. Подробно доложили обо всем, что происходит в эшелоне, поделились газетными новостями. Положение в роте, сказали, напряженное, все ждут перемен, рвутся к активным действиям. «Я им дал совет: сдерживать наиболее ретивых, не допускать стихийных, случайных выступлений, памятуя указания Всероссийской военной конференции, не давать повода для провокаций. <…> Не надо также, говорил я, заострять вопрос обо мне, все равно командир ничего не изменит в моем режиме, который, видимо, ему был предписан в Саратове».

Когда эшелон прибыл на станцию Гомель, атмосфера там не внушала спокойствия. По воспоминаниям Кагановича, станция была забита многочисленными эшелонами и одиночными солдатами. Питания не было, кипятку и того не хватало. Солдаты бушевали. Несколько офицеров были избиты. То и дело вспыхивали митинги. В один из них был втянут Каганович. Он начал выступать, но тут налетел прибывший на станцию ударный отряд начальника гарнизона. Развернулась драка, с саблями и со стрельбой. В какой-то момент солдаты взяли Кагановича в тесное кольцо и вытащили из этой свалки. Он оказался в депо, где его приютили рабочие-большевики. Один из них связался с Полесским комитетом партии. Оттуда прислали двух активистов-солдат, и они благополучно доставили Кагановича в Гомель. Там его радушно встретили секретарь Полесского губкома РСДРП(б) Яков Агранов и его заместитель Мендель Хатаевич. Они сказали, будет лучше, если Каганович станет работать «на Могилев» из Гомеля. На некоторое время придется перейти на нелегальное положение, но потом они постараются легализовать Кагановича через военную секцию Совета.

Маршевая рота, с которой Каганович прибыл в Гомель, вела себя сдержанней других, но она уже была «мечена» как большевистская. От греха подальше ее расформировали. Большую часть направили на знаменитый гомельский распределительный пункт, а некоторых солдат-большевиков арестовали. Каганович избежал ареста, скрываясь на квартире одного сапожника. Руководители Полесского комитета энергично искали пути к его легализации. Они организовали низовое давление солдат на солдатскую секцию Совета, настойчиво добиваясь содействия тех ее членов, кто был лоялен к большевикам. Им это удалось. Каганович был избран в гомельский Совет и получил легальную возможность развернуть широкую революционную агитацию. То есть приступить к выполнению поручения, данного ему Свердловым и Подвойским.

Сотни ораторов были разосланы по воинским частям, близлежащим деревням, предприятиям, а также на улицы и площади. На распределительный пункт – место наибольшего скопления солдат – Каганович направил отборную группу агитаторов-пропагандистов. В течение нескольких дней они заполонили город, предприятия и воинские части. Застигнутые врасплох этой большевистской интервенцией, меньшевики не поспевали за горластыми посланцами Кагановича. Свою пропаганду вели и представители Бунда. Они собирали еврейских рабочих. Не все большевики-евреи умели говорить на иврите, поэтому, вспоминает Каганович, «мы заранее отобрали группу большевиков-евреев, умеющих выступать по-еврейски, и направили их на эти собрания, где они выступали с большим успехом».

В Гомеле проявились те качества нашего героя – энергичная распорядительность, цепкий ум, готовность служить и желание повелевать, которые потом разовьются, окрепнут и превратят уроженца черты оседлости, начинавшего мальчиком на партийных побегушках, в волевого, властного, жесткого до грубости начальника.

Каганович отчетливо понимал, что Гомельский Совет – недостаточно надежный плацдарм для революционного наступления. Тем более с учетом особого положения Гомеля и Могилева как зоны Западного фронта и Ставки Верховного главнокомандующего. Требовалась энергичная работа в массах для завоевания прочного большинства.

Здесь стоит заметить, что распределительный пункт был твердым орешком для всех политических сил. Он доставлял неприятности и властям Керенского, и эсерам, и меньшевикам. Большевистским оплотом он тоже не являлся, хотя в период «корниловщины» некоторые солдаты перебегали в Красную гвардию, а унтер-офицеры помогали обучать рабочих военному строевому искусству. Большевики имели в распределительном пункте партийную ячейку, но, по признанию Кагановича, «она была слаба для руководства такой большой массой солдат, да еще, можно сказать, дезорганизованных, среди которых подвизались наряду с революционными и далеко не революционные, а даже авантюристические, анархические и черносотенные элементы».

Какое-то время большевикам удавалось держать здешние настроения под своим контролем. Но 21 сентября 1917 года распределительный пункт был окружен войсками, среди которых были и казачьи сотни. Это вызвало бунт. Группа черносотенцев и группа анархистов, действовавшие в пункте, разом объединились и призвали воинов гарнизона выйти на демонстрацию с черными анархистскими флагами. В ответ большевики развернули свою агитацию, призывая солдат проявлять выдержку и не поддаваться на провокации. Стихийно вспыхнул митинг. Он проходил очень бурно, длился чуть ли не целый день. Как вспоминает Каганович, представителям Совета не давали говорить, одного из них стащили с трибуны и избили, кому-то угрожали арестом, а кого-то обещали расстрелять.

Когда чернознаменная «гвардия» сомкнула ряды, готовясь двинуться на город, в Полесский комитет РСДРП(б) прибежали напуганные члены президиума Совета и стали просить, чтобы Каганович поехал в пункт. Посовещавшись, решили, что ему надо ехать. Двое вызвались его сопровождать. Приехали. Пробравшись к центру людского скопления, где находилась большая бочка, служившая трибуной, Каганович воспользовался первым же моментом, когда она освободилась, и быстро вскочил на нее. Далее – его воспоминание:

«Не давая передышки, я во весь голос выкрикнул: „Вы знаете, кто перед вами выступает? – Я выждал секунду, пока воцарилось известное затишье. – Перед вами выступает представитель партии Ленина – член Всероссийского бюро военных большевиков“. После маленькой паузы я почувствовал, что эта многотысячная, волнующаяся аудитория будет меня слушать. <…> „Большинство из вас, – сказал я, – уже прошло тяжкую долю солдата в окопах, где солдат доведен до крайней степени нечеловеческой жизни. Измученные за три года войны, обовшивевшие, голодные, разутые, плохо вооруженные, изувеченные физически и душой, болеющие за свою страдающую семью, вы должны и теперь по приказу господ капиталистов и помещиков Рябушинских, Родзянко, Пуришкевичей и их защитников – эсера Керенского и меньшевика Церетели, идти вновь в наступление и проводить четвертую зиму в окопах. А для кого? Для империалистов России, Англии, Франции и Америки – они против мира. Меньшевики и эсеры им помогают. Они лгут, когда произносят слова о мире, они предали народ, крестьян, солдат и рабочих. <…> Не поддавайтесь на эти сомнительные подсказы! <…> У вас нет другой партии, кроме партии Ленина, которая борется за немедленную передачу земли крестьянам, за немедленное окончание войны и за власть Советов“».

Далее Каганович обещал, что Полесский комитет большевиков примет через Совет рабочих и солдатских депутатов все меры для улучшения положения в самом распределительном пункте с питанием, обмундированием, медицинским обслуживанием и в первую очередь немедленно будут убраны присланные сюда вооруженные солдаты. Обещание не было выполнено уже тогда, в 1917-м, а затем на протяжении всей советской истории во всем, что касалось условий жизни народа, большевики лишь обещали «принять все меры для улучшения» и были при этом расчетливо неконкретны. То же и с обещанием немедленно убрать из распределительного пункта вооруженных «усмирителей». Они ушли оттуда, но не «немедленно», а, как утверждают историки, через 6–8 дней, и не по постановлению Полесского комитета РСДРП(б), а по приказу Ставки.

В сентябре начались забастовки полесских сапожников и кожевенников, переросшие во всеобщую забастовку в Гомеле. Здесь большевикам успешно противостояли бундовцы. Убежденные сторонники Временного правительства, они пытались остерегать забастовщиков от конфронтации с властями. Десятая конференция Бунда, состоявшаяся в апреле 1917 года, отметила «всю важность поддержки нового правительства для того, чтобы удержать завоеванную свободу». Бундовцы считали, что свержение царской династии открыло новые перспективы для капиталистического развития России и становления буржуазной демократии. Еврейская буржуазия получила широкие возможности для активной деятельности в стране и совсем не грезила пролетарской революцией. На этой почве бундовцы то и дело сталкивались с большевиками. В.И. Ленин считал бундовцев классовыми врагами пролетариата. «Газетная травля лиц, клеветы, инсинуации служат в руках буржуазии и таких негодяев, как Милюковы, Гессены, Заславские, Даны и пр., орудием политической борьбы и политической мести», – говорилось в его статье «Политический шантаж», опубликованной в сентябре 1917 года. А оценивая позицию Бунда в годы Первой мировой войны, В. И. Ленин характеризовал ее как антироссийскую. «Бундовцы, – писал он, – большей частью германофилы и рады поражению России».

Как твердый ленинец Каганович старался при всякой возможности давать идейно-политический бой предводителям Бунда. Один из них, Михаил Либер, пассионарий и златоуст, осенью 1917-го приехал в Гомель. По этому случаю местные бундовские вожди назначили собрание еврейских рабочих в здании городского театра. Полесский комитет РСДРП(б) решил по-большевистски встретить идейного неприятеля. На собрание в театр были отряжены Каганович и с ним еще двое.

«В своей речи, которая была ответом Либеру, я старался исторически, на основе ленинских работ, раскрыть, разоблачить перед рабочими консервативную, реакционную сущность бундизма. Такую же резкую оценку я давал всем социал-сионистским группировкам в еврейском рабочем движении среди евреев. <…> На собрании никаких резолюций не принималось, но по всему – и по выступлениям, и по реагированию аплодисментами посередине и в конце моей речи, и по последующим отзывам – видно было, что мы, большевики, одержали большую морально-политическую победу. Либер уехал из Гомеля, как Мальбрук с похода», – хвалился Каганович.

Так ли все было? Иными воспоминаниями мы не располагаем. Но едва ли своей ораторской мощью Каганович сразил наповал бундовского вождя и перетянул на свою сторону часть его сторонников. Все же Либер был не лыком шит. Его ум, находчивость, острый язык и сумасшедшая одержимость политикой по достоинству ценились в революционной среде. И не оставляли никому сомнений: этот человек опасен. Либер неоднократно преследовался ЧК, подвергался арестам и ссылке. В конце 1921 года жил в Саратовской губернии, работал кооператором. Местными чекистами характеризовался как «лидер меньшевиков, правый», «активный партийный работник». В 1921-м в Саратове был арестован, перевезен в Москву и заключен в Бутырскую тюрьму, потом освобожден.

С 8 июня по 7 августа 1922 года в Москве проходил судебный процесс над группой эсеров. Накануне суда ГПУ жестко отсекал некоторых меньшевиков от участия в процессе в качестве защитников. Отсекли и Либера. Поначалу распорядительное заседание суда утвердило его в общем составе защитников. Хотя Либер к тому времени формально в партии не состоял, усиливать защиту эсеров столь яркой политической личностью большевики не хотели. Распорядительному заседанию была представлена выписка из «Заключения по делу М.И. Либера-Гольцмана», подписанного начальником Особого бюро ОГПУ Я.С. Аграновым 10 мая 1921 года: «Либер в своем письменном объяснении от 7/V (1921 г.) заявил о своем согласии работать исключительно в хозяйственных и культурно-просветительских областях. В своем устном объяснении со мной дал слово не заниматься никакой политической деятельностью в ближайший период, подразумевая под последним все время диктатуры коммунистической партии». На основании этой выписки Либера лишили права быть защитником. В 1922-м его приговорили к 3 годам концлагерей. Потом были Таганская пересыльная тюрьма, Суздальский политизолятор, ссылка в Семипалатинск… До 1937 года он проживал в Алма-Ате, работал экономистом-плановиком горкомхоза. 13 марта был арестован, 22 сентября внесен в расстрельный список, 1 октября по статьям «террор» и «участие в к.-р. организации» осужден к высшей мере наказания, 4 октября расстрелян. В 1958 году его посмертно реабилитировали по этому обвинению, в 1990-м – по другим делам.

Знал ли Каганович, как после тех дебатов, где он якобы положил на лопатки своего политического противника, протекала и чем завершилась жизнь Михаила Либера? Знал, несомненно. Не мог не знать. Возможно, даже поставил свою подпись под расстрельным списком. Но в его мемуарах об этом человеке больше нет ни слова.

Согласно официальной историографии, «отцом революции» в Гомеле был Каганович. Именно он, принято считать, сыграл главную роль в вооруженном восстании. «В конце октября – начале ноября руководил захватом власти большевиками в Гомеле и Могилеве, вел революц. пропаганду в казачьих войсках, направлявшихся с фронта в помощь Врем. правительству», – сообщает Большая российская энциклопедия. Кстати, в Гомеле на дворце Румянцевых-Паскевичей еще сохранилась мемориальная табличка о том, что здесь заседал Совет рабочих и солдатских депутатов, провозгласивший 28 октября 1917 года победу советской власти в городе. Но не где-нибудь, а здесь же в сентябре 1917-го заседал этот же Совет и едва не был разгромлен толпой солдат, изнуренных окопами и жаждавших мира. Гомельские большевики в те дни осудили громителей. Чтобы через два месяца прийти к власти под лозунгом «Долой войну!»

Сам Каганович в «Памятных записках» настаивает на своем главенстве в захвате власти большевиками в Гомеле. Однако, как отмечает А. Воробьев, исследователь революционного движения в Полесье, «его заслуги там сильно преувеличены».

Обратимся к тем событиям.

Обстановка начала накаляться с середины октября, и дальше все шло только по нарастающей.

16 октября разгорелись дебаты на областной конференции Советов. Решался вопрос о созыве II Всероссийского съезда Советов. Большевики, численно преобладавшие над бундовцами, меньшевиками и эсерами, требовали созвать съезд немедленно. В ответ слышали, что, созванный наспех, этот съезд не будет правомочен. Слово взял Каганович.

– Мы, большевики, – заявил он, – не просто за созыв второго съезда Советов, мы за то, чтобы этот съезд стал полновластным хозяином земли русской и установил власть Советов по всей стране.

Большинством голосов была принята резолюция: созвать II Всероссийский съезд Советов 25 октября 1917 года.

После конференции Каганович поехал в Минск для встречи с председателем Северо-Западного губкома РСДРП(б) А.Ф. Мясниковым. Предстояло обсудить с ним план дальнейших действий. Мясников ознакомил визитера со второй, закрытой, частью статьи Ленина «Кризис назрел». В ней Ленин ставил вопрос о восстании и взятии власти Советами. Мясников рассказал Кагановичу, что по сведениям, которыми он располагает, на Пленуме ЦК, состоявшемся 10 октября, с докладом «О текущем моменте» выступил Ленин и что против его предложения о восстании высказались члены ЦК Каменев и Зиновьев. Пленум, сообщил Мясников, поддержал Ленина и предложил всем организациям держать курс на восстание. Каганович, со своей стороны, подробно доложил Мясникову о положении дел в Гомеле и готовности к бою за советскую власть. Мясников одобрил работу гомельских большевиков.

– Мне, – сказал он, – в ЦК говорили, что вы очень энергичный и горячий работник. Вот надо, чтобы мы согласовали и свою энергию, и свою горячность.

– Полностью согласен с вами, товарищ Мясников, – ответил Каганович, – и сделаю все, чтобы горячность не нарушила согласованность действий.

Каганович доложил Мясникову и о положении в Могилеве. Председатель губкома подчеркнул особую важность Могилева как центра антиреволюционных сил.

– Могилев, – сказал он, – входит в сферу деятельности Полесского комитета, и мы надеемся, что вы доведете до успешного завершения процесс полной большевизации Могилевской организации.

Мясников сообщил, что в Минске эта задача уже решена. Теперь, сказал он, осталось успешно провести кампанию выборов в Учредительное собрание.

– Мы не боготворим это Учредительное собрание, не оно будет решать судьбы революции, – сделал оговорку Мясников, – но сам процесс выборов и голоса масс имеют большое значение, поэтому мы уделяем этому серьезное внимание… Вы, надеюсь, ничего не имеете против того, чтобы наша конференция вас выдвинула кандидатом в Учредительное собрание.

– Конечно, нет, товарищ Мясников, я это рассматриваю как доверие партии.

Попрощавшись с Мясниковым, Каганович поспешил в тот же день, не задерживаясь, выехать в Гомель – готовить вооруженное восстание. Подготовка велась по двум направлениям: формирование отрядов Красной гвардии и пропаганда в воинских частях. После победы над Корниловым Керенский издал приказ: немедленно прекратить самовольное формирование боевых вооруженных отрядов, создаваемых под предлогом борьбы с контрреволюцией, а те, что были созданы, расформировать. Большевики этому упорно противились. В первой половине октября ряды красногвардейцев росли пуще прежнего, формировались новые отряды.

В начале октября Полесский комитет РСДРП(б) провел громкую кампанию по освобождению из гомельской тюрьмы солдат-фронтовиков, арестованных за отказ наступать. Некоторых из них обвинялись в убийстве командира бригады. Кампания увенчалась успехом: арестованных освободили, и некоторые из них пополнили ряды Красной гвардии. Что касается оружия и боеприпасов, большевики черпали их из арсенала воинских частей Гомельского гарнизона.

«Эти октябрьские дни и ночи были заполнены бурной, кипучей боевой работой Полесского комитета, районных комитетов, всей Гомельской партийной организации и каждого большевика в отдельности, – вспоминает Каганович. – Передо мной сегодня встает картина бурно кипящего котла в Полесском комитете, в котором мы кипели, но никогда не выглядели разваренными, а чувствовали себя крепкими, собранными, радостно-бодрыми, несмотря на бессонные ночи. С раннего утра до поздней ночи двери Полесского комитета не закрывались. Ежеминутно приходили рабочие, солдаты, партийные и беспартийные и всегда получали четкие ответы по поставленным ими политическим и практическим вопросам, из которых многие были по делам вооружения организации боевых рабочих дружин и записи в Красную гвардию. В Полесском комитете было установлено круглосуточное дежурство».

Одновременно с подготовкой к восстанию гомельские большевики были вынуждены вести борьбу с «внешним врагом» – войсками, направляемыми Ставкой с Западного фронта в Петроград и Москву для подавления там митингов и демонстраций. Эти войска продвигались, по преимуществу, через гомельский железнодорожный узел. Полесский комитет РСДРП(б) поставил задачу партийным организациям: задержать продвижение этих войск. Задача была не из легких. Железнодорожные начальники не желали задерживать составы, наоборот, немедленно давали им «зеленый». «Пришлось мобилизовать силы низовых агентов-железнодорожников, и прежде всего – паровозников, станционных работников, в том числе стрелочников, путейцев, вагонников, чтобы всяческими способами задержать продвижение эшелонов, несмотря на угрозы военного командного состава и даже рядовых, особенно казаков, – рассказывает Каганович. – То, что не удавалось на подступах к Гомелю, приходилось возмещать на самом гомельском узле. Красная гвардия, особенно из железнодорожников, оказала нам неоценимую помощь в выполнении этой задачи».

Задача была не только технической, но и политической. Требовалось «обработать» казаков и солдат – пассажирский состав тех эшелонов. Полесский комитет выделил для отправки на станции около ста отборных пропагандистов и агитаторов. Им было приказано: войска на Питер и Москву не только не пропустить, но и политически «размагнитить», привлечь на свою сторону. Первая группа вернулась со станции Гомель, избитой казаками. Направили других. Этих не избили, но послали очень далеко. После их возвращения Каганович собрал бюро Полесского комитета и сказал: делать нечего, надо нам самим туда поехать. Ему возразили: это рискованно. После короткой дискуссии решили, что ехать надо. На станцию отправились несколько человек во главе с Кагановичем.

«Когда мы прибыли, появилась группа казачьих офицеров и разговор сразу начался на высоких нотах – об изменниках, об измене и шпионстве большевиков и т. д. и т. п., – читаем в „Памятных записках“. – Когда я начал беседу, указав, что их везут как карателей, один из офицеров подскочил ко мне и закричал: „Что вы слушаете его? Кто он по-вашему, не шпион, этот жид?“ Тогда я спокойно, повернувшись к казакам, начал отвечать: „Разрешите, товарищи казаки, ответить: я большевик, сторонник Ленина, а на его стороне миллионы русских, украинцев, белорусов, евреев и всех наций нашей страны и всего мира“. <…> Тут опять не выдержал офицер и истерически начал кричать: „Вы что его слушаете, его убить, расстрелять надо!“ – и поднял револьвер, но стоявший рядом старый казак схватил его руку. <…> Поднялся невероятный шум, вокруг офицера образовалась группа оголтелых офицеров, вахмистров и частично рядовых казаков, которая продолжала кричать и угрожать. <…> Я тогда погромче сказал: „Дайте досказать, а его благородие пусть ответит, одним словом, вы проведите собрание, как полагается всем порядочным солдатам и казакам“. После этого мне удалось им сказать, как Ленин смотрит на войну, кому она выгодна, на передачу земли помещиков крестьянам и казакам, что от народа никакие господа не спасутся, революция свергла царя, революция в Петрограде уже свергает и его последышей, власть будет народная – власть Советов рабочих, солдатских, казачьих и крестьянских депутатов. Вновь повторилась та же катавасия. Офицерская группа начала кричать: „Ведите его в штаб, там мы поговорим с ним!“ Подскочили ко мне и начали силой тащить меня. Тут нашелся Якубов [один из сопровождавших Кагановича большевиков. – В. В.], он закричал: „Вы знаете, над кем вы насилие совершаете? Товарищ Каганович – кандидат в Учредительное собрание, а вы что делаете?“ Это произвело впечатление. Зашумели казаки, некоторые начали кричать: „Врешь ты!“ А товарищ Якубов оказался запасливым мужиком, он выхватил из кармана экземпляр официального списка кандидатов в Учредительное собрание и говорит: „Вот, читайте“. Когда один из них вслух прочел, изменился несколько тон и хулиганствовавших, и особенно отношение большей части присутствовавших казаков: „А почему нас не пускают?“ Пришлось опять объяснить, на какое предательское дело их везут. „Неужели казаки, – говорил я, – трудовые люди не изменились и будут проливать кровь своих же братьев рабочих и солдат Петрограда и Москвы? А за кого? За богатых купцов, фабрикантов и помещиков, за Керенского? Не лучше ли вам поскорее вернуться к себе, в свои города, деревни, на Дон и Кубань, к своим семьям и там тоже сделать революцию?“ Опять поднялся шум, но уже более умеренный. Правда, ни один рядовой казак не выступил, но чувствовался известный перелом у значительной части рядовых казаков. Офицеры без повторения своих выкриков и угроз удалились якобы в штаб для совещания, а казаки, уже более мирно настроенные, сказали: „Посмотрим еще“. И начали потихоньку расходиться. <…> Мы считали, что в первой схватке с такими вышколенными недругами мы частично все же одержали политическую победу, и решили продолжить работу в этих казачьих и тем более солдатских эшелонах».

Дальнейший ход событий показал, что работа большевиков с транзитными «пассажирами» дала результаты: в гомельском железнодорожном узле и на подступах к нему было задержано более 60 эшелонов с войсками.

В назначенный час революционные отряды штурмовали гомельский «Зимний дворец» – гостиницу «Савой». Именно оттуда вооруженные солдаты и рабочие выбивали офицеров, не пожелавших сложить оружие.

28 октября бурно открылось заседание Гомельского Совета. После того, как резолюции меньшевиков и правых эсеров не прошли, рассказывает гомельский историк-краевед Юрий Глушаков, они решили бросить в зал «бомбу». Информационную. «Казаки Краснова уже взяли Петроград, ваш Ленин бежал, а члены большевистского правительства арестованы и завтра будут висеть на фонарных столбах», – заявил с трибуны один из социалистов. По рядам большевистско-левоэсеровской фракции прошел легкий ропот, кто-то стал пробираться к выходу, кто-то покрепче сжал в кармане рукоятку нагана… С места поднялся Каганович:

– Это наглая ложь. Где доказательства? Я авторитетно заявляю – власть в Петрограде находится в руках Советов, Краснов разбит и бежит.

«На самом деле Лазарь Моисеевич откровенно блефовал, – уточняет историк. – Связи с восставшим Питером не было никакой, ее заблокировала могилевская Ставка. Что происходило в столице, не знал никто, но, как говорили в то время, „классовое чутье не подвело“. Взятый, что называется, на арапа „Зимний дворец“ в гомельском парке пал без единого выстрела».

Не соответствует истине и мемуарная реляция Кагановича о небывалом подъеме, будто бы охватившем жителей Гомеля от падения «власти эксплуататоров и угнетателей».

«Известие о переходе власти в руки большевиков гомельчане восприняли довольно безразлично, – рассказывает заведующая историко-краеведческим отделом Гомельского дворцово-паркового ансамбля Анна Кузьмич. – В течение двух дней после взятия Зимнего дворца ни одна из гомельских газет не опубликовала эту новость. Хотя известие о том, что власть в Петрограде перешла в руки большевиков, пришло в Гомель уже ночью 26 октября (старый стиль) по железнодорожному телеграфу. Многие просто не верили, что новые хозяева пришли всерьез и надолго. В этом отношении Гомель, кстати, совсем не исключение. В воспоминаниях очевидцев тех событий четко прослеживается мысль: Октябрьскую революцию (или переворот) как эпохальное событие первое время не воспринимали даже сами большевики. Не говоря уже о рядовых гражданах необъятной страны».

В отличие от локомотива истории, несшегося на всех парах по объятой революционным пожаром России, литерный Гомель – Петроград плелся как черепаха, и к открытию Учредительного собрания Каганович опоздал. Собрание проходило в Таврическом дворце, 5–6 января 1918 года, с четырех часов вечера до пяти утра, а потом «караул устал» – и с представительной демократией в России было покончено на семьдесят с лишним лет.

На Николаевском вокзале, еще не выйдя в город, Каганович обзавелся утренним номером большевистской «Правды» со статьей об Учредительном собрании. «Я с удовольствием читал оценку нашей ленинской „Правдой“ этого сборища разбитых Октябрьской революцией контрреволюционных партий как холопов и прислужников российских и заграничных банков и капиталистов, пытающихся вернуть потерянное, вернуть власть буржуазии и помещикам и захлестнуть петлю на шее социалистической власти и революции».

С тем же воодушевлением он прочел декларацию фракции большевиков, оглашенную на первом заседании Учредительного собрания. Она вытекала из тезисов Ленина, напечатанных в «Правде» еще 26 декабря 1917 года. Эти тезисы предостерегали большевиков от формального подхода к Учредительному собранию. «Всякая попытка, прямая или косвенная, рассматривать вопрос об Учредительном собрании с формально-юридической стороны, в рамках обычной буржуазной демократии, вне учета классовой борьбы и гражданской войны, является изменой делу пролетариата и переходом на точку зрения буржуазии, – писал вождь. – Предостеречь всех и каждого от этой ошибки, в которую впадают немногие из верхов большевизма, не умевших оценить октябрьского восстания и задач диктатуры пролетариата, есть безусловный долг революционной социал-демократии».

Поскольку «сборище» было разогнано, спешить в Таврический дворец уже не имело ни малейшего смысла. «Я немедля поехал в ЦК». Зачем? И почему «немедля»? В мемуарах об этом ни слова, но скорее всего – искать себе дальнейшее применение, а «немедля» потому, что стоит замешкаться, и тебя уже обошли более расторопные товарищи. Желание не опоздать на еще не оконченный пир победителей – именно оно, рискнем предположить, влекло Кагановича в «колыбель революции», Учредительное собрание было лишь попутной целью командировки. Петроград ведь являлся не просто столицей. Это была столица новой власти. Именно в Петрограде заседало правительство, работал Ленин, витийствовали партийные вожди. Именно в Петрограде решались дела, делились портфели, вершились судьбы.

Приехав в ЦК, Каганович встретил там члена Бюро военных организаций К.А. Мехоношина. Тот ему рассказал о создании Народного комиссариата по военным делам. Кроме того, сообщил что ЦК и Совнарком приняли проект декрета о роспуске Учредительного собрания и что сегодня этот декрет будет обсуждаться на заседании ВЦИК. «Я, – сказал Мехоношин, – собираюсь как раз туда, поедем вместе». По дороге Мехоношин поведал подробности дискуссии, разгоревшейся в Таврическом дворце в ночь на 6 января. «Так что, – заключил он, – не стоит жалеть, что ты опоздал, зрелище было жалкое».

Они прибыли на заседание ВЦИК перед выступлением Ленина. Получив трибуну, отец революции с сарказмом высмеял участников Учредительного собрании, сравнив боевой, полный жизни Смольный с Таврическим дворцом, где «я почувствовал себя так, как будто бы я находился среди трупов и безжизненных мумий».

Каганович видел выступающего Ленина второй раз. И снова был заворожен – «его голос, его жесты те же, вся его речь в целом такая же – цельная, вылитая, выкованная из одного куска высококачественной стали».

Речь вождя завершилась овацией, возгласами: «Да здравствует Ленин! Да здравствует советская власть!» А 9 января был опубликован декрет ВЦИК о роспуске Учредительного собрания.

На том же заседании была принята резолюция: «Центральный Исполнительный Комитет считает необходимым всей организационной силой Советов поддержать левую половину Учредительного собрания против ее правой, буржуазной и соглашательской половины, и в этих целях постановляет созвать на 8 января третий Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов и 12 января третий Всероссийский съезд крестьянских депутатов».

Третий съезд Советов проходил 10–18 января. Когда председатель ВЦИК Я.М. Свердлов объявил съезд открытым, несколько духовых оркестров грянули «Интернационал», а затем «Марсельезу». Это был съезд победителей. Есть определенная символика в том, что проходил он там же, в Таврическом дворце, где несколько дней назад «формально-юридический» подход ко всему сущему был навсегда замещен «классовым», а диктатура пролетариата повергла представительную демократию.

Каганович был делегатом этого съезда. Снова, уже в третий раз, затаив дыхание слушал Ленина, начавшего свой доклад сравнением власти Советов с Парижской коммуной. «Помню, с каким подъемом и воодушевлением делегаты съезда в перерыве делились своими впечатлениями, как горячо делегаты – простые рабочие и солдаты вступали в спор с меньшевиками и костили их всеми, далеко не парламентскими словами». В стороне от этих споров не остался и Каганович. В кулуарах съезда он сцепился с меньшевиком Ю.О. Мартовым. Дело было так. Мартов что-то кричал, отбиваясь от наседавших на него солдат и рабочих. Каганович подошел и услышал:

– Да как вы смеете называть меня контрреволюционером? Я критикую большевиков и вашего Ленина за то, что вы захватили власть, но ее не удержите и погубите всю русскую революцию.

– Не беспокойтесь, – вмешался Каганович, – удержим власть пролетариата покрепче, чем ваш Церетели «удержал» власть буржуазии и помещиков.

– Я не защищаю Церетели! – воскликнул Мартов.

– Но вы с ним в одной партии и в одном ЦК, а после Октябрьской революции вы одним голосом нападаете на нас, большевиков, и тянете назад к власти буржуазии, – Каганович повел наступление на противника. – Мы вас знаем как человека, который еще в давние времена вместе с Лениным создавал «Союз освобождения рабочего класса», и за это мы вас уважали, но потом вы сползли на путь оппортунизма. Вы субъективно считаете себя революционером, но попали вы в одну компанию с контрреволюционерами, поэтому товарищи делегаты правильно вас величают контрреволюционером.

– Я, – выкрикнул Мартов, – считаю вашу революцию исторически незакономерной! Это не революция, а захват власти, которую вы не удержите и погубите русскую революцию. Поскольку вы, большевики, у власти, я выступаю против вас и вашего Ленина, против злоупотребления властью, против террора. Я требую изменения политики в сторону демократии.

– Какой демократии, – поинтересовался Каганович, – буржуазной или рабочей демократии?

Мартов не сразу ответил, потом сказал:

– Демократии, то есть свободы, а не диктатуры.

– Но вы ведь, кажется, сами, – сказал Каганович, – в 1903 году участвовали в составлении программы, где записано о диктатуре пролетариата.

– Да, – ответил Мартов – я участвовал, но имея в виду исторически закономерную революцию, а не такую, как ваша.

– Это, – парировал Каганович, – в один голос говорят все защитники буржуазии. Скажите, пожалуйста, как Маркс относился к Парижской коммуне?

– Он ее считал несвоевременной, но не выступал против нее.

– Неверно говорит Мартов, – произнес Каганович, обращаясь к делегатам, столпившимся вокруг спорящих. – Маркс не только не выступал против Парижской Коммуны, а всей силой своей революционной страсти и гениального ума выступал в защиту Парижской Коммуны и проклинал ее врагов. Он считал Коммуну высшим проявлением революционного творчества рабочего класса, давшего прообраз пролетарского государства – диктатуры пролетариата, а Мартов, считающий себя марксистом, брызжет ядовитой слюной на Российскую Коммуну, на Советскую власть, являющуюся диктатурой пролетариата, и на вождя революции – Ленина.

На это Мартов ответил:

– Маркс был в эмиграции, а я нахожусь здесь, и я не могу проявлять такого великодушия.

– Дело не в великодушии, – возразил Каганович, – а в вашем меньшевистском малодушии и антиреволюционности, в вашей податливости контрреволюционерам, в вашей старой реформистской антимарксистской позиции по отношению к революции. Вот вы говорите, что заботитесь о судьбе революции. На деле же вас заботит судьба мелкобуржуазных мещан и даже буржуазии, а вам следует позаботиться о своей судьбе – большого человека, оказавшегося по ту сторону революционных баррикад вместе с контрреволюционерами. Что касается судеб революции, то мы, особенно после сегодняшнего доклада товарища Ленина, который выражает волю пролетариата, полны уверенности в победе социализма.

На этом закончилась кулуарная дискуссия Кагановича с Мартовым. Но не закончился открытый поединок меньшевиков с большевиками, Мартова – с Лениным. Выступая на том же съезде, Мартов горячо пытался доказать, что нельзя сравнивать Парижскую коммуну с советской властью, которая более жестока. Хотя, говорил он, в первый день восстания Парижская коммуна расстреляла двух генералов, ряд жестокостей проявила и в последние дни, но в течение 70 дней не нарушались демократические права и свободы, а в новой России они нарушаются. Мартов говорил, что при таких условиях социалистические идеи нереализуемы. Говорил, что советская власть в конце концов должна будет изменить свою политику во имя осуществления своих лозунгов.

В своем заключительном слове Ленин ответил Мартову: «Демократия есть одна из форм буржуазного государства, за которую стоят все изменники истинного социализма. Пока революция не выходила за рамки буржуазного строя, мы стояли за демократию, но, как только первые проблески социализма мы увидели во всем ходе революции, мы стали на позиции, твердо и решительно отстаивающие диктатуру пролетариата».

Однако последняя точка в этом споре будет поставлена позже. И поставит ее уже не Ленин, а Сталин, расстреляв или сгноив в лагерях всех, кто когда-то возражал большевикам или колебался. Мартов этого не увидит. Он умрет 4 апреля 1923 года от туберкулеза в одном из санаториев Шварцвальда. Ленин переживет его на десять месяцев.

На III съезде Советов Ленин заявил, что старая царская армия исторически отдана на слом. Советская власть, провозгласил он, создаст новую, социалистическую армию из людей, которыми движут идеи борьбы за освобождение эксплуатируемых, и когда это произойдет, Республика Советов станет непобедима. Создать свою армию – это был для новой власти вопрос жизни и смерти. Потребность в собственных вооруженных силах диктовалась разгоравшейся внутри страны гражданской войной, наступлением кайзеровских войск и готовящейся интервенцией стран Антанты.

Уже с первых дней приезда в Петроград Каганович был вовлечен в военное строительство. 6 января Н.И. Подвойский и К.А. Мехоношин позвали его на заседание Всероссийского бюро военной организации, и он там принял участие в обсуждении проекта декрета о Красной армии. Завершая заседание, Подвойский предложил ввести Кагановича в создаваемую для этой цели Всероссийскую коллегию. Каганович поблагодарил за доверие.

– Я с удовольствием займусь этой важной боевой работой, – сказал он. – Но необходимо иметь в виду, что я связан с Полесской партийной организацией и еще являюсь председателем Полесского комитета. Я приехал в Петроград временно и должен вернуться обратно, так как там много работы.

– Ну, – сказал Подвойский, – это дело ЦК, он имеет право и отозвать вас. Мы этот вопрос поставили перед ЦК и надеемся, что он примет наше предложение. А пока Всероссийское бюро поручает вам без промедления включиться в работу.

Так Каганович получил новое назначение. В Гомель он уже не вернулся.

Стоит напомнить, что к 1918 году большевики располагали Красной гвардией. В Петрограде она насчитывала 40–50 тысяч человек, в Москве – примерно 15 тысяч. Но в военно-техническом отношении Красная гвардия была все же слаба для сражений с Белой гвардией и германскими войсками. Это была, по существу, приведенная в боевой порядок рабочая, народная милиция, недостаточно вооруженная, плохо обученная тактике и практике боя. Вдобавок ко всему в ней почти отсутствовала воинская дисциплина. Словом, нужна была настоящая армия.

О том, как назвать будущую «непобедимую и легендарную», шли дискуссии. Предлагались «новая армия», «социалистическая армия», «народная социалистическая гвардия». Последнее название отражено в датированной декабрем 1918-го «Инструкции по формированию революционных батальонов Народной социалистической гвардии» за подписью Главковерха Н.В. Крыленко. В инструкции указывалось, что Народная социалистическая гвардия формируется из солдат действующих армий на основе добровольчества, однако, кроме личного желания, требуется рекомендация войсковых комитетов. Предусматривалось формирование рот, батальонов, полков и корпусов.

Уже в первые дни своего пребывания в Петрограде Каганович не только изучил материалы и документы, которыми его снабдил Подвойский, но и побывал в районах Петрограда, в первую очередь в Выборгском. Всюду шла вербовка в новую армию. А Красная гвардия претерпевала реорганизацию. Из отрядов Красной гвардии и добровольцев (матросов и революционных солдат) формировался батальон Народной социалистической армии. Но Всероссийская коллегия по организации Красной армии не была еще официально оформлена. На созванном заседании Всероссийского бюро военных организаций Н.И. Подвойский доложил, что Ленин требует ускорить разработку проекта декрета и обсудить его на военной секции III съезда Советов. Для организации секции и руководства ею бюро выделило трех делегатов съезда – Подвойского, Крыленко и Кагановича.

«На этот раз собрались мы у товарища Подвойского в бывшем кабинете военного министра, шикарно обставленном, – вспоминал Каганович. – В связи с этим некоторые из нас отпускали шутки в адрес нашего скромного друга и руководителя: „Ишь ты куда забрался, пропал наш массовик Николай Ильич, теперь до него не доберешься“. – „Не беспокойтесь, друзья, – полушутя-полусерьезно ответил он, – большевик, если он настоящий, всюду и всегда останется большевиком – не место красит человека, а человек место. Ведь все это обставлено на народные деньги, не выбрасывать же – надо использовать“. После этой шуточной увертюры приступили к обсуждению вопроса».

В конце заседания Подвойский потребовал, чтобы все члены бюро немедленно включились в работу над декретом об армии. В том числе и те, кто сейчас находится на общепартийной работе. Повернувшись к Кагановичу, он сказал:

– Вот товарищ Каганович уже включился в работу, но все еще считает себя связанным с Полесской парторганизацией и затрудняется дать свое окончательное согласие. Давайте примем решение о полном переходе товарища Кагановича на работу по организации Красной армии и доложим в ЦК, а ЦК, надеюсь, одобрит наше предложение.

14 января Подвойский предупредил членов бюро, что Ленин, возможно, вызовет их к себе – рассматривать проект декрета. И действительно на другой день они были вызваны к Ленину. Он начал вслух читать проект и оценивать пункт за пунктом.

– Во вводной части сказано, – Ленин приступил к разбору, – что «старая армия служила орудием классовой борьбы в руках буржуазии». Это верно. Но для масс яснее будет, если мы скажем: «Старая армия служила орудием классового угнетения трудящихся буржуазией».

Авторы проекта согласились, что так будет лучше.

– Далее, – продолжил Ленин, – в проекте записано: «Красная армия создается без принуждения и насилия: она составляется только из добровольцев». Что же вы думаете, это уже гарантирует надежность армии? Ведь добровольцы разные бывают, а в настоящий острый момент важен классовый характер создаваемой новой армии.

Возражений не последовало, и Ленин тут же предложил заменить прежнюю формулировку на другую: «Рабоче-крестьянская Красная армия создается из наиболее сознательных и организованных элементов трудящихся классов».

Авторы безоговорочно согласились и с этой поправкой. Далее Ленин отредактировал формулировку: «В Красную армию поступает каждый, кто готов отдать свои силы, свою жизнь для защиты завоеваний Октябрьской революции и власти Советов», – добавив в конце «и социализма». «Мы переглянулись, улыбнулись, точнее посмеялись над собой, как бы говоря себе – „вот как мы промахнулись, упустили записать главное – социализм“, – рассказывает Каганович. – Как хорошо, что есть Ленин, который поправил нас».

Ленин также обратил внимание на пункт об обеспечении семей красноармейцев. И спросил:

– А вы убеждены в том, что местные органы власти будут в силах выполнить все, что здесь записано?

Ответ прозвучал неуверенно:

– Надо обещать только то, что можно выполнить, – наставительно заметил вождь, – а тут очень размашисто написаны обещания, которые в условиях хозяйственной и финансовой разрухи наши советские органы вряд ли сумеют полностью выполнить. Необходимо записать примерно так: «Нетрудоспособные члены семей солдат Красной армии, находившиеся ранее на их иждивении, обеспечиваются всем необходимым по местным потребительским нормам, согласно постановлению местных органов советской власти».

Так и записали.

После внесения поправок в проект Ленин сказал:

– Ну, теперь внесем этот проект на заседание Совнаркома.

Обсуждение в Совнаркоме не заняло много времени. Проект декрета о Красной армии с поправками Ленина был принят единогласно.

Пребывание у Ленина произвело на Кагановича сильнейшее впечатление. Особенно – феноменальная память вождя. Когда Подвойский сказал: «Вот товарища Кагановича, который сейчас работает председателем Полесского комитета партии, мы хотим взять к нам на эту новую работу по организации Красной армии», Ленин оживился: «Помню, помню товарища Кагановича по военной конференции. Он ведь выступал по моему докладу… Это хорошо, что вы его берете сюда. Пусть товарищ Каганович поработает на этом важном участке, но согласуйте это с товарищем Свердловым».

После съезда Советов Свердлов принял Кагановича и Подвойского.

– Что вы, товарищ Каганович, можете сказать по поставленному Подвойским вопросу? – спросил Свердлов. Каганович коротко изложил свое мнение.

– Знаете, товарищ Каганович, – ответил Свердлов, – мы уже обменивались по этому поводу. Вы, конечно, правы, что на местах люди нужны, и мы ценим, что вы не гонитесь за работой в центре, а хотите оставаться на местной работе. Но, во-первых, мы формируем в центре новый государственный аппарат. Вы теперь уже избраны съездом Советов во ВЦИК, и это вам придает нужный для нового дела – организации армии – авторитет. В создаваемом организационно-агитационном отделе Всероссийской коллегии вам придется иметь дело со всеми местными Советами и парторганизациями. Что касается Полесского комитета, то теперь это уже будет не тот Полесский комитет, который играл роль областного и которому подчинялся губернский центр Могилев, а также ряд других районов Белоруссии и Украины. Теперь Могилев будет губернским центром, а Гомель хотя и останется важным пунктом, но в составе Могилевской губернии. Кроме того, в Гомеле есть хорошие старые большевики, которые смогут вас заменить. Вам не следует выезжать туда даже для сдачи дел – это при теперешнем состоянии транспорта дело затяжное. Приступайте немедленно к новой работе здесь, в Питере.

Каганович встал, вытянулся во фрунт и произнес:

– Сделаю все, Яков Михайлович, чтобы оправдать доверие Центрального Комитета.

За два месяца, начиная с середины февраля, организационно-агитационный отдел под руководством Кагановича подобрал, подготовил на краткосрочных курсах и командировал «на места» более 300 агитаторов.

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Дано сие агитатору Калганову в том, что он уполномочен организационно-агитационным отделом Всероссийской коллегии по организации Красной армии на предмет агитации по гор. Ораниенбауму Петроградской губ. за создание Рабоче-крестьянской Красной армии, для чего ему предоставляется право:

1) пользоваться бесплатно всеми средствами связи: телеграфом, телефоном, почтой и т. п.

2) пользоваться бесплатно всеми средствами передвижения, как по железным дорогам (в любом поезде и вагоне), так и по грунтовым и водным путям.

3) все учреждения и организации просим оказывать предъявителю сего всяческое содействие.

Комиссар отдела Каганович

После прохождения курсов агитаторы отправлялись в города и села, готовыми к «бою» за Красную армию. В этот «бой» их вел Лазарь Каганович и разработанная им «Инструкция агитаторам по организации Красной армии». Инструкция обязывала агитаторов два раза в неделю сообщать в центр о своей деятельности, о числе завербованных добровольцев, о том, нужна ли помощь, и информировать о каждом переезде из одного пункта в другой. Агитаторы были также обязаны получать от местного Совета письменное подтверждение о проделанной ими работе – похоже, Каганович не склонен был преувеличивать энтузиазм своих подручных или просто уже приобрел привычку никому до конца не доверять, все подвергать контролю и проверке.

Каганович жил в комфортабельнейшей гостинице «Астория». Мобилизованные им бойцы агитфронта были во всех отношениях обеспечены куда как скромнее.

Из именного списка служащих организационно-агитационного отдела Всероссийской коллегии по организации Красной армии Апрель 1918 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413. Л. 1]

ИЗ ПРОТОКОЛА ОБЩЕГО СОБРАНИЯ АГИТАТОРОВ

16 февраля 1918 г.

Постановили: обратиться к комиссару отдела [Каганови-чу. – В. В.]. Ввиду недостатка хлеба агитаторам, просим принять комиссара зависящие от него меры, имея в виду, что этот вопрос для нас в настоящее время является самым острым. Ввиду недостатка у некоторых агитаторов амуниции, просим комиссара обратить на это самое серьезное внимание.

Еще более тщательно подбирались организаторы Красной армии. На них возлагались вербовка добровольцев, проверка материальной обеспеченности формируемых частей, военное обучение, поддержание внутреннего порядка и дисциплины, а также политическая работа среди красноармейцев. На сей счет была издана отдельная инструкция. Ею устанавливалось, что ответственный организатор или комиссар обязан помогать местному Совету в создании Красной армии, разрешать возникающие недоразумения, а в случае необходимости обращаться в организационно-агитационный отдел (то есть к Кагановичу).

ИЗ ГАЗЕТЫ «РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКАЯ КРАСНАЯ АРМИЯ И ФЛОТ», 21 января 1918 г.

Комиссия по формированию интернационалистической армии сообщает для сведения и руководства, что при Центральном Комитете действующих армии и флота образовалась комиссия по формированию интернационально-социалистической армии, куда надлежит обращаться за всеми справками и разъяснениями всяких недоразумений, возникающих при формировании.

Председатель Максимов

Формирование интернациональных воинских частей для защиты советской власти началось уже ноябре в 1917 года. Отряды набирались из добровольцев. Входили в них как представители местных национальностей Российской империи (финны в Петрограде, поляки в Минске, румыны в Одессе,), так и военнопленные (сербы, хорваты, венгры, чехи, словаки, словенцы, немцы, австрийцы) – по месту их пребывания на Западе и Юге России, в Средней Азии. Много было китайских красных формирований из числа китайских рабочих, массово ввозимых российскими промышленниками в годы Первой мировой войны.

ИЗ ГАЗЕТЫ «ПРАВДА», 24 января 1918 г.

Запись в Рабоче-крестьянскую Красную армию производится ежедневно с 11 часов утра до 3-х часов дня в доме Рабоче-крестьянской Красной армии, Литейный проспект, д. 20. Товарищи принимаются по рекомендации войсковых, общественных демократических организаций, стоящих на платформе советской власти, партийных и профессиональных организаций, или по крайней мере двух членов этих организаций. При поступлении целыми частями требуется круговая порука всех и поименное голосование.

Большевики не были бы большевиками, если бы с первых дней советской власти и все дальнейшие семьдесят лет, договариваясь с народом о «правилах игры», не меняли бы эти правила по первой же собственной надобности. Еще со всех заборов и афишных тумб плакатный красноармеец в буденовке, направив на тебя указательный палец и всюду преследуя своим взглядом, требовательно вопрошал: «Ты записался добровольцем?», – а Ленин уже ставил вопрос о замене добровольчества обязательной воинской повинностью. 26 апреля 1918 года – еще не высохли чернила на подписанном им декрете о создании Красной армии на добровольческих началах – он издает декрет «О сроке службы». Декретом устанавливается, что вступающий добровольно в ряды Красной армии обязуется служить в ней не менее шести месяцев; самовольно покидающий ее ряды до истечения срока привлекается к ответственности по всей строгости революционных законов.

Рассказывая, как создавалась «непобедимая и легендарная» и какую роль в ее строительстве сыграл он сам, Каганович верен советскому мифу:

«Кайзеровские головорезы при помощи предателей – контрреволюционных белогвардейских офицеров – рассчитывали захватить Петроград через Псков, пройти триумфальным маршем, но неожиданно натолкнулись на героев – молодых красноармейских, краснофлотских и рабочих отрядов и отчасти старых солдат, в частности латышских и эстонских, которые оказали немцам героическое сопротивление. Партия и правительство высоко оценили этот Псковско-Нарвский подвиг молодых сил Красной армии и объявили 23 февраля днем боевого рождения нашей родной Советской армии».

Традиция праздновать создание Красной армии 23 февраля жива до сих пор. Хотя еще в 1933 году нарком обороны Ворошилов, выступая на торжественном собрании по случаю 15-й годовщины РККА, признал, что эта дата носит случайный характер. Но во второй половине 1930-х годов, в связи с идеологической подготовкой к предстоящей войне с Германией, распространилась легенда, будто именно в этот день, 23 февраля 1918 года, части новоиспеченной РККА впервые вступили в бой с немцами под Нарвой и Псковом и одержали над ними победу. «Это не более чем миф, так как 23 февраля 1918 года Красной армии по факту еще не было, – пишет историк Я.А. Бутаков, автор работ по истории Белого движения. – До создания этой новой исторической фальсификации никто не утверждал, что молодая РККА сумела остановить кайзеровскую армию под Нарвой и Псковом. Слишком многие факты этому противоречили. Во-первых, из работ Ленина в этот период явствовало, что никакой реальной Красной армии в те дни еще не было. Во-вторых, 23 февраля немцы были еще далеко от Нарвы и Пскова, но к 1 марта заняли эти города без сопротивления».

Что же касается 23 февраля как «дня боевого рождения нашей родной Советской армии»… Именно тогда, а если быть точным – 21 февраля, родился декрет «Социалистическое Отечество в опасности», изданный вовсе не Лениным, а Троцким. Этот документ возвращал смертную казнь, которую большевики отменили, когда пришли к власти. «Вот именно декрет о смертной казни, – продолжает историк, – появился на свет в этот день, и Совет народных комиссаров посчитал необходимым довести его до сведения самых широких народных масс. Все это происходило в условиях наступления немецких войск на Петроград. „Мужественного сопротивления захватчикам“, о котором сообщала советская история, не было. Отряды матросов-кронштадтцев – краса и гордость революции, – посланные под Нарву, героически бежали с поля боя, за что их предводитель матрос Дыбенко был отдан под партийный суд».

Выходит, не было никакого «23 февраля»? Было. В 1919 году этот день был объявлен Днем красного подарка – добровольных пожертвований со стороны населения фронтовикам. Провести День красного подарка предложил Э.М. Склянский, заместитель Троцкого. К 23 февраля были подготовлены плакаты, организованы митинги и – самое главное – проведены массовые конфискации. Красная армия нуждалась в теплой одежде, лекарствах, еде, но обнищавшее и само еле-еле выживавшее население не спешило отдавать последнее. Вот этими конфискациями и запомнилось 23 февраля.

То же и в отношении «энтузиазма», с каким якобы рвались записаться в Красную армию тысячи рабочих и крестьян. «В ряды Красной армии людей загоняли репрессии и голод, – пишет Бутаков. – Солдаты получали красноармейский паек, на котором в те голодные 1919–1920 годы можно было выжить. (Для сравнения: иждивенцу из буржуазных слоев в год полагалось 1 яйцо и 0,5 кг хлеба.) Но даже из такой армии пытались бежать. В официальных данных советского периода, опубликованных в конце 1970-х годов, приводились цифры добровольно возвратившихся в Красную армию дезертиров – 700–900 тыс. человек в год. За кадром оставалось, сколько дезертиров не возвратилось. Еще по крайней мере 650–680 тыс. ежегодно принудительно, после массовых облав, доставлялось на фронты. На VIII съезде партии в марте 1919 года один из руководителей Красной армии, Григорий Сокольников, так охарактеризовал состояние Красной армии: „Героизм отдельных лиц и бандитизм основных масс“».

Другой историк, советский исследователь Гражданской войны, бывший царский полковник Николай Какурин отмечал, что в первые месяцы организация Красной армии шла чрезвычайно медленно, вяло и без всякого энтузиазма, даже в таких пролетарских центрах как Нижний Новгород и Иваново-Вознесенск. Первые формирования отличались крайне низкой дисциплиной. «Главный их недостаток, – говорилось в одном из донесений той поры, – это полное отсутствие гражданского долга, сознания важной ответственности и взятого на себя обязательства. Люди совершенно не признают командный состав и приказаний не исполняют… Общий голос всех начальников фронта: лучше присылать формирования в 10 раз меньше, но качеством лучше».

О состоянии дисциплины в первых формированиях Красной армии ярко свидетельствует донесение, приведенное в книге Николая Какурина «Как сражалась революция»:

«8 апреля 1918 г. военный руководитель Сытин телеграфирует в Высший военный совет о том, что большинство прибывших в Брянск добровольческих частей „отличаются полной неорганизованностью и отсутствием самого элементарного военного обучения…“ Инспектор Западного фронта Жилин в телеграмме на имя наркомвоена тов. Троцкого сообщает о подвигах отряда анархистов в 300 человек под начальством некоего Петра Сансо. Этот отряд пробыл, имея полное вооружение, две недели в тылу, собрал на миллион с лишним контрибуций в Брянске, Унече и Клинцах, отобрал у населения массу золотых и серебряных вещей и всё это поделил между собой. Предложение отправиться на фронт было отклонено по мотивам „этического“ порядка: анархисты заявили, что не могут убивать несознательного немецкого солдата. И отправились в Москву».

Неудивительно, что одним из средств установления дисциплины в Красной армии на первых этапах Гражданской войны стала децимация, то есть расстрел по жребию каждого десятого из бежавшей воинской части. Эта мера – вновь процитируем историка Бутакова – была принята по предложению Троцкого, в ту пору наркома по военным делам, а затем председателя Реввоенсовета. Идею децимации Троцкий позаимствовал из истории древнеримских легионов. О том, что РККА в своем становлении прошла через драконовские меры утверждения дисциплины, советские историки старались не упоминать. А факт, что основным организатором и вождем Красной армии являлся Троцкий, был под запретом в СССР с конца 1920-х по конец 1980-х годов.

С завершением военного строительства отпала надобность в его партийно-бюрократическом аппарате. Большинство членов Всероссийской коллегии заняли новые должности. Крыленко перешел на работу в прокуратуру, Подвойский – в Высшую военную инспекцию. Каганович же с ликвидацией организационно-агитационного отдела получил предложение возглавить аналогичное подразделение в Бюро военных комиссаров. Но тут Подвойский позвал его в Высшую военную инспекцию своим заместителем. К тому времени Каганович уже не распоряжался своей судьбой. Он вошел в советскую номенклатуру, где никто не выбирает, куда дальше направить стопы, ибо выбор всегда один: куда партия пошлет.

Его вызвали в ЦК к Свердлову. Тот долго его расспрашивал о работе во Всероссийской коллегии (Каганович уверил, что полностью согласен с ее упразднением), говорил о задачах Бюро военных комиссаров. Потом закончил «прелюдию» и перешел к делу.

– Мы отдали вас на организацию Красной армии лишь временно, – сказал Свердлов. – Период был острый, партийных организаторов во Всероссийской коллегии не хватало, и по настойчивой просьбе товарища Подвойского мы вас отдали. Теперь иное положение. ЦК очень нуждается в общепартийных руководящих работниках, и мы вас заберем на общепартийную работу.

– Но, товарищ Свердлов, – робко подал голос Каганович, – я уже дал согласие товарищу Подвойскому пойти к нему заместителем в Высшую военную инспекцию. И вообще я уже освоил, полюбил военную работу и хотел бы остаться на ней.

– Я знаю, – сказал Свердлов, – что товарищ Подвойский хочет вас заполучить, у него аппетит хороший. Ему выгодно взять к себе в заместители такого работника. Но на этот раз мы не удовлетворим его просьбу – теперь вы нужнее Центральному Комитету. А что касается любви к военной работе, то она вам пригодится на новом месте. Мы хотим вас послать в Нижний Новгород. Там дела неважны, и нас это чрезвычайно беспокоит. Нижний – крупный промышленный центр и к тому же прифронтовая полоса. Думаю, вам удастся применить там свой военный опыт.

Озадаченный неожиданным предложением и не зная еще, что ответить, Каганович пробормотал:

– Это большое доверие… Я приложу все силы…

– Имейте в виду, – добавил Свердлов, отрезая своему собеседнику пути к отступлению, – товарищ Ленин знает, что вы намечаетесь в Нижний, и он одобрил это.

Едва справляясь с волнением, Каганович произнес:

– Прошу передать товарищу Ленину, что не пожалею сил и сделаю все, что потребует ЦК и товарищ Ленин.

В мае 1918-го Каганович выехал к новому месту службы. Его жена Мария Марковна, как партийный работник также откомандированная в Нижний, выехала вместе с ним.

В 1918–1919 годах Каганович занимал партийные и административные посты в Нижегородской губернии. Был председателем губкома, председателем губисполкома и председателем президиума губисполкома.

Почти все, что Каганович написал про нижегородский период, осталось неопубликованным. Но рукопись его мемуаров, хранящаяся в РГАСПИ, весьма откровенна на сей счет. Из нее, например, с удивлением узнаем, что, прибыв в Нижний с мандатом самого Свердлова (тот был вторым человеком в государстве после Ленина и обладал колоссальной властью), Каганович унизительным для него образом оказался не у дел. Ни в исполкоме, ни в губсовнархозе, ни в губкоме партии места ему не нашлось. Он кинулся к секретарю губкома М.С. Сергушеву, уповая на дружбу последнего со Свердловым. Тот принял его холодно и дал понять, что ничем помочь не может. «Потом от Сергушева я узнал, что существовала своеобразная группировка вокруг И.Р. Романова [с ноября 1917 г. – председателя губисполкома, с мая 1918 г. – секретаря губкома. – В. В.], которая ревниво оберегала руководство от вмешательства чужаков. Отсюда и настороженность ко мне, приехавшему к ним кого-то сменить».

Л.М. Каганович, М.М. Каганович и их дочь Мая Лазаревна Каганович в Нижнем Новгороде 1918 Фотограф М. Хрипков [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 4. Временный номер 3]

Тогда – сошлемся на публикацию историка О.И. Тихомирова в «Вестнике архивиста» (2011. 5 мая) – Каганович «принял решение работать в губкоме на общественных началах агитатором, зарабатывая себе сапожным ремеслом, которому научился еще в детстве». Он объезжал уезды, узнавал настроения людей, вникал в их проблемы. В конце мая стал участвовать в заседаниях губкома как внештатный член, а в середине июня победил на выборах на пост председателя губкома. Об этом периоде своей жизни Каганович в 1971 году рассказал нижегородскому журналисту и краеведу Михаилу Хазанову. Машинописный текст этой записи хранится в Центральном архиве Нижегородской области. Вот один из ее фрагментов:

«Свердлов предложил мне поехать в Нижний Новгород. Я приехал сюда в начале мая. Здесь были сильны местные группировки, поэтому, хотя я и был членом ВЦИК, работы мне не предоставляли, и приходилось подрабатывать на жизнь в сапожной мастерской. 28 мая в Нижний приехал Семашко. Он меня встретил и очень ругался, что я не у дел. Состоялся актив во Дворце Свободы. Семашко сделал очень резкий доклад. Был избран губком. Меня ввели в состав губкома, а через две недели избрали председателем губкома.

Ленин часто звонил в Нижний. Не было ни одного дня, чтобы не звонил он или Свердлов. Их интересовала Волжская военная флотилия, Сормовский завод, ремонт орудий, строительство бронепоездов. Положение было очень острое. Чехи захватили Казань, подходили к Васильсурску. Ленин присылал резкие телеграммы. В августе был создан Военно-революционный комитет. В Кремле мы установили две морские пушки. В городе было установлено около 50 пулеметных гнезд для уличных боев. Доложили Ленину о наших мерах. Он их одобрил.

В это время проходили крестьянские восстания в Урене, Богородске, Арзамасе, Семенове. Был раскрыт большой офицерский заговор. Обо всем этом докладывали Ленину и Свердлову. Большое внимание Владимир Ильич уделял Выксе и Кулебакам. Мимо Нижнего по Волге шли баржи с хлебом на Москву. Нижегородцы брали этот хлеб. Ленин в своих телеграммах ругал и стыдил. Телеграммы Ленина положили под сукно. Пришлось дать бой на губкоме. За Ленина были, кроме меня, Сергушев, Премудров и Козлов. Дали Ленину ответ. Была получена еще телеграмма о задержке разгрузки хлеба. Положение было тяжелое: в Нижнем не было хлеба, а на Волге стояли баржи с зерном. Я позвонил Ленину ночью: „Рабочие требуют хлеба с барж, иначе разгромят. Что делать?“ Ленин ответил: „Позвоните через 15 минут. Посоветуюсь с Цюрупой“. Я ему позвонил. Он сказал: „Мы решили дать Нижнему немного хлеба. Разрешаем разгрузить две баржи“. Я собрал ночью губком, рассказал о своем разговоре с Лениным. Хлеб мы распределили по районам.

Перед VIII съездом РКП(б) я встретился с Лениным в Москве. Разговор шел о ходе выполнения военных заказов на наших заводах. Затем я опять стал говорить о хлебе. Он улыбнулся: „Вы опять за свое. Подойдите к Цюрупе, я ему позвоню. Заготовляете ли вы хлеб в своих деревнях?“ „Заготовляем, – ответил я, – но прокормить себя не можем“. Ленин интересовался настроениями людей. „Как у вас Павловский район? – спрашивал он. – Как кустари? Что они делают? Подкармливаете ли вы их? И знаете ли вы этот район?“ Я ответил, что читал о Павловских кустарях в его книге „Развитие капитализма в России“. „Вы читали?“ – удивился он. „Да, – ответил я, – для нас, марксистов, это было очень важно“. Я доложил ему о делах в Павлове. „А Семеновский и Воскресенский районы вы знаете? – спросил он, – они валенки для армии делают“. Я рассказал ему о делах в Семеновском и Воскресенском районах и сказал, что и о них читал в книге „Развитие капитализма в России“. Его очень интересовало положение в Выксе и Кулебаках. „Вы не проморгаете ли их у себя?“ – спрашивал он. Я сказал, что мы держим их в центре внимания. Так мы проговорили более часа, а собирались только 20 минут. Кажется, в этот же раз он интересовался ходом работ в Нижегородской радиолаборатории. Говорил, что это великое дело – дело будущего. Говорил также о том, что надо помогать лаборатории деньгами, хлебом…»

В Нижегородских архивах сохранились протоколы заседаний президиумов губисполкома и губкома, а также заседаний губкома и губисполкома. Они отчасти проливают свет на деятельность Кагановича в Нижнем. Например, раскрывают историю, которая лишь упомянута в мемуарах. А именно «загадочный» приезд Свердлова в декабре 1918 года. О том, что председатель ВЦИК вдруг нагрянул в Нижний Новгород, известно давно. Неизвестно, чем вызван был этот визит. В воспоминаниях Кагановича читаем:

«На заседании с руководством губкома и губисполкома он [Свердлов. – В. В.] оказал нам помощь своими советами и указаниями, в частности, по осуществлению указания т. Ленина о проведении трудовой повинности и организации рабочих команд для экстренных работ по погрузке хлеба, соли и очистке путей от снега».

Между тем документы говорят о другом.

«Конечно, приезд председателя ВЦИК был связан с хозяйственными и экономическими вопросами, но главный смысл его состоял, вероятнее всего, в преодолении местнических тенденций, которые продолжали развиваться в Нижнем, – излагает свою версию О.И. Тихомиров. – Дело в том, что 26 сентября 1918 г. во главе исполкома встал комиссар по просвещению А.И. Таганов. Он был прислан из Москвы, но знал местных старых партийных работников с дореволюционным стажем довольно хорошо, поскольку сам был в Нижнем Новгороде с 1910 по 1916 г. Однако в литературе есть глухое упоминание о том, что он принадлежал к так называемой „мирной оппозиции“, выступающей против форм проведения политики центра на местах. Вероятнее всего, эта позиция резко проявилась уже в октябре – ноябре 1918 г. Более того, сам факт замалчивания этого конфликта Кагановичем может свидетельствовать о том, что он сам в той или иной степени поддерживал местнические тенденции. Во всяком случае, его переписка с Тагановым по ряду вопросов свидетельствует о том, что Каганович признавал главенство губисполкома по ряду вопросов. Всё это не совсем согласуется с известными утверждениями, что Каганович… жестко проводил политику центра».

Для обсуждения важнейших экономических и политических проблем 26 декабря 1918 года было созвано совместное заседание губкома и губисполкома. В речи Кагановича слышны отзвуки его увертливой – и вашим, и нашим – позиции:

«Мы не расходимся в принципе, с выдвигаемыми положениями о централизации ЦК, мы недовольны только некоторыми формами этой централизации, которые, по нашему мнению, неправильны. Губком и губисполком всегда стоят на той точке зрения, что Советские отделы должны строго проводить распоряжения центра, и у нас в Нижнем не было ни одного случая, когда бы наши отделы не выполнили распоряжение центра».

Речь Свердлова в Нижнем сохранилась в архивах, и, судя по стенограмме, была направлена именно против местничества:

«За последнее время, да и раньше, в наших рядах наблюдается местническое строительство новой жизни. Все активные товарищи на местах рассматривают все вопросы, всю работу государственного строительства с точки зрения местной колокольни. Все, что исходит из центра, идет по их мнению вразрез с их строительством. Они начинают рассуждать о выгодности и невыгодности тех или иных мер, идущих из центра. Когда касаются вопроса о перегруппировке активных работников во всероссийском масштабе, то организации на местах считают своей обязанностью не только тормозить эту работу центру, но даже не исполнять распоряжений центральных партийных органов. Это явление безусловно ненормальное. Местные организации должны уяснить себе, что распоряжением ответственных работников в общероссийском масштабе ведает ЦК. Цека может отозвать любого работника и послать туда, куда он считает более необходимым. Поэтому необходимо наметить линию своих работ таким образом, чтобы все распоряжения центра выполнялись безусловно».

Отчеты заседания не были напечатаны в местных газетах. При том что «Нижегородская коммуна», выходившая ежедневно, беспрекословно публиковала любые лозунги и циркуляры Кагановича, его доклады на заседаниях губкома партии, а «Вестник Нижегородского губернского исполнительного комитета» печатал его выступления на съездах губернских Советов и подписанные им постановления. Почему же в этот раз ни слова? Выскажем предположение, что Каганович поостерегся привлекать общественное внимание к – неважно, подлинным или мнимым – разногласиям между верховным и губернским начальством. Сам он предусмотрительно работал «на два фронта».

Большевистская пресса исправно служила губкому. Но однажды произошел инцидент.

«В Нижнем Новгороде напечатали несколько циркуляров, – вспоминал Каганович в беседе с Феликсом Чуевым. – В одном было: „Не накладывать на середняка чрезвычайный налог…“, а типограф слово „не“ пропустил. Мы не проверили, а Ленину кто-то дал почитать. Он в своем докладе нам дал! Я знаю, говорит, товарищей нижегородцев, они очень хорошие работники, не хочу их заподозрить, что они это сознательно сделали, но вот напечатано так. И процитировал без „не“. Я тут же: „Товарищ Ленин, пропустили…“ Он говорит: „Номер „Правды“ уже ушел в типографию, исправить я не могу, но позову сейчас председателя редакционной комиссии Владимирского, чтоб он проверил ваш оригинал, и тогда мы как-то найдем выход из положения“. И в протоколах Восьмого съезда партии, там, где Ленин это говорит, внизу сноска: оказалось так-то и так-то. Мало того, он поручил секретарю ЦК Стасовой написать в губком официальное письмо, что ЦК все проверил, и мы полностью реабилитированы. Вот такой Ленин был».

Летом 1918 года Каганович стал членом ВРК – Военно-революционного комитета, созданного после череды мятежей в волжских городах. Нижегородский ВРК – чрезвычайный орган с неограниченными полномочиями – заработал по требованию Ленина после взятия Казани генералом Каппелем. Через день после этого, 9 августа, Ленин посылает телеграмму (она станет потом знаменитой и тысячекратно цитируемой) председателю нижегородского губисполкома Георгию Федорову: «В Нижнем явно готовится белогвардейское восстание, надо напрячь все силы, составить „тройку“ диктаторов, навести тотчас массовый террор…»

Диктаторы собрались на следующий день. В состав Военно-революционного комитета вошли Г. Федоров, Я. Воробьев, С. Акимов, Б. Краевский, И. Коган, И. Шелехес. Номинальным председателем ВРК стал Федоров, но реальное главенство принадлежало Кагановичу. По его инициативе 12 августа в губернии вводится военное положение. Он лично, рассказывает нижегородский историк-краевед Сергей Степанов, участвует в аресте офицеров царской армии, В дальнейшем составляет план работы ВРК, занимается учетом всего имеющегося оружия, выступает с докладом, в котором подвергает острой критике деятельность Нижегородского губисполкома и вскоре сам занимает этот пост. После покушения на Ленина и убийства Урицкого настаивает на том, чтобы «беспощадно расстреливать всех, кто явно или тайно поддерживает контрреволюцию».

ИЗ ПРОТОКОЛА ЗАСЕДАНИЯ НИЖЕГОРОДСКОГО ВРК от 31 августа 1918 г.

Присутствовали: Г. Федоров, С. Акимов, Я. Воробьев, И. Коган, И. Шелехес. Председатель – Федоров, секретарь – Шелехес. Слушали: 1. т. Федоров огласил полученное известие о покушении на т. Ленина и убийстве т. Урицкого. Видя в этих двух актах открытый поход против вождей пролетариата, т. Федоров предлагает на этот поход ответить массовым террором против буржуазии и ее приспешников. Предписать комиссии по борьбе беспощадно расстреливать всех, кто явно или тайно поддерживает контрреволюцию.

Следующей же ночью большую группу заложников – по одним данным 17, по другим 41 – привезли на пароходе на Мочальный остров, у левого берега Волги.

«После расстрела тела то ли погребли в братской могиле, то ли сбросили в Волгу, – рисует подробности нижегородский краевед Станислав Смирнов. – Все делалось в большой спешке. Без малейшего промедления. Уже наутро свежий номер большевистского рупора газеты „Рабоче-крестьянский нижегородский листок“ опубликовал поименный список жертв нижегородского расстрела, сопроводив его словами „вчера расстреляли“ и истерическими угрозами в адрес буржуазии, обещая за голову каждого коммуниста убивать сотнями. В начале списка стоял архимандрит Оранского монастыря (ныне Богородский район Нижегородской области) Августин (Пятницкий), за ним настоятель нижегородской Казанской церкви и видный общественный деятель и благотворитель протоиерей Н.В. Орловский, генерал М.М. Чернов – председатель комиссии по постройке Нижегородского завода взрывчатых веществ, большая группа старших и младших армейских офицеров, чинов полиции и жандармерии, общественных деятелей. Были в списке и несколько случайно подвернувшихся граждан низкого звания».

Весь остаток августа в Нижнем Новгороде шли повальные обыски и аресты по признаку принадлежности к буржуазии, офицерству, духовенству, оппозиционным партиям. Обыски сопровождались беззастенчивым грабежом: отбирали не только все, что хоть отдаленно напоминало армейскую амуницию, но и золотые и серебряные вещи и монеты. Согласно официальному отчету Нижегородской губчека, хранящемуся ныне в областном архиве, только за сентябрь 1918 года было произведено 900 арестов и 1469 обысков. Часть арестованных содержалась в губернской тюрьме, а когда она переполнилась, был спешно оборудован концлагерь в Крестовоздвиженском монастыре. Периодически производились расстрелы. Так, 15 августа нижегородские чекисты расстреляли пять человек, в том числе бывшего начальника губернского жандармского управления И.П. Мазурина, находившегося в тюрьме с февраля 1917 года. Тотчас после известий о терактах в Москве и Петрограде расстрелы приобрели лавинообразный характер.

Это было начало Большого террора 1918 года.

«Мы располагаем лишь отрывочными сведениями и цифрами, – рассказывает Смирнов. – В Павловском уезде в сентябре расстреляно 24 видных жителя (фабриканты, общественники, глава старообрядческой общины Андрей Алексеевич Антипов, один полицейский и один жандарм). Растяпинская ЧК сообщила о расстреле 4, Ардатовская – также 4, среди них священник церкви с. Дубовка о. Алексей Левашов, Арзамасская – 38. В сентябре – декабре расстрелы производились в селах Линево, Емангаши, Васильсурске, где был казнен настоятель Семьянской церкви о. Иоанн Флеров, ныне прославленный в лике святых мучеников. Как и священномученики нижегородские о. Стефан Немков (с. Деяново ныне Пильнинского района) и о. Михаил Воскресенский (с. Бортсурманы того же района), он еще ждет официальной юридической реабилитации».

Постановление Оргбюро ЦК РКП(б) об откомандировании М.С. Сергушова, Л.М. Кагановича, Воробьева и Мордовцева из Нижнего Новгорода в Воронеж 25 августа 1919 [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 7. Л. 46]

А что же стало с членами ВРК? В 1936 году был как троцкист осужден на 10 лет без права переписки ее председатель Григорий Федоров. Не выдержав пыток, он умер в тюрьме. В его деле есть обличительные показания Кагановича. Другие члены Нижегородского ВРК – Борис Краевский, Илья Шелехес, Илья Коган – были расстреляны.

Некоторые исследователи полемически утверждают, что именно в нижегородский период будущий сталинский соратник сформировался как лидер нового типа: «проявилась его энергия, стремление к власти, безжалостность в борьбе за торжество большевистского режима», он доказал приверженность «идеям сверхцентрализации партийного и государственного руководства». Между тем документы свидетельствуют, что руководитель Нижегородской организации РКП(б) и председатель губисполкома Л.М. Каганович в реальной политической практике не пренебрегал демократическими методами руководства. Нижегородский историк В.П. Сапон приводит такие факты:

«Например, 16 апреля 1919 г. на заседании губернского комитета РКП(б) рассматривался вопрос „О наших задачах в связи с положением на Восточном фронте“. С кратким докладом выступил сам председатель губкома. Он предложил создать Комитет содействия обороне, но, когда большинство его товарищей по губернскому комитету высказались против выделения такого чрезвычайного органа, он снял вопрос с обсуждения (хотя и остался при мнении, что „эта организация новая, но она жизненная и выдвинута самой жизнью“). Похожая ситуация сложилась и 3 июля 1919 г., когда на заседании губкома РКП(б) председатель губчека Я.З. Воробьев поставил вопрос о незамедлительном введении в губернии военного положения. Л.М. Каганович поначалу выступил за эту меру, но после прений, когда М.С. Сергушев, С.М. Кузнецов, А.И. Таганов, В.М. Молотов, М.М. Карклин высказались против, председатель губкома „констатировал“, что „несмотря на критическое продовольственное положение губернии, политическое положение ее вполне удовлетворительное“. Каганович рекомендовал „предложить губчека усилить свою борьбу с контрреволюцией, возбудив перед Центром вопрос о введении военного положения в связи со всеми данными. В отношении отдельных уездов можно допустить введение военного положения“. 6 июля 1919 г. на заседании губкома Я.З. Воробьев вновь выдвинул идею ввести военное положение в качестве предупредительной меры. На этот раз – после переговоров с ВЦИК – предложение о введении военного положения в губернии было одобрено членами губкома единогласно, но при этом Л.М. Каганович оговорил, что „цель – поставить на военное положение всю советскую и партийную работу в губернии“».

Судя по этим свидетельствам, главный нижегородский начальник не был конченым автократом.

В конце августа 1919 года на заседании Нижегородского губкома обсуждался список добровольцев для отправки на фронт. Каганович предложил включить в этот список группу партработников и себя в том числе. Согласившись с кандидатурами М.С. Сергушева, Я.М. Воробьева и Ф.М. Мордовцева, губком, однако, отклонил кандидатуру Кагановича. «Я выехал в Москву для постановки этого вопроса в ЦК. Секретарь ЦК тов. Стасова, одобрив мое желание, выразила озабоченность возможностью моего отъезда из Нижнего и сказала, что необходимо посоветоваться по этому вопросу с Владимиром Ильичом. Переговорив с тов. Лениным, она мне сказала, что тов. Ленин выразил желание поговорить со мной: „Идите в Кремль, где товарищ Ленин вас примет“».

Выслушав Кагановича, Ленин сказал:

– Мне товарищ Стасова говорила о вашем желании поехать на Южный фронт. Это, конечно, очень хорошее желание. Если бы положение на Южном фронте не было таким острым, я бы сказал, что не следовало бы менять сложившееся в Нижнем Новгороде партийное и советское руководство. Но в настоящее время у нас на Южном фронте, в том числе в прифронтовых губерниях, например, в Воронежской, положение архитяжелое, и мы должны брать лучшие силы откуда угодно. ЦК сейчас направляет туда большую группу ответственных работников. ЦК удовлетворит и вашу просьбу. Я думаю, лучше всего направить вас туда, где можно полнее использовать ваш организационный опыт. Вот Воронеж требует срочного укрепления. Там необходимо укрепить Совет обороны и особенно губернское партийное и советское руководство. Туда мы и направим вас. Сначала в качестве уполномоченного ЦК для проверки состояния организации и оказания им скорой помощи. А потом назначим председателем губернского военно-революционного комитета. Советую вам взять из Нижнего побольше хороших работников, я скажу об этом товарищу Стасовой.

Не задерживаясь в Москве для получения официальной бумаги, Каганович вернулся в Нижний, а через два дня вместе с Ф.М. Мордовцевым. М.С. Сергушевым и Я.М. Воробьевым уехал в Воронеж. К началу сентября 1919 красные части Южного фронта были предельно обескровлены и терпели поражение за поражением. Удары по советской власти наносили и крестьянские восстания, вызванные введением продналога и поимкой дезертиров.

В Государственном архиве общественно-политической истории Воронежской области хранятся документы – воспоминания участников обороны Воронежа от белогвардейских войск. Из них явствует, что в 1919 году население города получало по карточкам четверть фунта хлеба на человека. Деньги обесценивались, широко применялся товарообмен. Случались заболевания холерой, сыпным и брюшным тифом; медикаментов не хватало.

«На Воронежском направлении действовали два казачьих конных корпуса – генералов Константина Мамонтова и Андрея Шкуро, – рассказывает Оксана Евсюкова, главный архивист Государственного архива общественно-политической истории Воронежской области. – В связи с угрозой нападения белогвардейцев в Воронеже был создан укрепленный район. Его создание предполагало формирование военных отрядов и частей, возведение оборонительных укреплений: установку проволочных заграждений, пулеметных гнезд, рытье окопов. В конце августа 1919 года к Воронежу прорывается конный корпус генерала-лейтенанта Мамонтова. Захват Воронежа являлся основной задачей, поставленной перед Мамонтовым командованием Донской белогвардейской армии. Однако задержанные четырехдневными боями на западных подступах к Воронежу, части корпуса Мамонтова оказались окружены подошедшими к ним с тыла отрядами Фабрициуса, Инделя, Андреева. Тяжелые четырехдневные бои под Воронежем 8–12 сентября 1919 года с основными ударными частями Мамонтова закончились 12 сентября».

Описание этих событий содержится и в мемуарах Кагановича:

«В ночь с 8 на 9 сентября враг подошел на пушечный выстрел к Воронежу, на улицах Воронежа уже разрывались его снаряды. Девятого, рано утром, мы собрали митинг рабочих на площади III Интернационала, на котором в горячих, страстных речах призывали стать грудью за родной Советский Воронеж, за Советскую власть. Массы дружно, горячо поддержали наш призыв. Битва за Воронеж, начавшаяся в ночь с 8 на 9 сентября, длилась четыре дня в жестоких боях за каждую улицу, площадь, за каждый район города. Главные бои развернулись вокруг завода „Рихард – Поль“, который стал нашей крепостью. Завод переходил из рук в руки, бои вокруг завода и на самом заводе задержали противника в течение двух дней».

Принимал ли сам Каганович участие в боях? Читаем:

«Прибыв на этот участок боя, я участвовал в самоотверженном сражении наших бойцов, особенно из рабочих этого же завода, в том числе латышей во главе с тов. Абелем, а также прибывшего на помощь отряда уездвоенкомата с тов. Протопоповым во главе. Но сил не хватило для продолжения боя с превосходящими силами противника. Понеся большие жертвы, истекая кровью, наши части вынуждены были отступить».

Получается – воевал за советскую власть. Лично. Самоотверженно. С оружием в руках. Но никаких определенных свидетельств на этот счет пока не найдено.

«Нами просмотрено довольно много воспоминаний 30-х годов о боях под Воронежем, – пишет историк Рой Медведев. – Руководящая роль Кагановича при этом непременно подчеркивалась, но ни одного боевого эпизода с его участием и ни одного твердого утверждения о том, что он действительно воевал, в нашем распоряжении нет. И только в статье самого Кагановича о событиях 1919 года присутствует намек на участие в боях, да и то очень туманный. Естественно предположить, что Каганович отнюдь не рвался в бой».

Не рвался в бой… Так подумать могли и соратники Лазаря, в том числе партийные вожди. А он хотел выглядеть героем в их глазах. И потому запасся справкой: «Перед моим отъездом из Воронежа в Москву товарищ Кардашов передал мне следующий документ: „Воронежский Губернский комитет РКП(б) удостоверяет, что товарищ Каганович, пробыв в Воронеже с 3 сентября по 19 сентября, принимал активное участие в обороне гор. Воронежа: заведовал политотделом Совета обороны, во время же боя под Воронежем с винтовкой в руках сражался на передовых позициях. Председатель губкома РКП(б) Н. Кардашов“».

Если что-то удостоверяется этим документом, то сам факт его выдачи, и только. Более убедительными свидетельствами мужества и героизма, проявленными Кагановичем в боях за советскую власть, историки не располагают. «Во всяком случае, – подводит итог Рой Медведев, – с приходом белых Лазарь с остатками ревкома оказался не в подполье и не на передовой, а в тылу, на станции Грязи».

После того, как мамонтовцы взяли Воронеж, город наводнили бандиты, хулиганы, анархисты.

ТРИ СООБЩЕНИЯ ИЗ ГАЗЕТЫ «ВЕЧЕРНИЕ ИЗВЕСТИЯ», сентябрь 1919 г.

Перед вечером, неожиданно, на территорию института въехала группа калмыков в 150–200 человек и расположилась на ближайшей поляне. Начался расспрос: «есть ли здесь евреи, большевики и коммунисты?», заглядывали по квартирам, останавливали идущих мужчин и женщин вопросом: «ты жид?» и требовали показать крест, ходили по огородам и опустошали их, забирали кур, гусей и овец.

По улицам на окраинах города и в центре валялось много трупов убитых. Многие рабочие и случайные прохожие стали жертвой белогвардейских пуль.

Вчера состоялись похороны зверски убитых казаками 9 местных евреев… Похороны остальных жертв погрома состоятся особо.

Созданная для поддержания общественного порядка милиция с задачей не справлялась. Военно-революционный комитет издал постановление о гражданской самоохране. Жители вооружались дубинами, вилами, топорами, охотничьими ружьями.

Бои с Мамонтовым донельзя ослабили воронежский гарнизон, а из донских степей на город уже наступал корпус генерала Шкуро. Воронеж готовился к обороне. Еще в начале сентября из него были эвакуированы жены и дети большевиков, 18–19 сентября в Москву вывезли золото и прочие ценности, 28-го началась эвакуация губернских и городских учреждений, а 29-го – важнейших документов. Белогвардейская газета «Воронежский телеграф» от 04.10.1919 писала: «Бои за Воронеж отличались огромным напряжением. С большим трудом овладела группа генерала Губина проволочным заграждением. Много усилий стоило выбить противника из городских улиц».

Войдя в город, белые начали восстанавливать частную собственность и все старые учреждения. Были возвращены на место полицейское и жандармское управления, переименованные в Управление государственной стражи. «Имеют место отдельные случаи грабежей. Среди части обывателей это вызывает недовольство», – спустя неделю констатировал «Воронежский телеграф».

ИЗ ОБРАЩЕНИЯ ГЕНЕРАЛА ШКУРО К ЖИТЕЛЯМ ВОРОНЕЖА

Добровольческая армия, начертав на своих знаменах лозунг «Единой и неделимой России», стремится к восстановлению в стране правового порядка, к созыву народного собрания на основах всеобщего избирательного права, установления областной автономии и широкого местного самоуправления. Главнокомандующий генерал Деникин по вопросу о разрешении земельного вопроса в России постановил немедленно приступить к земельной реформе для установления земельной нужды трудящегося населения, причем малоземельным обеспечивается наделение землей путем создания и укрепления мелких и средних хозяйств за счет казенных и частновладельческих земель. Равно в рабочем вопросе постановлено: немедленное проведение рабочего законодательства, обеспечивающего трудящиеся классы от эксплуатации государства и капитала, причем обязательно установление восьмичасового рабочего дня и охрана женского труда.

Призыв не нашел желаемого отклика. «Воронежский телеграф» сообщал: «Скоро уже две недели, как Воронеж освободился от большевистского гнета. Казалось бы, этого времени достаточно для того, чтобы все способные носить оружие влились в добровольческую армию, чтобы собраны были крупные средства на ее нужды. К сожалению, и в записи добровольцев, и в сборе пожертвований Воронеж далеко отстал от других городов».

Когда Шкуро хозяйничал в Воронеже, Каганович уже находился в Москве. Он вернулся туда 25 сентября и в тот же день был принят секретарем ЦК Е.Д. Стасовой. А вечером на узком совещании Секретариата ЦК сделал доклад о положении дел в Воронежской организации. Как мы теперь понимаем, это был донос на председателя губкома Н.Н. Кардашова. Стасова легко и охотно согласилась с выданными Кагановичем Кардашову характеристиками. «Я, – сказала она, – знаю товарища Кардашова как хорошего старого большевика, но он страдает замкнутостью и необщительностью с массами. Он знающий руководящий работник, но для военной обстановки не подходит. Поэтому наше решение о его замене необходимо подтвердить».

Значит, решение было практически принято, от Лазаря ждали только кивка: мол, так и есть, Кардашов «не справляется», я лично в этом убедился.

Кардашов был снят должности председателя губкома. На его место назначили Кагановича, прибавив ему еще и грозную должность председателя ВРК. А Кардашова направили на Восточный фронт, где он вскоре умер от тифа. Напомним: это Кардашов снабдил Кагановича, приехавшего в Воронеж с проверкой, справкой об участии в боях, резонно рассчитывая на ответную услугу. Но Каганович не страдал «комплексом благодарности».

От должности председателя Воронежского губкома Каганович, однако, начал отказываться. «Я просил не принимать сейчас решения, так как считал, что совмещение этих двух работ затруднительно и вряд ли целесообразно, и просил дать нам возможность решить этот вопрос на месте. Можно будет выдвинуть при благоприятном отношении председателем губкома тов. Сергушева. Тов. Стасова и другие согласились с этим моим предложением».

В октябре 1919-го Воронеж полностью контролировался корпусом генерала Шкуро. Каганович решил, что самое время ехать во фронтовую полосу, на место новой службы. Но перед самым его отъездом Стасова сказала, что его хочет принять для краткой беседы Ленин. «Я с радостью и вместе с тем с волнением побежал в Кремль, долго не засиделся в приемной, и меня вызвали в кабинет тов. Ленина».

Ленин спросил, как дрались воронежцы с мамонтовцами. Каганович доложил.

– Это очень хорошо, – одобрил вождь, – а то в Тамбове уж очень легко Мамонтову удалось захватить весь город.

Каганович сказал, что имел к Ленину ряд просьб о помощи укрепрайону, но ввиду напряженной обстановки решил от них воздержаться.

– Да, – сказал Ленин, – обстановка сильно изменилась к худшему. Теперь, когда Воронеж занят генералом Шкуро, потребуется основательная драка за его освобождение.

Ленин спросил Кагановича, когда он выезжает.

– Завтра утром.

– Это очень хорошо, надо спешить, положение там очень тяжелое. Воронеж пал – это очень опасно для всего фронта, и мы должны во что бы то ни стало отвоевать Воронеж! Роль губревкома и губкома партии очень велика, они охватывают и военную работу, и советско-партийную. Мы вот на пленуме ЦК обсуждали военные вопросы и приняли ряд решений по ним. Мы решили послать на Южный фронт товарища Сталина. А еще мы укрепляем Воронежское направление боевым конным корпусом Буденного. Но нельзя надеяться только на войска. Надо мобилизовать все силы фронтового тыла и подполья. Надо отвоевать Воронеж во что бы то ни стало. От этого зависит победа над Деникиным! Когда отвоюем Воронеж, тогда приедете и поставите все свои вопросы, и мы вам поможем.

Автобиография Л.М. Кагановича 1920 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413. Л. 74–76]

Крепко пожав руку дорогого вождя, Каганович бодрым, уверенным шагом вышел из кабинета.

Ровно в 6 часов утра 24 октября 1919 года Воронеж был полностью и окончательно освобожден от деникинских войск. В честь победы большевики закатили грандиозный митинг. На нем выступил Каганович. Как политический работник он выразил Буденному и представителю Южного фронта Щаденко свое восхищение героизмом бойцов, политического и командного состава. Те поблагодарили за теплые слова и со своей стороны приветствовали губревком, губком, всех воронежских большевиков. А после митинга в воронежской верхушке едва не случилась драка за власть. Дело было так. Каганович показал военачальникам приказ № 1, принятый губревкомом в тот же день – 24 октября. Вызванный начальник штаба корпуса Погребов, ознакомившись с приказом, выразил недоумение.

– Как же так, Семен Михайлович, – сказал он, обращаясь к Буденному, – высшей властью в Воронеже являетесь вы как командир корпуса и начальник гарнизона. Поэтому не может быть такой формулировки: «Вся власть в городе и губернии принадлежит военно-революционному комитету». И вообще нужен ли такой приказ губревкома?

Буденный, подумав, спросил растерянно:

– Действительно, не получится ли что-то нескладное?

После этого Каганович, ссылаясь на положение о губревкомах, утвержденное правительством, твердо произнес:

– Рабочие и трудящиеся должны знать, что у них восстановлена власть Советов, которая руководит наведением революционного порядка, восстановлением хозяйства и оказанием помощи Красной армии, в первую очередь конному корпусу.

Щаденко его активно поддержал, при этом, нагнувшись к Буденному, сказал ему тихо (так «тихо», что всем было слышно):

– Ты, Семен Михайлович, учти: товарищ Каганович назначен ЦК и перед отъездом в Воронеж был принят самим товарищем Лениным, который говорил ему о твоем корпусе.

– Так вы, значит, перед отъездом в Воронеж были у самого товарища Ленина, и он говорил о моем корпусе? – обрадовался Буденный.

– Да, – сказал Каганович и коротко проинформировал о своем визите к Ленину.

Лицо командарма просияло счастливой улыбкой.

– Значит, – сказал он, – Ленин, который занимается мировыми делами, знает и помнит о моем корпусе!

Повернувшись к Погребову, он резким тоном произнес:

– Ты, брат, брось эти свои крючкотворства – у нас власть Советов, ее возглавляет Ленин, который и назначил сюда председателем губревкома товарища Кагановича. Приказ губревкома правильный, и его надо издать таким, как он составлен.

После этого Каганович предложил компромисс:

– Чтобы была полная согласованность и единство военной и гражданской власти, я предлагаю внести во вводную часть приказа следующее добавление: после слов «в силу этого» добавить «и на основании приказа № 2 начальника гарнизона товарища Буденного» – и дальше по тексту: «настоящим приказом объявляется…»

– Вот это будет еще лучше, – сказали в один голос Буденный и Щаденко.

Вокруг Воронежа все еще шли бои. Белые занимали правый берег Дона, упорно обороняя переправы. Красноармейская пехота достигла реки, а части конного корпуса сосредоточились северо-западнее Воронежа, вели перестрелку и готовились к форсированию Дона. Начав переправу 28 октября, корпус успешно завершил ее 29-го. Город перешел во власть большевиков.

ПРИКАЗ № 2 ВОРОНЕЖСКОГО ГУБЕРНСКОГО ВОЕННО-РЕВОЛЮЦИОННОГО КОМИТЕТА

В развитие Приказа № 1 губвоенревком постановляет:

1) Объявить гражданам, что соблюдение революционного порядка, прекращение всяких бесчинств, охрана внутреннего спокойствия возложена на коменданта города. Со всеми жалобами, с обращениями за вооруженной помощью надлежит обращаться к коменданту (бывшая гостиница «Бристоль»).

2) Отделу коммунального хозяйства поручается в первую очередь наладить нормально электричество, водопровод, снабжение их дровами, упорядочение жилищного вопроса и вообще налаживание городского хозяйства.

3) Срочно учесть все оставшиеся товары на складах, в магазинах, наладить продовольственный и распределительный аппарат и дать возможность нормальному функционированию магазинов.

4) Все советские учреждения и частные лица, имеющие товары, продукты, а также и граждане, знающие о таковых, обязаны в течение 28 и 29 октября доставить подробные сведения в отдел коммунального хозяйства (проспект Революции, помещение Губпродкома).

5) Все мелкие магазины, лавочки, так же как и торговцы на базарах, могут продолжать свою торговлю, причем их товары конфискации подвергаться не будут.

6) Все денежные знаки, имеющие хождение в пределах Советской республики, должны беспрекословно приниматься по их достоинству; все же деньги, выпущенные контрреволюционным правительством, аннулируются.

7) Настоящим Губревком ставит в известность представителей православного и религиозного культа, что допускается совершенно свободно совершение богослужений с колокольным звоном.

8) Все вышеизложенное должно строго и неуклонно исполняться и проводиться в жизнь. За нарушение или неисполнение будут привлекаться по законам военного времени.

Председатель Л.М. Каганович

По пункту 7 (о богослужении, да еще с колокольным звоном) завязался спор. Некоторые члены губревкома возражали. Каганович пытался их убедить. Надо, говорил, пойти наперерез развернувшейся контрреволюционной агитации о том, что большевики-де собираются закрыть все церкви, изъять и переплавить колокола, арестовывать и расстреливать духовенство. Этим пунктом в приказе губвоенревкома, разъяснял он, мы нанесли удар контрреволюционной агитации и укрепили наши позиции среди колеблющихся элементов трудящихся. После такого разъяснения губревком принял единогласно и этот пункт.

5 декабря 1919 года в Москве открылся VII Всероссийский съезд Советов. В числе избранных в президиум протокол зафиксировал и «Кагановича-Воронежского». Потому что на съезде присутствовал еще один Каганович – губпродкомиссар Симбирской губернии. Впоследствии приставка «Воронежский» от фамилии «Каганович» отпала. Но Лазаря Моисеевича иногда все же путали с Петром Кирилловичем, что для первого было крайне неприятно, ведь Каганович Петр Кириллович, будучи крупным партийным работником, спустя два года после съезда стал троцкистом, подписал «платформу 83-х». В 1957-м двух Кагановичей, «хорошего» и «плохого», перепутал один советский историк. Хотя если бы он изучил вопрос как полагается серьезному историку, то, конечно, знал бы, что Лазарь Моисеевич Каганович-Воронежский не только никогда не подписывал троцкистской «платформы 83-х», но всю свою сознательную жизнь боролся с троцкизмом как верный ленинец!

В июле 1920 года Кагановича вызвали в ЦК партии. Его принял секретарь ЦК Н.Н. Крестинский. Он сказал:

– Обсудив положение в Туркестанской республике [в нее тогда входили ставшие вскоре советскими Узбекская, Туркменская, Таджикская, Киргизская и большая часть Казахской республики. – В. В.], ЦК решил создать там Туркестанское бюро ЦК РКП. Учитывая ваш опыт партийной и советской работы, ЦК имеет намерение выдвинуть вас в состав этого бюро ЦК, а также ввести в состав существующей уже Туркестанской комиссии ВЦИКа и Совнаркома. Как вы, товарищ Каганович, относитесь к этому?

В Туркестан Каганович отнюдь не рвался. На то была личная причина: его жена болела туберкулезом, и туркестанский климат не был для нее благоприятным. Но отказываться от поручения ЦК – об этом и речи быть не могло.

– Мне, – ответил он, – не хотелось бы уезжать из Воронежа до полного завершения восстановления хозяйства и укрепления низовых органов советской власти. Но если ЦК считает необходимым послать меня в Туркестан, я отдам все свои силы и опыт для выполнения этого ответственного поручения.

– Очень хорошо, – сказал Крестинский, – мы так и полагали, что вы дадите согласие. Что касается Воронежа, то там кадры окрепли и восстановление будет идти нормальным порядком, а если потребуется, то ЦК их подкрепит. В Туркестане же дело потруднее, поэтому мы посылаем туда по указанию товарища Ленина сотни работников. По его же поручению мы вас вызвали. Когда вы вернетесь из Воронежа для отъезда в Туркестан, товарищ Ленин вас примет. Только вы не задерживайтесь долго, даем вам на сдачу дел максимум одну неделю.

Письмо ЦК РКП(б) [в ВЦСПС] с просьбой откомандировать Л.М. Кагановича в Туркестан 5 апреля 1922 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413. Л. 6]

Каганович попросил предоставить ему имеющиеся в ЦК материалы о Туркестане. Затем обратился в Наркомнац и там еще детальнее ознакомился с положением в республике. После этого, превозмогая волнение, явился к Ленину на беседу.

Вождь нарисовал обстановку:

– В Туркестане английские империалисты плетут коварные интриги. В Бухаре еще сидит эмир. Он подавляет растущее там революционное движение, превращает Бухару в базу для туркестанских басмачей. Необходимо помочь бухарским революционерам свергнуть эмира. Тем самым будет нанесен удар по замыслам английских империалистов, их попыткам разжечь басмачество в Туркестане. Нужно ускорить ликвидацию басмачества и не допустить нового обострения и расширения Туркестанского фронта.

Задача стоит не столько военная, сколько политическая и социально-экономическая. Надо заняться, во-первых, обеспечением продовольствием и, во-вторых, восстановлением хлопководства. Оба эти вопроса являются для правительства важнейшими и острейшими.

Личный листок по учету кадров Л.М. Кагановича и дополнение к нему 11 августа 1922 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413. Л. 7–8 об., 18–19]

После беседы с вождем Кагановича назначили членом Туркестанского бюро ЦК РКП(б), а также членом Туркестанской комиссии ВЦИК и Совнаркома. Ему выдали мандат, подписанный председателем ВЦИК М.И. Калининым, председателем Совнаркома В.И. Лениным и секретарем ВЦИК А.С. Енукидзе.

Каганович прибыл в Ташкент с большой группой (около 100 человек) партсовработников, командированных Центральным Комитетом в Туркестан.

19 сентября 1920 года открылся IX съезд Советов Туркестанской Республики. Съезд принял новую Конституцию республики. Она отличалась от прежней, принятой в 1918 году, тем, что зафиксировала тесную связь Туркестана с центральной властью, в то же время расширив полномочия республиканских органов в хозяйственной сфере. В воспоминаниях об этом съезде Кагановича не жалеет радужных красок:

«Трудно сейчас передать тот подъем, который господствовал на… расширенном заседании. Наиболее активно себя вели приглашенные рабочие-узбеки, вместе с ними выделялась группа декхан и деревенских пролетариев, приглашенных из кишлаков, выделялась отдельная группа представителей религиозных мусульманских деятелей, в том числе мулл, признавших советскую власть и приглашенных нами на это заседание. Самым важным были не столько выступления руководящих деятелей, сколько выступления простых, рядовых низовых людей – рабочих, ремесленников, декхан, чайрикеров, марункеров, которые горячо, от всей души приветствовали партию, съезд Советов, Великого Ленина, обеспечивших им социальное и национальное освобождение».

Автору «Памятных записок» вновь изменяет память. Кто-кто, а он-то должен помнить, как «горячо любили» и «от души приветствовали» советскую власть в краю «дехкан, чайрикеров, марункеров». К началу 1920-х годов партия установила в Туркестане, как и повсюду, свою монополию на всё. Она контролировала формирование хозяйственных органов, профсоюзов, общественных организаций, придавая им классовый характер и подчиняя себе. Она практиковала «военный коммунизм» с сопутствующей ему национализацией промышленности, экспроприацией частной собственности, централизацией экономики. Она закрывала базары, запрещала торговлю. Вводила трудовые повинности. Устраивала гонения на религиозных деятелей. Запрещала суды казиев. Закрывала мечети, медресе, классические школы. Слом вековых основ усугублялся продразверсткой и монополией государства на торговлю хлопком. Усиливался голод. Увеличивалась армия безработных, в том числе в кишлаках. Все это вызывало резкий протест населения. На отмену частной собственности, отъем имущества, ликвидацию личных прав Туркестан откликнулся басмачеством. Например, в Фергане орудовали многочисленные отряды разбойников, во главе которых стояли видные мусульмане: Мадамин-Бек Ахметбеков, Иргаш, Ишмат, Хамдам и Хал-Ходжа.

Выписка из протокола заседания Президиума ВЦИК об утверждении состава Туркестанской комиссии ВЦИК 12 августа 1920 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413. Л. 3–3 об. Подлинник. Машинописный текст, подпись  ‒ факсимиле А.С. Енукидзе]

Вообще официальная история басмачества в СССР была во многом мифологизирована. Вот один из главный мифов (его держался и Каганович): на движение басмачей определяющее влияние оказывали англичане и ваххабиты. Современный таджикский историк Камолудин Абдуллаев считает иначе. Он убежден, что решающими мотивами для возникновения массового сопротивления новой власти стало ее насилие по отношению к дехканам и многочисленные бесчинства со стороны советских комиссаров и РККА – именно это и привело к гражданской войне, в которую оказались вовлечены противники и сторонники Советов. Религиозный фактор, мотивировавший басмачество, также имел значение, однако, по мнению Абдуллаева, в целом это движение не являлось национально-освободительным. Басмаческие отряды были разобщены, у них отсутствовала единая цель, они не имели центрального руководства.

Большевик Георгий Сафаров отмечал в 1920 году, что «с первых же дней революции Советская власть утвердилась в Туркестане как власть тонкого слоя русских рабочих по линии железной дороги». Выступая на X партийном съезде в Москве в марте 1921 года, Сафаров рассказал, что летом 1920 года он прочитал следующее объявление в одном из небольших городков Туркестана: «По случаю того, что сегодня богослужение исполняется коммунистическим батюшкой, приглашаются все члены коммунистической партии».

Попытки представителей мусульманского населения создать автономию были жестко пресечены. Одно из первых постановлений большевистской власти запрещало мусульманам занимать государственные должности (правда, спустя полгода это положение отменили). Историк-востоковед Михаил Магид пишет в журнале «Бельские просторы»:

Общегородской президиум новой и старой части Ташкента под председательством Л.М. Кагановича 15 декабря1920 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 4. Временный номер 4]

«В полном соответствии с политикой империи, основанной на принципе „разделяй и властвуй“, большевики в те годы опирались в Туркестане в первую очередь на этнические меньшинства, лояльные к метрополии, а именно – на русских и армян. И те, и другие – христиане, неуютно чувствовавшие себя в окружении мусульманского большинства, всегда зависели от расположения любого центрального правительства, какую бы идеологию оно не исповедовало. Даже некоторые русские кулаки и священники поддержали большевистскую власть».

Опора большевистских властей в Туркестане исключительно на лояльные к ним этнические меньшинства находила язвительный отклик в местном фольклоре. По аулам гуляла частушка:

Не ходи, душа-девица,За Арона Кузьмича.Неизвестно, кто родитсяОт такого басмача.

Выразительным воплощением «такого басмача» был, несомненно, и Лазарь Каганович.

Собственно, по-настоящему карьера Кагановича началась с Туркестана. И благодаря одному обстоятельству: в Туркестане Каганович занимал тот же пост, что и Сталин в Москве. «Будучи членом „Мусульманского“ бюро ЦК РКП(б) по Средней Азии (так оно и называлось: „Мусульманское бюро“) с 1920 по 1922 год, – пишет А.Г. Авторханов в своей книге „Технология власти“, – Каганович был личным информатором наркомнаца Сталина по делам Средней Азии и Казахстана. Все важнейшие меры по советизации и большевизации Средней Азии через голову местного руководства Каганович подсказывал лично Сталину. От Сталина же Каганович получал указания, как действовать, а действовал Каганович теми же методами, что и его непосредственный шеф – террором и конспирацией».

В конце 1920 – начале 1921 года большевистскую верхушку раздирали глубокие разногласия, запечатленные советской историографией как «навязанная Троцким дискуссия о профсоюзах». Итоги дискуссии подвел X съезд РКП(б) (8–16 марта 1921 года). Выступая на нем, Ленин заявил, что вопрос о роли профсоюзов не является главным вопросом политики партии в данный момент, и охарактеризовал дискуссию как «навязанную», «непозволительную роскошь». Вождь призвал к сплочению партии и указал на недопустимость оппозиции в ней.

С той поры Каганович стал непримиримым антитроцкистом и оставался им до конца жизни.

После X съезда ЦК направил Кагановича в ВЦСПС в качестве заведующего организационным отделом. Через недолгое время, в связи с осложнением в Туркестане, он был вновь введен в Туркбюро ЦК, Турккомиссию ВЦИК и СНК.

Вернувшись в Ташкент после небольшого перерыва, Каганович энергично приступил к выполнению решений X съезда партии, а именно к искоренению оппозиции. «Я увидел, что… много было коммунистов, не усвоивших ленинскую политику». Каганович начал масштабную чистку. Под его руководством Туркестанская парторганизация, имевшая к началу чистки немногим больше 40 тысяч членов, изгнала из своих рядов около 10 тысяч человек, перевела в кандидаты более 3 тысяч, выбыли добровольно, не дожидаясь исключения, около 2 тысяч. В числе исключенных было более 500 выходцев из непролетарских партий, особенно бывших эсеров, около 500 бывших белогвардейцев и басмачей. Через год – дополнительная чистка и еще 4 тысячи исключенных.

В марте 1922 года состоялась VI краевая конференция Компартии Туркестана. Конференция избрала 20 делегатов на XI съезд РКП(б), в том числе Кагановича.

Сразу после съезда Кагановича вызвали к генеральному секретарю ЦК Сталину.

«Хотя я был знаком с товарищем Сталиным еще с июня 1917 года, но, признаюсь, что, заходя к нему в первый раз как Генеральному секретарю ЦК, я испытывал известную напряженность, тем более что я не знал, с каким предложением меня встретит товарищ Сталин, – вспоминает Каганович. – Но это мое напряжение быстро прошло, так как товарищ Сталин встретил меня дружелюбно, встал из-за стола, поздоровался со мной мягким рукопожатием, пригласил сесть и тут же начал разговор».

Сталин предложил Кагановичу перейти на работу в ЦК в качестве заведующим организационно-инструкторским отделом. Каганович ответил так, как положено человеку номенклатуры отвечать в таких случаях:

– Работа очень большая, товарищ Сталин, и я не уверен, справлюсь ли с ней.

– Вот уж не ожидал от вас такой неуверенности, – Сталин расплылся в дружелюбной улыбке. – Товарищ Куйбышев мне говорил, что вы мужик смелый, умеете дерзать.

Каганович скромно потупил взор.

– Я думаю, – продолжал Сталин, – что вы напрасно прибедняетесь. Вы ведь партийный организатор. Работали в 1918 году во Всероссийской коллегии по организации Красной армии, руководили как раз организационным отделом. А главное имеете большой опыт местной партийной и советской работы в промышленных и сельскохозяйственных губерниях, национальных республиках. Это как раз то, что в настоящее время особенно необходимо для аппарата ЦК в его работе по выполнению решений XI съезда и указаний нашего учителя товарища Ленина. Я считаю, что мы поступим правильно, если отклоним ваши сомнения и примем необходимое решение.

После этого Сталин заговорил об организационных задачах, подчеркнув важное положение доклада Ленина на XI съезде: сейчас гвоздь положения – в организации проверки исполнения, в людях, в подборе людей.

– Эта гениальная мысль Ленина, – сказал Сталин, – является главной во всей работе партии, и в первую очередь – организационной. Некоторые сужают эти вопросы, не понимая, что Ленин под проверкой исполнения понимает всю партийную и советскую работу по руководству сверху донизу, что проверкой исполнения должны заниматься все организации и все коммунисты партийных и государственных органов, но прежде всего ЦК и Совнарком. Хорошо поставленная проверка исполнения точно освещает состояние работы, разоблачает бюрократов и злоумышленников в государственном аппарате и устраняет недостатки в работе парторганизаций. Проверка исполнения воспитывает кадры, раскрывая их недостатки и прорехи. Фактическая проверка состояния дел непременно связана с проверкой кадров, их идейности, работоспособности, преданности делу…

Каганович слушал, боясь пошелохнуться.

Сталин продолжал:

– Необходимо улучшить работу всего аппарата партийных органов, в том числе ЦК, и в первую очередь его организационного отдела. На съезде в выступлениях были правильные критические замечания по работе орготдела ЦК. Вы, товарищ Каганович, изучите эти замечания и ликвидируйте эти недостатки. Вам необходимо будет уже сейчас взять дело подбора кадров для партийной работы в руки оргинструкторского отдела.

Так Каганович стал важнейшим сотрудником аппарата ЦК. Сталин увидел в нем, по словам А.Г. Авторханова, «одного из тех, кого уже начинал собирать вокруг себя – единомышленника по методам и мастера по конспирации».

Каганович назначен заведующим Организационно-инструкторским отделом ЦК ВКП(б). – Аппарат всемогущий. – Создание сталинской номенклатуры. – Каганович входит в комиссию по разгрому «рабочей оппозиции». – Ударить по троцкистам. – Сталин советует Кагановичу «дипломатию не разводить, а брать дело в свои руки». – Кагановича избирают секретарем ЦК РКП(б).

Заведующий Организационно-инструкторским отделом – это была ключевая должность в непрерывно расширявшемся и набиравшем силу аппарате ЦК. Все назначения на ответственные посты шли через этот отдел. Возглавив его, Каганович стал фактически помощником Сталина по кадрам, которые, как будет позже сказано, «решают всё».

Собственно, тогда, с назначением Кагановича главой Оргинструкторского отдела и начал создаваться партийный аппарат как инструмент (институт) управления. Генсек Сталин создавал его под себя. Это был не просто аппарат ЦК. Это был аппарат личной власти Сталина. Создавать такой аппарат, а затем и руководить им мог далеко не каждый. Сталин сделал прицельно точный выбор. Каганович обладал таким же властным характером, как Сталин. Был так же жесток и груб, как Сталин. Так же беспринципен, как Сталин. И так же, как Сталин, готов абсолютно на всё. Два взаимно необходимых человека нашли друг друга.

Протокол заседания Оргбюро ЦК РКП(б) с различными вопросами, в том числе об отзыве Л.М. Кагановича из Туркестана и его назначении и. о. заведующего организационным отделом ЦК РКП(б) 24 апреля 1922 [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 321. Л. 4]

Вскоре после вступления в должность Каганович на собрании коммунистов отдела сделал два доклада. Первый – о задачах отдела, второй – «О некоторых важных моментах из истории организационного строительства Ленинской партии». Этот второй доклад-лекцию он подготовил по совету Сталина. Когда Каганович отчитался перед ним о своем первом докладе, Сталин сказал:

– Это, конечно, очень хорошо, что вы сделали доклад на ячейке. Хорошо, что советуетесь по вопросам практической работы, выслушиваете и учитываете мнения коммунистов, работающих в отделе. Но я бы посоветовал сделать им еще доклад или нечто вроде лекции – об основных моментах из истории организационного строительства партии. Я думаю, что им это будет очень полезно.

Каганович понял, что придется основательно поработать. Тема была для него не новой, но одно дело выступать в подпольном кружке или в местной партийной школе, другое – перед сотрудниками аппарата ЦК. Он поделился своими волнениями с работавшим тогда в ЦК И.В. Вардиным-Мгеладзе, с которым сдружился в Саратове в 1917 году. Тот ему сказал:

– Дело это серьезное, и тебе необходимо основательно подготовиться. Ведь Сталин преследует здесь не только идейно-воспитательную цель, но и устраивает тебе своего рода экзамен.

Экзамен был сдан на «отлично». Сталин сказал:

– Мне передавали, что коммунисты ячейки очень довольны вашим докладом-лекцией.

Доволен был и Каганович: он показал себя вождю опытным, закаленным партийным строителем. Этот образ закрепится за ним. Впоследствии он по праву признанного знатока напишет брошюру «Как построена РКП(б)» и издаст ее в начале 1924 года для «ленинского призыва».

Сразу же после XI съезда Секретариат ЦК занялся перестройкой партийного аппарата. Сталин не ограничивался общими указаниями, а скрупулезно вникал в разработку решений. Есть, говорил он, немало людей, недооценивающих значение аппарата. В то же время, отмечал вождь, в работе аппарата имеются крупные недостатки, указанные в решениях X и XI съездов. Нужно создать небольшой по количеству, но высокий по качеству аппарат, который был бы исполнительным органом партии, направлял работу райкомов, укомов, губкомов, обкомов.

С помощью аппарата Сталин создавал систему подбора руководящих кадров. Свое видение этой системы он впервые изложил на XII съезде партии в 1923 году, представляя делегатам организационный отчет ЦК. «Необходимо, – говорил он, – подобрать работников так, чтобы на постах стояли люди, умеющие осуществлять директивы, могущие понять директивы, могущие принять эти директивы, как свои родные, и умеющие их проводить в жизнь. В противном случае политика теряет смысл, превращается в маханье руками». Дело, попросту говоря, сводилось к тому, чтобы на ответственные политические посты в стране посадить ретивых исполнителей директив. Для этого, пояснял Сталин, «необходимо каждого работника изучить по косточкам», необходимо «знать работников, уметь схватывать их достоинства и недостатки».

От руководителя требовались, по сути, две вещи – беспрекословная исполнительность и личная преданность вышестоящему.

«Этот принцип кадровой политики порождал у счастливых назначенцев не просто покорность воле начальства, но бурное стремление выслужиться, чтобы хоть таким путем стать незаменимыми, – пишет исследователь номенклатуры Михаил Восленский. – При этом выслужиться – не значит хорошо работать, а значит хорошо делать то, чего желает назначающее и соответственно могущее сместить с поста начальство. <…> Произвольно назначенные по „политическим признакам“ и весьма легко заменимые, эти чины готовы были всячески выслуживаться перед назначавшими их, чтобы удержаться и получить еще более высокие посты. Кто был этим назначавшим и, следовательно, потенциальным хозяином быстро разраставшейся номенклатуры? Всё дело назначения руководящих кадров в стране Сталин сосредоточил в руках своих и своего аппарата. Так под прикрытием примата „политических признаков“ при отборе кадров Сталин создал ситуацию, в которой автоматически вся новая номенклатура оказывалась преданной лично ему».

Вот эту новую номенклатуру, преданную лично Сталину, и создавал Каганович. Руководимый им Оргинструкторский отдел был кадровым штабом ЦК. Он являлся составной частью Секретариата. При этом собственных задач Каганович и его подчиненные не имели. Были задачи Секретариата, решаемые через служебный аппарат Оргинструкторского отдела. Отдел осуществлял проверку парторганизаций, контролировал исполнение решений съездов, конференций, пленумов, Политбюро, Оргбюро и Секретариата; инструктировал местные органы; изучал опыт партийного строительства и обобщал его; разрабатывал проекты циркуляров организационного характера; занимался систематизацией партийных решений и их согласованием с ранее изданными. На отдел также была возложена обязанность регулярно информировать секретарей ЦК о состоянии парторганизаций.

Письмо И.В. Сталина из Мухалатки (Крым) Л.М. Кагановичу по поводу «сепаратной политики» 2 сентября 1925 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 1. Подлинник. Автограф И.В. Сталина]

Формируя руководящий состав центральных и местных органов власти, Оргинструкторский отдел сам служил кадровым резервуаром. Его сотрудники один за другим избирались секретарями губкомов, обкомов и даже ЦК нацкомпартий. Например, ответинструктор П.И. Ступпе по просьбе Кирова был выдвинут председателем Ленинградского губисполкома. В свою очередь, многие секретари губкомов выдвигались в ЦК на работу ответинструкторами. Так, секретарь Владимирского губкома А.Н. Асаткин был назначен ответственным инструктором ЦК.

В августе 1922 года на XII партконференции было названо количество работников в аппарате (он подчинялся Секретариату ЦК). В Москве – 325 человек, в губерниях – 2000, в уездах – 6000, в волостях и на крупных предприятиях – 5000 секретарей парткомов. Всего – 15 325 человек. А в апреле 1923-го, выступая с докладом на XII съезде партии, Сталин объявил: «Доселе дело велось так, что дело Учраспреда ограничивалось учетом и распределением товарищей по укомам, губкомам и обкомам… теперь Учраспред не может замыкаться в рамках укомов, губкомов, обкомов… Необходимо охватить все без исключения отрасли управления». Что и было сделано. В 1922 году Учраспред ЦК произвел более 10 000 назначений. В 1923-м он расширил работу. В отделе было создано 7 комиссий по пересмотру состава работников основных государственных и хозяйственных органов: в промышленности, кооперации, торговле, на транспорте, в финансово-земельных органах, в органах просвещения, в административно-советских органах, в наркоматах иностранных дел и внешней торговли.

Что собой представляли цековские аппаратчики? Скажем, те же сотрудники Оргинструкторского отдела? Были ли образованны в той или иной мере? Имели ли какую-нибудь специальность? Обладали ли мало-мальским культурным багажом? На эти вопросы ответил без утайки и с некоторой даже гордостью сам автор «Памятных записок»:

«Работал ответственным инструктором старый Иваново-Вознесенский большевик тов. Шорохов. Это был, можно сказать, талантливый самородок из рабочих. Он не был „шибко грамотным“, но партийное чутье и общественно-политическое сознание было у него замечательное. Имея опыт низовой партийной работы, он, приезжая на место, сразу связывался с низовыми партийцами, быстро узнавал важные факты и приходил к „верхушке“ губкома или обкома уже как бы подготовленным к „округленным“, как он выражался, докладам губкома и его аппарата. Когда, как он любил рассказывать, сотрудники аппарата губкома начинали приукрашивать положение дел, он им говорил: „Меня, брат, голыми руками и сладкими речами не возьмешь – вот у меня какие факты, невыдуманные, а из жизни ваших же ячеек и районов взятые“. Шорохов – на вид добродушный дядя – был на деле грозой для всех элементов разложения – идейно-политического и бытового. <…> На его доклады в Оргинструкторском отделе, когда он приезжал из командировки, сходились и работники других отделов. Его доклады не блистали красноречием, но зато красноречивыми и поучительными были факты и его выводы. Он проработал в этом качестве довольно длительное время».

На Оргинструкторский отдел работали так называемые информаторы. Их подбирали самым тщательным образом, изучая, как требовал Сталин, «по косточкам». Главным информатором ЦК был, разумеется, сам оргинструктор. Но иные из них не владели грамотой и потому не умели представить в письменном виде требуемый «материал».

«Помню, как однажды тов. Шорохов пришел ко мне расстроенный, – рассказывает Каганович, – он даже готов был просить об освобождении его. „Я, – говорил он, – могу тебе рассказать все до мельчайших подробностей, по памяти, наизусть, но написать все это мне трудно. Либо вы мне даете „письменника“, либо освободите меня. Я ведь разберусь, если он напишет не так, как нужно, поправлю, а не захочет, то я уж скажу ему по-рабочему… Но пускай он мне поможет справиться со всем богатым и большим материалом по моим губерниям“».

Большинство инструкторов все же сами писали свои доклады, но им, вспоминает Каганович, требовалась помощь для систематизации материалов, приходящих в ЦК извне. «Вот этими систематизаторами, помощниками инструкторов являлись подбираемые нами информаторы, в большинстве квалифицированные работники. Они изучали не только привезенные ответинструкторами данные и материалы, но и протоколы и письменные отчеты губкомов и обкомов, материалы их отделов и т. д. Дело было не столько в литературной их обработке, сколько в знании партийной жизни и умении выделить главное, характерное для данной организации».

Чем беспомощней в «писательстве» был ответинструктор, тем складнее должен был класть слова на бумагу информатор. Вершин в этом деле достиг революционер-партиец Владимир Билль-Белоцерковский. Исполняя старательно, трудолюбиво свою партийную обязанность информатора Оргинструкторского отдела ЦК, он одновременно занимался литературой и вскоре развернулся как драматург – в 1920–1930-е годы его пьесы, особенно «Шторм», шли во многих театрах страны.

В 1924 году Учраспред слился с Оргинструкторским отделом. В результате был образован Орграспредотдел, ставший фактически главным отделом в аппарате ЦК.

«Орграспред, – вновь процитируем Восленского, – во главе которого Сталин поставил Л.М. Кагановича, формировал как партийную, так и государственную номенклатуру, причем число назначений на руководящие должности в государственном аппарате перевешивало: в период с конца 1925 года (XIV съезд ВКП(б)) до 1927 года (XV съезд) Орграспред произвел 8761 назначение, в том числе только 1222 – в партийные органы. В 1930 году Орграспред был снова разделен на два отдела: Оргинструкторский, занимавшийся назначениями и перемещениями в партийном аппарате, и Отдел назначений с рядом секторов (тяжелой промышленности, легкой промышленности, транспорта, сельского хозяйства, советских учреждений, загранкадров и др.), ведавший вопросами формирования номенклатуры в аппарате государства. Сталин так по-военному характеризовал „командный состав партии“: „В составе нашей партии, если иметь в виду ее руководящие слои, имеется около 3–4 тысяч высших руководителей. Это, я бы сказал, – генералитет нашей партии. Далее идут 30–40 тысяч средних руководителей. Это – наше партийное офицерство. Дальше идут около 100–150 тысяч низшего партийного командного состава. Это, так сказать, наше партийное унтер-офицерство“. Будущий генералиссимус включил, очевидно, в первую группу всех членов ЦК ВКП(б), ЦК нацкомпартий, обкомов и крайкомов; во вторую – членов районных и городских комитетов партии; в третью – секретарей первичных парторганизаций, членов их комитетов и бюро. Таким образом, речь шла только частично – в первых двух группах – о номенклатуре, причем значительная часть партийного аппарата вовсе не была учтена. Как нередко бывало, приведенные Сталиным цифры ни о чем не говорили. Но иерархическое мышление, пронизывавшее процесс создания номенклатуры, отразилось в этих словах очень ясно».

Бурная деятельность Секретариата и Учраспреда создали в партаппарате новую обстановку. Ее обрисовал Троцкий в статье «Новый курс», опубликованной «Правдой» 11 декабря 1923 года. Излагая свои наблюдения над постепенной бюрократизацией партии, он требовал замены «оказенившейся и обюрократившейся части партаппарата свежими силами, тесно связанными с жизнью коллектива или способными обеспечить такую связь» – способными, по его выражению, на «критическую самодеятельность». Текст был зачитан в тот же день в Москве на нескольких районных собраниях партийного актива. Идеи статьи получили значительную поддержку в рядах большевиков, особенно в столице. Мысли Троцкого оказались также созвучны молодежи.

«Троцкистский» курс на перераспределение власти внутри РКП(б) был, однако, отвергнут ХIII партийной конференцией (январь 1924 г.). И формирование номенклатуры продолжилось с новым размахом. В 1924 году насчитывалось около 3500 должностей, замещение которых должно было осуществляться через ЦК, и около 1500 должностей, на которые назначали ведомства с уведомлением Учраспреда. Еще более обширной, отмечает Восленский, была номенклатура губернских, волостных и прочих партийных комитетов. В 1925 году платный партийный аппарат ВКП(б) составлял 25 000 человек – по одному на каждые сорок коммунистов. В одном только аппарате ЦК насчитывалось 767 человек.

«Из рук Сталина молодые выдвиженцы получали огромную власть – власть маленьких диктаторов, – итог строительству номенклатуры подводит исследователь сталинского периода в истории СССР Олег Хлевнюк. – Они распоряжались судьбами и жизнями миллионов людей. От них зависело распределение значительных ресурсов и деятельность гигантских предприятий. Они вливались в особую касту, жившую по своим законам и в своем привилегированном мире. Эта каста не знала голода, материальных лишений, страшного жилищного кризиса, примитивного здравоохранения. Они жили под охраной в своих огромных квартирах и на дачах, проносились мимо переполненного общественного транспорта в служебных автомобилях. Они и их близкие не стояли в многочасовых очередях в пустые советские магазины. Их заработные платы и освобожденные от налогов дополнительные выплаты (так называемые „конверты“) в десятки раз превышали нищенские заработки рядовых граждан. Гонорары номенклатурных советских писателей составляли сотни тысяч рублей, а в ряде случаев доходили до миллиона в год, что во многие тысячи раз превышало доходы советских крестьян. Чувство принадлежности к всемогущей государственной корпорации и собственной значимости кружило молодые головы. Головы, возможно, честные, но не обремененные состраданием, рефлексиями, пониманием иного. Вхождение в номенклатурный мир зависело исключительно от Сталина, от его расположения и поддержки. Страшные судьбы арестованных предшественников, а также продолжавшиеся репрессии только усиливали благодарность Сталину тех, кому посчастливилось выжить».

Главным подручным Сталина в создании этого номенклатурного мира был Каганович.

На ХI съезде РКП(б), проходившем 27 марта – 2 апреля 1922 года, Каганович был избран в комиссию, которой поручалось разобраться с членами «рабочей оппозиции». Эта группа выступала за передачу управления народным хозяйством профессиональным союзам. Во главе ее стояли А.Г. Шляпников, С.П. Медведев, А.М. Коллонтай, Ю.Х. Лутовинов.

Программа «рабочей оппозиции» вызывала сильное беспокойство у Ленина. Он видел в ней покушение на руководящую роль партии в экономической сфере. Однако осенью 1920 года члены «рабочей оппозиции» сумели вызвать симпатию к своей программе в среде рабочих-партийцев. Дошло до того, что на губпартконференции в Туле оппозиционный блок собрал больше половины голосов: 124 против 154. Как указывалось в отчете ЦК, сама оппозиция «была настроена чрезвычайно враждебно к общей партийной линии». Впоследствии Ленин отмечал, что «конференция кончила двумя комнатами: в этой сидели одни, в той – другие».

И вот ЦК решил больше не церемониться с раскольниками. Стенограмма сохранила заключительное слово Ленина на ХI съезде:

«Я не хочу хвастаться, что все фракционное в нашей партии исчезло. Но что этой фракционности стало меньше – это самый бесспорный факт, уже доказанный. Вы знаете, что „рабочая оппозиция“ – она уже есть обломок прежней. Сравните подписи заявления 22-х с подписями платформы, которая была перед X съездом. Здесь – не все подписи. Надо сказать тем людям, которые законно использовывают свое право обращения в Коминтерн, что было незаконно ходатайствовать за Мясникова. История с Мясниковым была летом прошлого года. Тогда меня в Москве не было, и я ему написал длинное письмо, которое он поместил в своей брошюрке. Я видел, что способности у человека есть, что с ним стоит переговорить, но надо сказать человеку, что если он с такой критикой выступит, то это будет недопустимо. Он пишет письмо: соберите по данному району всех недовольных. Да, собрать в данном районе всех недовольных очень нетрудно. Вот речи, какие здесь держал Шляпников и не здесь держит т. Медведев. (Медведев с места: „Кто вас информирует?“) Меня информируют учреждения, установленные съездом РКП: Оргбюро ЦК, Секретариат ЦК, ЦКК. Обратитесь к ним, если желаете, и вы увидите, какие речи держит т. Медведев. Если этого не прекратить, то мы единства не сохраним, а это едва ли не главное завоевание: беспощадно ошибки наши вскрывать и говорить о них. Если мы это ясно сознаем, – а на этом съезде это достигается, – тогда нет ни тени сомнения, что мы их преодолеть сумеем. (Бурные аплодисменты)».

Аплодировал и Каганович. Он всегда аплодировал вождям и никогда – тем, кто хоть в чем-нибудь был не согласен с вождями. Создать «платформу», войти в группировку, образовать фракцию – это требовало наличия собственных идей, твердых принципов и готовности их отстаивать. Никаких идей и принципов, отличных от «генеральной линии», он не имел. Никаких планов, кроме пятилетних, в голове не держал. На его глазах рушились чьи-то карьеры, судьбы, жизни. Он видел: несогласные плохо кончают. И держался от них подальше. Лишь однажды он к ним примкнул – и поплатился за это.

Так вот, на ХI съезде Каганович входил в состоящую из 19 человек комиссию по… ну, можно сказать, по расправе над несогласными. Он вспоминает:

«Нам, членам комиссии XI съезда, было, как бы это сказать, неприятно „допрашивать“ и слушать выступление т. Коллонтай, потому что, хоть мы знали, что она долго до вступления в нашу партию была в рядах меньшевиков, но после вступления в партию ее горячие речи хорошего яркого оратора, особенно в 1917 году, и ее активная работа в женском движении вызывали симпатии к ней. Но это, конечно, не повлияло – мы все единодушно решительно осуждали ее возродившееся раскольничество меньшевистского характера. <…> Коллонтай стала теоретической выразительницей раскольнического поведения всей группы, фальшиво присвоившей себе название „рабочей оппозиции“».

О своем личном вкладе в работу комиссии Каганович умалчивает. Сообщает только, что по предложению комиссии съезд принял специальную резолюцию «О некоторых членах бывшей „рабочей оппозиции“». В резолюции говорилось: «Съезд самым решительным образом клеймит поведение отдельных членов этой группы, сообщивших в своих объяснениях комиссии Коминтерна ложные сведения о партии, извращающие действительную картину взаимоотношений между РКП(б) и всем рабочим классом в целом».

По предложению комиссии съезд осудил брошюру Коллонтай «О рабочей оппозиции», которая «перепечатывалась и распространялась и за границей враждебной нам печатью, и группой, стремившейся создать IV Интернационал». «Именно товарищ Коллонтай, – было записано в резолюции съезда, – проводившая в своей брошюре до X съезда РКП мысль о том, что раскол неизбежен и что необходимо для него лишь выбрать наиболее удачный момент, не отказалась после X съезда от этой линии поведения и в своих объяснениях перед комиссией XI съезда РКП подтвердила, что считает неизбежным раскол, если партия не изменит своей линии, то есть если партия не станет на путь ошибочных и вредных для рабочего класса взглядов товарищей Коллонтай, Медведева и Шляпникова».

Съезд также констатировал, что «выступление т. Коллонтай на конгрессе Коминтерна в антипартийном духе было единодушно отрицательно оценено конгрессом».

Кроме того, в резолюции записали, что бывшая группа «рабочая оппозиция» осуждается не за факт подачи заявления в высший орган «нашей классовой коммунистической организации – Коминтерн», а за нарушение решения X съезда, сохранение фракционной группировки и продолжение фракционной борьбы.

Что и говорить, для этих политиков ХI съезд РКП(б) стал отнюдь не «съездом победителей». Но окончательная расправа случится позже. В марте – апреле 1935 года в Москве Особым совещанием при НКВД СССР А.Г. Шляпников, С.П. Медведев, С.И. Масленников и др. будут осуждены по сфальсифицированному делу «московской контрреволюционной организации – группы „рабочей оппозиции“». В 1937-м приговоры многим из них пересмотрят и ужесточат. Шляпникова и Медведева по сфабрикованному обвинению в подготовке террористических актов приговорят к расстрелу.

Каганович считался в партии «главным антитроцкистом». Эту репутацию он заслужил разнузданным – по поводу и без – поношением самого Троцкого, прозорливым разоблачением его «замаскированных» и «окопавшихся» сторонников, а также непримиримой критикой «троцкизма». Читаем в «Памятных записках»:

«Троцкий, верный своим беспринципным меньшевистским приемам сколачивания блоков против большевиков, как это было в августе 1912 года, когда он создал Августовский блок с ликвидаторами, и в 1920–1921 годах в дискуссии о профсоюзах – блок с „левыми коммунистами“, с анархо-синдикалистской „рабочей оппозицией“, и в 1923 году вновь возглавил блок всех оппозиционных группировок и навязал партии дискуссию. Разыгрывая роль „благородного рыцаря“, Троцкий на деле показал свое коварство во время и непосредственно после XII съезда партии, – проявляя свою внешнюю лояльность, он на деле подготовлял нападение на партию и ее ЦК в трудную минуту. Такой момент наступил во второй половине 1923 года. Он проявился в экономических затруднениях, вызвавших и политические осложнения в некоторой части масс, а главное, в тяжелое для партии время – в период осложнения болезни нашего дорогого Владимира Ильича. Изучая ход борьбы, видно, что Троцкий имел далеко идущие планы – захвата руководства партией и коренного изменения теории и политики Ленина, партии и страны. Будучи тогда наркомом по военным и морским делам, Троцкий, освободившись от дел, связанных с гражданской войной, которые, как известно, не бог весть как удовлетворительно вел, на что не раз указывали ему ЦК и Ленин, сколотил вокруг себя часть военных работников и остатки разбитых партией оппозиционных мелкобуржуазных групп и вновь атаковал партию».

Остановимся, переведем дух. И попробуем разобраться, что же происходило тогда в партийных верхах, как развивались события.

В конце лета 1923 года страна стала испытывать трудности. Новая экономическая политика (нэп), принятая весной 1921 года на X съезде РКП(б), давала свои плоды, возрождались заводы и шахты, производство росло, но возникли проблемы со сбытом промышленной продукции, поднялись цены на потребительские товары, обострился дефицит ширпотреба. Народ начал роптать, на некоторых предприятиях произошли забастовки.

В этих условиях Троцкий предлагал делать упор на центральное, долгосрочное планирование, выступал против случайных, бесплановых решений, приводящих к лишним затратам средств и времени.

В октябре 1922 года пленум ЦК в отсутствие Ленина и Троцкого рассмотрел вопрос «О режиме внешней торговли». И принял решение немедленно (хотя и с оговоркой «временно») предоставить свободу ввоза и вывоза отдельных категорий товаров, а также открыть некоторые порты для свободной торговли с внешним миром. Ленин узнал об этом лишь 11 октября, получив адресованное в ЦК письмо наркома внешней торговли Л.Б. Красина. Тот обращал внимание соратников на принципиальную ошибочность принятого пленумом решения. При поддержке Ленина, Троцкий добился, чтобы решение отменили. А в апреле на XII съезде РКП(б) – первом съезде, собравшемся без Ленина Троцкий указал на главное противоречие советского экономического развития: отставание производства промышленных товаров широкого потребления от крестьянского производства сельскохозяйственных продуктов. На рынках это выглядело так: сравнительно дешевые хлеб, картофель, мясо и молоко; дорогие спички, керосин, ситец, обувь, гвозди и другие металлические продукты.

«Кризис сбыта», экономические диспропорции вызвали дискуссию внутри партии и обострили борьбу за власть. Ленин был серьезно болен. На роль его преемника претендовали Троцкий и Зиновьев. Зиновьева поддерживали Каменев и Сталин. Эта «тройка» объединилась против Троцкого.

Историк Дмитрий Волкогонов в своей книге «Троцкий: политический портрет» пишет:

«Однажды на Политбюро, – рассказывал мне А.П. Балашов, старый большевик, работник секретариата Сталина, – вспыхнула перепалка между Зиновьевым и Троцким. Все поддержали точку зрения Зиновьева, который бросил Троцкому: „Разве вы не видите, что вы в „обруче“? Ваши фокусы не пройдут, вы в меньшинстве, в единственном числе“. Троцкий был взбешен, но Бухарин постарался все сгладить. Часто бывало, – продолжал Балашов, – когда до заседания Политбюро или до какого-либо совещания у Сталина предварительно встречались Каменев и Зиновьев, видимо, согласовывая свою позицию. Мы в секретариате эти встречи „троицы“ (Сталин, Зиновьев, Каменев) и других членов Политбюро, если их приглашали, так и называли между собой, с легкой руки Зиновьева, – „обруч“».

О неприязненных отношениях между членами Политбюро весной 1923 года рассказывал и бывший секретарь Сталина Борис Бажанов:

«Без одной минуты десять с военной точностью входит Троцкий и садится на свое место. Члены тройки входят через три-четыре минуты один за другим – они, видимо, перед входом о чем-то совещались. Первым входит Зиновьев, он не смотрит в сторону Троцкого, и Троцкий тоже делает вид, что его не видит, и рассматривает бумаги. Третьим входит Сталин. Он направляется прямо к Троцкому и размашистым широким жестом дружелюбно пожимает ему руку. Я ясно ощущаю фальшь и ложь этого жеста; Сталин – ярый враг Троцкого и его терпеть не может».

15 октября 1923 года в Политбюро было отправлено письмо с идеями, подобными идеям Троцкого. Оно было подписано партийными работниками и вошло в историю как «Заявление 46-ти». Сталин увидел в нем попытку Троцкого сместить его с должности. Он срочно созвал пленум ЦК и ЦКК, на котором «Заявление 46-ти» было осуждено.

Внутрипартийные распри вышли наружу, скрыть их было уже невозможно. Центральному Комитету ничего не оставалось, как предупредить местные парторганизации о разворачивающейся борьбе троцкистов с партией. Руководимый Кагановичем Оргинструкторский отдел живо включился в эту работу. «Получаемые с мест сведения мы докладывали немедля секретарям ЦК – товарищам Сталину и Молотову. Связавшись с руководителями губкомов, обкомов, промышленных райкомов, мы узнали о распространении „Заявления 46-ти“ и копии письма Троцкого. Доложив об этом Секретариату ЦК, мы получили указание предложить секретарям губкомов, обкомов, в первую очередь – в Москве и Петрограде, не допустить их распространения как документов фракционного характера».

Некоторые члены ЦК и ЦКК, особенно представители местных парторганизаций, выступали за более решительное осуждение Троцкого и его сторонников. Каганович сказал об этом Сталину: мол, действительно, надо бы построже.

– Необходимо разъяснить им, – ответил Сталин, – что Политбюро ЦК сейчас заботится о единстве в ЦК и в партии. Поэтому мы стараемся на данной стадии не выносить наши споры за пределы ЦК. Если Троцкий и его фракционеры продолжат свою фракционную деятельность, тогда партия окончательно убедится в их раскольничестве, и тогда ЦК и партия примут более решительные меры.

Организационно-инструкторский отдел поддерживал оперативную связь с партийными организациями на местах, информируя их о ходе дискуссии. Но не всюду троцкисты получали отпор. Больше всего Кагановича беспокоило положение в московской организации. Не получив поддержки в основных пролетарских ячейках, троцкисты нашли опору в вузовских, учрежденческих и некоторых военных ячейках. О неблагополучном положении в Москве Каганович доложил Секретариату ЦК и лично Сталину.

– А что делает МК? – спросил Сталин.

– По-моему, он слабо мобилизует силы для борьбы с троцкистами, – ответил Каганович. – Но это не потому, что работники МК идейно колеблются, а потому, что они организационно и пропагандистски слабы. В частности, агитпроп сейчас без руководства, так как его заведующий товарищ Лихачев лежит больной.

Сталин предложил немедленно вызвать в ЦК секретарей МК. Выслушав их и убедившись, что информация Кагановича достоверна, Сталин сказал, обращаясь к первому секретарю МК Зеленскому:

– Вы, товарищ Зеленский, хотя и занимаете правильную линию в борьбе с троцкизмом и всеми оппозиционерами, но вы слабо организуете бой ленинизма с троцкизмом, вы слабо руководите районными и особенно ячейковыми организациями. Немудрено, что троцкисты захватили ряд ячеек. Этак они могут захватить и районы, как это уже почти случилось в Хамовническом районе. Вам нужно изменить весь стиль и практику работы МК на боевой большевистский лад. Нам, Секретариату ЦК, необходимо вплотную заниматься Москвой. Я предлагаю, – сказал Сталин, обращаясь к секретарям ЦК, – послать в МК на помощь товарища Кагановича, который сумеет одновременно руководить и Оргинструкторским отделом. Вместе с товарищем Кагановичем вы, товарищ Зеленский, должны немедленно организовать и добиться перелома в Московской организации.

Завершив совещание, Сталин попрощался с секретарями МК, а Кагановича попросил остаться.

– Вы там, – сказал он, – дипломатию не разводите, а берите дело в свои руки. Удобнее всего вам сейчас засесть в Агитпропе, поскольку там никакого руководства нет. Оргинструктору МК вы можете давать прямые указания как заведующий Организационно-инструкторским отделом ЦК. Организуйте в первую очередь идейное наступление на распоясавшуюся оппозицию в тех ячейках, которые они успели захватить, пользуясь ротозейством большевиков, не сумевших вовремя собрать силы для отпора. Свяжитесь не только с районами, но и с ячейками.

Между тем Троцкий не сдавался. Он обратился с письмом «К партийным совещаниям». Письмо рассылалось по районам Москвы и в местные организации. Оппозиционеры вновь воспрянули, и дискуссия приняла еще более острый характер.

О новом обострении борьбы в ячейках столицы Каганович доложил Секретариату ЦК и лично Сталину. Вновь был вызван. Зеленский. В ходе совещания Каганович предложил собрать пропагандистов Москвы на инструктаж. И обратился к Сталину:

– Нельзя ли, товарищ Сталин, чтобы кто-нибудь из секретарей ЦК выступил перед ними?

Сталин резко ответил:

– А вы для чего нами посланы? Вот вы и выступите.

Перед выступлением Каганович посоветовался со Сталиным. Сложность заключалась в том, что, наряду с разъяснением резолюции ЦК и критикой письма Троцкого, необходимо было давать конкретные ответы на вопросы, вызывающие сомнения, недоумение и даже колебания.

14 декабря 1923 года состоялся пленум МК РКП(б). На нем троцкисты были разгромлены, а линия ЦК получила одобрение.

В 1924 году, после смерти Ленина, Троцкий развязал новую дискуссию – об «уроках Октября». А 17–20 января 1925 года состоялся пленум ЦК и ЦКК, на котором был рассмотрен вопрос «О выступлении Троцкого». Сам Троцкий на пленум не явился, сославшись на болезнь. В резолюции записали: «Совокупность выступлений Троцкого против партии можно охарактеризовать теперь как стремление превратить идеологию РКП в какой-то „модернизированный“ Троцким „большевизм“ без ленинизма. Это – не большевизм. Это – ревизия большевизма. Это – попытка подменить большевизм троцкизмом, то есть попытка подменить ленинскую теорию и тактику международной пролетарской революции той разновидностью меньшевизма, какую представлял из себя старый троцкизм и какую представляет собой ныне возрождающийся „новый“ троцкизм».

Пленум ЦК принял предложение партийных организаций: не применяя к Троцкому крайней меры – исключения из партии и даже из состава Политбюро, ЦК и ЦКК, категорически предупредить, что принадлежность к партии требует не только подчинения партдисциплине, но и полного, безоговорочного отказа от какой бы то ни было борьбы против идей ленинизма.

Пленум признал невозможной дальнейшую работу Троцкого в Реввоенсовете СССР.

Партийная дискуссия была объявлена законченной.

Кагановича отправляют на Украину генеральным секретарем ЦК КП(б)У. – Фрунзе – Кагановичу: «Я хорошо знаю Украину. Вы человек способный, они вас там съедят». – Каганович – проводник сталинской политики «коренизации». – Дело Шумского. – В тандеме с Хрущевым. – «Шахтинское дело». – Из кулацких амбаров – в закрома государства.

Движение Кагановича к вершинам власти напоминало сметающую все на своем пути лавину, если бы она, вопреки законам природы, вдруг устремилась не вниз, а вверх. Он брал одну карьерную высоту за другой. В 1924-м – он уже секретарь ЦК РКП(б). В его активе – большевизация Туркестана, формирование партаппарата, подбор выдвиженцев на высокие должности, разгром троцкистской группировки. Он обладает большим влиянием. Ему дают самые ответственные поручения. Его ценят вожди. Он пользуется личным доверием Сталина и старается во всем походить на него. При Ленине, отмечает Авторханов, Каганович надел европейский костюм и отпустил бородку «а ля Ильич», а при Сталине сменил костюм на сталинскую куртку, бородку сбрил и отрастил усы «а ля Сталин». «Я бороду носил до тридцать третьего года [скорее всего, до ноября 1932-го. – В. В.], – рассказывает Каганович Феликсу Чуеву. – Сталин говорит: Зачем тебе борода? – Я говорю: Давно ношу. – Сталин: Надя, дай ножницы, я ему сейчас срежу бороду! – Я говорю: Хорошо, я бороду сниму сам».

Письмо К.Е. Ворошилова Л.М. Кагановичу с просьбой поддержать И.Э. Якира на посту командующего войсками Украинского военного округа 14 ноября 1925 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 254. Л. 45–47. Подлинник. Автограф К.Е. Ворошилова]

После смерти Ленина в ЦК обострилась борьба за власть, и ее участникам требовались союзники. Каганович еще задолго до того сделал ставку на Сталина. И стал беззаветно служить ему. Более преданного человека, чем Каганович, у Сталина не было. Каганович помогал Сталину в борьбе за власть. Выдвигал на высшие посты людей, присягнувших вождю и доказавших ему свою преданность. Воинственно принимал сторону генсека в партийных распрях. В.М. Молотов сказал о нем: «Он среди нас был сталинистом двухсотпроцентным. Каганович – преданнейший Сталину человек, в этом его слабость и неподготовленность к самостоятельной мысли».

В 1925 году начался второй этап борьбы с партийными раскольниками. Помимо Москвы и Ленинграда, решающая роль в этой борьбе отводилась Украине – самой крупной после РСФСР союзной республике. Чтобы противостоять новым проявлениям оппозиционности со стороны Зиновьева и Каменева, требуется укрепить руководство ЦК КП(б) Украины – так на Секретариате ЦК поставил вопрос Сталин. И сам предложил Кагановича на пост нового украинского генсека. Каганович сказал, что готов выполнить новое задание партии и поехать на Украину, но не уверен, справится ли с такой большой и ответственной работой. Его «сомнения» не нашли поддержки. Вопрос был решен.

Впоследствии Каганович рассказал Феликсу Чуеву, как его посылали работать на Украину: «Я был у Фрунзе. Он мне говорит: „Я очень боюсь за вас. Я хорошо знаю Украину. Вы человек способный, они вас там съедят“».

Каганович пожаловался Сталину. Сталин сказал:

– Они вас не съедят. У них в украинском Политбюро семь человек и четырнадцать мнений.

Каганович осмелился выразить недоумение:

– Товарищ Сталин, если семь человек, то как же может быть четырнадцать мнений?

Сталин разъяснил:

– Сначала один член Политбюро расходится с другим – получается семь мнений. Потом каждый член Политбюро расходится с самим собой – вот вам еще семь мнений. А в целом четырнадцать. Вы должны это преодолеть своей устойчивой принципиальностью, вашей энергичной работоспособностью, чем указанные члены Политбюро ЦК КП(б) Украины не особенно отличаются.

Письмо Л.М. Кагановича П.П. Постышеву об обсуждении итогов XIV съезда ВКП(б) в украинской партийной организации. Черновик 1925 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 120. Л. 9–10. Подлинник. Машинописный текст, автограф Л.М. Кагановича]

Письмо Л.М. Кагановича Э. Квирингу о постановлении Политбюро ЦК КП(б)У о комитетах незаможных селян (КНС) 1925 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 120. Л. 15–16. Подлинник. Автограф Л.М. Кагановича]

В Харьков, столицу Украины, Каганович приехал к пленуму ЦК и ЦКК КП(б)У, состоявшемуся 5–7 апреля 1925 года. Пленум избрал его генеральным секретарем.

Главным вопросом, по которому в ЦК КП(б) Украины наблюдались тогда серьезные разногласия, был вопрос об украинизации республики. Часть партийного руководства проводила курс на поддержку всего национального – культуры, языка, школы, литературы, науки; сюда входило также преимущественное выдвижение украинцев в аппарат управления. Другая же часть вела борьбу с «буржуазным и мелкобуржуазным национализмом». «Приходилось бороться, – вспоминает Каганович, – против украинских националистических элементов, требовавших форсирования украинизации с применением административно-насильственных мер, в том числе и в отношении украинизации состава пролетариата».

В 1926 году вышла книга заместителя заведующего агитпропотделом ЦК КП(б)У А.А. Хвыли «Национальный вопрос на Украине». В ней отмечалось, что «большинство рабочего класса на Украине было подвергнуто русификаторской политике; меньше эта политика проникла в крестьянство». «В данный момент, по существу при разрешении национального вопроса на Украине борются между собою две тенденции, – писал Хвыля. – Первая – Украина прошлого, Украина Петлюры и других националистических группировок и, с другой стороны, – Украина новая, Украина советская, Украина трудящихся». Автора огорчало, что «некоторые слои шовинистической украинской интеллигенции говорят, что Советская власть, Коммунистическая партия – преемники царской России, которая угнетала украинский народ, что такая политика будет продолжаться, и противопоставляют себя как защитников закономерного хозяйственного и культурного развития Украины». Подобного рода идеи приводят, по мнению Хвыли, к противопоставлению «украинских рабочих и крестьян рабочим и крестьянам России и других национальностей», что ведет «не к союзу всех народов, а к продолжению прежней вражды, к резне, угнетению одной национальности другой».

По данным переписи, произведенной в апреле 1926 года, национальный состав украинского пролетариата выглядел так: украинцы – 49,9 процента, русские – 31 процент, евреи – 12,8 процента, прочие – 5,7 процента. На украинском языке говорили 33,2 процента, на русском – 66 процентов, на идише и иврите – 7,5 процента, на прочих – 3,1 процента.

Письмо К.Е. Ворошилова Л.М. Кагановичу с просьбой помочь старым друзьям Ворошилова Копаневу и [П.] Пузанову 17 марта 1926 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 254. Л. 48–48 об. Подлинник. Автограф К.Е. Ворошилова на бланке наркома по военным и морским делам СССР и председателя Реввоенсовета СССР]

Так зачем же Сталин проводил политику украинизации?

Украинизация была лишь частью общей стратегии большевиков в национальной политике, именуемой коренизацией. Исключительно украинским феноменом она не являлась. Большевики, наученные опытом развала империй после Первой мировой войны, включая начало развала Российской империи, предприняли учреждающие действия – уступки национальным языкам и культурам, выдвижение национальных кадров, но в рамках полного подчинения союзному центру и структурам СССР. Советские украинские территории планировалось превратить в центр притяжении для украинских земель, пока еще находившихся вне СССР.

10 марта 1919 года в Харькове на III Всеукраинском съезде Советов, была провозглашена Украинская Советская Социалистическая Республика. Тогда же и стартовала политика украинизации. В специальном постановлении Народного комиссариата просвещения Рабоче-крестьянского правительства Украины, принятом в 1919 году, отмечалось, что украинцы являются национальностью, отличной от русской, «сами того не сознавая». В связи с этим перед органами советской власти была поставлена задача «активно работать в сторону развития украинского языка и украинской культуры».

Как рассказывает исследователь южнорусской истории А.С. Каревин, во время Гражданской войны многие большевики, работавшие на Украине, отмечали, что все так называемое украинское национальное движение – фикция, 99 процентов украинского крестьянства абсолютно не интересуются вопросом о самостоятельном украинском Совнаркоме. Каревин приводит рассказ Лидии Новгородцевой (супруги известного русского ученого П.И. Новгородцева), оказавшейся в конце Гражданской войны в Полтаве и работавшей там учительницей в женской гимназии. После разгрома деникинцев и прочного установления в городе советской власти в гимназию пришел приказ: украинизироваться. Родительский комитет единогласно высказался против. Члены комитета сообщили, что считают русский язык своим и что даже нет учебников, написанных на украинском языке. Вскоре был получен вторичный приказ украинизировать школу и был прислан ящик с учебниками, напечатанными в Австрии для галицких школ. Большевистское начальство даже не удосужилось вырвать из учебников портреты «найяснішого пана цісаря» Франца-Иосифа. Члены родительского комитета заявили, что они своих детей в такую школу посылать не будут и объявили бойкот гимназии. За это они были арестованы ЧК.

Письмо К.В. Моисеенко Л.М. Кагановичу по кадровым вопросам с упоминанием Н.С. Хрущева 1 декабря 1926 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 120. Л. 26–26 об.]

Советское руководство (в том числе председатель Совнаркома В.И. Ленин и нарком по делам национальностей И.В. Сталин) настаивало: отдельная (по крайней мере административно) советская Украина должна существовать.

Зачем?

Своей версией (и она, на наш взгляд, наиболее близка к истине) делится американский историк Уильям Таубман:

«Украинизация была частью обширной кампании по внедрению на национальных окраинах России коммунистических идей, задрапированных в одеяния местных языков и культур. Она предполагала выдвижение украинцев на ответственные партийные и государственные посты, признание украинского языка государственным, обязательным для госучреждений, продвижение украинского языка в школах, усиленное развитие украинской литературы, искусства, историографии. Сталину идея украинизации не нравилась с самого начала – об этом свидетельствует назначение первым секретарем ЦК КП(б)У в 1925 году Лазаря Кагановича. К 1928 году Каганович так настроил против себя таких, как Гринько и Чубарь, что они подали жалобу Сталину, и тот заменил Кагановича Косиором».

В 1920 году Совет народных комиссаров УССР издал первый развернутый документ о мерах по внедрению в республике украинского языка. Предписывалось создать сеть украиноязычных учебных заведений всех уровней, приступить к выпуску учебных, художественных, периодических изданий на украинском языке, начать подготовку и организовать прием на работу украиноязычных кадров в советские учреждения республики.

В октябре 1921 года – Россия еще не оправилась после Гражданской войны, в стране царили голод и разруха – советское правительство выделило 500 тысяч рублей золотом на печатание за границей украиноязычных учебников. Позднее по инициативе Ленина на эти цели было выделено еще 250 тысяч рублей. Членам партии вменялось в обязанность изучать украинский язык и всячески содействовать его становлению и развитию.

Запись разговора о кадрах по прямому проводу между Л.М. Кагановичем и секретарем Сталинского окружкома КП(б)У К.В. Моисеенко с упоминанием Н.С. Хрущева 30 ноября 1926 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 120. Л. 28–28 об.]

Новый курс национальной политики обсуждался на ХІІ съезде РКП(б), проходившем 17–25 апреля 1923 года. В своих выступлениях сторонники украинизации жаловались, что их намерения все еще не встречают поддержки среди населения. Съезд провозгласил усиленный курс на украинизацию, а любое сопротивление этому курсу было объявлено «пережитками великорусского шовинизма», решительная борьба с которыми «является первоочередной задачей нашей партии».

«Нам необходимо приблизить украинский язык к пониманию широких масс украинского народа», – торжественно объявил председатель Совета народных комиссаров УССР Влас Чубарь. «Но „приближать“ начали не с той стороны, – пишет историк Фатех Вергасов. – На вооружение был взят тезис Агатангела Крымского: „Если на практике мы видим, что люди затрудняются в пользовании украинским языком, то вина падает не на язык, а на людей“».

Иными словами, не язык стали приближать к народу, а народ – к языку. Достигнуть этой цели без принуждения оказалось невозможным. Тут-то и пригодились способности Кагановича. Он взялся за дело со свойственной ему непреклонностью. Всем служащим предприятий и учреждений, вплоть до уборщиц и дворников, было предписано перейти на украинский язык. Замеченные в «отрицательном отношении к украинизации» немедленно увольнялись без выходного пособия (соблюдения трудового законодательства в данном случае не требовалось). Исключений не делалось даже для предприятий союзного подчинения.

На украинский переводилась вся система образования. Мова стала главным предметом везде – от начальной школы до технического вуза. Только на ней разрешалось вести педагогическую и научно-исследовательскую работу. Изучение русского языка фактически было приравнено к изучению языков иностранных.

Административными методами украинизировалась пресса, издательская деятельность, радио, кино, театры, концертные организации. Запрещалось дублировать по-русски даже вывески и объявления.

Ход украинизации тщательно контролировался Москвой. Специальные комиссии регулярно проверяли государственные, общественные, кооперативные учреждения. Контролерам рекомендовалось обращать внимание не только на делопроизводство и на прием посетителей, но и на то, на каком языке работники общаются между собой. Когда, например, в Народном комиссариате просвещения обнаружили, что в подведомственных учреждениях и после украинизации преподавательского состава технический персонал остался русскоязычным, то немедленно распорядились, чтобы все уборщицы, извозчики и курьеры перешли на украинский. Не знающие «рідной мови» должны были пройти курсы по ее изучению, причем деньги на эти курсы вычитались из зарплаты обучающихся. Если к выходцам из Великороссии хотя бы на первом этапе допускались методы убеждения, то на малороссов (украинцев) генсек требовал «со всей силой нажимать в деле украинизации».

Казалось, не было на Украине более рьяного украинизатора, чем Каганович. Но нет, кто-то считал его чуть ли не саботажником и требовал большего радикализма. Таким неистовым радикалом был нарком просвещения УССР А.Я. Шумский – главный сторонник форсированной украинизации. Жесткое столкновение между Шумским и Кагановичем в драматичных подробностях описывает киевский историк Е.Ю. Борисёнок, автор книги об украинизации как политическом и культурном феномене ХХ века.

Вот что происходило в Харькове весной 1926 года.

На апрельском пленуме ЦК КП(б)У Шумский, выступая с докладом «Об украинизации», отмечает «уклон в сторону украинизации, главным образом, советского аппарата, соприкасающегося с селом, и низового сельского просвещения». При этом, сетует докладчик, остаются почти незатронутыми украинизацией партийная жизнь, партийный аппарат и жизнь рабочих организаций.

«Я считаю, – заявляет Шумский, – что пролетариат может быть приобщен к украинской общественно-культурной жизни, он может и должен занять в ней руководящую роль».

Шумский был недоволен темпами украинизации, слишком медленными, по его мнению. Он считал, что Каганович уделяет этому незаслуженно мало внимания, придает украинизации формальный характер. А более всего Шумский настаивал на скорейшей украинизации пролетариата. «Имея полную возможность обеспечивать свои культурные запросы по-русски, русские рабочие должны в то же время принимать активное участие и в украинском общественно-культурном строительстве».

Весной 1926 года в ЦК КП(б) Украины происходили бурные баталии. Шло одно заседание за другим. Обсуждались предварительные итоги украинизации. «Эти заседания показали, – пишет Борисёнок, – что единого мнения по поводу дальнейшей украинизации нет. Каганович был против принудительной украинизации пролетариата, что вызывало яростные возражения Шумского. На заседаниях шла острая дискуссия по поводу дальнейших путей украинизации. Каганович подчеркивал: „Мы не можем насильственно украинизировать русских рабочих“. Украинское Политбюро 2 апреля единогласно утвердило это положение. Шумский не соглашался: он считал, что эта формулировка окажет негативное воздействие на политику украинизации. Накал страстей был очень велик, сказывалась и личная неприязнь между Кагановичем и Шумским».

Письмо наркома просвещения УССР А.Я. Шумского Л.М. Кагановичу о литературных делах 1927 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 120. Л. 76–76 об. Подлинник. Автограф А.Я. Шумского]

Письмо Л.М. Кагановича в ЦК ВКП(б) для И.В. Сталина и В.В. Куйбышева с просьбой не забирать председателя ВСНХ УССР М.Л. Рухимовича на работу в Москву 1926 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 120. Л. 30–30 об. Подлинник. Автограф Л.М. Кагановича]

2 апреля, продолжает свой рассказ историк, ЦК КП(б)У разослал письмо Кагановича и Чубаря, в котором Шумский был обвинен в карьеризме, желании захватить руководящие посты в КП(б)У. Шумский решил апеллировать к Сталину. Тот принял делегацию компартии Западной Украины, в составе которой был и Шумский. «В личной беседе с генеральным секретарем (по словам Сталина, она длилась „часа два с лишним“) украинский нарком высказал свое недовольство положением на Украине и предлагал исправить положение с помощью кадровых перестановок. <…> Свои кадровые предложения Шумский обосновывал тем, что во главе движения „должны стать такие люди, которые верят в дело украинской культуры, которые знают и хотят знать эту культуру, которые поддерживают и могут поддерживать нарастающее движение за украинскую культуру“. Шумский предлагал заменить Кагановича на В.Я. Чубаря, а председателем украинского Совнаркома сделать Г.Ф. Гринько», – рассказывает Борисёнок.

Кого поддержать в этой схватке – Шумского или Кагановича – для Сталина был не вопрос. Ему на Украине требовался Каганович. И значит Шумский не имел ни единого шанса получить поддержку вождя.

26 марта 1926 года Сталин направил письмо «Тов. Л.М. Кагановичу и другим членам политбюро ЦК КП(б)У». «Нельзя заставитъ русские рабочие массы отказаться от русского языка и русской культуры и признать своей культурой и своим языком – украинский, – писал он, – это противоречит принципу свободного развития национальностей». Пытаться заменить этот стихийный процесс насильственной украинизацией пролетариата сверху – значит проводить утопическую и вредную политику, разъяснял вождь.

Исход схватки был предрешен.

Большинство современных исследователей, анализируя этот период в истории советской Украины, роль Кагановича оценивают отрицательно. Потому что, «поддерживая линию на аппаратную украинизацию, он делал всё, чтобы выхолостить ее содержание, деморализовать настоящих носителей национальной культуры, свести к минимуму их творческую свободу».

Письмо К.Е. Ворошилова Л.М. Кагановичу с просьбой выделять больше средств из бюджета Луганску 3 ноября 1926 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 254. Л. 50–50 об. Подлинник. Автограф К.Е. Ворошилова]

По мнению аналитиков, для Кагановича как сталинского наместника украинизация была временным тактическим средством, направленным на умиротворение непокорных националов, на еще большее прикрепление их к имперскому центру.

Исследователи особенно подчеркивают верность Кагановича Сталину, акцентируя внимание на борьбе украинского генсека с «национал-коммунистами». Украинский историк Ю.И. Шаповал пишет:

«В начале апреля 1925 г. КП(б)У возглавил 31-летний еврей с Киевщины Лазарь Каганович. „Каганович заправляет в партии“, – так говорили о нем в Украине в середине 1920-х годов. Первоочередной целью его приезда было обеспечение поддержки Сталина со стороны КП(б)У, создание просталинского партийно-государственного монолита».

Украинизация имела глубокие социальные основания, потому что сельское население республики, составлявшее подавляющее большинство, а также многие горожане, включая достаточно активную украинскую интеллигенцию, пользовались украинским языком. Конечно, далеко не все были довольны этими мерами и при их реализации наблюдались многочисленные перегибы. Однако суть заключается в том, что Каганович был проводником политической линии, которая составляла основу национальной политики в СССР вплоть до его развала. Ничего своего он в эту линию не вносил. Он лишь хорошо прочувствовал новые акценты в сталинской национальной политике и видел в борьбе с «националистическим уклоном» чрезвычайно эффективный способ укрепления собственного влияния. Эти мотивы и стали причиной его конфликта с Шумским.

Шумский проиграл. Его позиция по национальному вопросу была осуждена партией и Коминтерном. Он был откомандирован на работу в Ленинград. Несмотря на развязанную в СССР кампанию против «шумскизма», с бывшим наркомом просвещения солидаризовалось большинство руководителей компартии Западной Украины.

В 1927 году Шумский занял пост ректора Ленинградского института народного хозяйства им. Энгельса. В 1929–1930 годах руководил Ленинградским политехническим институтом им. Калинина. 13 мая 1933 года был арестован по обвинению в принадлежности к «Украинской военной организации» и 5 сентября приговорен Коллегией ОГПУ к 10 годам содержания в Соловецком лагере. В 1935-м заключение в лагере заменили ссылкой в Красноярск. В сентябре 1946-го сотрудниками НКВД под руководством П.А. Судоплатова с участием Г.М. Майрановского был вывезен из Красноярска и 18 сентября в Саратове, по дороге в Киев, убит (вероятно, отравлен).

Из воспоминаний П. А. Судоплатова:

«Как-то летом 1946 года меня вызвали вместе с Абакумовым [министр государственной безопасности. – В. В.] в Центральный комитет партии на Старой площади. Там в кабинете секретаря ЦК Кузнецова, державшегося, несмотря на наше знакомство, на редкость официально, я увидел Хрущева, первого секретаря компартии Украины. Кузнецов информировал меня о том, что Центральный комитет согласился с предложением Кагановича и Хрущева тайно ликвидировать руководителя украинских националистов Шумского».

Своей карьерой Хрущев всецело обязан Кагановичу. Именно Каганович его заметил, оценил и в течение ряда лет продвигал на руководящие посты. Многие годы Хрущев воспринимался в партии как человек Кагановича.

Хрущев впервые встретился с Кагановичем в 1917 году в Юзовке. К тому моменту 23-летний Никита был рабочим активистом, одним из зачинщиков беспорядков на Рутченковских рудниках, организатором антивоенных забастовок. «Я не только доверял и уважал, но, как говорится, горой стоял за него», – вспоминает Хрущев тот период.

Став партийным вождем на Украине, Каганович в декабре 1926 года продвинул Хрущева на должность заведующего орготделом Сталинского [Сталино – так с 1924 года стала называться бывшая Юзовка. – В. В.] окружного комитета партии. Затем, в начале 1928-го, Каганович предложил ему пост заместителя заведующего орготделом ЦК Украины. По воспоминаниям Хрущева, это было так.

– Нам нужно орабочить аппарат, – сказал Каганович.

– Считаю, что это правильно, – ответил Хрущев. – Но я хотел бы, чтобы это орабочивание было не за мой счет. Я очень не хотел бы уезжать из Сталина, там я сросся со всей обстановкой, с людьми. Поэтому мне очень трудно будет, я не знаю новой обстановки и не смогу, видимо, ужиться в орготделе Центрального комитета.

«Если верить Хрущеву, он долго отнекивался и колебался и согласился лишь на условии, что его „при первой же возможности переведут в другую область, – пишет биограф Хрущева Уильман Таубман. – Какую? Все равно, – говорил он Кагановичу, – хотя лучше, конечно, чтобы это был индустриальный район, потому что крестьянское хозяйство я знаю плохо и никогда подолгу не жил в земледельческих районах…“»

Письмо Л.М. Кагановича И.В. Сталину с ответами на вопросы Сталина, в том числе о кадрах, о контрольных цифрах, о пленуме Исполкома Коминтерна 17 июня 1927 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 120. Л. 43–44. Подлинник. Автограф Л.М. Кагановича]

В воспоминаниях Кагановича этот разговор выглядит несколько по-другому. Но, стоит заметить, о Хрущеве автор «Памятных записок» отзывается в общем-то уважительно, несмотря на смертельную обиду. В свою очередь, и Хрущев, несмотря на предательство, в мемуарных строках отдает Кагановичу должное: «Каганович – четкий и деятельный человек: это действительно буря. Он может даже наломать дров, но решит задачу, которая ставится Центральным комитетом».

«С Хрущевым дело обстояло так, – рассказывает Каганович. – В 1925 году я как вновь избранный генеральный секретарь ЦК Компартии Украины выехал из Харькова в центр нашей индустрии – Донбасс, в первую очередь в Юзовку, где я работал в подпольной организации до революции. После посещения ряда шахт, заводов, деревень и районов я участвовал в окружной партийной конференции. Во время конференции ко мне подошел делегат конференции товарищ Хрущев. Он мне сказал: „Вы меня не знаете, но я вас знаю, вы приезжали к нам… в начале 1917 года как товарищ Кошерович. Вот я к вам обращаюсь по личному вопросу: мне здесь тяжело работать. Дело в том, что в 1923 и 1924 годах я поддерживал выступления троцкистов, но в конце 1924 года понял свою ошибку, признал ее и меня даже избрали секретарем райкома. Но мне все время об этом напоминают, особенно из окружкома товарищ Моисеенко. Вот меня наша делегация выдвинула в президиум конференции, а меня отвели. Видимо, мне здесь не дадут работать. Вот я и прошу вас как генерального секретаря ЦК КП(б) Украины помочь мне и перевести меня в другое место“.

Хрущев произвел на меня хорошее впечатление. Мне понравилось его прямое признание своих ошибок и трезвая оценка его положения. Я ему обещал по приезде в Харьков продумать, куда его перевести. Вскоре мне мой помощник доложил, что вот, звонит с вокзала приехавший из Донбасса товарищ Хрущев и просит вашего приема. Я сказал: пусть приедет… Помню, как он благодарил за то, что я его сразу же принял… Заметив, что он бледен, я спросил: „Вы, вероятно, прямо с поезда и голодны“. Он, улыбнувшись, сказал: „Вы, видать, догадливый человек, я действительно давно не ел“. – „Тогда вы покушайте, а потом будем говорить“. Подали чай и бутерброды, которые он аппетитно ел. Я его спросил: „Что, если мы вас сейчас возьмем в ЦК на положение инструктора орготдела ЦК, а потом посмотрим, может быть, и откроется возможность местной работы“. – „Это, – сказал он, – даже слишком много для меня, сразу в Харьков и в аппарат ЦК, но раз вы такое мнение выразили, то я, конечно, очень благодарен за такое доверие и, конечно, согласен“. После некоторого времени я увидел, что он работник способный, и, узнав, что в Киевском окружкоме нужны свежие люди, мы направили его в Киев как инструктора ЦК, и там его избрали заведующим орготдела окружкома. Там он проработал до 1929 года».

В 1929 году Хрущев попытался продолжить свое образование. В это время Каганович работал опять в Секретариате ЦК ВКП(б) в Москве. И вот ему докладывают, что из Киева приехал Хрущев и просит приема. Каганович его тотчас же принял. Хрущев просил поддержки для поступления в Промакадемию. «Я, – сказал он, – учился на рабфаке, но не кончил, взяли на партработу, а теперь вот очень хочу доучиться в Промакадемии. Меня могут на экзамене провалить, но я очень прошу вашей помощи – дать мне льготу, я догоню». «В Промакадемии, – вспоминает Каганович, – было больше всего хозяйственников, которых тоже частично принимали с льготами по экзаменам, и я, посоветовавшись с товарищами Куйбышевым и Молотовым, позвонил по телефону и просил принять товарища Хрущева в Промакадемию».

В академии Хрущев познакомился с одной из ее слушательниц – Надеждой Аллилуевой, женой Сталина Это знакомство он потом назовет счастливым лотерейным билетом. Уильям Таубман, однако, считает, что Хрущев занимал слишком низкое положение в партийной иерархии, чтобы пользоваться покровительством Сталина, и что на этом этапе на его карьеру оказал влияние Каганович.

В 1930 году по инициативе Кагановича Хрущев был избран секретарем парткома и в этом качестве провел в академии чистку. Сам он академию так и не закончил. Но это не помешало ему продвигаться по партийной лестнице. При поддержке Кагановича он стал партийным лидером Бауманского района, где располагалась академия, а затем занял ту же должность в Краснопресненском – самом большом и важном районе столицы. В то время Каганович уже стоял во главе Московского горкома (совмещая с должностью секретаря ЦК), и ему там понадобился второй секретарь. Он решил посоветоваться со Сталиным. Рассказал, какой хороший работник Хрущев, но о его троцкистских «шатаниях» в 1923–1924 годах, конечно, не умолчал. Сталин спросил:

– А он изжил эти ошибки?

Каганович ответил:

– Не только изжил, но и активно борется с троцкизмом.

– Ну тогда, – сказал Сталин, – надо выдвигать, тем более что он работник хороший.

«Помню, когда я потом обедал у него дома, – рассказывает Каганович, – Сталин спросил жену (она тогда тоже училась в Промакадемии): „Надя, это тот Хрущев из Промакадемии, о котором ты мне говорила как о хорошем работнике?“ – „Да, – ответила она. – Он хороший работник“».

Потом Хрущева вызвали на заседание Секретариата ЦК, и Сталин сказал:

– Что касается вашего греха в прошлом, то вы о нем сообщите при выборах на конференции, а товарищ Каганович скажет, что ЦК это знает и доверяет товарищу Хрущеву.

По словам Кагановича, в Москве Хрущев показал себя хорошо и оправдал доверие. После Москвы был направлен на Украину, где работал первым секретарем ЦК КП(б)У и председателем Совнаркома.

«Меня спрашивают сейчас, не жалею ли я, что ввел Хрущева? Я отвечаю: нет, не жалею, он на моих глазах рос с 1925 года и вырос в крупного руководящего деятеля в краевом и областном масштабе. Он принес пользу нашему государству и партии, наряду с ошибками и недостатками, от которых никто не свободен. Однако „вышка“ – первый секретарь ЦК ВКП(б) – оказалась для него слишком высокой. (Здесь я не был инициатором его выдвижения, хотя и голосовал „за“.) Есть люди, у которых на большой высоте голова кружится. Хрущев и оказался таким человеком. Оказавшись на самой большой вышке, у него голова закружилась, и он начал куролесить, что оказалось опасным и для него, и особенно для партии и государства, тем более что стойкости и культурно-теоретической подкованности у него явно недоставало. Скромность и самообразование, ранее свойственные ему, отошли в сторону – субъективизм, всезнайство и „эврика“ овладели его поведением, а это до добра не доводит. Это и многое другое и привело Хрущева к падению с высокой вышки», – итожит Каганович свои воспоминания о Хрущеве.

Письмо В.М. Молотова Л.М. Кагановичу о кандидатуре «по агитпропу» в Донбасс и с просьбой «придумать» работу Н.И. Подвойскому 1920-е [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 255. Л. 57. Подлинник. Автограф В.М. Молотова]

Письмо Л.М. Кагановича В.М. Молотову по вопросам КП(б)У 1928 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 120. Л. 83. Подлинник. Автограф Л.М. Кагановича]

9 февраля 1928 года заместитель председателя ОГПУ Г.Г. Ягода доложил председателю Совнаркома А.И. Рыкову о раскрытии мощной контрреволюционной организации, орудовавшей в течение ряда лет в Шахтинском районе Донбасса. В докладе фигурировали фамилии немецких специалистов: Майер, Отто, Вегнер, Геслер, Вадштибер. 2 марта информация была доведена до Сталина и Молотова. Те сразу же обратились с запиской к членам Политбюро. «Дело может принять интереснейший оборот, если организовать соответствующее судебное разбирательство к моменту выборов в Германии», – писали Сталин и Молотов. В тот же день была создана комиссия в составе А.И. Рыкова, Г.К. Орджоникидзе, И.В. Сталина, В.М. Молотова и В.В. Куйбышева. Перед ней поставили цель – показать связь «вредителей» с иностранным капиталом. Так началось «Шахтинское дело» – первый крупный политический процесс в СССР против «вредителей».

ИЗ ПРОТОКОЛА ЗАСЕДАНИЯ ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(б)

5 марта 1928 г.

Строго секретно

п. 18. Предложение тт. Молотова и Сталина (Пр. от 02.03.28 г., пр. № 14, п. 12).

1) Замешанных немцев арестовать <…>

2) Англичан не трогать без согласия комиссии, арестованного англичанина допросить и освободить, вести усиленную слежку над представительством Гиккерса и т. д. в СССР.

3) Опубликовать заявление прокурора СССР в субботу, поручив тов. Рыкову выступить об этом деле на заседании Моссовета в пятницу.

4) Поручить комиссии в составе тт. Рыкова, Орджоникидзе, Томского, Сталина (с заменой Молотовым), Куйбышева, Менжинского (с заменой Ягодой) и Янсона руководство ОГПУ и судебными органами в связи с «Шахтинским делом» и выработку практических мероприятий по улучшению нашей практической работы по линиям партийной, профсоюзной, весеэнховской, рабкриновской и гепеусовской.

5) Раздать документ с введением от ЦК всем членам ЦК и ЦКК, наркомам, главным хозработникам-коммунистам, лучшим элементам из вузовцев-коммунистов.

Секретарь ЦК

Помета: «тт. Рыкову, Орджоникидзе, Томскому, Сталину, Молотову, Куйбышеву, Менжинскому, Янсону».

За арестами в Шахтах последовали аресты специалистов в тресте «Донуголь». Всего было арестовано несколько десятков человек, часть из которых сразу же была осуждена по статье 108 Уголовного кодекса («Небрежное и халатное отношение к своим обязанностям»). Собирать доказательства по такой статье было довольно хлопотно, и чекисты расширили состав преступления. Теперь главные фигуранты дела – техник Венедикт Беленко и заведующий шахтой Николай Гавришенко – обвинялись еще в саботаже, невыдаче зарплаты и игнорировании правил техники безопасности.

«Шахтинское дело» получило всесоюзный резонанс. Судебные заседания, проходили в Колонном зале Дома союзов. Они начались 18 мая 1928 года и продолжались сорок один день. Председательствовал в суде ректор Московского государственного университета Андрей Вышинский (будущий прокурор СССР). Сторону обвинения представляли нарком юстиции РСФСР Николай Крыленко, на которого Политбюро возложило обязанности главного обвинителя, и прокурор Григорий Рогинский. Итоговые обвинения, за отсутствием улик, строились на компрометирующих показаниях и самооговорах. На суде присутствовало несколько сотен журналистов и многочисленные зрители. Двадцать три из пятидесяти трех обвиняемых отказались признать себя виновными, десять признали свою вину лишь частично. В 2000 году Генеральной прокуратурой РФ все осужденные были реабилитированы за отсутствием состава преступления.

Как генеральный секретарь ЦК КП(б) Украины Каганович обязан был дать политическую оценку «Шахтинскому делу», «по-партийному» отреагировать на него и, конечно, «принять меры». Он это сделал. Пленум ЦК КП(б) Украины 12–16 марта 1928 года рассмотрел вопрос «Об экономической контрреволюции и общеполитических задачах парторганизаций». Затем был подвергнут проверке «Донуголь» с обсуждением на Политбюро. Далее – проведена Всеукраинская производственная конференцию горняков, на которой, по словам Кагановича, «были самокритически обсуждены» вопросы, вытекающие из решений партии о «Шахтинском деле». Кроме того, состоялся Всеукраинский VII съезд ЛКСМ. В докладе генерального секретаря ЦК КП(б)У на этом съезде в ряду многих вопросов были также заострены выводы из «Шахтинского дела» и поставлены задачи молодежи «на социалистической стройке», – рапортует автор «Памятных записок». – В апреле и июне на Пленуме ЦК КП(б) Украины, затем на Пленуме ЦК ВКП(б) обсуждался вопрос «„Шахтинское дело“ и практические задачи в деле борьбы с недостатками хозяйственного строительства»; на июльском Пленуме ЦК ВКП(б) как вывод из «Шахтинского дела» обсуждался вопрос «О подготовке новых специалистов». По обоим этим вопросам Пленум ЦК ВКП(б) принял важнейшие постановления, имевшие важнейшее значение для всей дальнейшей работы партии по успешному строительству социализма и преодолению сопротивления враждебных социализму элементов и шатаний внутри партии, оформившихся в дальнейшем в явный, открытый «правый уклон».

Генеральный секретарь ЦК КП(б)У Л.М. Каганович выступает на собрании или митинге 1920-е [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 4. Временный номер 5]

На подвластной ему Украине Каганович выдвинул лозунг «Нет пощады вредителям!» А причины «вредительства» ему виделись, помимо прочего, в недостаточном присутствии «органов» на шахтах, заводах, в учреждениях. Озабоченный этим, 26 апреля 1928 года он написал Сталину: «В частности, мне кажется, необходимо усилить роль ГПУ примерно так, чтобы в крупных трестах были бы крупные работники, уполномоченные ГПУ… Эту реорганизацию надо провести под наблюдением и непосредственным руководством руководящих работников ЦК и ЦКК, иначе, я боюсь, как бы у нас на деле в смысле структуры и методов работы не осталось по-старому».

«По-старому» не останется. Маховик репрессий будет дальше лишь набирать обороты.

В 1927 году на Украине возник кризис хлебозаготовок. Главной его причиной было увеличение государственных плановых заданий – они стали фактически невыполнимыми.

Каганович провозгласил борьбу с антиколхозными настроениями. «ЦК КП(б) Украины и все парторганизации Украины, – отчитывается он в своих мемуарах, – приняли конкретные меры по осуществлению решений XV съезда ВКП(б) и X съезда КП(б)У, в особенности: по подготовке массовой коллективизации и неуклонному продолжению индустриализации страны; по борьбе со срывом украинским кулачеством плана хлебозаготовок, принятию мер ЦК КП(б)У и Совнаркомом УССР по обеспечению выполнения плана хлебозаготовок и др. Были назначены уполномоченные по хлебозаготовкам для принятия мер на месте. В результате за январь, февраль было заготовлено на 30 % больше, чем за тот же период прошлого 1927 года, при этом из изъятых по суду у кулаков излишков хлеба ¹/₄, а иногда и больше передавалось деревенской бедноте».

ИЗ СВОДКИ № 1 ЭКОНОМИЧЕСКОГО УПРАВЛЕНИЯ ОГПУ О ХЛЕБОЗАГОТОВИТЕЛЬНОЙ КАМПАНИИ 1927/28 ХОЗЯЙСТВЕННОГО ГОДА

1 октября 1927 г.

Сов. секретно.

1. Украинская ССР

По сообщению от 31 августа. Появление первых партий хлеба нового урожая на рынке можно отнести ко второй половине июля месяца. По всей Украине значительное предложение хлебных излишков относится к первым числам августа, с какового времени хлебозаготовки начинают, не переставая, расти.

Отношение селян к хлебозаготовкам, в общем, удовлетворительное. В начале кампании, в связи с распространенными слухами о войне и недороде в северных районах Союза, было заметно выжидательное отношение крестьянства, но к 10-м числам августа эти слухи сменились стремлением запасаться промтоварами и инвентарем. Зажиточный крестьянин, продолжая разговоры о разнице цен на хлеб и промтовары, все же начал вывозить сначала запасы прошлого урожая, а затем и новый хлеб…

Наблюдается конкуренция между Укрхлебом и Хлебопродуктом за сдатчика зернохлеба. Имеет тенденцию к развитию конкуренция между низовыми кооперативными объединениями потребительской и с/х кооперации. Конкуренция между отдельными заготовителями вызывает нарушения заготовительных цен в сторону их явного или замаскированного увеличения. За август было установлено по Укрхлебу – 20, по Хлебопродукту – 7, по линии потребкооперации – 15 и по линии сельхозкооперации – 13 случаев нарушения конвенционных цен…

Незаможное селянство Полтавского и Зиновьевского округов остро выражает недовольство и заявляет, что эти правила на руку лишь заможной части селян, имеющей достаточное количество перевозочных средств и могущих сдавать зерно на мельницы.

Бедняцкий хлеб скупается кулаком и потом транспортируется на мельницы или перерабатывается и идет для снабжения города и рабочих районов, что отмечается по Артемовскому и Луганскому округам.

Отрицательно отражается несогласованность в определении конвенционных цен на границах соседних округов. Имеются примеры, когда разница в конвенционных ценах двух соседних пунктов колеблется от 5 до 12 к. на пуд.

Частники широко авансируют селян под солидные проценты в Черкасском, Винницком, Тульчинском, Николаевском, Лубенском, Кременчугском и Артемовском округах. Заготовка частника непосредственно связана либо с работой кооперации и госзаготовителей, либо с перемолом на частных мельницах. В первом случае частники стараются свои заготовки замаскировать и скрыться от налогового пресса. Отмена экономического регулирования на водном транспорте вызвала оживление в Одесском и Киевском районах деятельности частника.

По сообщению от 15 сентября. В сентябре хлебозаготовки развивались быстрым темпом с превышением планов. Поступающий хлеб заполнил все амбары, склады, и заготовители вынуждены складывать хлеб под навесами или даже под открытым небом. Недостаток помещений вызывал заторы приемки хлеба и отгрузки такового с железной дороги. Это состояние отмечено по всей южной полосе, с тенденцией распространения на север (Белая Церковь, Зиновьевск, Винница, Черкассы). Установлен недостаток брезентов и плохое состояние имеющихся.

Отношение крестьян к заготовкам продолжает оставаться удовлетворительным. Отмечаются лишь единичные случаи агитации кулаков с призывом воздержаться от сдачи хлеба до повышения цен до уровня стоимости промтоваров. Повсеместно отмечено усиление спроса на промтовары, которых не хватает. Намечающееся явление отказа ЕПО держать в достаточном количестве строго нормированные, малоприбыльные товары вызывает недовольство селян.

Конкуренция со стороны Укрхлеба дезорганизует целый ряд хлебных районов. Случаев конкуренции со стороны Хлебопродукта значительно меньше, но одновременно с этим увеличились случаи конкуренции между низовыми кооперативными ячейками. Случаев конкуренции низовых кооперативных объединений за первую половину сентября отмечено 32, а само явление имеет тенденцию к дальнейшему развитию…

Вопрос о хлебозаготовках главенствует на заседаниях украинского ЦК. В марте и июне 1928 года Каганович выносит этот вопрос на пленумы. «Кулак, – говорит он с трибуны, – вырос, кулак готов вцепиться нам в горло, готов драться с нами. Это он показал хлебозаготовительной кампанией, мы же повели и поведем на него наступление и покажем ему силу диктатуры пролетариата, оберегая середняка».

СПРАВКА О КОЛИЧЕСТВЕ ПРИВЛЕЧЕННЫХ К ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЧАСТНЫХ ТОРГОВЦЕВ В СВЯЗИ С ХЛЕБОЗАТОВКАМИ НА УКРАИНЕ по состоянию на 26 января 1928 г.

4 февраля 1928 г.

Всего привлечено к ответственности органами ГПУ с 5 января 1928 г. по 26 января 1928 г. 876 человек, из них арестовано 704.

Закончено и передано прокуратуре дел на 354 человека, нарсудам для дополнительного следствия – на 162 человека и милиции для производства дознания – на 82 человека. Всего передано дел на 598 человек.

Заканчиваются дознания на 278 человек.

Судебных приговоров на 25 января 1928 г., по имеющимся данным окротделов ГПУ, состоялось по 275 частникам.

Приговорены от одного месяца до пяти лет строгой изоляции с конфискацией всего имущества и высылкой за пределы Украины.

Через Особое совещание пропущено 34 человека, из них: выслано 33 человека, прекращено дело на одного человека.

Время проведения дознания колеблется от двух до девяти дней. Время заслушания дел в суде колеблется от двух до четырнадцати дней.

За последнюю неделю количество дел, возбуждаемых на частников, резко уменьшилось и передвинулось в северные районы Украины, граничащие с РСФСР, а также на второстепенные округа, не работавшие по обслуживанию хлебозаготовок (Чернигов, Конотоп, Могилев, Каменец и друг.).

Начальник Экономуправления ГПУ УССР Блат

Арестованы. Отданы под суд. Сосланы. Посажены в лагеря. Скольких жителей Украины постигла эта участь в период первых хлебозаготовок (потом еще будут страшные 1932–1933 годы, голодомор), если только с 5 по 26 января 1928-го 876 человек были «привлечены», из них 704 подвергнуты аресту? Каганович в своих мемуарах этим вопросом не задается. Он – только о «перегибах на местах». И о том, как с этими «перегибами» боролся.

«В процессе кампании, говорил я, – вспоминает Каганович, – обнаружено много перегибов, много безобразий. Мы должны эти перегибы и безобразия устранить обязательно сейчас же, не ограничиваясь общей резолюцией, а изучая конкретный случай безобразий, принимая решительные меры по их ликвидации и недопущению впредь. Во всей своей политической и организационной работе мы должны будем заключить союз бедняка с середняком на базе большой роли бедняка и усиления ведущей роли партии и пролетариата».

Каганович на Украине оставил о себе недобрую память. Уже после его отъезда в Москву председатель украинского Совнаркома В.Я. Чубарь, выступая на объединенном заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК КП(б)У, характеризовал обстановку, созданную Кагановичем в партийном руководстве Украины, такими словами: «Взаимное доверие, взаимный контроль у нас нарушались, так что друг другу мы не могли верить… Вопросы решались за спиной Политбюро, в стороне… Эта обстановка меня угнетает»

По мнению Роя Медведева, Каганович немало сделал для восстановления и развития промышленности Украины, «однако в политической и культурной областях его деятельность принесла гораздо больше вреда, чем пользы». Не потому ли Сталин решил возвратить Кагановича в Москву? Нет, он вполне был доволен его работой. Просто Каганович был нужен ему в качестве секретаря ЦК ВКП(б). «Назрела необходимость вашего возвращения в ЦК, – сказал Сталин. – Перед нами новые организационные задачи, особенно в области подготовки и распределения кадров. Особого внимания требуют также обострение политической борьбы в деревне, сопротивление кулачества хлебозаготовкам. Так что давайте, без сопротивления и оговорок возвращайтесь в Москву. А на Украине парторганизация уже встала на ноги – пошлем туда товарища Косиора».

Каганович дал согласие.

Письмо председателя Всеукраинского комитета Союза горнорабочих СССР И.А. Акулова Л.М. Кагановичу по поводу адреса командующего войсками Украинского военного округа И.Э. Якира в Берлине. Приложение: адрес Якира на немецком языке 24 февраля 1927 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 120. Л. 31–32. Подлинник. Автограф И.А. Акулова]

Каганович становится членом Политбюро, первым секретарем Московского областного и городского комитетов партии. – Сталин назначает Кагановича своим заместителем по партии. – Пора аппаратного триумфа. – В борьбе с «правым уклоном». – Москва меняет статус. – «Даёшь Метрострой!» – Чрезвычайный уполномоченный по коллективизации и хлебозаготовкам. – Каганович возглавляет Центральную комиссию по чистке партии, затем Комиссию партийного контроля при ЦК ВКП(б). – Никакой пощады «двурушникам» и «пособникам врага».

В июле 1928 года Сталин вернул Кагановича в Москву, где тот вскоре стал секретарем ЦК, затем одновременно возглавил Московскую областную (в апреле 1930 года) и городскую (в феврале 1931 года) партийные организации. А в декабре 1930-го, после назначения В.М. Молотова председателем Совета народных комиссаров СССР, Сталин назначил Кагановича своим заместителем по партии. Так Каганович вступил в пору своего наивысшего могущества. Далее он не только возглавлял работу Организационного бюро ЦК ВКП(б) и ряда важнейших отделов ЦК, но и руководил заседаниями Политбюро ЦК в период отпусков Сталина. Без согласования с ним Сталин не принимал ни одного серьезного решения. Эта лучшая пора в карьере Кагановича – пора его аппаратного триумфа – продолжалась до середины 1930-х годов.

Шифротелеграмма ЦК ВКП(б) в Сибирский краевой комитет ВКП(б) для Л.М. Кагановича о его назначении первым секретарем МК ВКП(б) 17 апреля 1930 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 101. Л. 3]

В Политбюро каждый секретарь курировал определенные направления работы и отделы ЦК (при том что в этих отделах были заведующие). 26 января 1930 года Секретариат ЦК ВКП(б) принял очередное решение о распределении обязанностей между секретарями ЦК. Сталину поручалась «подготовка вопросов к заседаниям ПБ и общее руководство работой Секретариата ЦК в целом». На Молотова возлагалось «руководство отделом культуры и пропаганды и Институтом Ленина». Каганович же как секретарь ЦК «руководил организационно-инструкторским отделом и отделом распределения административно-хозяйственных и профсоюзных кадров». Кроме того, он курировал кадровую политику. Чуть позже получил право курировать НКВД.

Особую роль Кагановича в руководстве аппаратом ЦК определяло постановление Секретариата ЦК о приеме работников в аппарат ЦК ВКП(б), утвержденное 17 января 1934 года. В нем говорилось: «а) Установить, что прием или увольнение всех без исключения работников в аппарат ЦК производится лишь с утверждения т. Кагановича или т. Сталина, б) Обязать заведующих отделами ЦК ВКП(б) строго придерживаться этого постановления».

Весьма примечательно, как готовилось это постановление. Первоначальный его вариант был написан Кагановичем и выглядел так: «Установить, что прием всех без исключения работников в аппарат ЦК производится лишь с утверждения секретаря ЦК». Сталин исправил текст, демонстративно поставив фамилию Кагановича на первое место. Сталинский вариант и был окончательно утвержден Секретариатом.

Всю первую половину 1930-х годов во время отсутствия Сталина в Москве Каганович руководил работой Политбюро. Нередко он лично формулировал решения, регулировал прохождение вопросов и подписывал протоколы заседаний. Именно на его имя в такие периоды в ЦК поступали документы от различных ведомств и местных партийных руководителей. А директивы, которые Сталин, пребывая на отдыхе в Сочи, посылал соратникам, имели такую адресовку: «Москва. ЦК ВКП(б) для т. Кагановича и других членов Политбюро».

Проект телеграммы Л.М. Кагановича в ЦК ВКП(б) И.В. Сталину о назначении Кагановича первым секретарем МК ВКП(б). Черновики 18 апреля 1930 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 101. Л. 4–5. Подлинники. Машинописный текст, автограф Л.М. Кагановича]

Письмо А.В. Луначарского Л.М. Кагановичу с просьбой объяснить, почему Луначарский не был избран членом ЦИК СССР очередного созыва 20 марта 1931 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 254. Л. 151–151 об. Подлинник. Автограф А.В. Луначарского на именном бланке]

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) об утверждении состава Московского горкома ВКП(б) и Л.М. Кагановича его первым секретарем 26 февраля 1931 [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 868. Л. 54. Подлинник. Машинописный текст на бланке, результаты голосования членов Политбюро]

13 ноября 1933 года Секретариат ЦК ВКП(б) принял постановление о реорганизации Секретного отдела ЦК. В результате в Секретном отделе ЦК был оставлен только аппарат, обслуживающий Политбюро. «Секретный отдел, – говорилось в постановлении, – подчинен непосредственно т. Сталину, а в его отсутствие – т. Кагановичу. Прием и увольнение работников Секретного отдела производится с ведома и согласия секретарей ЦК».

Зарплата сотрудников Секретного отдела устанавливалась на 30–40 процентов выше, чем у соответствующих категорий работников в других учреждениях. Управлению делами ЦК поручалось «в месячный срок удовлетворить все заявки на квартиры сотрудников Секретного отдела ЦК», а также «предоставить в полное распоряжение Секретного отдела ЦК 5 дач с обслуживанием их аппаратом Управления делами ЦК».

Из чернового варианта доклада Л.М. Кагановича на XVI съезде ВКП(б) «Организационный отчет ЦК ВКП(б)» Июнь 1930 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 3. Л. 7–9. Подлинник. Машинописный текст, автограф Л.М. Кагановича]

День ото дня Каганович приобретает все большую власть и наращивает аппаратное влияние. 17 августа 1931 года Политбюро принимает решение ввести Кагановича на время отпуска Сталина в состав Валютной комиссии, а 5 июня 1932-го его утверждают заместителем Сталина в Комиссии обороны. 15 декабря того же года решением Политбюро создается отдел сельского хозяйства ЦК – ключевой в условиях массового голода, и заведующим назначают Кагановича. 18 августа 1933 года образуется комиссия по железнодорожному транспорту под председательством Молотова. Каганович, наряду со Сталиным, Ворошиловым, Андреевым, Орджоникидзе и Благонравовым, назначается членом этой комиссии, но уже через день, 20 августа, его утверждают заместителем председателя, а 15 февраля 1934 года – председателем.

Впрочем, все это будет потом. А пока на дворе апрель 1930 года, и Каганович усаживается в кресло первого секретаря Московского горкома партии.

Одним из предшественников Кагановича на посту первого секретаря МК был кандидат в члены Политбюро Николай Угланов. Он в 1928–1929 годах вместе с М.Н. Рютиным руководил разгромом «левой оппозиции» в столице, разделял взгляды лидеров «правого уклона», критически оценивал сталинскую практику индустриализации и методы работы в деревне, отстаивал свободу внутрипартийной критики. В конце 1929 года заявил о признании своих ошибок и отказался поддерживать «правых». Но это его не спасло. Он потерял должность. В 1932 году был привлечен к партийной ответственности по делу так называемого Союза марксистов-ленинцев. В 1933 году попал под арест в связи с делом «бухаринской школы». 23 августа 1936 года вновь был арестован, внесен в сталинский расстрельный список от 15 мая 1937 года по 1-й категории («за» Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов, Ежов), 31 мая 1937 года приговорен к расстрелу и в этот же день расстрелян.

Пуля, оборвавшая жизнь Угланова, ждала своего часа почти десять лет – по тем временам удивительно долго, но спусковой крючок был взведен в ноябре 1928 года. Этим спусковым крючком стал разгром Московского горкома партии. Тогда не только Угланов, но и многие руководители московской парторганизации лишились постов за свои выступления против сворачивания нэпа, форсирования индустриализации и коллективизации.

Членский билет профсоюза рабочих-кожевников СССР (СРК) на имя Л.М. Кагановича 19 октября 1928 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413. Л. 147–148, 150 об. – 151]

Вступив в партийные владения Москвы, Каганович обрушился на Угланова с зубодробительной критикой. Для Кагановича Угланов был прежде всего противником Сталина, потому что поддерживал правую группировку в партии, возглавляемую Бухариным, Рыковым и Томским. А с противниками Сталина Каганович, демонстрируя хозяину собачью преданность, расправлялся злее и беспощаднее, чем даже сам Сталин. Вот и в «Памятных записках» слышится эхо этой расправы:

«На… правоуклонистскую позицию встал не только первый секретарь МК Угланов, но и большинство бюро МК и бюро некоторых райкомов. <…> Попытки ЦК переубедить, выправить линию тогдашних руководящих работников МК не привели к положительным результатам. Если в первой половине 1928 года Угланов ограничивался общими выступлениями против быстрых темпов индустриализации, отстаивая при этом необходимость прежде всего развития текстильной промышленности в Москве, неразумно и нелогично противопоставляя ее тяжелой промышленности и машиностроению, то во второй половине 1928 года он и его сотоварищи по МК уже выступали более открыто и определенно за „правые“ позиции Бухарина, в том числе и против коллективизации».

Формирование правой оппозиции в партии и ЦК было связано с резким изменением курса ВКП(б) в отношении деревни. Причиной тому послужил начавшийся еще в конце 1927 года очередной продовольственный кризис, а именно резкое снижение хлебопоставок. С одной стороны, сохранялись твердые закупочные цены на зерно, а с другой, крестьянство не имело возможности приобретать промышленные товары. Крестьяне требовали повышения закупочных цен на хлеб.

Кризис хлебозаготовок привел к разногласиям в Политбюро. Сталин видел корень проблемы в усилении «кулака» и «нэпмана», Бухарин, наоборот, призывал пойти на уступки крестьянству.

В середине февраля 1928 года «Правда» писала: «Кулак поднял голову!» А ранее, 14 и 24 декабря 1927-го, по региональным организациям были разосланы секретные директивы ЦК с требованиями во что бы то ни стало увеличить объем хлебозаготовок. В директиве от 14 января говорилось о решении ЦК «нажать зверски на наши парторганизации» и требовалось арестовывать «спекулянтов, кулачков и прочих дезорганизаторов рынка и политики цен».

Членский билет Всесоюзного общества старых большевиков (ВОСБ) Л.М. Кагановича 1931 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413. Л. 204–205]

Чтобы теоретически обосновать репрессии, Сталин выдвинул тезис об обострении в стране классовой борьбы. На апрельском пленуме ВКП(б) была единогласно принята резолюция «О хлебозаготовках текущего года и об организации хлебозаготовительной кампании на 1928–29 год». В соответствии с резолюцией «ЦК должен был принять ряд мер, в том числе и экстраординарного порядка», чтобы «парализовать угрозу общехозяйственного кризиса и обеспечить не только снабжение хлебом городов, но и отстоять взятый партией темп индустриализации страны».

На меры «экстраординарного порядка» крестьянство отреагировало резким снижением посевных площадей. Первым забил тревогу заместитель наркома финансов М.И. Фрумкин. В июне 1928 года он направил письмо в Политбюро об ошибочности политики в отношении крестьянства. Его объявили «правым уклонистом» и немедленно сняли с должности.

ИЗ РЕЧИ И.В. СТАЛИНА НА ПЛЕНУМЕ ЦК ВКП(б)

19 ноября 1928 г.

Есть ли у нас среди членов партии люди, выражающие правый уклон? Безусловно, есть… Я думаю, что здесь пальму первенства надо предоставить Фрумкину (Смех). Я имею в виду его первое письмо (июнь, 1928 г.) и потом его второе письмо, розданное здесь членам ЦК и ЦКК (ноябрь, 1928 г.).

Возьмем «основные положения» первого письма.

«Деревня, за исключением небольшой части бедноты, настроена против нас». Верно ли это? Если бы это было верно, у нас не осталось бы даже воспоминания от смычки. <…> Для того, чтобы попугать партию и сделать ее уступчивой в отношении правого уклона.

2) «Установка, взятая и последнее время, привела основные массы середняка к беспросветности, к бесперспективности». Верно ли это? Совершенно неверно. Ясно, что, если бы мы весной этого года имели хозяйственную беспросветность и бесперспективность основных масс середняка, середняк не расширял бы ярового клина во всех главных районах хлебного производства. <…>

3) «Надо вернуться к XIV и XV съездам». Что XV съезд приплетен здесь ни к селу, ни к городу, это не подлежит сомнению. Соль здесь не в XV съезде, а в лозунге: назад к XIV съезду. А что это означает? Это означает отказаться от «усиления наступления на кулака». <…>

4) Говоря о максимальной помощи бедноте, идущей в коллективы, Фрумкин, по сути дела, отговаривается, отписывается от задачи партии о всемерном развитии колхозного движения, поставленной XV съездом. По сути дела, Фрумкин против развертывания работы по усилению социалистического сектора в деревне по линии колхозов.

5) «Не вести расширение совхозов в ударном и сверхударном порядке». Фрумкин не может не знать, что мы только начинаем вести серьезную работу по расширению старых совхозов и созданию новых, Фрумкин не может не знать, что мы даем на это дело гораздо меньше средств, чем следовало бы дать, если бы у нас имелись для этого какие-либо резервы. Слова «в ударном и сверхударном порядке» приведены здесь для того, чтобы навести «ужас» на людей и прикрыть этим свое нежелание сколько-нибудь серьезного расширения совхозов. Фрумкин, по сути дела, высказывается здесь против усиления социалистического сектора в деревне по линии совхозов.

Соберите теперь все эти положения Фрумкина, и вы получите букет, характеризующий правый уклон…

Свои «правые уклонисты» были и в московском партийном аппарате. Не только уже снятый Угланов, но и, по выражению Кагановича, «окопавшиеся углановцы». «Выступая якобы за крестьянство, – пишет он, – углановцы на деле игнорировали деревню, не оказывали никакой помощи сельскому хозяйству и были оторваны от деревни. Город Москва, особенно аппараты облисполкома и МК партии (который тогда был не только городским, но и областным комитетом) не имели связи с деревней. И когда развернулось колхозное движение, аппарат, в котором оставалось еще немало углановцев и особенно примиренцев, вместо руководства со знанием жизни и действительности занялся администрированием и командованием, а новое руководство МК практически слабо проверяло дело и само даже поддалось стихийному потоку вместо руководства им, не борясь с перегибами, творившимися на местах».

Письмо И.В. Сталина Л.М. Кагановичу о польском проекте пакта о ненападении, о заказах во Франции, о народном хозяйстве и речи Н.И. Бухарина 30 августа 1931 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 12–15 об. Подлинник. Автограф И.В. Сталина]

Письмо И.В. Сталина Л.М. Кагановичу о внешней политике 7 сентября 1931 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 21–24 об. Подлинник. Автограф И.В. Сталина]

Главным ответственным за «перегибы» в Московской области был назначен первый секретарь обкома Карл Бауман. Он входил в Комиссию Политбюро ЦК ВКП(б) по проведению сплошной коллективизации. Форсировал ее темпы. Несмотря на то, что Московская область была отнесена к третьей группе коллективизации с завершением ее к весне 1933 года, бюро МК ВКП(б) постановило кончить дело весной 1930-го. Бауман был обвинен в перегибах. 18 апреля 1930 года он обратился в Политбюро ЦК ВКП(б) с заявлением:

«Ввиду того, что: 1) На январском пленуме МК ВКП(б) в резолюции по моему докладу допущена принципиальная ошибка, выразившаяся в постановке, наряду с выдвинутой ЦК задачей ликвидации кулачества как класса, задачи ликвидации новой буржуазии в целом, исправленная вслед затем МК по предложению ЦК; 2) Московским комитетом была взята неправильная и противоречащая директивам ЦК от 6 января установка о завершении сплошной коллективизации весной этого года, за что я, как первый секретарь, несу, главным образом, ответственность… Эти допущенные в работе МК ошибки углублены мною неясностью и неправильностью ряда положений в моем заключительном слове на последнем пленуме МК, что дало повод к замазыванию имевших место в деле коллективизации ошибок, тормозя тем самым дело их решительного исправления. Я прошу ЦК ВКП(б) освободить меня от работы в Московском комитете в качестве секретаря».

ЦК ВКП(б) постановил: «Удовлетворить просьбу т. Баумана о его освобождении от обязанностей секретаря Московской областной организации».

В те дни Каганович находился в Сибири, выполняя поручения ЦК по делам коллективизации и хлебозаготовок. Вдруг телеграмма от Сталина: в связи с положением, сложившимся в Московской областной организации, вы выдвигаетесь первым секретарем МК; согласны ли? Он ответил, что согласен, и немедленно выехал в Москву.

По приезде из Сибири его принял Сталин.

Письмо М.И. Калинина Л.М. Кагановичу о согласовании дня и времени созыва сессии ВЦИК 21 сентября 1931 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 254. Л. 107. Подлинник. Автограф М.И. Калинина]

Письмо члена ЦК ВКП(б), бывшей заведующей Женотделом ЦК А.В. Артюхиной Л.М. Кагановичу с просьбой помочь отправить Артюхину на учебу 21 января 1930 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 254. Л. 16–19. Подлинник. Автограф А.В. Артюхиной]

Из стенограммы речи Л.М. Кагановича на пленуме ЦК ВКП(б) «О рабочем снабжении» 21 декабря 1930 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 20. Л. 1–2]

– Московский областной комитет, – сказал Каганович, – плохо связан с деревней. Не учитывает ее разнородность, специфичность и сложность. Бауман виновен в том, что он, недоделав начатую работу по очистке руководства от углановцев и примиренцев, дал волю «левацким загибщикам», нарушившим указания ЦК, да и сам их нарушил. Он испортил то, что было сделано ЦК и бывшим до него первым секретарем товарищем Молотовым. Московская парторганизация оказалась стойкой и заняла правильную линию, но это пока общие резолюции.

Самым опасным, заметил Сталин, сейчас является то, что значительная часть актива, особенно в деревенских районах, дезориентирована, находится в состоянии разброда, а углановцы пользуются этим и разлагают кадры.

– Первейшая ваша задача, товарищ Каганович, – сказал Сталин, – развернуть большую и глубокую идейно-политическую и организационную работу по сплочению борцов за линию партии. Вы должны очистить руководящие органы от «правых» – углановцев, перевоспитать лучшую часть из допустивших «левацкие загибы». Вам надлежит заменить неисправимых и неспособных, исправить допущенные ошибки, чтобы с новыми силами вновь двинуть вперед коллективизацию. Для этого надо смелее выдвигать новые честные, способные кадры работников, которых много в Московской организации. Я уверен, что вы как секретарь ЦК обеспечите партийное руководство, достойное Москвы и области.

– Я сделаю все, товарищ Сталин, чтобы оправдать ваше доверие, – отчеканил Каганович. И прибавил к своим многочисленным должностям еще одну.

Со вселением Кагановича в главный столичный кабинет повысился административный статус Москвы. До сих пор она являлась частью области, и городской комитет партии был на вторых ролях. Теперь же все изменилось. 20 февраля 1931 года Политбюро ЦК постановило: «Признать необходимым выделение Москвы в самостоятельную административно-хозяйственную единицу с собственным бюджетом и провести соответствующее решение через Московский Совет и Московский областной съезд».

Л.М. Каганович за рулем автомобиля перед заседанием XVI съезда ВКП(б) в Москве Июль 1930 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 4. Временный номер 6]

Вскоре последовало новое постановление Политбюро:

«Предложить Наркомату снабжения СССР выделить особо план снабжения Москвы продуктами питания и предметами широкого потребления из общего плана снабжения области.

Предложить Наркомснабу СССР не позднее 10 апреля создать в Москве месячные запасы по хлебу, сахару, крупе, керосину, соли, рыбе и сельдям.

Предложить Наркомснабу СССР увеличить план снабжения Москвы хлебом на второй квартал 1931 года на 40 тыс. тонн и Ленинграда – на 25 тыс. тонн».

Повышение статуса Москвы имело для Кагановича политическое значение. А для москвичей – практическое: их стали лучше кормить, щедрее обеспечивать топливом, транспортом, бытовыми услугами. Спустя полвека сталинисты будут ностальгически вспоминать, как «при Кагановиче» улучшилась жизнь москвичей. Но «при» не всегда означает «благодаря». Бурным развитием городского хозяйства в 1930-е годы Москва была обязана прежде всего своему особому статусу. Сталин поставил задачу: сделать столицу витриной советской власти. И если в Москве не хватало хлеба, а его не хватало, поскольку власть, увлеченная коллективизацией и раскулачиванием, была неспособна обеспечить страну продовольствием, следовало искать виноватых. В решение Политбюро ЦК вписали строчку: «Считать позором для Московской организации, что хлеб, предназначенный для снабжения рабочих и служащих, попадает в количестве не менее десятков тысяч пудов ежемесячно в руки спекулянтов, благодаря отсутствию контроля со стороны Московской организации. Обязать Московскую организацию положить конец этой вакханалии кормления спекулянтов за счет рабочих».

Л.М. Каганович на параде физкультурников Первая половина 1930-х [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 4. Временный номер 15]

Каганович работал в тандеме с Хрущевым. Тот был вторым секретарем МГК ВКП(б). Собственно, он и занимался повседневными городскими делами, а Каганович находил время только для грандиозных проектов, таких как строительство метро. Хрущев вспоминал: «Главные его [Кагановича. – В. В.] силы поглощала работа в ЦК, где он был фактически вторым секретарем ЦК, замещая Сталина. Поэтому на мои плечи постепенно перекладывались и большая работа по Москве, и большая ответственность».

Столица стала преображаться. Старт масштабному переустройству дало постановление пленума ЦК ВКП(б), принятое в июне 1931 года по докладу Кагановича «О реконструкции г. Москвы и городов СССР».

Роль Кагановича в реконструкции Москвы до сих пор предмет дискуссий. В перекрестье мнений – один вопрос: можно ли было придать Москве новый облик, не руша храмы, не сравнивая с землей старинные особняки, не превращая в пыль шедевры архитектуры? Каганович – кто он: созидатель или разрушитель?

«Каганович – исключительно удобная мишень, если постигать историю „методом поиска врагов“, – пишет Рой Медведев. – Каганович долгие годы был единственным евреем в Политбюро. И ни один из постов, которые он занимал на протяжении своей политической карьеры, не представляет сторонникам версии жидомасонского заговора таких идеологических возможностей, как факт пребывания Кагановича на посту первого секретаря МГК ВКП(б). Трагедия исчезновения красивейшего русского города, растянувшаяся на десятилетия, непоправимая и очень сложная, умещается иногда в одну фразу: „Каганович разрушил Москву“».

Постараемся воздержаться от подобной категоричности. Ну, хотя бы потому, что деятельность Кагановича не исчерпывалась одним лишь разрушением. К тому же и до, и после него Москва несла невосполнимые потери. Так что не станем, следуя сталинской традиции, назначать «виноватого» и чинить над ним расправу. Взглянем без гнева и пристрастия на то, как менялась Москва в середине 1930-х.

Начнем с того, что к 1930 году население Москвы выросло по сравнению с довоенным более чем на миллион человек. «Квартирный вопрос», по Булгакову, не просто «всех испортил» – он означал жилищный кризис. В кризисном состоянии находилась и вся городская инфраструктура. Более 90 процентов пассажиров перевозились трамваем, автобусов насчитывалось около 200, троллейбусов не было. Площадь столицы на 90 процентов состояла из булыжных мостовых. Больше половины домов были одноэтажными, среди них очень много деревянных. В некоторых частях города отсутствовали канализация и водопровод.

Реконструкция была необходима.

В споре о новом облике Москвы столкнулись «урбанисты» и «дезурбанисты». Первые отстаивали развитие города в высоту. Вторые были сторонниками его развития в ширину за счет малоэтажного строительства. «Урбанисты» ратовали за превращение всех населенных пунктов страны в социалистические города с населением 50–80 тысяч человек. «Дезурбанисты» принимали за основу создание сети транспортных магистралей, вдоль которых осуществляется расселение в виде индивидуальных домов облегченной конструкции.

Письмо И.В. Сталина Л.М. Кагановичу о сокращении импорта и с требованием покрыть брусчаткой площадь на Арбате 24 сентября 1931 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 38–38 об. Подлинник. Автограф И.В. Сталина]

14 июня 1934 года Сталин устроил в Кремле совещание по Генплану Москвы. Кроме членов Политбюро, в нем участвовали более 50 архитекторов и планировщиков. Далее Моссоветом был объявлен закрытый конкурс. В него вовлекли мастеров городского зодчества со всего мира – Ле Корбюзье, Ханнеса Майера, Эрнста Мая и др. С советской стороны – Николая Ладовского, Германа Красина, Льва Ильина и др. Здесь вновь столкнулись мнения. «Урбанист» Ханнес Майер предлагал сохранить радиально-кольцевую планировку и исторический центр, в котором была бы сосредоточена культурная и административно-политическая жизнь, а развивать промышленность следовало, по его мнению, на юго-востоке. «Дезурбанист» Эрнст Май, напротив, считал, что «Москва в таком виде, как сейчас, способна рационально обслужить не более 1 миллиона жителей», а поскольку реальная численность населения на тот момент превышала 3 миллиона человек, то жителей столицы необходимо расселить в города-спутники с малоэтажной застройкой. Впрочем, о конкурсе вскоре забыли, и лавры победителя не достались никому.

Генплан Москвы рождался в изнурительных спорах и согласованиях. Один из его разработчиков, сотрудник отдела науки Московского горкома А. Кольман, вспоминает:

«В 1933 или 1934 году Л.М. Каганович пригласил меня – как математика – принять участие в возглавляемой им комиссии по составлению Генерального плана реконструкции города Москвы. Задачей этой многочисленной комиссии… было окончательно сверстать план, над которым уже много времени трудились сотни специалистов. Нам нужно было выработать на основе несметной кучи материалов компактный документ и представить его на утверждение Политбюро.

Наша комиссия работала в буквальном смысле днем и ночью. Мы заседали чаще всего до трех часов утра, а то и до рассвета, – таков был в те годы и до самой смерти Сталина стиль работы во всех партийных, советских и прочих учреждениях… Трудоспособность нашей комиссии и ее председателя была в самом деле неимоверна. На окончательном этапе работы Каганович поселил пятерых из нас за городом на одной из дач МК, где мы, оторванные от отвлекающих телефонных звонков, быстро завершили всю работу, составили проект постановления Политбюро.

Письмо И.В. Сталина К.Е. Ворошилову, Л.М. Кагановичу и В.М. Молотову об укреплении берегов Москвы-реки, о строительстве метрополитена, о проекте Дворца Советов 7 августа 1932 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 132–138 об. Подлинники. Письмо –машинописный текст, подпись – автограф И.В. Сталина]

Письмо Н.С. Хрущева Л.М. Кагановичу о порядке заготовки овощей и фруктов в будущем году и по другим вопросам городского хозяйства 5 сентября 1932 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 255. Л. 121. Подлинник. Автограф Н.С. Хрущева]

Письмо Н.С. Хрущева Л.М. Кагановичу о партийно-массовой работе и о вопросах городского хозяйства 14 сентября 1932 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 255. Л. 122. Подлинник. Автограф Н.С. Хрущева]

Телеграмма Л.М. Кагановича И.В. Сталину о переименовании Сухаревской площади в Колхозную площадь и установке доски почета московских колхозов 25 октября 1934 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 101. Л. 48. Подлинник. Автограф Л.М. Кагановича]

Нас пригласили на его заседание, на обсуждение плана. В громадной продолговатой комнате, за длиннющим столом буквой Т сидели члены Политбюро и секретари ЦК, а мы, члены комиссии, разместились на стульях вдоль стен. В верхней, более короткой стороне буквы Т, восседал в центре только один Сталин, а сбоку его помощник Поскребышев. Собственно, там было только место Сталина, а он безостановочно, как во время доклада, так и после него, прохаживался взад и вперед вдоль обеих сторон длинного стола, покуривая свою короткую трубку и изредка искоса поглядывая на сидящих за столом. На нас он не обращал внимания. Так как наш проект был заранее роздан, Каганович лишь очень сжато говорил об основных принципах плана и упомянул о большой работе, проделанной комиссией. После этого Сталин спросил, есть ли вопросы, но никаких вопросов не было. Всем было все ясно, что было удивительно, так как при громадной сложности проблем нам, членам комиссии, проработавшим не один месяц, далеко не все было ясно. „Кто желает высказаться?“ – спросил Сталин. Все молчали…

Сталин все прохаживался, и мне показалось, что он ухмыляется в свои усы. Наконец он подошел к столу, взял проект постановления в красной обложке, полистал и, обращаясь к Кагановичу, спросил: „Тут предлагается ликвидировать в Москве подвальные помещения. Сколько их имеется?“ Мы, понятно, были во всеоружии, и один из помощников Кагановича тут же подскочил к Кагановичу и вручил ему нужную цифру. Она оказалась внушительной, в подвалах ниже уровня тротуара теснились тысячи квартир и учреждений.

Услышав эти данные, Сталин вынул трубку изо рта, остановился и изрек: „Предложение ликвидировать подвалы – это демагогия. Но в целом план, по-видимому, придется утвердить. Как вы думаете, товарищи?“ После этих слов все начали высказываться сжато и одобрительно, план был принят с небольшими поправками. <…> В заключение Каганович взял слово, чтобы извиниться за подвалы. Этот пункт, дескать, вошел в постановление по оплошности. Это была неуклюжая и лживая увертка. Ведь каждый понимал, что перед тем, как подписать столь ответственный документ, Каганович несколько раз внимательнейшим образом перечитал его».

10 июля 1935 года Генеральный план реконструкции Москвы был утвержден совместным постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) и СНК СССР. Постановление начиналось словами: «Стихийно развивавшаяся на протяжении многих веков Москва отражала даже в лучшие годы своего развития характер варварского российского капитализма…»

Подготовку к реконструкции начали с изучения городского хозяйства европейских столиц. В Берлин, Вену, Париж и Лондон был командирован председатель исполкома Моссовета Н.А. Булганин. Потрясенный увиденным, он в сентябре телеграфировал в Москву:

«Сталину. При ознакомлении с коммунальным хозяйством и строительством в Париже, Лондоне видели оборудование и механизмы, представляющие интерес для московского хозяйства. Образцы некоторых наиболее интересных механизмов, не изготовляющихся на наших заводах, считаю полезным купить. Прошу ассигновать на покупку образцов сто пятьдесят тысяч рублей с покупкой их в Лондоне, Париже, Стокгольме по моему указанию».

В те дни Сталин находился в отпуске. Каганович переслал ему телеграмму, приписав: «Мы думаем, что можно отпустить просимые Булганиным 150 тысяч рублей. Просим сообщить Ваше мнение». Сталин согласился.

О том, как Москва сбрасывала с себя обветшалое и постепенно «переодевалась», в подробностях, подчас комических, рассказывал Хрущев:

«Город рос, он требовал раздвинуть границы его улиц, появлялся новый транспорт, извозчик исчез, трамвай изживал себя в центре города, заработал метрополитен, появились троллейбусы и новые автобусные линии.

На мою долю выпала честь помогать прокладке первых троллейбусных линий. Я очень много потратил сил для того, чтобы внедрить их. Существовала масса противников этого способа передвижения. Когда троллейбусная линия была уже готова и надо было ее испытать, раздался вдруг телефонный звонок от Кагановича: „Не делать этого!“ Я говорю: „Так ведь уже испытали“. – „Ну и как?“ – „Все хорошо“.

Оказывается, Сталин усомнился, как бы вагон троллейбуса не перевернулся при испытаниях. Почему-то многие считали, что троллейбус обязательно должен перевернуться, например, на улице Горького – на спуске у здания Центрального телеграфа. И Сталин, боясь, что неудача может быть использована заграничной пропагандой, запретил испытания, но опоздал. Они прошли удачно, и троллейбус вошел в нашу жизнь. Тут же ему доложили, что все кончилось хорошо и что этот вид транспорта даже облагораживает город: он бесшумен, работает на электричестве и не загрязняет воздуха.

Письмо прокурора СССР И.А. Акулова Л.М. Кагановичу с просьбой предоставить Прокуратуре и Верховному Суду СССР бывшее здание МК ВКП(б) на Большой Дмитровке 22 августа 1933 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 255. Л. 100. Подлинник. Машинописный текст на бланке, подпись – автограф И.А. Акулова]

Когда мы купили двухэтажный (трехосный) троллейбус, Сталин все-таки запретил его использовать: он опять боялся, что тот перевернется. Сколько мы его ни убеждали в обратном, не помогало. Однажды, проезжая по Москве, он увидел такой двухэтажный троллейбус на пробной линии, возмутился нашим непослушанием и приказал: „Снять!“»

Из переработанной стенограммы доклада Л.М. Кагановича «За социалистическую реконструкцию Москвы и городов СССР» на июньском пленуме ЦК ВКП(б) 1931 года 15 июня 1931 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 22. Л. 1–2, 55–55 об.]

В июне 1931 года, выступая на пленуме ЦК с трехчасовым докладом о городском хозяйстве, Каганович заявил о намерении сделать Москву «лабораторией» строительства и «образцовым городом».

Москву, воспетую Пушкиным, запечатленную с благоговением в десятках литературных произведений и на живописных полотнах, Москву, восхищавшую иностранцев своей красотой, он назвал «невообразимым хаосом, созданным будто пьяным мастеровым» и подлежащим уничтожению ради постройки «нового коммунистического города».

Наплевав по-большевистски на законы градостроительства, он ввел в обиход неведомое мировой урбанистике понятие – «социалистический тип роста столицы».

Двумя фразами «закрыл» целое архитектурное направление – «дезурбанизацию»: «Болтовня об отмирании, разукрупнении и самоликвидации городов – нелепость. Больше того – она политически вредна».

Об эстетике городского пространства сказал только несколько слов: «Точно так же мы должны поставить перед собой задачу наилучшей планировки города, выпрямления улиц, а также архитектурного оформления города в целях придания ему должной красоты». Улицы должны быть «ровными» и «широкими», а дома «большими» – к этому сводилось «оформление».

В ноябре 1934-го в Москве взрывами снесли стену Китай-города, Сухареву башню, Иверские ворота. Через три года городской голова Николай Булганин, выступая на I Всесоюзном съезде архитекторов с речью «Реконструкция городов, жилищное строительство и задачи архитектора», с гордостью произнес:

– Когда мы ломали Иверскую часовню, многие говорили: «Хуже будет». Сломали – лучше стало.

Стенограмма зафиксировала аплодисменты.

– Следующий вопрос наиболее пикантный, – продолжил Булганин, – я думаю, многие ждут, что я по этому поводу скажу, – это об озеленении [смех в зале]. Мне говорили товарищи: хотелось бы послушать Булганина, как он выкрутится из этого положения [смех в зале, аплодисменты].

Смех при слове «озеленение» возник не случайно: одновременно с пропагандой «озеленения столицы» были вырублены деревья на Садовом кольце.

Схема доклада Л.М. Кагановича «О московском городском хозяйстве и о развитии городского хозяйства СССР» на пленуме ЦК ВКП(б) Не позднее 15 июня 1931 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 21. Л. 58–59]

Булганин объяснил, что вырубка деревьев совершенно не противоречит озеленению:

– Вырубили деревья, и стало лучше, товарищи.

В зале опять раздались смех и аплодисменты.

Лозунг «Озеленим Москву!» был выдвинут Сталиным, приказавшим во всех районах города создать зеленые зоны. На практике это вылилось в ликвидацию кладбищ. Было закрыто, а в 1936-м и вовсе ликвидировано Лазаревское кладбище. Подверглось уничтожению Братское, на его территории обустроили парк. На территории Семеновского, закрытого в 1932 году, возвели корпуса завода «Салют» и проложили трамвайные пути. Сровняли с землей могилы Дорогомиловского и Миусского кладбищ. Часть останков с уничтоженных кладбищ перенесли на другие, но большинство захоронений так и осталось под землей.

Имел ли Каганович какое-то отношение к многочисленным разрушениям? Впрямую – не всегда. Однако мы не находим в его речах и докладах ни одного высказывания в защиту старой Москвы или хотя бы признания ее самоценности. Когда А.В. Луначарский при поддержке ведущих архитекторов возражал против сноса древних Иверских ворот с часовней, Каганович безапелляционно заявил: «А моя эстетика требует, чтобы колонны демонстрантов шести районов Москвы одновременно вливались на Красную площадь».

Зато храм Василия Блаженного оказался Кагановичу не по зубам. Его сносу помешал архитектор, реставратор и историк П.Д. Барановский. «Он добился встречи с Кагановичем и решительно выступил в защиту замечательного храма, – рассказывает Рой Медведев, ссылаясь на публикацию В. Десятникова „Подвижник“ (Огонек. 1987. № 46) – Почувствовав, что Кагановича не убедили его доводы, Барановский отправил резкую телеграмму Сталину. Храм Василия Блаженного удалось отстоять, но Барановскому пришлось, явно не без „помощи“ Кагановича, пробыть несколько лет в ссылке. Его жена рассказывала: „Петр Дмитриевич одно только и успел у меня спросить на свидании перед отправкой: „Снесли?“ Я плачу, а сама головой киваю: „Целый!““»

Проект постановления Политбюро ЦК ВКП(б) «О генеральном плане и реконструкции Москвы на 10 лет (1936–1945 гг.) и на ближайшие три года (1936–1938 гг.)». Предпоследний вариант Июль 1935 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 83. Л. 61–64. Подлинник. Машинописный текст, автограф Л.М. Кагановича]

Сохранить храм Василия Блаженного позволил Сталин. И тоже отнюдь не из любви к старине. А. Аджубей в своей книге «Те десять лет» рассказывает: «Как-то Хрущев доложил Сталину о протестах против сноса старинных зданий. Сталин задумался, потом ответил: „А вы взрывайте ночью“».

«Как видим, – подводит итог Рой Медведев, – в этих случаях Каганович сам принимал варварское решение и категорически настаивал на его исполнении. В других случаях (и это как правило) его роль и долю ответственности невозможно установить точно. Но даже когда инициатива уничтожения исходила не от него (пример – храм Христа Спасителя), от него зато исходило отнюдь не молчаливое согласие».

В 1932 году при Моссовете было создано Архитектурно-планировочное управление (АПУ). В его кабинетах родился новый список московских памятников архитектуры. Из 216 зданий, поставленных «под охрану» в 1928 году, в нем осталось 104.

В ходе реконструкции были снесены:

церковь Знамения (ХVI век)

Вознесенский монастырь (XIV век)

Чудов монастырь (XIV век)

Малый Николаевский дворец (ХVIII век)

церковь Николая Стрелецкого (XVII век)

церковь Сергия Радонежского (XVII век)

церкви Крестовоздвиженская и Дмитрия Солунского (XVIII век)

Никольский греческий монастырь вместе с собором (XVIII век)

Златоустовский монастырь (XV век)

Сретенский монастырь (XIV век)

Георгиевский монастырь (XV век)

церковь Троицы на Полях (XV век)

Сухарева башня (XVII век)

Китайская стена (XVI век)

Владимирские (Никольские) ворота (XVI век)

Владимирская церковь и часовня Св. Пантелеймона (XIХ век)

церковь Николы Большой Крест (XVII век)

храм Христа Спасителя (XIХ век)

церковь Михаила Архангела (XVII век)

церковь Св. Екатерины (XVII век)

дом, в котором родился Пушкин (XVIII век)

дом, в котором родился Лермонтов (XVIII век)

Перечень разрушенных церквей, монастырей, дворцов, кажется, бесконечен.

Сам Каганович в своей сопричастности к уничтожению архитектурных памятников ни разу не признался. Категорически отрицал всякое участие в этом небогоугодном деле. Вот его диалог с Феликсом Чуевым:

«– Еще много разговоров о храме Христа Спасителя. Чуть ли не вы сами его взрывали!

– Но-о-о! Я могу вам подробно рассказать об этом деле, но только не по телефону, конечно.

– Говорят, вроде Киров первый предложил взорвать?

– Тоже вранье. Я не знаю, может быть, он и предлагал, я не слышал этого. Но вообще я вам расскажу. Это ведь были предложения организации архитекторов. Еще в двадцать втором году они внесли предложение… чтобы, так сказать, взорвать. Эта идея фигурировала среди архитекторов и дошла до ЦК. Я-то лично сомневался в этом деле. Вначале.

– А как насчет храма Христа Спасителя?

– Были предложения снести дом Коминтерна на Манежной площади, возле Кремля, взорвать, – говорит Каганович. – Но слишком близко. Потом Калинин сказал, что есть мнение архитекторов – строить Дворец Советов на месте храма Христа Спасителя. Это было предложение АСА – Союз архитекторов так назывался. Еще в двадцать втором, двадцать третьем, двадцать четвертом годах Щусев и Жолтовский предлагали поставить Дворец Советов на месте храма Христа Спасителя, говорили, что храм не представляет художественной ценности. Даже в старину так считали.

Другая ценность – что народ собирал деньги. Но даже Щусев и тот не возражал, говорил, что храм бездарный. Представляли проект именно на это место. Я же предлагал на Воробьевых горах. Когда проявились мнения, решили, что идея Щусева хороша – недалеко от Кремля, на берегу Москвы-реки, место хорошее. Я лично сомневался. Скажу откровенно: я никогда не руководствовался в своей работе национальными мотивами. Я интернационалист. Я исходил из того, что это решение вызовет прилив антисемитизма. Поэтому я и сомневался, и высказывал сомнения.

Сталин сразу не решился принять это предложение. Он выявлял мнения, колебался. Говорят, Киров это тоже поддержал. Я этого не знаю. Когда составили план, подписали: Сталин, Молотов, Каганович, Калинин, Булганин.

– Что означали эти подписи? Взорвать храм?

– Построить Дворец Советов на этом месте. Когда мы выходили, Киров, Орджоникидзе и я, я говорю:

– Ну хорошо, все черносотенцы эту историю в первую очередь свалят на меня!

Киров хлопнул меня по плечу:

– Эх ты! Я и не думал, что ты такой трусливый! Волков бояться – в лес не ходить! Волков нечего бояться!

– А когда взрывали храм, ты даже не знал! – говорит Майя Лазаревна [дочь Кагановича, присутствовавшая при беседе. – В. В.]. – Я это помню хорошо. Ему не сказали, – обращается она ко мне [Чуеву. – В. В.].

– Говорят, что вы сами взрывали, – замечаю я.

– Ерунда, – отвечает Каганович.

– Прямо с трибуны Дома литераторов было сказано: Каганович нажал рычаг и сказал: „Задерем подол матушке-России!“

– Я даже не знал про то, что связано с командой…

– Зря, конечно, это сделали.

– Зря, зря, – соглашается Каганович.

– Видите, что из этого получается?

– Я это знал. Я был против этого дела. Не потому, что такой уж святой… А просто я знал, чем это кончится…»

Видно, что Чуеву до отчаяния хочется найти оправдание своему герою и собеседнику. И тот ему в этом с удовольствием помогает. Да и как не помочь? Потомки многое могут простить канувшим в историю властителям, но разрушение храмов, уничтожение архитектурных памятников… В одной из следующих встреч Чуев заводит разговор о стертой с лица земли Сухаревой башне. Каганович с готовностью откликается:

«Она была очень ветхая. Машин вокруг нее! Сплошной поток… Каждый день душат по десять человек. Но я сопротивлялся ее сносу. Пришел на собрание архитекторов. Взял с собой Щусева, Жолтовского, Фомичева и других и поехали к Сухаревой башне. Поднялись на нее, осмотрели все кругом и пришли к заключению, что демонтировать ее не резонно, а сделать вокруг нее движение – надо разрушить все вокруг, в том числе больницу Склифосовского, которая имеет особую ценность как архитектурный памятник старины, поэтому предложили тоннель сделать. Потом выяснилось, если сделать тоннель, то сама башня Сухарева не выдержит его, и, во-первых, это огромный въезд и огромный выезд – у нас для этого сил нет. И разрушение домов вокруг, и сооружение тоннеля, таким образом, исключается. Поэтому решили разрушить.

– Мнение такое: Сталин – грузин, Каганович – еврей, вот они и разрушили все русские памятники.

– Удобно придраться. Говорят, что и Страстной монастырь я взрывал, а монастырь был взорван через два года после того, как я из Москвы ушел.

– Сейчас метод такой: любое вранье бросать в народ, а потом пусть опровергают! Пишут, что Сталин был агентом царской охранки.

– Это же сволочь пишет! – возмущается Каганович. – Еще и подписывается. Ученый… Это же наглецы! Ленина обвиняют…

– Говорят, будто я разрушал в Москве ценности, – продолжает Каганович. – Это вранье. Оправдываться я не буду, поскольку не было этого. Со мной ходили и выбирали те дома, которые мешают движению. Памятник первопечатнику у Метрополя должны были снести, он стоял посреди улицы, мешал движению, когда едешь по Лубянскому проезду. Решили проезд перенести куда-то. Я сказал:

– Нет, нельзя куда-то.

Поехали ночью, я запретил сносить. „Здесь наверху стоит домик, поднимем памятник выше“. Организовали перенос, перевоз. Я приезжал смотреть, как перевозят. А памятник Минину и Пожарскому, видите, в чем дело, он мешал парадам. Надо было его перенести. Стали место искать. Собирали архитекторов и решили перенести к храму Василия Блаженного. Осмотрели, выдержит ли фундамент? И мы организовали очень сложное перенесение памятника. Укрепили фундамент… А через месяц будто бы я предлагал взорвать храм Василия Блаженного. <…> – Нами, Московским комитетом партии, было предложено улицы расширять, сносить те дома, которые мешают движению, но вовсе не разрушать такие ценности, как, например, храм Василия Блаженного. Я наложил запрет на разрушение храма Василия Блаженного. А теперь Вознесенский пишет, что на собрании архитекторов по генеральному плану Москвы снимали с макета этот храм, а Сталин подошел и вернул на место. Будто это рассказывал Жолтовский. Да никогда Жолтовский не был у Сталина, никогда этого не было! Во-первых, никакого макета не было. Даже по деталям и то неверно: я уже не был в железнодорожном кителе. Жолтовский был мой друг, я его хорошо знал. Я ему разрешил построить дом без проекта возле „Националя“, где бывшее американское посольство.

– Хрущев потом много уничтожил. Арбат, Собачью площадку…

– А я ночами ходил по Москве, выбирал то, что нужно сохранить».

Реконструкция шла под аккомпанемент панегириков в адрес Кагановича. Восторженную хвалу хозяину Москву воздавали в советских газетах «простые люди». В том числе работавшие под его непосредственным руководством и напрямую причастные к реконструкции. Приведем слова В. А. Дедюхина, начальника отдела проектирования Моссовета:

«Я вспоминаю одно из многочисленных совещаний у Лазаря Моисеевича, посвященное реконструкции Москвы. На этом совещании был создан ряд комиссий и подкомиссий. Мне пришлось работать председателем исторической подкомиссии. К работам в ней были привлечены виднейшие историки и архитекторы. Мы изучали и анализировали планировку Москвы, ее рост, развитие, начиная с XIV века… Когда эта работа была проделана, нас опять собрал Лазарь Моисеевич, снова обсуждал вместе с нами все вопросы, говорил, что и как надо исправить. Его указания были так четки, замечания сделаны с таким знанием дела, что вызывали восторг у каждого из нас».

Другой участник реконструкции – начальник городского дорожного отдела П. Сырых – тоже не был скуп на похвальное слово: «Для него не существует „мелочей“. От разрешения сложнейших технических вопросов строительства метро, над которыми задумывались крупнейшие специалисты, до определения ширины Моховой улицы… Ничто не ускользает от взора и внимания Лазаря Моисеевича. Если бы меня спросили, кто является автором проектов реконструкции московских улиц, мостовых и набережных, то я с полной уверенностью заявил бы, что в основу всякого проекта отдельной улицы, набережной, в основу каждой детали, вплоть до выбора цвета облицовки, ложатся четкие и бесспорные указания нашего любимого руководителя и организатора – Л.М. Кагановича».

Внимание к «каждой детали», «определение ширины улицы», директивы по «цвету облицовки» – это, скорее, свидетельство управленческой немощи. Но именно этот – сталинский – стиль руководства был присущ тогда всем начальникам, от наркома до домоуправа. И Каганович не был исключением.

Можно взвешивать на весах истории грандиозные достижения и чудовищные провалы, вдохновляющие приобретения и ужасные потери – все, что вместила в себя реконструкция Москвы. Но облик столицы при Кагановиче действительно сильно изменился. И не только в худшую сторону. Был построен канал Москва – Волга, кардинально улучшивший водоснабжение столицы. Пережил реконструкцию главный водопровод. Была проведена вода в Кожухово, Ростокино, Фили, Кутузовскую слободу. Легли под землю 59 километров канализационных труб. Площадь асфальта выросла с 1928 года в семь раз.

Приобрела новые черты и архитектура Москвы. Было построено множество зданий в стиле конструктивизма:

Дом Общества политкаторжан

Военная академия им. Фрунзе

стадион «Динамо»

Дом на набережной

здание комбината газеты «Правда»

здание газеты «Известия»

здание издательства «Молодая гвардия»

здания Наркомлеса, Наркомзема, Наркомлегпрома

гостиница «Москва»

дворец культуры им. С. П. Горбунова

поликлиника «Аэрофлота»

клуб фабрики им. Петра Алексеева

универмаг «Добрынинский»

Словом, стоит признать, что при Кагановиче Москва совершила прорыв из прошлого века в настоящий.

Предложения о строительстве метро в Москве звучали еще в начале ХХ века, но они неоднократно отклонялись властями. Первый проект был представлен Городской думе в 1902 году инженером П.И. Балинским. Депутаты и Московский митрополит единогласно вынесли вердикт: «Господину Балинскому в его домогательствах отказать». Основанием для отказа было: «Тоннели метрополитена в некоторых местах пройдут под храмами на расстоянии всего лишь 3 аршин, и святые храмы умаляются в своем благолепии».

Черновые наброски Л.М. Кагановича о необходимости метрополитена 1933 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 200. Л. 97. Подлинник. Автограф Л.М. Кагановича]

В начале 1930-х годов стало ясно, что без метрополитена Москва не может развиваться. Но вопрос о его необходимости продолжал оставаться дискуссионным. Даже у некоторых членов ЦК были возражения и сомнения. «Особенно, конечно, активничали „правые“ оппортунисты в своей пропаганде против метро, как и против индустриализации: что-де не нужно таких больших затрат, без которых можно якобы обойтись, – пишет Каганович. – Были и „леваки“, которые пороли такие глупости, что метрополитен – это „антисоциальный“ вид транспорта, присущий якобы только капиталистическим городам, что при социализме люди все еще будут мало ездить и т. п. Были и просто деляческие возражения: метро, мол, слишком дорогостоящее сооружение, оно потребует много металла, цемента и оборудования, которые лучше дать промышленности, трамвайному хозяйству и жилищному строительству. Эти последние „возражатели“ имели особенно большой вес в государственном аппарате, в том числе и среди части работников Госплана. Чтобы обеспечить принятие решения, необходимо было разбить противников строительства».

«Противники» были разбиты одной лишь фразой Сталина: «Только люди заскорузлые, не видящие дальше своего носа, могут не понимать, что без метро… Москва погибнет как крупный центр».

Вопрос был вынесен на пленум ЦК ВКП(б), и 15 июня 1931-го его участники, заслушав доклад Кагановича, постановили: «Пленум ЦК считает, что необходимо немедленно приступить к подготовительной работе по сооружению метрополитена в Москве, как главного средства, разрешающего проблему быстрых и дешевых людских перевозок, с тем, чтобы в 1932 году уже начать строительство метрополитена».

В середине июля 1931 года Каганович и Булганин предложили Сталину создать специальное учреждение по строительству метро – Метрострой. Сталин согласился. На должность главы Метростроя был назначен Павел Роттерт, инженер-строитель, крупный организатор и хозяйственный деятель. В тот момент он исполнял обязанности начальника Днепростроя. Никакого опыта в строительстве подземных железных дорог у него не было. Он предложил строить открытым способом. Эта идея вызвала возражения.

«Трудности заключались в том, что организованный нами Метрострой на первом этапе занимал неправильную позицию отстаивания открытого, так называемого „немецкого“ способа работ, – рассказывает Каганович. – Это отчасти объяснялось тем, что привлеченные нами на строительство метро специалисты были все гражданские и промышленные строители, не горняки. Я, например, знал товарища Ротерта по Днепрострою и Харькову как крупного добросовестного старого специалиста-строителя, и мы его назначили начальником Метростроя, но он, особенно в первый период, оказался рьяным защитником открытого способа работ. Некоторые предлагали освободить его, но лично я был против этого. Мы его не освободили, но спорили с ним и, если можно так выразиться, на практике переубеждали, перевоспитывали, так сказать, испытанным средством общественной, партийной критики в процессе строительства».

Проект «Генерального плана и программы реконструкции Москвы на ближайшие 10 лет» с поправками Л.М. Кагановича 1935  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 83. Л. 119–123. Подлинник. Машинописный текст. Правки – автограф Л.М. Кагановича]

Из стенограммы доклада Л.М. Кагановича на пленуме ЦК ВКП(б) «О московском городском хозяйстве и о развитии городского хозяйства СССР» 15 июня 1931  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 20. Л. 161, 164, 188–189, 210. Правленый экземпляр]

Из черновика доклада Л.М. Кагановича «О московском городском хозяйстве и о развитии городского хозяйства СССР» на пленуме ЦК ВКП(б) Не позднее 15 июня 1931  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 21. Л. 92–96]

Трудности, на которые сетует Каганович, усугублялись тем, что «перевоспитывать» Ротерта «испытанным средством партийной критики» даже в ее самом действенном воплощении – «Ты положишь на стол партбилет!» – не представлялось возможным: Ротерт был беспартийным.

Чтобы принять окончательное решение – при возражениях большинства инженеров Метростроя – и отклонить проект Ротерта, создали авторитетную экспертизу из советских ученых и выдающихся инженеров и, кроме того, пригласили в Москву специалистов из Америки, Англии, Германии и Франции. О ходе экспертизы Каганович регулярно сообщал в ЦК и лично Сталину. После всестороннего изучения вопроса МК, МГК и президиум Моссовета приняли окончательное решение: строить Московский метрополитен закрытым способом, с глубоким залеганием, допустив, как советовали советские эксперты, на некоторых участках первой очереди и открытый способ, по преимуществу там, где строительство уже фактически началось. 13 сентября того же года Совнарком РСФСР утвердил Положение о Метрострое и присвоил объекту ранг «ударной стройки». Таким образом, строительство метро получило приоритетный статус.

Однако стройка, хоть и была «ударной», никак не могла начаться. Все вязло в бесчисленных обсуждениях и согласованиях. Немецкий историк Дитмар Нойтатц пишет:

«Итог деятельности Метростроя к концу 1932 г. выглядел неутешительно: с момента создания организации прошло 16 месяцев, а до сих пор не было утвержденного технического проекта, на основе которого можно было бы начать детальное проектирование, не говоря уже о самом строительстве. Там, где, несмотря на отсутствие необходимых предпосылок, попытались приступить к прокладке шахт, потерпели наудачу. Инженеры и рабочие были разочарованы. Инженер Кучеренко вспоминал, что люди сидели у шахт и плакали».

Из черновых набросков Л.М. Кагановича к плану реконструкции Москвы 1935 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 83. Л. 144. Подлинник. Автограф Л.М. Кагановича]

Вырезка из газеты «Пролетар Днiпробуду» о присвоении Л.М. Кагановичу звания «почетный сталевар» 20 сентября 1932  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413. Л. 34]

Председатель СНК СССР В.М. Молотов, секретарь ЦК ВКП(б) И.В. Сталин и секретарь МК и ЦК ВКП(б) Л.М. Каганович (слева направо) 1932  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 4. Временный номер 7]

Наконец, в 1933 году утвердили технический проект первой очереди метрополитена. Тогда же трест «Метрострой» начал основные работы.

Инженерно-технический персонала Метростроя в большинстве своем не имел опыта ведения подземных работ шахтным способом. Об этом впоследствии вспоминал Каганович: «Подавляющая часть набранных рабочих совершенно не была знакома не только со строительством метро (никто из нас, понятно, не имел ранее опыта подобного строительства), но и с теми отраслями земляных, бетонных, арматурных и прочих работ, на которые они были поставлены».

Столичные власти обратились за помощью к горнякам Донбасса. По согласованию с Орджоникидзе отобрали крепкую группу добровольцев. Те с энтузиазмом принялись за дело. Но самыми вдохновенными и неутомимыми строителями метро были комсомольцы. Их вел вперед лозунг «Даёшь метрострой!» О беспримерном трудовом подъеме свидетельствует интервью комсомолки Сухановой газете «Правда» 25 октября 1934 года:

«У меня есть сын четырех с половиной лет. Его воспитывает сестра моей матери, чтобы он не мешал мне в общественной работе и на производстве. Домашним хозяйством я не занимаюсь. <…> Когда я прихожу домой в 8 часов утра, мой муж уже на службе, и я сплю, пока не высплюсь. Часто и свободное время я провожу на шахте. <…> Я сама не могу сказать, почему хожу туда. Иногда я остаюсь дома, и мне нечем заняться… Раньше, когда я работала на фабрике, так не было, после работы я сразу шла домой».

Из проекта резолюции пленума ЦК ВКП(б) по докладу Л.М. Кагановича «О московском городском хозяйстве и о развитии городского хозяйства СССР» 15 июня 1931  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 21. Л. 1, 10, 13, 17]

Впрочем, есть и другие свидетельства. В книге бывшего генерала ОГПУ – НКВД А.М. Орлова «Тайная история сталинских преступлений» читаем:

«Комсомольцам, завербованным на строительство московского метро, приходилось работать по десять часов в день, нередко по пояс в ледяной воде, а их сверстники из верхов в то же самое время раскатывали по Москве в лимузинах, принадлежащим их папашам. Безжалостная эксплуатация комсомольцев на строительстве метро привела к тому, что сразу восемьсот человек, бросив работу, направились как-то к зданию ЦК комсомола и швырнули там на пол комсомольские билеты, выкрикивая ругательства в адрес правительства».

Что касается Кагановича, то закрытая прокладка метро представлялась ему весьма рациональной: она позволяла сохранять уличное движение. Но была и еще одна выгода: в случае войны метро можно было превратить в бомбоубежище. Один из внуков метростроевцев рассказывал:

«Каганович приказал на военном полигоне проложить фрагменты метротоннелей на различной глубине и бомбардировать их с воздуха, чтобы проверить качество защитных сооружений».

Что так и было, подтверждает историк О.Е. Антонова, изучившая «Документы о создании Генерального плана реконструкции Москвы 1935 г.». Она пишет:

«Его [Кагановича. – В. В.] воззрения были совершенно далеки от технического развития столицы и ориентированы на войну. Между Смоленской площадью и Киевским вокзалом трасса Арбатского радиуса должна была пересечь полноводную Москву-реку. Между тем строители 1-й очереди не располагали техникой, которая позволила бы им построить тоннель под рекой. Арбатский радиус проектировался и строился методом мелкого заложения, и пересечь водную преграду он мог единственным способом – с помощью метромоста. Но когда об этом доложили первому секретарю МГК ВКП(б) Лазарю Кагановичу, который курировал строительство 1-й очереди, он пришел в ярость. Каганович рассматривал столичный метрополитен прежде всего как гигантское бомбоубежище и не допускал даже мысли о том, что какие-то его части будут наземными».

Из стенограммы совещания при МК ВКП(б) по вопросу о строительстве метрополитена  19 апреля 1932  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 197. Л. 4, 22–23, 25]

Письмо американского инженера П. Вайнера Л.М. Кагановичу о планировке станций метрополитена 25 ноября 1934  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 206. Л. 73–74. Подлинник. Машинописный текст, подпись – автограф П. Вайнера]

Секретарь ЦК и МК ВКП(б), член Политбюро ЦК ВКП(б) Л.М. Каганович (второй слева в третьем ряду) со строителями Московского метрополитена. Второй слева в четвертом ряду – первый секретарь МГК ВКП(б) Н.С. Хрущев 1934  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 4. Временный номер 10]

Кагановичу страшно хотелось, чтобы первая очередь метро была во что бы то ни стало готова к 7 ноября 1934-го – 17-й годовщине революции. Бывший репортер газеты «Вечерняя Москва» А.В. Храбровицкий вспоминает:

«На общемосковском субботнике 24 марта 1934 года, где Каганович сам действовал лопатой, его спросили о впечатлениях; он ответил: „Мои впечатления будут 7 ноября“. Поэт А. Безыменский написал в связи с этим стихи: „То метро, что ты готовишь, силой сталинской горя, пустит Лазарь Каганович в день седьмого ноября“. Сроки были передвинуты после посещения в апреле шахт метро Молотовым в сопровождении Хрущева и Булганина, в отсутствие Кагановича. Стало известно (очевидно, были серьезные сигналы) о плохом качестве работ, вызванном спешкой, грозившем неприятностями в будущем. О сроках пуска перестали писать… Рядом с Кагановичем я всегда видел Хрущева, Каганович был активен и властен, а реплики Хрущева помню только такие: „Да, Лазарь Моисеевич“, „Слушаю, Лазарь Моисеевич“…»

Секретарь ЦК и МК ВКП(б), член Политбюро ЦК ВКП(б), нарком путей сообщения СССР Л.М. Каганович на открытии первой очереди Московского метрополитена Май 1935 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 4. Временный номер 13]

М.И. Калинин, Л.М. Каганович, Г.К. Орджоникидзе, И.В. Сталин, К.Е. Ворошилов, С.М. Киров Не позднее 1 декабря 1934 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 4. Временный номер 11]

Другой журналист, Лазарь Бронтман, работавший в «Правде», записал в дневнике 23 января 1935 года:

«Последние предпусковые дни метро. Сегодня вечером я поехал на станцию „Комсомольская площадь“, чтобы дать небольшой очерк об опытном поезде метро. Встретил Петриковского – директора метрополитена. Ходит взволнованный, на вопросы отвечал отрывисто. Тут же вертится начальник штаба особой охраны метро. Стал ждать. Часов около десяти приехал Л.М. Каганович, с ним вместе Н.А. Булганин, Хрущев – в робе и ватнике. Каганович быстро осмотрел станцию, коротко ее одобрил и предложил поехать по опытной трассе. Поезд стоял, дожидаясь. Сам Каганович встал в кабину машиниста. Доехали до Красносельской. Осмотрели. Одобрил, понравилась – „с большим вкусом“. Дальше поехал в вагоне. „Это что, дерматин на диванах? Немедленно заменить кожей, рваться будет. Лампочек слишком много: зажигать через одну“. Подъезжаем к Сокольникам. Каганович выглядывает в окно: „Вот она, красавица!“

В тоннеле на строительстве Московского метрополитена. В первом ряду слева направо: 2 – начальник и главный инженер Метростроя П.П. Ротерт, 3 – председатель Мосгорисполкома Н.А. Булганин, 4 – секретарь ЦК и МК ВКП(б) Л.М. Каганович Первая половина 1930-х  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 4. Временный номер 14]

Внимательно смотрел все. Разговорился с начальником службы связи:

– Фамилия?

Каганович твердо смотрит ему в глаза и страшно внимателен.

– Кувшинников.

– Где работали раньше? Кем?

– На Курской, помнач станции.

– За границей были?

– Нет.

– Обязательно надо побывать, и чем скорее, тем лучше. Это же страшно сложное хозяйство. Дело знаете?

– Знаю.

– Любите?

– Люблю.

– Крушений по вашей вине не будет?

– Нет.

– Хорошо. А за границу его все-таки послать надо.

Докладная записка Н.С. Хрущева Л.М. Кагановичу об организации управления строительством 2-й очереди метрополитена 1 октября 1934 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 206. Л. 48, 53. Подлинник. Машинописный текст, подпись – автограф Н.С. Хрущева]

Такой же разговор произошел с нач. движения Зотовым. А через неделю их всех сделали помощниками, а начальниками назначили побывавших за границей».

Строительство первой очереди шло очень трудно, сроки окончания неоднократно переносились. В конце концов открытие метрополитена было намечено на 1 мая 1935 года. 22 апреля метро решил осмотреть Сталин. Свидетелем этого знаменательного события стал Н. Церковницкий, начальник электромонтажных работ на первой очереди метро. Его отчет напечатала газета «Метростроевец» (1994. 18 февраля. № 8):

«В апреле 1935 года начальник Метростроя П.П. Ротерт болел, а его первый заместитель Е.Т. Абакумов находился в отпуске. Руководство Метростроем осуществлял заместитель начальника строительства И.Г. Данковцев. Ему и была поручена подготовка к рейсу правительственного поезда. Электроснабжение трассы и все энергетические вопросы были полностью возложены на меня. По требованиям представителей НКВД все входы в тоннели, включая и мелкие вентиляционные отверстия, были прочно „зашиты“. Движение рабочих поездов, мотовозов и дрезин было запрещено, так же как и вход на станции без специальных пропусков. На всех входах и выходах была установлена двойная охрана – из работников Метростроя и сотрудников спецорганов.

Правительственный поезд, состоявший из шести вагонов, начал движение со станции „Сокольники“. В первом вагоне находились Сталин, другие члены Политбюро и сопровождавшие их лица. От Метростроя там были И.Г. Данковцев и я. Но в качестве „хозяина“ выступал Каганович, шеф строительства метро. В остальных пяти вагонах в начале рейса пассажиров не было.

На каждой станции поезд встречали начальник строительства, секретарь парторганизации и председатель шахткома. Начальник коротко докладывал о вводе в действие сооруженных объектов, об объеме выполненных работ, о готовности станции к эксплуатации. Сталин спрашивал, кто архитектор станции, сколько было рабочих и сколько времени ушло на ее сооружение. На трех станциях глубокого заложения – „Красные ворота“, „Кировская“ и „Дзержинская“ – члены Политбюро в полном составе поднимались на эскалаторах в наземные вестибюли, осматривали их. При этом в каждом наклонном ходе работали все три эскалатора. Все проходило четко и отлаженно. Но перед станцией „Библиотека имени Ленина“ совершенно неожиданно автоматически зеленый разрешающий сигнал входного светофора переключился на красный. Машинист немедленно остановил поезд. А до станции оставалось не более пятидесяти метров. Мы уже видели из вагона платформу, на ней – начальника станции, наших строителей. Но для машиниста красный сигнал был непреодолимым препятствием. Пришлось срочно выйти из поезда, по железобетонному мостику – они на первой очереди метро сооружались во всех перегонных тоннелях – дойти до станции, чтобы ее начальник лично дал разрешение на въезд.

Из выступления Л.М. Кагановича на совещании эксплуатационных работников метрополитена об их работе и задачах 1 февраля 1935  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 206. Л. 159–161. Неправленный экземпляр]

Письмо архитектора Н.А. Ладовского Л.М. Кагановичу с протестом против изменения проекта вестибюля станции «Красные ворота» 9 декабря 1934  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 206. Л. 80. Подлинник. Машинописный текст, подпись – автограф Н.А. Ладовского]

Из брошюры Л.М. Кагановича «Построим первую очередь метро к 17-й годовщине Октября» 1934  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 200. Л. 61–62]

Непредвиденная остановка длилась всего 20–30 минут. После этого рейс снова проходил без малейшего сбоя. На конечной станции „Парк культуры и отдыха имени Горького“ собралось довольно много народа, так как все метростроевцы, отчитывавшиеся по ходу рейса, садились потом в вагоны. Когда пассажиры вышли из поезда, Сталин выступил перед ними. Он выразил большое удовлетворение работой метростроевцев. Еще было сказано, что это замечательное сооружение, построенное в крайне сжатые сроки и с хорошим качеством, бесспорно, лучшее метро в мире, что отличившиеся строители будут награждены. Поскольку ранее уже объявлялось о начале движения поездов 1 мая 1935 года, Сталин заметил, что это не обязательно. Метро – сложное транспортное средство, оно должно быть тщательно изучено и освоено метрополитеновцами. Он предложил открыть движение 15 мая. Все присутствовавшие горячо одобрили это предложение. <…>

Потом было торжественное собрание в Колонном зале Дома союзов и награждение особо отличившихся метростроевцев орденами и медалями. В заключение хочется ознакомить читателей с результатами проверки причин того самого неожиданного переключения светофора перед станцией „Библиотека имени Ленина“. Специальная комиссия установила, что самопроизвольное переключение сигнала произошло из-за большой влажности (свыше 95 %), установившейся в тоннелях первой очереди вследствие полного отсутствия вентиляции, потому что, как уже говорилось, перед правительственным рейсом все „лишние“ отверстия были тщательно закрыты».

Роль Кагановича в строительстве первой очереди метро трудно приуменьшить. Уже упомянутый здесь бывший репортер «Вечерней Москвы» А.В. Храбровицкий свидетельствует: «Он вникал во все детали проектирования и строительства, спускался в шахты и котлованы, пробирался, согнувшись, по мокрым штольням, беседовал с рабочими. Помню техническое совещание, которое он проводил под землей в шахте на площади Дзержинского, где были сложности проходки. Было известно, что Каганович инкогнито ездил в Берлин для изучения берлинского метро. Вернувшись, он говорил, что в Берлине входы в метро – дыра в земле, а у нас должны быть красивые павильоны».

Из выступления Л.М. Кагановича на пленуме МГК ВКП(б) о последнем этапе строительства метрополитена  28 декабря 1934  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 206. Л. 81, 109, 134]

На осмотре строительства Московского метрополитена. Слева направо в первом ряду: 2 – второй секретарь МК ВКП(б) Н.С. Хрущев, 3 – председатель Мосгорисполкома Н.А. Булганин, 4 – секретарь МК и ЦК ВКП(б) Л.М. Каганович Не позднее1935  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 4. Временный номер 12]

Открытие Московского метро состоялось 15 мая 1935 года. Первая линия шла от станции «Сокольники» до станции «Парк культуры», с ответвлением на «Смоленскую». Сталин был очень доволен.

ПИСЬМО И.В. СТАЛИНА СЕКРЕТАРЮ МК ВКП(б) К.Ф. СТАРОСТИНУ

4 февраля 1935 г.

До ЦК партии дошли слухи, что коллектив Метро имеет желание присвоить метро имя т. Сталина. Ввиду решительного несогласия т. Сталина с таким предложением и ввиду того, что т. Сталин столь же решительно настаивает на том, чтобы метро было присвоено имя т. Л. Кагановича, который прямо и непосредственно ведет успешную организационную и мобилизационную работу по строительству метро, ЦК ВКП(б) просит коллектив Метро не принимать во внимание протестов т. Л. Кагановича и вынести решение о присвоении метро имени т. Л. Кагановича.

Секретарь ЦК И. Сталин

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о присвоении имени Л.М. Кагановича Московскому метрополитену. Приложение: проект постановления ЦИК СССР 11 мая 1935  [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1062. Л. 114–115. Подлинники. Рукописный текст, результаты голосования членов Политбюро – автографы В.М. Молотова, М.И. Калинина, А.А. Андреева, А.А. Жданова, А.И. Микояна, К.Е. Ворошилова, подпись И.В. Сталина – автограф А.Н. Поскребышева]

15 октября 1941 года Каганович получил приказ закрыть Московский метрополитен и в течение трех часов подготовить предложения по его уничтожению как стратегически важного объекта. Метро предполагалось уничтожить, а оставшиеся вагоны и оборудование вывезти. Утром 16 октября 1941 года метро впервые не было открыто. Это был единственный день в истории московского метро, когда оно не работало. К вечеру приказ о разрушении был отменен.

После смерти Сталина, в 1955 году, метрополитен переименовали. Указом Президиума Верховного Совета СССР ему было присвоено имя В.И. Ленина.

В 1933 году Каганович возглавил созданный Сельскохозяйственный отдел ЦК ВКП(б). Как секретарь ЦК и заведующий сельхозотделом ЦК он непосредственно руководил борьбой против саботажа государственных обязательств. Был эмиссаром Сталина в основных зерновых районах страны (Украина, Сибирь, Северный Кавказ). Везде добивался увеличения темпов коллективизации, действовал жестко и безжалостно, высылал сотни тысяч «кулаков» и «подкулачников», подчас целыми деревнями. Каганович – один из главных организаторов чрезвычайных хлебозаготовок и связанного с ними террора.

О своей деятельности на этом поприще автор «Памятных записок» не рассказывает. До сей поры шаг за шагом описывал свою жизнь, полную борьбы и великих свершений, дошел до реконструкции Москвы, воспел строительство Московского метро… и вот он уже в кресле наркома путей сообщения. О промежутке, вместившем в себя работу в комиссии по хлебозаготовкам, участие в коллективизации и раскулачивании, – ни слова. Будто провал в биографии. Что ж, постараемся его восполнить.

31 августа 1934 года Политбюро ЦК приняло постановление о хлебозаготовках. Была утверждена телеграмма в адрес руководителей областей, краев и республик, в которой выдвигалось требование усилить хлебозаготовки, отправить на места две трети членов бюро обкомов, крайкомов и членов президиумов областных и краевых исполкомов на весь сентябрь. Несдатчиков хлеба постановление требовало штрафовать и привлекать к судебной ответственности. Во изменение прежней практики было решено немедленно закупать хлеб кооперацией для государства у колхозов, колхозников и единоличников, выполнивших годовые планы хлебопоставок. Намечалось усилить взыскание всякого рода платежей и недоимок. Политбюро командировало Молотова в Западную Сибирь, Кагановича на Украину. Отправились «на места» и другие руководители.

Письмо Л.М. Кагановича Г.К. Орджоникидзе по вопросам развития металлургии, о работе транспорта, Комиссии обороны, о событиях на КВЖД, ходе хлебозаготовок, о чистке ВКП(б)  Не ранее 20 сентября 1932  [РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 29. Д. 430. Л. 1–12. Подлинник. Автограф Л.М. Кагановича]

Принудительное объединение крестьян в колхозы, насильственное изъятие хлеба, аресты кулаков привели к массовым восстаниям. Весь Советский Союз был объят мятежами. В 1929 году в стране вспыхнули 1300 мятежей (четыре мятежа каждый день). Крестьяне резали скот и сеяли меньше. Антиколхозные волнения достигали большого размаха в основных крестьянских районах – на Украине, Северном Кавказе, в Воронежской области и Западной Сибири.

На Украине и Северном Кавказе Сталин создал две партийные чрезвычайные комиссии по хлебозаготовкам. На Украине комиссию возглавил Молотов, на Северном Кавказе – Каганович.

Каганович принимал участие и в работе Украинской комиссии. Под его непосредственным руководством проводились аресты и расстрелы кулаков, шла поголовная депортация жителей некоторых сел. Занимался он также созданием политотделов МТС и совхозах. Политотделы были чрезвычайными органами партии. В их задачу входила борьба с саботажем, очищение колхозов и совхозов от кулаков. Все это сопровождалось суровыми репрессиями.

Не менее жестоко Каганович расправлялся с непокорными крестьянами и в подведомственной ему Московской области. Бывший сотрудник МК ВКП(б) И.П. Алексахин вспоминал, как осенью 1933 года Каганович приехал в Ефремовский район разбираться, почему план по хлебозаготовкам не выполняется. Отобрав для начала партбилеты у председателя райисполкома и секретаря райкома Уткина, он пригрозил им исключением из партии и тюрьмой. Пытаясь оправдаться, Уткин начал было говорить, что план нереален. Каганович оборвал его площадной бранью и разразился новыми угрозами, прибавив к обвинению в «саботаже» «правый оппортунизм». Вскоре в район прибыли уполномоченные. Они прочесывали деревни до глубокой осени, но, несмотря на их усилия, план заготовок был выполнен только на 68 процентов. Не став дожидаться расправы, почти половина жителей заколотили свои избы и выехали за пределы района.

Письмо И.В. Сталина Л.М. Кагановичу по вопросам военного бюджета, подготовки к войне и др. 1932 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 167–175. Подлинник. Автограф И.В. Сталина]

Но начал Каганович с Кубани. Именно там была опробована система уничтожения населения путем изъятия продуктов питания и зерна у самих колхозов, включая посевной материал. В «Советской исторической энциклопедии» об этом сказано: «Когда в неурожайном 1932 году на Северном Кавказе, Нижней Волге и большей части Украины колхозы не смогли выполнить заданий по сдаче хлеба, на Кубань была командирована комиссия во главе с Кагановичем, которая провела массовые репрессии партийных, советских и колхозных работников, рядовых колхозников (принудительное изъятие хлеба, роспуск партийных организаций, массовые исключения из партии, выселение населения ряда станиц в северные районы)».

Каганович прибыл на Кубань, входившую тогда в Северо-Кавказский край, в ноябре 1932 года, О том, как на Кубани проходили хлебозаготовки, рассказано в книге С.В. Наумова «Черные доски». Из нее узнаём, что именно Каганович изобрел «набор» карательных мер из пяти пунктов по отношению к казачьим станицам, уличенным в «злостном саботаже» хлебозаготовок. Их заносили на «черную доску», что означало следующее:

1. Немедленное прекращение подвоза товаров, полное свертывание кооперативной и государственной торговли с вывозом из магазинов всех наличных товаров.

2. Полное запрещение торговли как для колхозников, так и для единоличников.

3. Прекращение всякого рода кредитования и досрочное взыскание кредитов и других финансовых обязательств.

4. Проведение чистки колхозных, кооперативных и государственных аппаратов от «чуждых и враждебных элементов».

5. Изъятие органами ОГПУ организаторов «саботажа хлебозаготовок».

За два с половиной месяца (до середины января 1933 года) на «черную доску» было занесено 15 станиц (13 кубанских и 2 донские): Боковская, Ладожская, Медведовская, Мешковская, Незамаевская, Новодеревянковская, Новорождественская, Платнировская, Полтавская, Стародеревянковская, Старокорсунская, Старощербиновская, Темиргоевская, Уманская, Урупская.

Тогда же Каганович напомнил кубанцам о печальной судьбе подвергнутого большевистскому террору и геноциду терского казачества: «Надо, чтобы все кубанские казаки знали, как в 1921 году терских казаков переселяли, которые сопротивлялись Советской власти. Так и сейчас… А, вам не нравится здесь работать, мы переселим вас. Могут сказать, как же это переселите – это беззаконность. Нет, это законность».

Письмо К.Е. Ворошилова Л.М. Кагановичу по вопросу о том, является ли Луганск областным центром Донбасса 1932  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 254. Л. 53–53 об. Подлинник. Автограф К.Е. Ворошилова]

Особое внимание уделялось подготовке частей ОГПУ «к ликвидации предполагаемого восстания при выселении станицы Полтавской». Сохранился приказ о расправе над жителями данной станицы. Вот этот документ:

ПРИКАЗ Коменданта станицы Полтавской Славянского района. 17 декабря 1932 г. № 1. Станица Полтавская. Президиум Северо-Кавказского Краевого Исполнительного Комитета Советов, 17-го декабря 1932 г. ПОСТАНОВИЛ:

Вследствие того, что станица Полтавская, занесенная на черную доску, несмотря на все принятые меры, продолжает злостно саботировать все хозяйственные мероприятия Советской власти и явно идет на поводу у кулака, ВЫСЕЛИТЬ ВСЕХ ЖИТЕЛЕЙ станицы ПОЛТАВСКОЙ (единоличников и колхозников) из пределов края, за исключением граждан, доказавших на деле свою преданность Советской Власти в гражданской войне и в борьбе с кулачеством, и переселенческих коммун.

За явное потакание кулацкому саботажу в севе и хлебозаготовках РАСПУСТИТЬ совет станицы Полтавской.

Для проведения выселения, установления твердого революционного порядка в станице, обеспечивающего нормальный ход выселения, сохранения имущества, оставляемых построек, насаждений и средств производства, – ОРГАНИЗОВАТЬ КОМЕНДАТУРУ, руководящуюся в своих действиях особым положением.

Комендантом станицы Полтавской назначен я.

Во исполнение настоящего постановления Президиума Крайисполкома и на основании предоставленных мне особых прав и полномочий:

§ 1.

ВОСПРЕЩАЕТСЯ:

а) Ношение и хранение населением станицы всякого рода оружия, как огнестрельного, так и холодного, боеприпасов и предметов военного снаряжения – без специального на то разрешения Комендатуры. Все имеющиеся на руках и хранящиеся во всех без исключения местах (в том числе спрятанное, зарытое и т. д.) оружие, боеприпасы и предметы военного снаряжения сдать в 24-часовой срок с момента объявления приказа в Управление Комендатуры;

б) Всякий выезд из станицы не только коренным жителям станицы Полтавской, но и всем гражданам, находящимся на ее территории, к моменту издания приказа, без особого на то разрешения Комендатуры;

в) Всякое движение на территории станицы с момента наступления темноты, до рассвета – без особых на то пропусков, выдаваемых Комендатурой;

г) Всевозможные зрелища и собрания, как на улицах, так и в домах – без особого на то разрешения Комендатуры;

д) Всякая торговля как на базарах, улицах и площадях, так и в отдельных хозяйствах, шинкарство и проч.;

е) Какая бы то ни была поломка, разбор и уничтожение всякого рода строений, жилых и надворных, средств производства, насаждений и т. п.

§ 2.

Предупреждаю население станицы, что к нарушителям настоящего приказа, особенно к лицам, замеченным в антисоветской агитации, распространении провокационных слухов, сеянии паники, поломках и уничтожении имущества и средств производства – будут применены строжайшие меры взыскания, как административного, так и судебного порядка, вплоть до применения высшей меры социальной защиты – РАССТРЕЛ.

§ 3.

ПРЕДУПРЕЖДАЮ семьи, главы которых скрылись, что они будут ВЫСЕЛЕНЫ ЗА ПРЕДЕЛЫ КРАЯ, ВНЕ ЗАВИСИМОСТИ ОТ ЯВКИ ИЛИ ПОИМКИ ГЛАВЫ СЕМЬИ.

Главам семейств, скрывшимся из станицы до издания настоящего приказа, предлагается явиться в станицу в трехдневный срок, в противном случае они будут рассматриваться как враги Советской Власти, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

§ 4.

Всех честных, преданных Советской Власти рабочих, колхозников и трудящихся единоличников, красных партизан, переменников терчастей и красноармейские семьи призываю оказывать широкую помощь Комендатуре в деле выполнения возложенных на нее задач.

Комендант станицы Полтавской КАБАЕВ

Из станиц Полтавской, Медведовской, Урупской, Незамаевской и других были депортированы практически все жители – несколько десятков тысяч человек.

О том, как осуществлялось выселение, видно из воспоминаний старой кубанской казачки:

«В нашу хату вломились какие-то чудные косоглазые люди, страшные как звери, и без слов погнали нас. Я сказала: „Не можем идти, одежды нет, а дети совсем голые и больные, да куда вы нас гоните и зачем?“ „Не прохлаждайся, там узнаешь, старая ведьма. Выходь“.

Письмо И.В. Сталина Л.М. Кагановичу и В.М. Молотову о плане хлебозаготовок и голоде 18 июня 1932  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 65–68. Подлинник. Машинописный текст, подпись – автограф И.В. Сталина]

Он плохо говорил по-русски, я его едва поняла. … Мимо нас гнали большую партию казаков, и у многих лица были разбиты в кровь… Мы, старухи, выли, бабы ревели, ребятишки пищали, кричали и визжали, а больные стонали. Это был кромешный ад».

Очевидец-железнодорожник, видевший в начале 1930-х годов эшелоны депортированных с Кубани, свидетельствует:

«Много раз из проходящих вагонов нам выбрасывали свертки. Мы знали, что в них. В них были детские трупы. Мы разворачивали их, доставали записки, очень схожие по содержанию: „Ради Бога, предайте земле раба Божьего…“ И имя. И мы хоронили вдоль железнодорожного полотна этих самых „кулаков“ – „рабов Божьих“ Мишек, Дашек, Иванов – грудных и годовалых, русых и чернявых… А на их родине и на их крови вставали колхозы. В дома раскулаченных въезжали новые хозяева…»

Автор книги «Черные доски» приводит еще целый ряд ужасающих документов. Процитируем два.

Из постановления Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) от 16 декабря 1932 года.

Ст. Незамаевскую, продолжающую злостно саботировать хлебосдачу и сорвавшую сев, снять с обслуживания МТС и преду-предить колхозников и единоличников этой станицы, что при отсутствии в ближайшие дни перелома в выполнении обязательств перед государством, дополнительно к уже высланным из пределов края организаторам кулацкого саботажа из этих станиц будут высланы те граждане, которые будут продолжать злостно не выполнять свои обязательства перед государством, и что колхозы, не выполнившие своих обязательств, будут распущены как лжеколхозы.

Из постановления Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) от 12 января 1933 года.

Ввиду того, что станица Уманская Павловского района по-прежнему идет на поводу у кулака, саботируя хлебозаготовки, по примеру станиц Полтавской, Медведовской и Урупской, выселить в северные районы СССР из ст. Уманской 1200 хозяйств единоличников и колхозников, наиболее злостно саботирующих хлебозаготовки. Предупредить остальные хозяйства этой станицы, что в случае продолжения кулацкого саботажа, будет поставлен вопрос о проведении этого мероприятия в отношении остальных граждан этой станицы, идущих на поводу у кулака. Станичный совет Уманской распустить.

Письмо К.Е. Ворошилова Л.М. Кагановичу с просьбой отпустить Ворошилова проинспектировать Балтийский флот и Приволжский военный округ 1933 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 254. Л. 79. Подлинник. Автограф К.Е. Ворошилова]

И в довершение – воспоминание еще одного очевидца:

«Там престрашный голод, люди людей едят, много и много мрут, а остальные идут, отрезают из них мясо и едят. … А мрут так, что где идет, там упал и умер; ховать некому, и валяется до тех пор, пока там же сгниет, и только кости валяются, как было с лошадьми, а теперь с народом. Кошек и собак поели, а лошадей давно нет, а курей и не услышишь». И «голод все увеличивался. Умирали пачками. <…> Опухших с голода в больницы не принимали. Было запрещено писать в газетах, что люди умирают от голода. Хоронить не успевали. Дежурные подводы объезжали станицу и собирали трупы».

Телеграмма Л.М. Кагановича и В.Я. Чубаря о просьбах Курского обкома и Северокавказского крайкома ВКП(б) снизить планы по поставкам и оказать помощь 27 августа 1936  [РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 93. Л. 104. Подлинник. Машинописный и рукописный текст, подписи – автографы Л.М. Кагановича и В.Я. Чубаря]

В.Н. Щека, назначенный в феврале 1932 года директором Березанского зерносовхоза, вспоминал:

«Получаем телеграмму за подписью Кагановича: „На окончание сдачи зерна даю три дня“… Сдали мы еще 10 процентов зерна. Вскоре в райком партии приходит телеграмма Кагановича: „За саботаж хлебозаготовок директора Березанского зерносовхоза Аникина, его заместителей Щеку и Бухтиярова из партии исключить, отдать под суд“. В тот же день приехал из райцентра прокурор. Нас арестовали…»

Уже на следующий день состоялся суд, приговоривший Щеку к 10 годам лишения свободы.

Виновными в «злостном саботаже» объявлялись целые станицы. Всего на «черную доску» на Северном Кавказе было занесено 15 станиц. Три из них (Полтавская, Медведковская и Темиргоевская) были выселены на Север поголовно (45 тысяч человек), остальные – «частично».

За месяц пребывания Кагановича на Кубани за саботаж было арестовано почти 17 тысяч человек. В станицах, попавших на «черные доски», от голода скончались десятки тысяч людей.

Кроме того, Каганович инициировал высылку населения из «строптивых» станиц в северные регионы и на Урал. Из Полтавской, Медвёдовской и Урупской станиц отправили в ссылку более 46 тысяч жителей. «Отстающие районы» – Усть-Лабинский, Брюховецкий, Славянский – лишились на время хлебозаготовок завоза промышленных товаров. В Краснодарском, Ейском и Курганинском районах все магазины были в целях «профилактики» очищены от товаров, а ввозить их временно запретили.

20 декабря 1932 года Каганович с Кубани переехал на Украину, где, невзирая на массовый голод, в том же духе требовал выполнения хлебозаготовок. В январе 1933-го на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) Каганович с возмущением говорил, что в 40 процентах дел, проходящих по указу о «десяти колосках», суды на местах назначают наказание нарушителям ниже нижнего предела.

Как «чрезвычайный уполномоченный ЦК и Совнаркома СССР по коллективизации и хлебозаготовкам» Каганович постоянно переезжал из одного района страны в другой, сея своим появлением страх и ужас. Как и все «чрезвычайно уполномоченные», он имел в кармане мандат за подписями Сталина и Молотова, удостоверяющий, что к данному уполномоченному переходит на местах – в краях, областях и республиках – вся верховная власть, и он пользуется экстраординарным правом принимать любые решения и проводить любые мероприятия от имени ЦК и советского правительства. При этом его решения не подлежат обжалованию в Москву. «В качестве такого уполномоченного и опираясь на специальные чекистские отряды, – отмечает Авторханов, – Каганович под лозунгом „до конца разгромить кулацкий саботаж“ начал массовые выселения детей, женщин и стариков из Воронежа, Украины и Северного Кавказа в Сибирь, а из Сибири – в северную тундру. Ту же практику массового выселения он проводил и в самой Московской области, где он с апреля 1930 года был первым секретарем обкома».

Телеграмма Л.М. Кагановича И.В. Сталину о выдвижении Н.Н. Колотилова председателем ЦК профсоюза работников просвещения 13 сентября 1933  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 101. Л. 22–23. Подлинник и копия. Машинописный текст, автограф Л.М. Кагановича]

Черновик телеграммы Л.М. Кагановича и членов Политбюро ЦК ВКП(б) по поводу предложения французских военных М.Н. Тухачевскому об обмене опытом между французскими и советскими военными 19 сентября 1933  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 101. Л. 26]

Занимаясь хлебозаготовками, Каганович действовал в тандеме с НКВД. Главу этого ведомства Генриха Ягоду включили в комиссию ЦК, командированную на Северный Кавказ «в целях усиления хлебозаготовок». Именно вместе с Ягодой Каганович проводил чистку кубанского руководства, массовые аресты и выселения.

1 октября 1934 года Сталин написал Кагановичу:

«Не мешало бы поехать вам в Новосибирск на неделю, взяв с собой Ягоду или Агранова. Если Западная Сибирь подведет в хлебозаготовках – это будет провал».

Каганович немедленно ответил:

«Считаем совершенно правильным ваше предложение о поездке в Сибирь. 4 или 5 я и Ягода выедем в Сибирь».

2 октября Политбюро приняло решение командировать Кагановича и Ягоду в Западную Сибирь «для усиления хлебозаготовок».

Хлебозаготовительная кампании 1934 года в Западно-Сибирском крае подробно и обстоятельно исследована сибирским историком В.А. Ильиных. Он пишет:

«В середине месяца в Западную Сибирь прибыл еще один высокопоставленный эмиссар – секретарь ЦК ВКП(б) Л.М. Каганович с поручением на месте проконтролировать ситуацию и добиться форсирования хлебосдачи. 15 октября он участвовал в заседании бюро крайкома, на котором утвердили текст директивного письма всем райкомам, райисполкомам, политотделам и директорам совхозов и МТС. В нем содержалось требование обеспечить выполнение годового плана государственных заготовок к 1 ноября. Четвертая и пятая пятидневка октября объявлялись „решающими“. Местные органы власти обязывались: увеличить количество лошадей, тракторов и автомобилей, занятых в вывозке хлеба, и обеспечить их бесперебойную работу; установить повседневный контроль за выполнением ежедневных заданий по хлебосдаче в каждом колхозе; „прикрепить всех работников, посланных в деревню, к определенным колхозам и крупным бригадам, а в совхозах – к отделениям, не допуская гастролерских разъездов из колхоза в колхоз“; райкомам дополнительно выделить из райпартактива лучших работников и направить их в отстающие колхозы сроком на 10 дней; председателям райисполкомов „лично“ и по каждому сельсовету проверить выполнение единоличниками обязательств по зернопоставкам и „немедленно применять статью 61-ю и досрочное взыскание хлеба к нарушителям закона“. В заключение крайком и крайисполком обещали следить за работой каждого райисполкома, райкома и политотдела и наказывать каждого, кто сорвет выполнение задания. <…>

Письмо М.Н. Тухачевского Л.М. Кагановичу о предложениях французских военных 20 сентября 1933  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 101. Л. 27. Подлинник. Машинописный текст на бланке Реввоенсовета СССР, подпись М.Н. Тухачевского – автограф]

17 октября в Омске началось двухдневное совещание секретарей райкомов и начальников политотделов МТС и совхозов ряда прилегающих к городу районов („куста“) по вопросам хлебозаготовок. В нем приняли участие Эйхе [первый секретарь Западно-Сибирского крайкома ВКП(б). – В. В.] и Каганович, посетивший до этого Алейский, Шипуновский, Бийский, Прокопьевский, Сталинский и Омский районы. В повестке значились краткие сообщения с мест, но на деле совещание превратилось в допрос и разнос местных руководителей. Так, после выступления начальника политотдела Изылбашской МТС, объяснившего неудовлетворительный ход сдачи недостатком транспортных средств для вывоза зерна, Каганович заявил ему: „Вы – кооператор, несчастный кооператор сельского хозяйства старого типа, а не начальник политотдела. Вы – поверенный в делах худшей части колхоза, а не начальник политотдела“.

22 октября бюро крайкома утвердило совместное с крайисполкомом постановление „О ходе хлебозаготовок по Немецкому району“. В нем отмечалось, что, несмотря на предупреждения краевых властей, райком и райисполком, а также политотделы Гольбштадтской и Орловской МТС „систематически срывают выполнение планов хлебозаготовок и своим бездействием, гнилым либерализмом потворствуют кулацким элементам“. В связи с этим приказывалось снять с работы, исключить из партии и отдать под суд председателя райисполкома Динкеля, снять с работы и исключить из партии секретаря райкома Вильгаука и районного прокурора Фриша. Решение вопроса о пребывании в партии и на работе начальников политотделов районных МТС зависело от результатов выполнения пятидневного задания. В район „для проведения соответствующих мер на месте“ командировался начальник крайуправления НКВД Алексеев. Усилия руководства края увенчались успехом. В течение месяца удалось собрать рекордный объем хлеба – 72 млн пудов, а месячный план перевыполнить почти на 4 %. Более того, к 1 ноября достигли и годового задания: бюро крайкома на состоявшемся в этот день заседании констатировало, что оно выполнено на 101 %. 2 ноября в „Советской Сибири“ опубликовали адресованный Сталину, Молотову, Кагановичу и Жданову рапорт об этом».

К форсированию хлебозаготовок, рассказывает Ильиных, привлекались органы юстиции и НКВД. Краевые суд и прокуратура направили своим местным органам директиву об усилении внимания к уборке и хлебозаготовкам. Надлежало разработать план работы и для его исполнения «немедленно» выехать в районы, применяя в случае необходимости меры уголовного преследования против «саботажников». 19 сентября президиум крайсуда заслушал доклад о работе судебных органов в связи с заготовками. В принятом постановлении работа большинства из них признавалась неудовлетворительной: «Ряд нарсудов до сих пор не провели ни одного процесса, большинство судов включается в работу крайне медленно». В связи с этим, продолжает Ильиных, строгие выговоры получили народные судьи Здвинского, Калачинского, Каменского, Павлоградского и Ребрихинского районов, в которых не состоялось ни одного процесса «над виновниками срыва хлебопоставок». Судей предупредили, что если они не организуют такие процессы в течение 5 дней, то будут привлечены «к строжайшей ответственности вплоть до предания суду». За день до заседания президиума крайсуда – 18 сентября – бюро крайкома приняло постановление «О борьбе с контрреволюцией». В нем предлагалось: начальнику Управления НКВД по краю Н.Н. Алексееву «в ближайшее время исключительно сосредоточиться на руководстве борьбой с контрреволюцией и саботажем хлебозаготовок»; ему и крайпрокурору И. И. Баркову организовать ряд процессов «с вынесением высшей меры наказания за саботаж хлебозаготовок и вредительство в хозаппарате».

Подрыв сельского хозяйства коллективизацией и продолжение, несмотря на это, изъятий из деревни едва ли не всей произведенной продукции отозвались в 1932–1933 годах массовым голодом.

Телеграмма Л.М. Кагановича и В.Я. Чубаря И.В. Сталину в Сочи о снижении плана поставок хлеба по Казахской ССР, Кировскому и Горьковскому краям 22 августа 1936  [РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 93. Л. 51–53. Подлинник. Машинописный текст, резолюция – автограф И.В. Сталина]

К тому, что после назовут голодомором, непосредственно причастен Каганович, который тогда возглавлял аппарат ЦК, был заместителем Сталина по партии и, как показывает их переписка, повседневно руководил хлебозаготовительными кампаниями.

Каганович, 12 июня 1932 г.:

Посылаю Вам письма Чубаря и Петровского. Письмо Чубаря носит более деловой и самокритический характер, в нем нет такой гнили, какая есть в письме Петровского. Петровский с первых же строк начинает сваливать вину на ЦК ВКП(б), заявляя, что он «понимал необходимость выполнения директив ЦК ВКП(б) о хлебозаготовках», как будто они не могли поставить в ЦК ВКП(б) своевременно и честно все их вопросы. Он (Петровский) полемизирует с теми, кто говорит правду, что они были оторваны от села и не знали положения дел, но тогда он должен признать, что они скрывали от ЦК ВКП(б) правду и только тогда начали говорить, когда ЦК из Москвы указал им на вопиющие безобразия. Практически его письмо сводится к тому, чтобы, во-первых, подготовить почву отказа от хлебозаготовок в этом году, что совершенно недопустимо, во-вторых, и он, и Чубарь ставят вопрос о помощи хлебом на продовольственные нужды. В этом отношении частично придется им оказать помощь, вопрос только в размерах. Прошу Вас написать Ваши соображения на этот счет? Косиор ничего не пишет.

Сталин, 15 июня 1932 г.:

Письма Чубаря и Петровского не понравились. Первый разводит «самокритику» – чтобы получить из Москвы новые миллионы пудов хлеба, второй играет святошу, отдавшего себя в жертву «директиве ЦК ВКП» – чтобы добиться сокращения плана хлебозаготовок. Ни то, ни другое не приемлемо. Чубарь ошибается, если он думает, что самокритика нужна не для мобилизации сил и средств Украины, а для получения «помощи» извне. По-моему, Украине дано больше, чем следует. Дать еще хлеб незачем и неоткуда. Самое плохое в этом деле – молчание Косиора. Чем объяснить это молчание. Знает ли он о письмах Чубаря – Петровского?

Каганович, 1 июля 1932 г.:

Наконец сегодня после четырехкратной переработки вы-шли проекты об уборочной и хлебозаготовительной кампаниях. Только что просмотрели и посылаем Вам на самолете, чтобы не терять времени. Документ об уборочной надо будет опубликовать, а о хлебозаготовках разослать обкомам, крайкомам и райкомам. Мы просим Вас дать свои поправки и подписать их. В постановлении о хлебозаготовках мы целиком не только учли, но и включили целые абзацы из Вашего письма. Я не знаю, имели ли Вы в виду доведение этого письма до секретарей, но мы это сделали, и оно имело огромное значение для поворота умов. Вначале на совещании вскрылось нежелание признавать ошибки и по существу вскрыть свои недостатки. Деловых предложений было порядочно, но критика явно недостаточная. Пришлось им в этом помочь, особенно нажать на украинцев и указать, что ЦК требует от них бросить повторять в причесанной форме разговоры не лучшей части деревни, что хлеба не дадим, что они должны решительно покончить с капитулянтскими настроениями в отношении хлебозаготовок и не допустить дальнейшего раскиселивания и оболотчения украинской организации.

Сталин, 2 июля 1932 г.:

Обратите серьезнейшее внимание на Украину. Чубарь своей разложенностью и оппортунистическим нутром и Косиор своей гнилой дипломатией (в отношении ЦК ВКП) и преступно-легкомысленным отношением к делу – загубят вконец Украину. Руководить нынешней Украиной не по плечу этим товарищам. Если поедете на Украинскую конференцию (я на этом настаиваю), – примите там все меры к тому, чтобы переломить настроение работников, изолировать плаксивых и гнилых дип-ломатов (не взирая на лица!) и обеспечить подлинно-большевистские решения конференции. У меня создалось впечатление (пожалуй, даже убеждение), что придется снять с Украины обоих – и Чубаря, и Косиора.

По данным, приведенным в многотомном труде «Трагедия советской деревни», жертвами массового голода, охватившего в 1932–1933 годах обширные территории СССР, стали 7 миллионов человек.

Военный историк Г.А. Куманев, автор апологетической книги «Говорят сталинские наркомы», в интервью с Кагановичем касается темы голодомора.

«Г.А. Куманев: Лазарь Моисеевич, Вы, конечно, помните два очень тяжелых года на заре Советской власти: 1932-й и 1933-й. Продовольственный кризис в стране…

Л.М. Каганович: Да, да…

Г.А. Куманев: И вот сейчас считают, что до 5 млн крестьян, причем только на Украине, погибло тогда от голода. Как Вы к этой цифре относитесь?

Л.М. Каганович: Это вранье, вранье.

Г.А. Куманев: Один английский историк, фамилия его Конквест, написал об этом времени книгу. Он вывел цифры – 3–5 млн.

Л.М. Каганович: Все выдумывают. Голод был от недорода, плохо было с севом…»

В течение первой половины 1930-х годов Каганович брал одну карьерную высоту за другой, обрастая новыми и новыми должностями. Казалось, он поставил цель – заполнить собой все властное пространство, не покушаясь только на главный государственный пост. Это было движение, скорее не вверх, а вширь. Скорость и неуклонность этого движения превышали всякие аппаратные нормы.

17 августа 1931 года Политбюро вводит Кагановича на время отпуска Сталина в состав Валютной комиссии.

5 июня 1932 года Кагановича утверждают заместителем Сталина в Комиссии обороны.

15 декабря 1932 года Решением Политбюро создается отдел сельского хозяйства ЦК – ключевой в условиях массового голода, и Кагановича назначают заведующим.

18 августа 1933 года образована комиссия по железнодорожному транспорту под председательством Молотова. Каганович назначается членом этой комиссии, через день, 20 августа, становится заместителем председателя, а 15 февраля 1934 года – председателем.

Влияние Кагановича стало поистине всепроникающим и уже не зависело от занимаемых им должностей. Например, он вмешивался в вопросы внешней политики. Бывший сотрудник Наркомата иностранных дел СССР Е.А. Гнедин вспоминал:

«В аппарате НКИДа было известно, что существует комиссия Политбюро по внешней политике с меняющимся составом. В первой половине 30-х годов мне случилось присутствовать на ночном заседании этой комиссии. Давались директивы относительно какой-то важной внешнеполитической передовой, которую мне предстояло писать для „Известий“. Был приглашен и главный редактор „Правды“ Мехлис. Сначала обсуждались другие вопросы. Решения принимали Молотов и Каганович; последний председательствовал. Докладывали заместители наркомов Крестинский и Стомоняков; меня поразило, что эти два серьезных деятеля, знатоки обсуждавшихся вопросов, находились в положении просителей. Их просьбы (уже не доводы) безапелляционно удовлетворялись либо отклонялись. Но надо заметить, что Каганович не без иронии реагировал и на замечания Молотова».

Каганович уверенно вторгался и в сферу НКВД. Весной 1934 года бдительные сотрудники Лубянки раскрыли заговор гомосексуалистов в Наркомате иностранных дел. Чекистов встревожила не столько сексуальная ориентация заговорщиков (хотя борьбу за чистоту нравов в СССР никто не отменял), сколько исходящая от них угроза государственной безопасности: люди нетрадиционной ориентации – находка для шпиона.

Яков Агранов, замнаркома внутренних дел, доложил Сталину:

«ОГПУ при ликвидации очагов гомосексуалистов в Москве выявлен, как гомосексуалист, зав. протокольной частью НКИД Флоринский Д.Т.

Вызванный нами Флоринский подтвердил свою принадлежность к гомосексуалистам и назвал свои гомосексуальные связи, которые имел до последнего времени с молодыми людьми, из них большинство вовлечено в гомосексуальные отношения впервые Флоринским.

Вместе с этим Флоринский подал заявление на имя Коллегии ОГПУ, в котором он сообщил, что в 1918 году являлся платным немецким шпионом, будучи завербованным секретарем германского посольства в Стокгольме…

Мы считаем необходимым снять Флоринского с работы в НКИД и привлечь его к ответственности».

Сталин согласился с Аграновым:

«1. Предлагаю принять предложение ОГПУ (НКВнудела).

2. Поручить тов. Кагановичу проверить весь состав служащих аппарата НКИД и доложить о результатах в ЦК».

Каганович выполнил поручение рьяно и безжалостно. Организованная им проверка вылилась в массовые репрессии против сотрудников НКИД.

Вскоре произошли события, которые сильно встревожили Сталина. Случилось то, чего он больше всего боялся: военный мятеж. 5 августа 1934 года рано утром Артем Нахаев, начальник штаба артиллерийского дивизиона Осоавиахима, поднял по тревоге отряд курсантов, проходивших сборы в летнем лагере под Москвой, и призвал их выступить против советской власти:

– Мы воевали в четырнадцатом году и в семнадцатом. Мы завоевали фабрики, заводы и земли рабочим и крестьянам, но они ничего не получили. Все находится в руках государства, и кучка людей управляет этим государством. Государство порабощает рабочих и крестьян. Нет свободы слова, страной правят евреи. Товарищи рабочие, где ваши фабрики, которые вам обещали в семнадцатом? Долой старое руководство! Да здравствует новая революция! Да здравствует новое правительство!

Нахаев приказал занять караульное помещение 2-го стрелкового полка и вооружиться боевыми винтовками. Но его приказ никто не выполнил. Нахаева схватили и арестовали.

Сталин из Сочи написал Кагановичу:

«Дело Нахаева – сволочное дело. Он, конечно (конечно!), не одинок. Надо его прижать к стенке, заставить сказать – сообщить всю правду и потом наказать по всей строгости. Он, должно быть, агент польско-немецкий (или японский).

Чекисты становятся смешными, когда дискутируют с ним о его „политических взглядах“ (это называется допрос!). У продажной шкуры не бывает политвзглядов, – иначе он не был бы агентом посторонней силы. Он призывал вооруженных людей к действию против правительства, – значит, его надо уничтожить.

Видимо, в Осоавиахиме не все обстоит благополучно».

Каганович немедленно принялся за работу. И потом постоянно информировал Сталина о ходе расследования:

«Следствие о Нахаеве разворачивается туго. Он сам заболел, в связи с его попыткой отравления, и трудно поддается допросу. Завтра будут его допрашивать. Остальные показания пока связей не раскрывают.

Посылаю Вам две маленькие записочки Ник. Куйбышева, который по моему поручению занялся проверкой осоавиахимовских кадров. Они подтверждают крупнейшие дефекты».

Николай Куйбышев был братом Валериана Куйбышева и в ту пору являлся членом Комиссии партийного контроля при ЦК. Ему поручили расследовать, каким образом отряд Нахаева смог проникнуть в казармы Московской пролетарской дивизии.

Через несколько дней Каганович телеграфировал Сталину:

«По делу Нахаева Вы совершенно правы в своей оценке и дела по существу, и слабостей допроса. Он пока настоящих корней не показывает. Все его поведение – это подтверждение того, что он иностранный агент. Через пару дней придется окончательно решить вопрос в духе Ваших указаний. Посылаю Вам на всякий случай справку наркомвнудела. Посылаю еще одну небольшую записку Ник. Куйбышева о казармах, весьма существенная и интересная».

Сталин ответил: «Насчет Нахаева – нажимайте дальше. Вызовите Корка [командующего войсками Московского военного округа. – В. В.] и его помполита и дайте им нагоняй за ротозейство и разгильдяйство в казармах. Наркомат обороны должен дать приказ по всем округам в связи с обнаруженным разгильдяйством. Контроль пусть энергичнее проверяет казармы, склады оружия и т. д.».

26 августа Каганович информировал Сталина:

«При обсуждении вопроса об охране казарм т. Ворошилов поставил вопрос о снятии Корка. Сегодня т. Корк прислал мне лично письмо с просьбой поддержать его освобождение от поста командующего МВО. Я лично думаю, что вряд ли следует его освобождать. Очень прошу Вас сообщить Ваше мнение…

Как и следовало ожидать, Нахаев сознался в своих связях с генералом Быковым, работавшим в Институте физкультуры. А этот генерал является разведчиком, как пока установлено, эстонским. Надо, конечно, полагать, что не только эстонским. Это пока первые признания. О дальнейшем буду сообщать.

Привет Вам. Ваш Каганович».

Сталин ответил:

«Корка не следует снимать. Дело не только в Корке, а прежде всего в благодушии и ротозействе, царящих во всех округах. Здесь округа подражают центру. Надо вздуть органы политуправления армии и особотдел, которые не подтягивают, а размагничивают людей».

Тем не менее 5 сентября 1934 года Августа Корка перевели на должность начальника Военной академии им. М.В. Фрунзе и какое-то время не трогали. Арестовали его 12 мая 1937 года вместе с маршалом Тухачевским.

Да что там внешняя политика или госбезопасность – Каганович ведал даже литературой. Когда в апреле 1932 года Российскую ассоциацию пролетарских писателей неожиданно распустили постановлением ЦК, Александр Фадеев возмущенно писал Кагановичу:

«Я должен сказать Вам, что текст извещения о ликвидации РАППа незаслуженно оскорбителен для меня, человека, уже не первый день состоящего в партии и служившего ей верой и правдой в самые трудные моменты революции. Я, в ряду других товарищей, должен признать, что по крайней мере восемь лет моей зрелой партийной жизни ушло на какую-то групповщину и кружковщину, – на посмешище всем врагам пролетарской литературы».

К Фадееву присоединились и другие возмущенные рапповцы. Но им быстро объяснили, что они неправы. 12 мая Сталин и Каганович информировали членов Политбюро:

«Ввиду того, что тт. Фадеев, Киршон, Авербах, Шолохов, Макарьев взяли свои заявления обратно и признали свою ошибку, считать вопрос исчерпанным».

По мере приращения своей власти и аппаратного влияния Каганович становился все более грубым и бесчеловечным «Умение льстить легко уживалось в Кагановиче с хамством и грубостью по отношению к подчиненным и, в сущности, беззащитным перед ним людям, – отмечает Рой Медведев. – В 50-е годы бывший начальник Управления кадров НКПС с восторгом („вот это был руководитель!“) вспоминал, как Каганович схватил его, в чем-то провинившегося, за грудки „так, что пуговицы отлетели“, и сказал: „Уходи отсюда, а то убью“.

В 1962 году на бюро МГК партии знавшая Кагановича по работе Тюфаева в сердцах пеняла ему: „Вам ничего не стоило плюнуть в лицо своему подчиненному, швырнуть стул в него, когда вы вели заседание… Вас многие знали как руководителя-грубияна, который не уважал людей…“»

1935 год был звездным часом Кагановича. Звездным, но не безоблачным, уточняет Рой Медведев. И пытается объяснить, почему.

«7 января колхозник Поляков приветствует III съезд Советов Московской области, – пишет историк, ссылаясь на публикацию газеты „Рабочая Москва“ (1935. 8 января). – Заключительный возглас тов. Полякова: „Да здравствует великий Сталин! Да здравствует его ближайший соратник, любимый руководитель московских большевиков тов. Л.М. Каганович!“ – тонет в аплодисментах, которые с новой силой возобновляются и переходят в бурную продолжительную овацию при предложении послать приветствия товарищам Сталину и Кагановичу

Сталин отсутствует. Каганович сидит в президиуме и выслушивает ритуальное послание, адресованное ему. Это не первый и не последний случай, когда его величают „ближайшим соратником“, „лучшим учеником“ Хозяина. Впрочем, подобными эпитетами награждают его лишь восторженные рабочие и колхозники, в лучшем случае – в редакционных статьях. Официально никаких заявлений об особой близости Кагановича к Сталину не делается. Сам Сталин не опровергает и не подтверждает это».

Рой Медведев приводит еще один эпизод, расшатывающий укорененные в ту пору в сознании «трудящихся масс», а после – в трудах историков представления о Кагановиче как о «ближайшем соратнике»:

«12 июля 1935 года Каганович участвовал в поездке на Тушинский аэродром в компании со Сталиным, Ворошиловым, Андреевым, Хрущевым и Косаревым. Был устроен воздушный праздник. Четыре парашютистки, приземлившись на виду у гостей, преподнесли вождям цветы, обделив при этом Кагановича и его протеже Хрущева. Участники праздника могли и не заметить такую мелочь, но сам Каганович должен был задать себе вопрос: случайность это или сигнал? Если сигнал, то что он означает? Когда гости уехали, аэроклуб, по традиции тех лет, принял восторженные обращения – но только к Сталину и Ворошилову, начисто позабыв о „ближайшем соратнике“».

По мнению Роя Медведева, Каганович никогда, даже на время не занимал положения, подобное тому, которое занимали какой-то срок Геринг при Гитлере или Линь Бяо при Мао Цзэдуне. «Фактически Сталин никому не позволял быть „человеком номер два“. Когда тем же летом 1935 года был опубликован список именных самолетов-гигантов, намеченных к постройке взамен погибшего „Максима Горького“, самолет „Лазарь Каганович“ шел в списке лишь восьмым, пропустив вперед имена Калинина, Молотова, Ворошилова, Орджоникидзе. Каждый из четверых время от времени изображался „ближайшим“».

Пожалуй, главное, чем Каганович выслужился перед Сталиным, была проведенная им «генеральная чистка» партии – полная и окончательная (предыдущие чистки не дали желаемых результатов) ликвидация старой партийной гвардии. Попросту говоря, Каганович помог вождю превратить «ленинскую» партию в «сталинскую» и тем самым способствовал установлению единоличной сталинской диктатуры.

10 декабря 1932 года было принято постановление ЦК о крупномасштабной чистке партии. Каганович стал председателем Центральной комиссии по проверке партдокументов. В 1933–1934 годах он руководил чисткой партии от реальных и мнимых противников Сталина. Продолжил эту работу в качестве первого председателя Комиссии партийного контроля, образованной после реорганизации на XVII съезде Центральной контрольной комиссии ВКП(б).

Чистка решала целый ряд взаимосвязанных задач. Она представляла собой «капремонт» громоздкой и начинавшей периодически сбоить административной машины. Осуществляла принудительную ротацию кадров, позволяя избавляться от исчерпавшей свой «ресурс» массы функционеров в пользу новых, еще не «изношенных». Формировала основанную на угрозе наказания ответственность за порученное дело. Воспитывала абсолютную лояльность вождю.

Наблюдавший за этим из своего мексиканского далека Л.Д. Троцкий отмечал принципиальное различие сталинских чисток с чистками ленинской эпохи:

«В первый период советской власти старая революционная партия очищалась от карьеристов; сообразно с этим комитеты [комиссии по чистке. – В. В.] создавались из старых революционных рабочих. Выбрасывались за борт искатели приключений, карьеристы или просто мошенники, пытавшиеся в довольно большом числе прилипнуть к власти. Чистки последних лет, наоборот, направлены полностью и целиком против старой революционной партии. Организаторами чисток являются наиболее бюрократические и по своему типу наиболее низкопробные элементы партии. Жертвами чистки являются наиболее верные, преданные революционным традициям элементы и прежде всего ее [партии. – В. В.] старшие революционные поколения. Если в первый период пролетарская партия очищалась от худших элементов ее и буржуазии, то сейчас мелкобуржуазная бюрократия очищается от подлинно революционных пролетарских элементов».

Чистка – это была стихия Кагановича. В ней он черпал энергию, силу и вдохновение. Неоднократно выступал инициатором этой «оздоровительной» процедуры.

Свою роль в этих чистках автор «Памятных записок», как и в случае с хлебозаготовками, скромно обходит молчанием. Хотя тайны тут нет никакой. Воздавая Кагановичу хвалу за успехи в обеих кампаниях, партийная печать тогда писала: «Как секретарь ЦК и заведующий сельхозотделом ЦК в 1929–1934 годах Каганович непосредственно руководил… борьбой против организованного кулачеством саботажа государственных обязательств. В качестве председателя Центральной комиссии по чистке партии руководил происходившей в 1933–1934 годах чисткой партийных рядов».

За один лишь 1933 год Каганович успел исключить из партии 362 429 человек. В знак признания этой заслуги XVII съезд ВКП(б) (1934) избрал его председателем Комиссии партийного контроля при ЦК. Каганович понял, ЧТО означает это назначение: ему поручалось обосновать уже физическую ликвидацию партийных «двурушников» и «пособников врага». Себе в заместители он взял человека, наиболее подходящего для выполнения этой задачи, – Н.И. Ежова. Тот до прихода в КПК возглавлял Орграспредотдел, реализуя на практике кадровую политику Сталина. Два самых жестоких и безжалостных соратников вождя нашли друг друга.

Когда Ежов тяжело заболел и был отправлен в Нальчик на лечение, Каганович с тревогой и отеческой заботой следил за его здоровьем, информировал о текущих делах в Кремле. В телеграмме от 29 июня 1934 года он писал ему: «Получил твое письмо. Благодарю. Пленум у нас прошел хорошо… Очень жалею, что ты нездоров и отдыхаешь плохо. Прошу тебя, постарайся отдыхать спокойно и уверенно. Несмотря на то, что в КПК и отделе без тебя тяжело, я считаю, что ты должен провести отпуск до конца. Шлем тебе сердечный и дружеский привет. Лазарь».

В 1933–1934 годах Каганович руководил чисткой партийных рядов. При этом у него самого спустя несколько лет были шансы угодить в ее жернова.

Каганович назначен наркомом путей сообщения СССР. – Транспорт – узкое место. – «Этой песней встречаем наркома, дорогого наркома пути». – Кампания против «предельщиков». – Борьба с крушениями. – «У каждой аварии есть имя, фамилия и должность». – Чистки и репрессии. – Наркомат тяжелой промышленности – в придачу. – Каганович – член ГКО. – Снят с должности наркома путей сообщения. – Фронт и ранение.

28 февраля 1935 года Кагановича назначают на должность наркома путей сообщения, сохраняя за ним пост секретаря ЦК. «Транспорт является тем узким местом, о которое может споткнуться, да, пожалуй, уже начинает спотыкаться вся наша экономика, и прежде всего, наш товарооборот», – сказал Сталин на ХVII съезде ВКП(б), тем самым как бы анонсировав грядущую кадровую перестановку.

«Критика на съезде партии не всколыхнула актив как в НКПС, так и на дорогах, – вспоминает Каганович. – Обсудив положение, Политбюро ЦК пришло к выводу, что для достижения крутого поворота необходимо сменить руководство в НКПС, и… было принято решение назначить народным комиссаром путей сообщения Кагановича Л.М. с оставлением его секретарем ЦК».

Письмо Л.М. Кагановича К.Е. Ворошилову о строительстве в Москве домов для военных 14 июня 1933  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 254. Л. 57. Подлинники. Машинописный текст, автограф Л.М. Кагановича]

Внося предложение оставить Кагановича секретарем ЦК, Сталин сказал:

– Это необходимо в интересах работы ЦК, а товарищ Каганович сумеет совмещать эти две работы – в ЦК и НКПС. Ему это полезно будет и для работы в НКПС, где сейчас особенно нужен авторитет. Одновременно придется освободить товарища Кагановича от других больших работ, которые он по совместительству осуществлял.

Сталин предложил освободить Кагановича от обязанностей председателя Комиссии партийного контроля ЦК (туда избрали Ежова), первого секретаря Московского комитета партии (им стал Хрущев), заведующего Сельхозотделом ЦК (в этой должности был утвержден Жданов), заведующего Транспортным отделом ЦК и председателя Транспортной комиссии ЦК (ее Сталин предложил упразднить). «Надо, чтобы товарищ Каганович действовал самостоятельно как нарком, докладывая нам о своих проектах и мероприятиях, а мы ему будем помогать».

Наркомат путей сообщения, несомненно, нуждался в «укреплении». Тогдашний нарком Андрей Андреев не отличался ретивостью, а Сталину требовался человек-ураган, сметающий все преграды на пути к поставленной партией цели и способный совершить революцию на транспорте. Каганович и здесь оказался незаменим. Это было и в большевистской традиции – бросать на «узкие места» самых «эффективных» (читай беспощадных) «менеджеров». Вот так же в апреле 1921 года Ленин заявил председателю ВЧК Дзержинскому:

– Вам придется взяться за наркомство по НКПС.

– Что случилось, Владимир Ильич, почему я должен быть наркомом железных дорог?

Как дальше протекала беседа, мы знаем из воспоминаний управляющего делами СНК РСФСР В.Д. Бонч-Бруевича. Ленин стал перечислять проблемы: неразбериха, саботаж на железных дорогах, вредительство «бывших дельцов железнодорожного мира»… Уговаривать долго не пришлось. Дзержинский с готовностью принял поручение и тут же наметил ключевые пункты реорганизации Управления железными дорогами. Пообещал через три дня представить вождю свои предложения.

– Главное, надо найти больших ответственных специалистов, – сказал Дзержинский. – Невзирая на их политические взгляды, лишь бы честно работали.

– Вот это правильно, – согласился Ленин. – Заготовьте текст декрета о назначении Дзержинского наркомом путей сообщения, – приказал он Бонч-Бруевичу, – мы подпишем его экстренно, опросом. Все бумаги о транспорте направляйте сейчас же Феликсу Эдмундовичу.

Дзержинский принял транспортное хозяйство в состоянии крайней разрухи. Было разломано и повреждено свыше 4 тысяч мостов, выведено из строя более 60 процентов железнодорожной сети, разрушено 90 процентов локомотивного, 80 процентов вагонного парка, свыше 400 паровозных депо и мастерских, около 3 тысяч стрелочных переводов, более 5 тысяч гражданских сооружений. Сильно пострадала связь, без которой немыслимо функционирование путей сообщения. Материальный ущерб, причиненный железнодорожному транспорту войной и революцией, составлял более 1 млрд рублей золотом (в ценах 1920-х годов).

Письмо Е.М. Ярославского Л.М. Кагановичу о своих впечатлениях от первой поездки в московском метро 7 февраля 1935  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 255. Л. 176. Подлинник. Автограф Е.М. Ярославского на бланке]

Дзержинский умел добиваться нужного результата. К концу 1922 года было капитально восстановлено 1,5 тысячи мостов. Наряду с восстановлением мостов, тоннелей и других искусственных сооружений проводилась замена изломанных шпал и рельсов. В этот период и последующие годы до начала первой пятилетки сооружались новые железнодорожные линии. Было построено более 6,5 тысячи километров железных дорог (линии Казань – Свердловск, Нижний Новгород – Котельнич с мостом через Волгу, Кольчугино – Новокузнецк, Ачинск – Минусинск – Джамбул – Фрунзе и др.), реконструирована Мурманская железная дорога. С 1923 года начали выпускать отечественные паровозы. В 1925 году был построен первый пассажирский паровоз СУ (Сормовский усиленный), в 1926-м – грузовой паровоз серии «Э», в 1924-м – первый советский тепловоз.

Письмо Л.П. Берии Л.М. Кагановичу с просьбой поддержать строительство «Черноморки» (Черноморской ж. д.) до Сухума 9 апреля 1935  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 254. Л. 25. Подлинник. Автограф Л.П. Берии]

Что говорить, Дзержинский поднял лежавший в параличе железнодорожный транспорт и буквально поставил на рельсы. Как ему удалось? Застенчивый (в духе советской историографии) ответ на этот вопрос дает Л.П. Гордеева в своей работе «История железнодорожного транспорта»:

«Большую роль в выводе железнодорожного транспорта из разрухи сыграл Ф.Э. Дзержинский (1877–1926), назначенный в 1921 г. народным комиссаром путей сообщения. Оставаясь наркомом внутренних дел, председателем ВЧК, он провел меры против грабителей, банд, саботажников. В результате порядок на транспорте был восстановлен».

Если историк стесняется прямо сказать, КАКИМИ «мерами» восстанавливался «порядок», то мы обойдемся без эвфемизмов: аресты, расстрелы, лагеря.

И вот 1935-й. Вторая пятилетка. Бурный рост промышленности, предъявляющей повышенные требования к транспорту. Тотальная коллективизация, невозможная без перевозок сельхозмашин, удобрений, товаров широкого потребления. Снова транспортный коллапс. И снова в кабину «паровоза», именуемого Наркоматом путей сообщения, усаживается «машинист», в чьем внутреннем семафоре отсутствует «красный», – машинист, никогда не сбавляющий пару, устремленный только вперед, не терпящий остановок и не знающий тормозов.

Так спустя 14 лет ленинский нарком как бы передал эстафету сталинскому. «Железный Феликс» – «железному Лазарю». Чекистские методы ликвидации «узких мест», как мы дальше увидим, тоже унаследовались.

В советской России транспорт сразу стал «узким местом» и оставался таковым долгие десятилетия.

После смерти Дзержинского наркомом путей сообщения был назначен Рудзутак, и транспорт продолжил восстановление. Выросли перевозки, но выросла и потребность в них. В июне 1930 года на XVI съезде партии вопрос о транспорте был поставлен в отчете ЦК и в решениях съезда. ЦК, Политбюро и Совнарком занимались транспортом повседневно. Создали специальную комиссию ЦК, в которую входило большинство членов Политбюро. Председателем этой комиссии поначалу был Молотов, а потом ее возглавил Каганович. Комиссия регулярно заседала, готовила проекты решений ЦК и СНК. Для проверки исполнений этих решений был образован Транспортный отдел ЦК во главе опять же с Кагановичем.

«Не вмешиваясь в оперативную работу НКПС, отдел помогал ему, особенно в организации и работе политотделов на железных дорогах, – вспоминает Каганович. – ЦК и Совнарком давали и конкретные задания по реконструкции и материальному снабжению транспорта, по улучшению паровозного парка и условий езды, по заработной плате паровозных бригад и рабочих, по планированию и регулированию перевозок, по организации управления железнодорожного транспорта, по кадрам, труддисциплине и работе профсоюзов, по повороту партийных и советско-хозяйственных организаций лицом к железнодорожному транспорту».

В течение 1933–1934 годов ЦК и СНК приняли ряд постановлений о железнодорожном транспорте. В частности, постановление «О планировании перевозок и улучшении работы местных органов НКПС». До этого планы перевозок составлялись на местах, и дороги нередко перевозили второстепенные грузы в ущерб первостепенным. Теперь же составление планов перевозок было возложено на НКПС. План перевозок стал общегосударственным.

На XVII съезде ВКП(б) транспорт получил сталинскую характеристику – «узкое место». А Ворошилов посвятил ему целый раздел своей речи. Нарком обороны объяснил, почему он так подробно, остро и «с болью» говорит о транспорте:

«Транспорт – это родной брат Красной армии. Разница между ними та, что наша армия еще только готовится действовать, когда наступит время защищать границы, – как она будет действовать, мы посмотрим, – а транспорт уже сейчас находится на боевых позициях, он уже сейчас действует, и действует беспрерывно, каждый день, каждый час, каждую минуту. Транспорт к войне должен готовиться так же, как и сама армия. В будущей войне транспорт, и не только железнодорожный, но всех видов, будет играть огромную роль».

Ворошилов подверг резкой критике работу железнодорожного транспорта, а также выступление на съезде наркома путей сообщения Андреева.

«На меня, – сказал Ворошилов, – выступление товарища Андреева произвело впечатление, словно лекция профессора с кафедры. Прекрасная лекция… Но, по-моему, нужно было бы о железнодорожном транспорте несколько по-другому говорить. Дополнительно к тому, что сказал товарищ Андреев относительно расхлябанности и неорганизованности, нужно было еще сказать, откуда они проистекают, когда они будут наконец ликвидированы. Транспорту Центральный Комитет всегда уделял большое внимание и сейчас занимается им, пожалуй, больше, чем какими-либо другими вопросами. Товарищ Каганович по поручению ЦК одно время почти 50 процентов своего времени уделял транспорту. Каких трудностей больше – объективных или субъективных? Безусловно, больше субъективных. В чем они заключаются? В дезорганизованности и в отсутствии элементарной дисциплины. Например, нам, членам Политбюро, известно, что даже высший начальствующий состав транспорта не совсем повинуется своему наркому. <…> Было бы неверно из сказанного сделать вывод, что на железнодорожном транспорте нет прекрасных, хорошо дисциплинированных, отлично знающих свое дело и беззаветно преданных партии людей. Нет, они есть, и не в малом количестве. Знаем, хорошо знаем этих подлинных ударников, всех, кто кровавыми слезами обливается, глядя на то, что делается на транспорте. Но при теперешнем беспорядке на железнодорожном транспорте они в значительной мере бессильны».

Письмо начальника шахты № 55 Метростроя М.А. Терпигорева Л.М. Кагановичу с благодарностью за награждение знаком «Почетный железнодорожник» 18 мая 1936 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 316. Л. 148. Подлинник. Автограф М.А. Терпигорева]

Телеграмма Л.М. Кагановича И.В. Сталину об отмене карточек и снижении цен на мясо, сахар и рыбу Не позднее 15 сентября 1935  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 101. Л. 75. Подлинник. Машинописный текст, подпись – автограф Л.М. Кагановича]

Работа железных дорог не просто вызывала нарекания – она ставила под угрозу дальнейшее развитие экономики. План погрузки систематически срывался. Треть товарных вагонов гонялась порожняком. Вагон находился в движении лишь 34 процента времени, остальной период – в простое. Пик отгрузки приходился на конец календарного месяца, а в начале следующего отгрузка падала примерно на 10 тысяч вагонов в сутки. Крушения и аварии стали постоянными спутниками перевозок. Непосредственный предшественник Кагановича, нарком путей сообщения Андреев, на совещании эксплуатационников 2 октября 1934 года без прикрас описывал положение на железных дорогах:

«Происходит накопление запасов угля в Донбассе и Кузбассе, большого количества металла на заводах, хлеба и овощей на станциях, руды и другого сырья для металлургии в Кривом Роге, Магнитной при недостатке этого сырья на заводах. Я уже не говорю о громадном накоплении лесных и строительных материалов… На Октябрьской, Казанской, Курской, Северной дорогах имеются грузы для юга и однако с этих дорог вагоны уходили на юг порожними…»

Аварийность была названа «невероятно высокой» и «безобразной». К моменту прихода Кагановича в НКПС дороги задолжали народному хозяйству 400 тысяч непогруженных вагонов.

1 марта 1935 года, приветствуя назначение Кагановича наркомом путей сообщения, газета «Гудок» писала:

«Железные дороги сейчас – самый отсталый участок социалистического строительства, но 1935 год должен стать годом настоящего перелома к улучшению в работе транспорта».

Что «перелом к улучшению» вскоре произойдет – в том не могло быть сомнений, ведь Каганович «всегда и везде, куда бы ни ставила его партия, добивался победы».

«Скажу прямо, нелегко мне было перестроиться на эту новую для меня работу, так как в течение более 20 лет я работал на общепартийной и общественной работе и некоторое время на общесоветской работе, – так начинает Каганович „железнодорожную“ главу своих мемуаров. – Когда в Политбюро был поставлен вопрос о назначении меня народным комиссаром путей сообщения, я несколько отступил от своего партийного правила – никогда не отказываться от работы, предлагавшейся мне ЦК. На этот раз я попробовал серьезно возразить, мотивируя исключительной специфичностью этой отрасли, трудностью ее освоения и т. п. Все члены Политбюро, в первую очередь товарищ Сталин, высказались за назначение меня, обосновывая это прежде всего тем, что, работая несколько лет в комиссии Политбюро по транспорту и заведующим Транспортным отделом ЦК, я изучил железнодорожный транспорт и, кроме того, как сказал тов. Сталин, зарекомендовал себя понимающим дело и способным организовать людей, особенно в развитии социалистического соревнования, укреплении сознательной трудовой дисциплины и т. д. „Мы уверены, – подытожил Сталин, – что он одолеет это дело, а трудно будет – поможем“».

Что изменилось в НКПС со сменой руководства?

Первым нововведением был старт особого – «железнодорожного» – мини-культа Кагановича, отмечает Рой Медведев. Портрет наркома за спинами президиума стал непременным атрибутом на всевозможных собраниях и совещаниях железнодорожников. Фасады вокзалов украсились портретами наркома, цитатами из его речей и приказов. На Северном (Ярославском) вокзале Москвы буквы лозунга «Привет железному наркому т. Кагановичу» сделали такими крупными, что они целиком закрывали окна фасада второго этажа. Без конца повторялось: «Под руководством тов. Л.М. Кагановича выведем транспорт на широкую дорогу побед», – описывает Рой Медведев вакханалию славословий и поклонения. Историк цитирует заголовки из газеты «Гудок» от 3 марта 1935 года: «Будем работать, как работает тов. Каганович», «Верного руководителя дал нам товарищ Сталин» и т. п. Среди заголовков был и такой: «Лазарь Моисеевич был у нас на станции». Далее сообщалось: «Ровно год тому назад – 4 марта 1934 года – станцию Москва-Товарная Павелецкая посетил Лазарь Моисеевич Каганович. И именно благодаря этому посещению 4 марта 1934 года стало днем решительного перелома во всей работе станции…». Здесь же было помещено приветствие Кагановичу от собрания рабочих станции. В том же году «Гудок» регулярно публиковал на первой полосе изображение наркома с подписью: «Новое фото товарища Кагановича». Или: «Новый портрет Л.М. Кагановича». А на Трехгорной мануфактуре, шефствующей над поездом № 10 вагонного депо Москва-Смоленская, изготовили в подарок подшефным десять тканошелковых портретов Кагановича.

«Железнодорожный» культ Кагановича достиг апогея, когда зазвучало и в сольном, и в хоровом исполнении:

Нашей песне печаль незнакома,С этой песней нам легче идти,Этой песней встречаем наркома,Дорогого наркома пути!Эх, самая залетная,Светлая, высотная,Песня пролетает с ветерком,Эх, солнце разливается,Песне улыбаетсяКаганович – сталинский нарком!

Безудержное воспевание «дорогого Лазаря Моисеевича» превышало, что называется, все санитарные нормы. Но та же газета «Гудок» 2 апреля 1935 года напечатала изданный 31 марта приказ наркома об организации индивидуальных огородных хозяйств железнодорожников. Надлежало создать 350 тысяч личных огородов на 250 тысячах гектаров, прирезав для этого новые земли в железнодорожной полосе; продать железнодорожникам из совхозов ОРС 5 тысяч телят, 40 тысяч поросят, 50 тысяч кроликов, 2 тысячи ульев с пчелами. Непоказная забота о пропитании железнодорожников в охваченной голодом стране зачтется Кагановичу в воспоминаниях машинистов, диспетчеров, путевых обходчиков. «Умел казнить, умел и миловать», «подымал рабочий класс», «поднял машиниста даже выше, чем он был до революции» (хороший машинист паровоза зарабатывал больше начальника депо) – это тоже будет благодарно отмечено.

Удостоверение Л.М. Кагановича о присвоении ему нагрудного знака «Почетный железнодорожник» 25 августа 1937  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413. Л. 219–220]

Не останутся без похвального слова и введенная Кагановичем надбавка за выслугу лет, и денежные премии, и именные часы, и значок «Почетный железнодорожник», и другие награды, которые он лично вручал.

Приход Кагановича в НКПС был отнюдь не триумфальным. Встретили его настороженно. При том что он не был для сотрудников наркомата совершенно новым, незнакомым человеком. Они знали его как секретаря ЦК, занимавшегося несколько лет железнодорожным транспортом. Это отчасти облегчало ему работу в низовом и среднем звене аппарата НКПС. Что же касалось наркоматской верхушки…

«Не успел я оглянуться, как мне мои заместители и их подчиненные из управлений (я не начинал с увольнений и оставил их на своих местах) преподнесли в первые же дни моего вступления в работу предложение объявить „конвенцию“ на дорогах Москва – Донбасс, Московско-Курской, то есть как раз на дорогах, вывозивших уголь, металл, нефть и т. п. Они хорошо знали, что я, работая в ЦК, все время выступал против системы „конвенций“ на советских дорогах. <…> И вот в первые же часы моего наркомства они, в связи с поступившими донесениями о больших снежных заносах на указанных дорогах, пришли ко мне и со скрытой ехидной улыбочкой доложили: вот, дескать, дороги снегом занесло, выхода нет – это уж не от нас зависит – нужно объявить „конвенцию“ (хотя это были последние февральско-мартовские заносы). Некоторые, возможно, были по-своему убеждены, что другого выхода нет, но „побочным продуктом“ их „предельческого“ мышления было желание доказать, что вот, мол, и новый нарком, который в ЦК выступал против „конвенций“, теперь, столкнувшись с реальной действительностью, сам вынужден делать то, что мы делали, – объявить „конвенцию“, да еще по главным магистралям – Москва, Донбасс, Баку. Нечего и говорить, что я решительно отклонил их предложение. Эти горе-коммунисты (Постников, Арнольдов и другие), прослывшие безапелляционными вершителями судеб движения по сети, заявили мне: „Тогда мы не можем отвечать за движение на сети“. Это был своеобразный ультиматум, на что я им ответил: „Можете подать заявление об отставке“, добавив полушутя слова из народной революционной песни: „Без тебя большевики обойдутся“. Заявления они не подали…»

Вместо объявления «конвенции» Каганович в ту же ночь отправил начальников управлений НКПС, начальников дорог и других руководителей на участки, занесенные снегом. Этой высокопоставленной «бригаде» были приданы квалифицированные путейцы и дополнительная снегоуборочная техника – она, впрочем, оказалась неисправна и пришлось прибегнуть к мобилизации живой рабочей силы, которая дружно налегла на лопаты. В ту же ночь Каганович как секретарь ЦК лично переговорил по телефону с секретарями обкомов, райкомов партии, с председателями облисполкомов. Он просил их помочь в расчистке путей – дать людей, продовольствие, лопаты, послать партийных организаторов, взять под партийное наблюдение узлы, где скопилось много вагонов.

«Этот первый бой (его с полным правом можно так назвать!) был победным не только на данном конкретном участке сети дорог, но и оказал замечательное влияние и воздействие на многих железнодорожников, в том числе и в аппарате НКПС, – пишет Каганович. – Люди увидели, что не отступление перед трудностями, не использование пресловутой „конвенции“ для прикрытия своей беспомощности, безрукости или сознательного злоупотребления, а организованное большевистское наступление на трудности, их преодоление – вот наш путь обеспечения победы на железнодорожном транспорте».

Об этом случае Каганович доложил Политбюро. Оно одобрило его действия. А Сталин сказал:

– Развивайте наступление!

Каганович тут же обратился с просьбой разрешить ему не выполнять установленное правило при смене наркомов – составлять акт о приеме и сдаче дел.

– Это займет много времени, оторвет и меня, и аппарат от неотложных дел, – обосновал нарком свою просьбу.

– А может быть, вы, товарищ Каганович, просто не хотите портить отношения со своим дружком Андреевым? – спросил Сталин то ли шутя, то всерьез.

– Дело не в этом, товарищ Сталин, а в том, что это оторвет и меня, и аппарат почти на месяц от работы, а это при нынешнем состоянии дел невозможно.

– Ну, тогда согласимся с товарищем Кагановичем, но чтобы это не привело к замазыванию недостатков.

Члены Политбюро согласились.

Статистика удручала. В 1934 году в СССР произошло 61 142 транспортных происшествия. Из них: столкновений поездов на перегонах и станциях – 2158, столкновений подвижного состава на маневрах – 1890, сходов поездов на перегонах и станциях – 3225, изломов вагонных осей – 1403, проездов закрытого семафора – 3647, приемов поездов на занятый путь – 2313, разрывов и саморасцепов поездов – 21 265, прочих аварий – 23 299. Было разбито и повреждено 6832 паровоза и 65 304 вагона. Перерыв движения поездов составил 28 916 часов, материальный ущерб – 60 млн рублей.

Каганович собрал коллегию НКПС и провозгласил борьбу с крушениями. В недрах наркомата был составлен проект постановления ЦК и СНК. Прочитав документ, Сталин сказал:

– Мы последние годы выносили много постановлений ЦК и Совнаркома по железнодорожному транспорту, больше, чем по любой другой отрасли. Видимо, это было необходимо, но теперь положение изменилось. Сейчас нужно приостановить или сдержать эту инерцию. Нужно, чтобы все мероприятия, а их будет сейчас много, товарищ Каганович как новый нарком путей сообщения разрабатывал и принимал смело, не оглядываясь на нас. В наших уже принятых постановлениях есть большой запас невыполненных директив, которыми товарищ Каганович будет руководствоваться. Пусть проводит необходимые мероприятия приказами народного комиссара путей сообщения. Важнейшие из этих приказов он будет докладывать нам. Мы их одобрим или, если найдем неподходящими, он учтет наши замечания.

Борьбу с крушениями на транспорте Каганович превратил в политическую кампанию – такую же, как борьба с вредительством или борьба с саботажем. В разработку «мероприятий по борьбе» были вовлечены сотни железнодорожников, начиная с машинистов, кондукторов, вагонных мастеров, стрелочников и кончая начальниками депо, станций и дорог.

19 марта нарком подписал приказ «О борьбе с крушениями и авариями». Приказ начинался словами: «Число крушений и аварий на железных дорогах все еще велико и за последнее время продолжает расти. За один 1934 год было 62 тысячи аварий и крушений. Рост числа крушений и аварий продолжается и в 1935 году: в январе их было 7000, в феврале – свыше 5000 крушений и аварий». Далее приводились цифры поврежденного товарного состава, убытков, факты невыполнения приказов и т. д.

Огонь критики был направлен на командный состав. «Ответственность, – говорилось в приказе, – за такую позорную работу ложится в первую очередь на непосредственных командиров транспорта – начальников дорог, начальников политотделов, начальников эксплуатационных отделений, депо, дистанций пути, связи».

Вместе с тем в приказе осуждалась практика, когда самой действенной мерой считалась передача дела в суд:

«Прокуроры обвиняют, суды судят, а число крушений растет». Действительно, в ряде депо чуть ли не половина машинистов имели взыскания и судимость. «Начальники не понимают, – подчеркивалось в приказе, – что крушение или авария подобны поражению отдельной воинской части в бою и, подобно ему, должны быть лично изучены командиром транспорта во всех деталях для того, чтобы уроки этого поражения были полностью усвоены для исправления недостатков и улучшения всей работы».

Начальникам дорог предписывалось «лично взять в свои руки дело борьбы с авариями и крушениями и, не ограничиваясь разбором причин аварий и крушений, принимать все необходимые оперативные меры хозяйственно-организационного и технического порядка как по скорейшей ликвидации аварий и крушений, так и по их предупреждению». Им надлежало лично изучать каждое крупное крушение и лично выезжать на место для расследования крупных крушений. Против последнего пункта восстали начальники дорог и их покровители в аппарате НКПС. Возникла острая полемика.

Из брошюры Л.М. Кагановича «Год подъема и ближайшие задачи железнодорожного транспорта» 1936  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 316. Л. 1, 2 об. – 3, 62 об. – 63]

«Я прекрасно понимал, – пишет Каганович, – что при наличии такого большого количества крушений начальнику дороги не поспеть даже за важными крушениями, но я им отвечал: „Во-первых, постарайтесь, чтобы доля больших крушений была поменьше, а во-вторых, вы можете послать иной раз и своего заместителя. Наконец, в-третьих, главное заключается в том, чтобы вы поняли, что выезжать на линию, бывать в „войсках“ во время боя – это и есть ваша важнейшая обязанность. Не ограничиваясь только подписыванием бумаг, побывав на месте крушения, вы сумеете глубже познать незавидное, безобразное положение на своей дороге во всех своих службах и со всей большевистской остротой и гневом обрушитесь на безобразия и безобразников, приводящих к гибели неповинных людей и государственного имущества при крушениях“».

Несогласные продолжали стоять на своем. Чем упорней они возражали, тем решительнее Каганович отстаивал этот пункт и в конце концов отстоял.

О своей стычке с начальниками дорог Каганович доложил Сталину и другим членам Политбюро. Они одобрили его позицию.

Свой пакет предписаний получили также машинисты, путейцы, вагонники, эксплуатационники. Например, путевому хозяйству было предложено проводить сплошной осмотр рельсов, лежащих в пути, и замену в течение месяца рельсов, опасных для движения поездов, не менее двух раз в год; установить графики систематической проверки пути измерителями; снабжать машинистов проверенными продольными профилями пути, восстановив все путевые знаки и установив дополнительные знаки на обрывных местах.

Последствия крушений и их ликвидация – это была еще одна проблема. Движение надолго приостанавливалось из-за того, что краны, предназначенные для расчистки пути, были маломощными, неспособными поднять паровоз или тяжеловесный груженый вагон. Каганович вынес вопрос на Политбюро. По ходу обсуждения Сталин спросил Орджоникидзе: «Почему наша промышленность не может дать мощные краны, а их нужно ввозить из-за границы и тратить валюту?» Орджоникидзе доложил, что заводы пока не освоили производство таких кранов. Сталин внес предложение: «Обязать Наркомтяжпром немедленно вызвать директоров соответствующих заводов и организовать производство мощных кранов».

На следующий день, когда Каганович был у Сталина, тот при нем позвонил Кирову:

– Говорят, что Путиловский завод отказывается производить мощные краны. Возьмись за это дело и организуй производство, краны очень нужны Кагановичу.

Завершив разговор с Кировым, Сталин посоветовал Кагановичу самому поехать в Ленинград и вместе с Кировым ускорить дело. На следующий день Каганович был уже в Ленинграде. Вместе с Кировым поехал на Путиловский завод. Директор тут же созвал техническое совещание, на котором было решено обеспечить железнодорожный транспорт мощными кранами.

В 1935 году Каганович издает приказ «О борьбе с разрывами поездов» и утверждает соответствующие инструкции для железнодорожников различных профессий. В том же году выпускает приказ «О переводе товарных поездов на полное автоторможение», а через год – «О замене на товарных вагонах нормальной упряжи на объединенную». Подвижной состав начинают постепенно переводить на автосцепку, в результате удается сократить количество разрывов в поездах. Получает внедрение автоблокировка, благодаря которой существенно уменьшается число наездов на хвостовые вагоны. Усиливается контроль за соблюдением «Устава о дисциплине рабочих и служащих железнодорожного транспорта СССР». Приказом наркома вводится новая классификация нарушений безопасности движения. Крушениями отныне считаются сходы пассажирских поездов и столкновения с другими поездами или подвижным составом независимо от размеров последствий; все сходы и столкновения товарных поездов с подвижным составом на перегонах и станциях, если были человеческие жертвы или разбиты паровозы и вагоны. Начальнику дороги или его заместителю вменяется в обязанность лично расследовать причины каждого крушения и по телеграфу сообщать о нем в НКПС. В классификацию нарушений безопасности движения впервые вводится критерий – размер материального ущерба.

Профилактикой происшествий на железной дороге Каганович занимался со всегдашней жестокостью – угрожая, подвергая ругательствам и оскорблениям, снимая с должностей, отдавая под суд. И добился значительных результатов. Но и здесь, как повсюду, где он командовал, его главным подручным был страх. Авторханов раскрывает технологию «успеха» Кагановича:

«Перед вновь назначенным чиновником Каганович, и как народный комиссар, и как секретарь ЦК партии, ставил одно и то же условие: либо выполнение плана, либо вон из партии! „Вон из партии“ означало в тогдашних условиях быть арестованным, если не как „вредитель“, то как „саботажник“. Поставленные перед таким выбором чиновники на местах действовали тем же методом, что и Каганович в Москве: репрессиями. Если и репрессии не помогали, то прибегали к вновь найденному средству – к „очковтирательству“. Его сущность заключалась в том, что местные чиновники – чиновники партии и хозяйства – писали Кагановичу и Сталину „победные рапорты“ с фальсифицированными данными о „выполнении и перевыполнении планов“. „Очковтирательство“, как средство самообороны, сделалось постепенно второй натурой хозяйственного и партийного руководства».

Едва успев обосноваться в кресле главы НКПС, Каганович начал кампанию против «предельщиков». Таким клеймом он наградил специалистов, трезво оценивавших транспортные реалии. Говоривших, что дороги работают на пределе и больше 53–56 тысяч вагонов в сутки осилить не в состоянии. Объяснявших, что без полного технического перевооружения транспорта невозможно серьезно поднять пропускную способность путей.

На предложения инженеров и ученых не выжимать из железных дорог последние силы, а заняться коренной реконструкцией транспортного хозяйства Каганович ответил угрозами. На совещаниях в НКПС и с партийных трибун загремело: «Прикрываясь фальшивыми теорийками… Идя вразрез с интересами государства и социализма…».

«Предельщики», «предельчество» – это станет политическим обвинением. Потом даже войдет в «Технический железнодорожный словарь» (М.: Государственное транспортное железнодорожное издательство 1941):

«ПРЕДЕЛЬЧЕСТВО. Одна из форм контрреволюционного вредительства, направленного к срыву развития народного х-ва СССР, к подрыву его мощи и обороны, к срыву подъема жел. – дор. тр-та. „Теорией предела“ враги народа маскировали свои гнусные цели и дела. До прихода на жел. – дор. тр-т Л.М. Кагановича в 1935 г. предельщики, прикрываясь ширмой этой „теории“, проповедывали свои взгляды устно, в печати, на кафедрах втузов, в научно-исследовательских институтах НКПС. <…> Предельщики организовывали прямой саботаж и создавали во всех звеньях жел. – дор. тр-та полную безответственность за срыв государственного плана погрузки и перевозок…».

В «антипредельческом» раже Каганович подверг разгрому входящий в структуру НКПС Научно-исследовательский институт эксплуатации. Под удар попали профессора М.И. Васильев, С.И. Кудреватый, С.И. Нейштадт и другие ученые. Не получили пощады и производственники. В частности, был снят с работы начальник Отдела восточных дорог Управления эксплуатации В.С. Братин.

«Если профессор Васильев был, так сказать, партийно-теоретическим представителем консерваторов, не воспринявших революционного понимания социалистической природы нашего Советского транспорта и игнорировавших преимущества социалистического хозяйства, то профессор Кудреватов, бывший руководитель дорог Юга и Кавказа у Деникина, хорошо работавший у белых (не так, как у нас), был махровым противником подъема Советского транспорта, – даже спустя полвека Каганович продолжал расправляться с „предельщиками“. – Между тем этот деникинский „профессор“ был в большом почете в аппарате НКПС, а начальник важнейшего отдела Управления эксплуатации НКПС Братин задавал тон во всем Управлении. Замнаркома Постников – высоченный ростом „Голиаф“ – в паре с горбатеньким маленьким человечком Братиным – они выглядели как Пат и Паташон. Постников воображал, что он управляет эксплуатацией, а на деле ею управлял Братин, и управлял он в „предельческом“ направлении, срывая план погрузки и перевозок. <…> В результате серьезной научно-технической разоблачительной борьбы мы установили, что эти „господа предельщики“, вопия о науке, на деле, как я докладывал на Пленуме ЦК ВКП(б), насиловали науку, технические расчеты, прибегали к демагогическому оправданию самых отсталых элементов и отсталых методов работы, лишь бы сорвать начинающийся подъем железнодорожного транспорта. Но наступил конец их господству. Разработанный нами приказ народного комиссара путей сообщения был рассмотрен на Политбюро ЦК ВКП(б) и одобрен с соответствующими поправками».

В первый же год на посту наркомпути Каганович сумел увеличить количество перевозок. В беседе с Кагановичем Феликс Чуев льстиво отметил это:

«В доме литераторов недавно был аукцион плакатов двадцатых-тридцатых годов. На одном плакате какой-то зачуханный интеллигент говорит: „Дадим пять тысяч перевозок!“ А над ним стоите вы в железнодорожном кителе: „Не пять тысяч, а семьдесят пять тысяч!“» «Восемьдесят тысяч вагонов! – уточнил Каганович. – То, что мы перед войной накопили – это чудо! Как НКПС, железные дороги, четыре года войны, не получая ни одной тонны рельсов, не получая мостовых ферм, металла, цемента, шпал, мог прожить? Откуда? А потому что мы накопили резерв! Огромный! Я его во как держал! На меня наступали: „Дай! Дай!“ Я не давал ничего. А когда эвакуация была, мы вывезли заводы, вдоль фронта, вдоль границы выхватили это, жили за счет ремонта, жили за счет накоплений».

ЦК ВКП(б) принимал радикальные меры для улучшения работы железных дорог. На создание ремонтной базы и техническое усовершенствование транспорта правительство выделило в 1935 году громадные средства. В аппарат НКПС была направлена большая группа хозяйственников-организаторов и партийных работников. Наркомат тяжелой индустрии осуществил широкую кооперацию крупнейших машиностроительных заводов страны (Кировский, «Красное Сормово», «Красный Профинтерн», Ростсельмаш, «Серп и молот» и др.). Эти предприятия за год дали транспорту 85 700 вагонов и платформ, 520 мощных паровозов серии «ФД» и примерно тысячу паровозов других серий.

Учетная карточка члена ВКП(б) Л.М. Кагановича 8 июня 1936  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413. Л. 64–67 об.]

Из черновика доклада Л.М. Кагановича о развитии стахановско-кривоносовского движения на железнодорожном транспорте Декабрь 1935  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 26. Л. 108, 146–147. Подлинник. Машинописный текст, автограф Л.М. Кагановича]

Стали создавать широкую производственно-техническую базу для ремонта подвижного состава, построили более 200 вагоноремонтных пунктов. Для ремонта железнодорожных путей оборудовали 50 подвижных путевых машинных станций. Грузовые поезда стали переводиться на автоматическое торможение и автосцепку. На крупных сортировочных станциях были оборудованы механизированные горки.

И в тот же год на транспорте развернулось стахановское движение. Первым стахановцем стал машинист локомотивного депо Славянск Донецкой железной дороги П.Ф. Кривонос. 1 июля 1935 года он провел тяжеловесный угольный поезд из Славянска в Лозовую с технической скоростью, превысившей норму почти на 9 км/ч. Поддержанный руководством дороги и отделения, он продолжал улучшать показатели. Перенимая опыт Кривоноса, машинисты стали водить поезда на высоких скоростях. Стахановско-кривоносовское движение быстро распространилось по всем железным дорогам страны. Месячный заработок машинистов товарных поездов вырос в 1935 году с 362 рублей до 519.

Все это шло Кагановичу в актив.

По поручению ЦК ВКП(б) и правительства Наркомат путей сообщения провел в апреле 1935 года широкое совещание железнодорожников. В его работе приняли участие члены Политбюро и Сталин. Были поставлены три вопроса: о борьбе с крушениями, об ускорении оборота вагонов, о капитальном строительстве. В зале присутствовало более 400 человек – диспетчеры, составители поездов, начальники депо и дорог, работники политотделов. Каганович сказал в своей речи, что подлинного «перелома в борьбе с крушениями и авариями еще нет». Он особо подчеркнул значение дисциплины в борьбе с крушениями: «Дисциплина для себя, для социалистического Отечества, для миллионов трудящихся на транспорте еще не всюду понята. Вот почему попирают эту дисциплину сверху донизу. Не умеют еще организовать машинистов, стрелочников, диспетчеров, кондукторов и других работников так, чтобы они работали, соревнуясь от души».

Через некоторое время, после совета с машинистами, в НКПС подготовили проект приказа «Об улучшении использования паровозов и организации движения поездов». Когда проект представили в ЦК, Сталин предложил ввиду важности поставленных вопросов созвать второе широкое совещание железнодорожников и обсудить на нем этот проект. В конце июля провели второе совещание. Каганович на нем доложил, что за время его руководства (а прошло неполных пять месяцев) среднесуточная погрузка увеличилась с 56,1 тысячи вагонов до 72,9 тысячи, оборот вагона сократился с 8,65 суток до 6,71, снизилось число аварий, был ликвидирован громадный долг по погрузке.

По окончании совещания четыреста его участников были приняты Сталиным в Большом Кремлевском дворце. Поднимая тост за Сталина, Каганович назвал его «первым машинистом Советского Союза».

«Машинист революции, – Каганович принялся развивать образ, – внимательно следил за тем, чтобы в пути не было перекосов вправо и влево. Он выбрасывал гнилые шпалы и негодные рельсы – „правых“ и „левых“ оппортунистов и троцкистов… Большая беда железнодорожников – разрывы поездов. Они бывают от неумелого управления… Наш великий машинист – Сталин – умеет вести поезд без толчков и разрывов, без выжимания вагонов, спокойно, уверенно проводя его на кривых, на поворотах. Машинист социалистического строительства – Сталин – твердо изучил и отлично знает, не в пример многим нашим машинистам, тяговые расчеты своего непобедимого локомотива… При этом форсировка котла, техническая и участковая скорость локомотива революции куда выше нашей железнодорожной. (Оживление в зале)… А если кто-нибудь спускал революционный пар, то товарищ Сталин нагонял ему такого „пара“, что другому неповадно было. (Веселое оживление в зале, аплодисменты)».

С ответным тостом выступил Сталин.

«Успехи транспорта несомненны, мы не собираемся их скрывать, – сказал он. – Нам не нужна ложная скромность. Достижения ваши немалы. С 56 000 вагонов среднесуточной погрузки поднялись до 73 000 вагонов. Это немало с точки зрения продвижения транспорта вперед. Но, товарищи, этого еще недостаточно с точки зрения потребностей страны. Надо добиться среднесуточной погрузки в 75 000 – 80 000 вагонов в день. Разрешите провозгласить тост за ваши успехи, которые несомненны и за которые вы заслужили настоящую большевистскую товарищескую похвалу. <…> За всех вас и за вашего наркома, товарищи!»

Встреча Сталина с «покорителями стальных магистралей» была названа «исторической», а 30 июля провозглашено Всесоюзным днем железнодорожного транспорта СССР.

За достигнутые результаты в 1935 году и первом квартале 1936-го большая группа железнодорожников была награждена орденами и медалями. Своего рода награды удостоился и нарком в виде полученного им письма Максима Горького. Великий пролетарский писатель не стал экономить на хвалебных эпитетах:

«Пользуюсь случаем выразить Вам искреннейшее мое восхищение Геркулесовой работой Вашей по очистке Авгиевых конюшен транспорта. Энергия Ваша не первый раз меня изумляет, но Ваша работа на транспорте – это уже почти фантастика! От всей души поздравляю Вас, дорогой товарищ.

М. Горький. 29/Х 35 года. Тессели».

В январе 1936 года за «перевыполнение плана железнодорожных перевозок и за успехи в деле организации ж/д транспорта и внедрения трудовой дисциплины» Каганович был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Был ли Каганович действительно эффективен на посту наркомпути? Воспоминания людей, работавших под его руководством, разноречивы. Одни приводят доказательства эффективности принятых им решений, особенно направленных на устранение халтуры и повышение дисциплины на транспорте (отдавал под суд). Другие предоставляют данные о его дремучей некомпетентности – например, в 1935 году запретил разработку тепловозов и кричал, что не может быть ничего лучше, чем паровая тяга. Взвешенную оценку его работе в НКПС дает британский историк Э.А. Рис: «Надо сказать, что как нарком он был великолепным организатором. Но, к сожалению, ему не хватало знаний железнодорожной техники, поэтому зачастую решал вопросы не по существу, а больше по интуиции, прислушиваясь к тому, кто более авторитетно, с большим апломбом подсказывал то или иное решение».

Зимой 1936 года на Сибирской и Дальневосточной дорогах возник паралич. Особенно на Томской дороге, разорвавшей единую железнодорожную сеть СССР на две части. Приостановка приема поездов Томской дорогой уже начала «зашивать» дороги Урала и даже Самаро-Златоустовскую, а оттуда могло докатиться до магистралей центра и юга.

Об этом Каганович доложил в Политбюро. И выразил готовность немедленно выехать в Сибирь.

– Главная опасность для всей сети сейчас идет именно от восточных дорог, – согласился с наркомом Сталин. – Если товарищу Кагановичу удастся добиться серьезного перелома на Томской дороге, то было бы хорошо ему поехать дальше, до Владивостока. Это важно и с точки зрения транспортно-хозяйственной, и с точки зрения оборонной. Заодно следует проверить ход строительства вторых путей Карымская – Хабаровск, имеющих особо важное значение. Надо дать право товарищу Кагановичу принимать на месте все необходимые меры по ускорению строительства вторых путей, обязав строителей других организаций выполнять все его указания.

Решение было принято, и в январе 1936 года с группой работников НКПС Каганович выехал в Сибирь. Через три месяца на заседании Совета при наркоме путей сообщения он расскажет об этой поездке и поделится впечатлениями:

«С чем мы столкнулись на восточных дорогах, в первую очередь на Томской? Работники восточных дорог работали плохо, не перестраивались, не проводили приказов НКПС, в том числе по паровозному хозяйству. Стахановцев не поддерживали, и их работа сводилась насмарку плохой работой остальных; поезда не продвигались, стояли на станциях, держались часами на перегонах; с соседних дорог поезда не принимались по распоряжению руководства дороги и по усмотрению и прямому произволу диспетчеров, дежурных по станции и т. п. Надо было в первую очередь сломить антигосударственную практику неприема поездов и заставить людей мобилизовать свои силы на подъем работы. Многие эксплуатационники, исходя из схематических расчетов, особенно „предельчески“ настроенные, рассуждали так: дорога „зашита“, нельзя требовать от нее увеличенной погрузки, нельзя гнать туда больше вагонов, нельзя давать ей больше паровозов. Надо потихонечку „расшивать“, погрузку надо наполовину снизить. Мы поступили по-другому. <…> Работников Томской дороги надо было поставить перед необходимостью пропускать большое количество поездов, чтобы они почувствовали, что другого выхода нет. Первый политический удар, который мы нанесли размагниченным кадрам на Томской дороге, заключался в том, что мы сказали: вы поступаете как государственные преступники; вы разрываете единую железнодорожную сеть СССР на части; вы не везете грузы на восток, сознательно нарушаете расписание, самовольно не принимаете поезда…»

«Политический удар по размагниченным кадрам», «государственные преступники», «сознательно нарушаете», «самовольно не принимаете», «сломить», «заставить»… В этом – весь Каганович. Он сразу начинал с политических обвинений, не желая выслушивать доводы специалистов («дорога „зашита“, нельзя требовать от нее увеличенной погрузки, нельзя гнать туда больше вагонов»). Оскорблял и угрожал, безапелляционно отвергая технически обоснованные предложения («надо потихонечку „расшивать“, погрузку надо наполовину снизить»). Любое происшествие на железной дороге, будь то авария, затор, отклонение от расписания, имело у него всегда одну причину, выражаемую словами «саботаж», «вредительство», «диверсия». То же будет и после, когда он станет наркомом нефтяной и наркомом тяжелой промышленности.

Вернемся на Томскую дорогу. Какие же меры принял нарком для выхода из прорыва? А вот какие:

«Во-первых, мы дали еще паровозов и вагонов. <…> Мы поддержали восточные дороги лучшим снабжением запасными частями и материалами, послали в отстающие депо ремонтные поезда с центральных дорог, квалифицированных рабочих с других дорог. <…>

Второе мероприятие, которое было проведено нами, – это сплочение лучших людей. Если бы мы приняли только хозяйственно-технические меры, но организационно-политически не мобилизовали людей, то все было бы провалено. <…>

Третье мероприятие – разоблачение мерзавцев, использование орудия пролетарской диктатуры для наказания тех, кто мешал правильной работе [выделено мной. – В. В.].

Четвертое мероприятие – это оперативное маневрирование на восточных дорогах, то есть такое регулирование грузопотоков, которое приучает дороги работать напряженно, с полным использованием пропускных способностей, но вместе с тем не позволяет „зашивать“ дорогу излишками вагонных парков на отдельных ее участках. <…>

Пятое мероприятие – перестройка отношения аппарата НКПС к восточным дорогам. Мы заставили центральные управления повернуться лицом к восточным дорогам, усилить обслуживание нужд этих дорог…»

В перечислении этих мероприятий явно нарушена очередность. «Третье мероприятие» у Кагановича всегда было первым. Оно же – главным. И нередко – единственным.

Эта фраза стала крылатой. Произнес ее Каганович, будучи наркомом путей сообщения. Смысл сказанного был предельно понятен всем работникам отрасли, от начальника дороги до стрелочника. Присвоить каждой аварии имя, фамилию, должность означало не просто установить персональную ответственность. Это означало, что ни одно происшествие на железной дороге не останется безнаказанным. И что наказание будет суровым. Оно не может быть иным, ибо за каждой аварией стоит преступный умысел – саботаж, вредительство, диверсия. На железнодорожном транспорте, по словам Кагановича, «мы имеем дело с бандой оголтелых разведчиков-шпионов, озлобленных растущей мощью социализма в нашей стране и применяющих поэтому все средства изуверской борьбы с Советской властью».

Каганович считал (и докладывал Сталину), что на транспорте вредителей гораздо больше, чем в других отраслях народного хозяйства. Потому что «процесс ликвидации последствий вредительства шахтинцев, Промпартии, фон-мекковской японской шпионской организации и ряда других вредительских организаций» на транспорте шел медленнее, чем промышленности. Но теперь, с приходом нового наркома, процесс пойдет быстрее, обещал Каганович Сталину.

Новый глава НКПС сдержал обещание. Локомотив арестов, судов, приговоров резко ускорил движение. В 1937–1938 годах были арестованы и расстреляны тысячи ни в чем не повинных железнодорожников – руководящих работников, инженеров, ученых, рабочих и служащих. В их числе – бывшие наркомы путей сообщения В.И. Невский, А.И. Емшанов, Я.Э. Рудзутак и А.В. Бакулин, профессор В.П. Крачковский, редактор газеты «Гудок» А.Л. Спиваковский, заместитель редактора Д.В. Кузьмич и многие другие.

«Разоблаченные» давали показания друг на друга. Первый заместитель начальника Центрального управления шоссейных дорог и автомобильного транспорта Л.П. Серебряков, подвергнутый пытке во время допроса, показывал на начальника Юго-Восточной железной дороги А.М. Арнольдова:

«В конце декабря 1933 г. для встречи с Арнольдовым я направился к нему в НКПС… Я сказал ему, что помню его „троцкистские грехи“, относящиеся к 1927–1928 г. и более позднему времени, и спросил его, не изменил ли он своих политических позиций теперь. Арнольдов мне заявил, что если он раньше просто сочувствовал троцкистам и не принимал активного участия в их борьбе с партией, то теперь его настроения таковы, что он хотел бы действовать активно… Вслед за этим я предложил Арнольдову принять участие в деятельности организации. На вопрос Арнольдова, какие функции будут возложены на него, я ему указал, что организация ставит перед собой задачу дезорганизации и развала транспорта, для чего ему, занимающему руководящее положение в НКПС, нужно будет повести вредительскую работу так, чтобы добиться срыва перевозок путем: уменьшения суточной погрузки за счет установления заниженных норм пробега вагона и паровоза; увеличения процента порожнего пробега вагонов; недоиспользования тяговой мощности паровозов как по скорости, так и по весу поезда; увеличения парка „больных“ вагонов и паровозов путем недоброкачественного их ремонта; создания искусственных пробок в ответственных узлах и направлениях и приведения путевого хозяйства в состояние, угрожающее безопасной эксплуатации, т. е. создания условий, способствующих увеличению количества крушений и аварий. Более подробных указаний я Арнольдову не давал, так как он являлся опытным транспортником и в подробных указаниях не нуждался. Арнольдов сказал мне, что мои указания в значительной части совпадают с точкой зрения реакционной части специалистов-транспортников, „теоретически“ обосновавших заниженные показатели деятельности транспорта и внедрявших их в практику работы железных дорог. Арнольдов разъяснил мне, что он лично как троцкист не считал своей обязанностью противодействовать вредительской работе этих людей, что теперь он с ними установит контакт. Вскоре после моего свидания с Арнольдовым у меня состоялась встреча с Лившицем…»

Я.А. Лившиц был заместителем Кагановича в НКПС. И показал то же самое – что держал связь с Арнольдовым, выполняя указания Серебрякова.

О расправе над подобными «вредителями» рассказывается в книге бывшего министра путей сообщения РФ Н.Е. Аксененко «История железнодорожного транспорта России и Советского Союза». Из нее узнаём, что 1937 году на процессе антисоветского «троцкистского центра» в качестве обвиняемых вместе с Ю.А. Пятаковым, К.В. Радеком, Г.Я. Сокольниковым, Л.П. Серебряковым и другими были привлечены заместитель наркома путей сообщения Я.А. Лившиц, заместитель начальника Центрального управления движения НКПС И.А. Князев, заместитель начальника Свердловской дороги И.Д. Турок и другие командиры транспорта. Из 17 подсудимых 13 приговорили к расстрелу, в их числе были Лившиц, Князев, Турок. Все они впоследствии были реабилитированы.

Самым жестоким репрессиям подвергались командиры транспорта. В 1936–1938 годах необоснованно арестовали 12 заместителей наркома путей сообщения, многих начальников дорог. Были арестованы один за другим 3 начальника Северо-Кавказской дороги, 4 начальника Московско-Курской и 4 начальника Томской дороги. Руководителям предъявлялись невероятные обвинения. Например, в следственном деле Г.И. Благонравова, бывшего заместителем наркома путей сообщения (член партии с 1917 года, кандидат в члены ЦК партии), записано, что «он являлся участником антисоветской заговорщицкой организации правых, принимавших участие в подготовке вооруженного захвата власти в стране, проводил вредительство на железнодорожном транспорте, готовился к совершению террористического акта над Кагановичем и Ежовым».

В книге Н.Е. Аксененко приводится и такой факт. У наркома тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе был старший брат Папулия. В начале 1930-х он служил начальником политотдела управления Кавказской железной дороги. В конце 1936-го был арестован. Тройка НКВД Грузинской ССР приговорила его к расстрелу.

В результате массовых арестов и расстрелов были ликвидированы лучшие инженерно-технические кадры железных дорог, руководители многих станций, депо и других предприятий транспорта.

Пропаганда работала на полную громкость. Из всех репродукторов раздавалось, что большими достижениями на транспорте страна обязана ВКП(б), вождю народов и сталинскому наркому Кагановичу. Неудачи, провалы, ошибки замалчивались. Один из референтов Кагановича вспоминал: «Ведь были страшные крушения. Я помню, столкнулись два товарняка. Послали туда восстановительные поезда – и с ними крушение. Четыре поезда под откос! Но не только газеты об этом молчали, даже в наркомате не все знали о крушении. Причины аварий выясняли лишь ревизоры и прокурор. Вопрос секретный!»

В структуре НКПС существовали отделы информации. «Это глаза и уши наркома, они начальникам дорог не подчинялись, – рассказывал тот же референт. – Работники отделов ходили на все совещания, и командиры их боялись, потому что они знали всё. Знали, когда кто пришел и ушел, с кем общался и т. д. Такую же информацию, но более детальную о руководящих кадрах давали наркому работники НКВД и редакторы дорожных газет».

Пройдет четверть века, и 23 мая 1962 года состоится заседание бюро МГК КПСС, на котором Кагановича будут исключать из партии. Один из выступавших скажет:

«Вот том фотокопий ваших писем в НКВД о необходимости арестовать сотни руководящих работников транспорта, и все они написаны по вашей личной инициативе на основе ваших личных впечатлений и умозаключений. В этом томе указаны только работники транспорта, арестованные по вашим письмам…»

Будут представлены также доносы, поступившие к Кагановичу, на которых он ставил резолюции: «Полагаю, шпион, арестовать»; «завод работает плохо, я полагаю, что там все враги». В одном из писем Каганович потребовал ареста одного коммуниста как немецкого шпиона на основании того, что его отец до революции был крупным промышленником, а три его брата находились за границей. На вопрос, почему он направлял такие письма, Каганович ответил: «Я не помню о них, это было 25 лет назад. Если есть эти письма, значит они есть. Это является, конечно, грубой ошибкой».

Письма Кагановича в НКВД с указанием арестовать 1587 работников железнодорожного транспорта составили пять томов.

Историк Д.Н. Шкаревский, анализируя архивные документы, сравнивает репрессии на транспорте в первой половине 1930-х и во второй. И приходит к следующим выводам. В первой половине 1930-х на транспорте были организованы массовые репрессии, которые отличались применением мер наказаний, в основном не связанных с лишением свободы. Это привело к тому, что наличие судимости у работников транспорта стало обычным делом. Поэтому в 1935–1936 годах руководство стремилось уменьшить количество репрессированных на транспорте и одновременно ужесточить применяемые меры. По мнению автора, репрессивная политика первой половины 1930-х напоминает принцип маятника, так как в результате управленческих ошибок руководства органы транспортной юстиции то раскручивали маховик репрессий, то останавливали его. Д.Н. Шкаревский считает, что репрессии первой половины 1930-х годов служили органам транспортной юстиции своего рода тренировкой. А во второй половине 1930-х репрессии обрушились уже и на сами органы транспортной юстиции. Значительное число их работников было репрессировано (по некоторым данным, до 50 процентов штатного состава).

В конце 1934 – начале 1935 года, отмечает историк, начинается новый этап в репрессивной политике на транспорте. Вероятно, в связи с убийством С.М. Кирова, произошедшим 1 декабря 1934-го, издается приказ председателя Военной коллегии Верховного суда СССР В.В. Ульриха. Согласно этому приказу, дела об измене Родине, шпионаже, диверсиях на железных дорогах, расследуемые транспортным отделом НКВД, подлежат рассмотрению в военных трибуналах. Например, такие дела по Московско-Казанской, Московско-Курской, Западной, Северной, Окружной, Юго-Восточной, Московско-Донбасской железных дорог были переданы на рассмотрение в военный трибунал Московского военного округа.

Во всей сети железных дорог СССР не было ни одной, по которой бы не проехал груженный арестами, судами, приговорами эшелон репрессий. Например, дорожно-транспортный отдел НКВД Томской железной дороги рассмотрел 18 протоколов на 692 человека, из которых 638 были приговорены к расстрелу.

Наибольший объем информации по репрессиям на Томской железной дороге представлен в книге «Операции НКВД: Из хроники большого террора на томской земле 1937–1938 гг.», выпущенной в 2006 году. Вот отрывок из протокола допроса З.И. Колота, составленного 18 октября 1937 года оперуполномоченным ДТО НКВД по ст. Тайга Л.Г. Коптевым:

«В феврале м-це 1937 г. я получил указания от Степанова приступить к диверсионной работе. Он мне говорил, что наша задача в интересах организации и, как того потребовал от него Турабов, по-стахановски приступить к разрушению котельного хозяйства… Турабов в кр. целях три раза отправлял паровозы в апреле… по сути был один „ФД“, второй „СУ“ и третий „ЭМ“. Систематически срывал плановый ремонт паровозов. Вначале бригадир 8–10 дней ходит из угла в угол, делать нечего, паровозы не подают, а как только пройдет 15 число, так цеха завалят паровозами. Ремонтировались паровозы других дорог так, что по прибытии их в основные депо требовался дополнительный ремонт. № 726-76, 701-17, 709-05 и ряд других номеров. Паровоз № 726-70 по распоряжению Турабова был отправлен на ДВК с негодной топкой и золотниками».

Другой случай. 24 сентября 1937 года был арестован 36-летний начальник Томской железной дороги Андрей Ваньян. Осужден ВКВС СССР по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации, приговорен к высшей мере наказания 29 июля 1938-го, в тот же день расстрелян. «Начальник Томской дороги А.Л. Ваньян был молодой, красивый, опрятно одетый в форменное обмундирование человек. Он обладал ораторским искусством и был всеми любим», – вспоминал железнодорожник П.И. Белых.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА А.Т. ГНУСИНА

29 ноября 1937 г., г. Томск

Вопрос: Кто такой Ваньян?

Ответ: Ваньян Андрей Львович бывший начальник Управления Томской жел. дороги, который арестован в 1937 году как резидент Японской разведки и троцкист.

Вопрос: Какая проделана вами контрреволюционная работа по заданиям Ваньяна?

Ответ: Выполняя указания Ваньяна за первую половину 1936 г. совершил на своем участке два крупных крушения, первое благодаря замены новых шпал, а старые гнилые, которые требовалось заменить, оставались на месте, получалось расширение путей и сошел паровоз и 20 вагонов с грузом военного снаряжения, сошли с путей, которые все разбились; второе крушение было от перекоса путей, отчего свалилось под откос 40 вагонов [сохранена пунктуация документа].

27 сентября 1937 года в газете «За большевистский транспорт» вышла статья «Полностью разгромить вражеское гнездо». Было разгромлено Управление Томской железной дороги, разгромлены политотделы, арестованы многие руководящие и рядовые работники. К этому времени уже стал бывшим и редактор газеты «За большевистский транспорт» Пленин (вместе с большей частью редакции).

Массовыми репрессиями был отмечен 1937 год и на Дальневосточной железной дороге. Там были выявлены и расстреляны 500 «шпионов» – так докладывал Сталину первый секретарь Дальневосточного крайкома партии, член ЦК ВКП(б) И.М. Варейкис. Правда, его самого это не спасло от ареста и расстрела.

Репрессии на железнодорожном транспорте продолжались и во время войны. Докладная записка Главного военного прокурора Красной армии о проделанной работе весьма выразительна. Его стоит процитировать без сокращений.

Совершенно секретно

экз. № 1

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Главного Военного Прокурора Красной Армии

О преступности на жел. дор. транспорте

За период с 22.VI по 1.IX–41 г.

За этот период (по неполным данным) предано суду и осуждено по железнодорожному транспорту – 2.524 человека.

Осужденные распределяются:

Примечание: В сведения не вошли данные за август месяц по 5 дорогам.

Рост количества осужденных по указанным выше преступлениям на дорогах объясняется, с одной стороны, активизацией антисоветских элементов, усилением борьбы с преступностью и недостатками политико-воспитательной работы.

В графу «прочие преступления» включены 70 человек, осужденных за нарушения правил светомаскировки. Свыше 100 человек осуждены за растраты, злоупотребления служебным положением и другие должностные преступления; осужденные за хулиганство.

Контрреволюционные преступления

За этот вид преступлений осуждено 412 человек.

В числе этих преступлений подавляющее большинство падает на антисоветскую агитацию и злостное распространение заведомо ложных слухов.

Из других преступлений этой категории заслуживают внимания диверсионные акты.

Для характеристики к/р преступлений можно привести следующие примеры:

5 июля 1941 г. в 9 ч. 15 мин. при хорошей видимости на станции Перевоз Белорусской жел. дор. произошло крушение воинского эшелона № 802.

Машинист ПОЧТАВЦЕВ и его помощник СУЕТА умышленно направили свой поезд в бок поезда № 802.

В результате крушения был ранен 21 красноармеец, поврежден паровоз, 8 вагонов и 50 метров пути.

ПОЧТАВЦЕВ и СУЕТА приговорены к расстрелу.

Сигналист станции Тола Амурской жел. дороги СИТНИК с целью диверсии 19 августа 1941 г. перевел стрелку во время движения маневрового поезда. В результате происшедшего крушения 3 вагона сошли с рельс и 15 поездов были задержаны в течение 30-ти часов.

СИТНИК приговорен к расстрелу.

Сцепщик станции Кировск СИРОТКИН вел среди рабочих антисоветскую агитацию – говорил, что Советское информбюро передает неверные сведения о потерях в Красной армии; выражал недовольство мероприятиями Партии и Правительства.

СИРОТКИН приговорен к расстрелу.

ВАСИЛЬЕВ П.И., приемщик депо Красный лиман, Северо-Донецкой ж. дороги, распространял провокационные слухи об условиях жизни трудящихся в СССР, призывал рабочих к коллективному протесту; сравнивал труд в СССР с крепостным правом.

ВАСИЛЬЕВ приговорен к расстрелу.

9 июля 1941 г. на собрании рабочих и служащих 2-й дистанции пути, Ленинградской жел. дороги, выступил с контрреволюционной речью ремонтный рабочий ШУМСКИЙ, доказывая, что ему безразлично на кого работать – на Советскую власть или на Гитлера.

ШУМСКИЙ приговорен к расстрелу.

Начальник депо станции Коростень ТЕРНОВОЙ 15 июля 1941 года, захватив с собой из средств депо 3000 рублей, самовольно уехал в Киев. Встретив на улице гражданку Коваленко, шедшую с грудным ребенком, схватил ее за горло, произнося при этом: «Я из тебя выдушу Советскую власть». Доставленный в милицию ТЕРНОВОЙ выкрикивал: «Хайль Гитлер».

ТЕРНОВОЙ приговорен к расстрелу.

Во время налета вражеской авиации на станцию Кременчуг 11 августа с. г. машинист депо Кременчуг БОБРУНОВ, нанося оскорбления по адресу вождя народов, призывал к избиению коммунистов и евреев.

БОБРУНОВ приговорен к расстрелу.

Весовщик станции Соло Северо-Донецкой жел. дороги, выходец из кулацкой семьи, в 1918 году состоял в банде Петлюры, проводил в августе месяце среди железнодорожников контрреволюционную агитацию пораженческого характера, утверждая, что гитлеровская армия непобедима.

ПАНЬКОВ приговорен к расстрелу.

Распространение ложных слухов

По Указу от 6 июля 1941 года было осуждено 97 человек железнодорожников. Количество осужденных в августе возросло, что следует объяснить активизацией деятельности враждебных и панических элементов.

В качестве наиболее характерных по делам о распространении ложных слухов можно привести следующие примеры:

На станции Еленовка Южно-Донецкой жел. дороги в начале августа м-ца фельдшер местной больницы ГЛЕБОВ и домохозяйка ГРИГОРОВИЧ среди эвакуируемых распространяли ложные слухи о том, что в СССР проводится всеобщая мобилизация стариков и несовершеннолетних, что детей будут эвакуировать без родителей.

ГЛЕБОВ и ГРИГОРОВИЧ приговорены к 5 годам лишения свободы.

Дежурный по станции Гродовка СЕРДЮЧЕНКО в августе м-це распространял среди рабочих станции ложные слухи о высадке на станции Борвинского немецкого десанта, чем создал панику среди населения.

СЕРДЮЧЕНКО приговорен к 5 годам лишения свободы.

Рабочий строительства № 1 Юго-Западной жел. дороги ГАЛКИН 15 июля с. г. распространял среди рабочих ложные слухи о том, что в селе Пирогово хотели расстрелять группу подростков, предварительно заставив их себе вырыть могилу, за отказ от явки по мобилизации.

ГАЛКИН приговорен к 3-м годам лишения свободы.

Крушения, аварии и грубый брак в работе

За этот вид преступлений осуждено – 340 человек.

В основном указанное число лиц осуждено за грубое нарушение правил технической эксплуатации. Наиболее характерными из этих нарушений являются:

а) Наезд на хвост ранее остановившегося на перегоне поезда. Эти случаи происходили, главным образом, на прифронтовых дорогах, где поезда отправлялись вслед, с разграничением по времени.

б) Прием поезда на занятый путь и отправление на занятый перегон.

в) Несоблюдение правил производства маневровой работы.

Большинство крушений и аварий произошло вследствие нерадивого преступно-халатного отношения к работе отдельных железнодорожников.

В качестве наиболее характерных по делам о крушениях и авариях приводятся следующие примеры:

11 июля с. г. на перегоне Плоска – Галынка Западной жел. дороги поезд № 577 наехал на хвост поезда литер Д/1. В результате крушения было убито – 26 и ранено – 22 человека.

Виновники крушения машинист ВОЛОСАЧ и его помощник ЖУРКОВ, следуя с поездом № 577, имели предупреждение, что впереди них идет поезд, не вели наблюдения и наехали на хвост поезда литер Д/1.

ВОЛОСАЧ и ЖУРКОВ приговорены к 10 годам лишения свободы каждый.

18 июля с. г. во время эвакуации со станции Великие Луки Калининской жел. дороги машинист ПАХАРЕВ производил маневровые работы в нетрезвом состоянии, в связи с чем врезался в бок другому составу. В результате состав, груженный танками и 9 цистернами с бензином, остался на станции и попал в руки врага.

ПАХАРЕВ приговорен к расстрелу.

8 августа с. г. на перегоне Воскобойня – Белая Сталинской жел. дороги поезд № 104 под управлением машиниста УСТУПНОГО наехал на хвост поезда № 120. При крушении убито – 10, ранено 18 человек, разбито 6 вагонов.

УСТУПНОВ приговорен к расстрелу.

20 августа с. г. на посту 304 клм. Московско-Киевской жел. дороги людской эшелон № 137 был принят на путь, занятый поездом № 293. В результате крушения тяжело ранен 1 человек, разбит паровоз и 7 вагонов. Убыток, причиненный дороге, исчисляется в 49 тыс. рублей.

Виновные в приеме поезда на занятый путь стрелочник РЯБЧЕНКО приговорен к расстрелу, кондуктор ЗУБАРЕВА к 5-ти годам лишения свободы.

25 августа с. г. на дороге имени Дзержинского машинист депо Орел ПРОКОФЬЕВ, следуя с поездом 535, проехал закрытый входной семафор станции Мало-Архангельск и со скоростью в 35 клм. в час наехал на хвост пассажирскому поезду № 3. При крушении убито – 2, ранено 13 человек. Движение поездов было прервано в течение 5 часов.

ПРОКОФЬЕВ приговорен к 10 годам лишения свободы.

6 сентября с. г. на перегоне Комарный – Усожа Моск. – Киевской жел. дороги поезд № 535 наехал на хвост поезда № 525. В результате крушения было разбито – 14 вагонов, повреждено 70 метров пути. Движение поездов было прервано в течение 12 часов. Убыток, причиненный дороге, исчисляется в 95,5 тыс. руб.

Виновники крушения – кондуктор ЛУГОВОЙ приговорен к 10 годам, машинист ЛЕПАНОВ к 8-ми годам лишения свободы.

Прочие нарушения трудовой дисциплины

За этот вид преступлений осуждено – 369 человек.

В эту категорию преступлений входят дела о дезертирах на транспорте, пьяницах, прогульщиках и других нарушителях трудовой дисциплины.

В качестве наиболее характерных примеров приводятся следующие:

Кочегар депо Ленинград ВСКИЗ дважды 5 и 6 июля с. г. явился на работу в пьяном виде.

ВСКИЗ приговорен к 5 годам лишения свободы.

Весовщик станции Лозовая ШАТАЛОВ в августе месяце не выполнил распоряжения дежурного по путям, не проверив, доложил, что цистерны порожние. В результате несколько груженых цистерн было отправлено вместо Харькова на Славянск.

ШАТАЛОВ приговорен к 4 годам лишения свободы.

Дежурный по станции Павловск СТОЛБЯНОВ 6 июля на дежурстве напился пьяным и в таком состоянии руководил продвижением поездов.

СТОЛБЯНОВ приговорен к 5 годам лишения свободы.

Помощник машиниста депо станции Люботин – ХАШИН, ранее имевший ряд взысканий за нарушение трудовой дисциплины, в августе месяце категорически отказался ехать в командировку по сопровождению спецпаровозов.

ХАШИН приговорен к 6 годам ИТЛ.

Пом. машиниста РЫЖОВ, находясь в прифронтовой полосе на станции Череднички Южной жел. дороги, получил задание вместе с машинистом ФЕДОРОВЫМ вывести со станции опасный груз. РЫЖОВ распоряжение не выполнил, бросил паровоз и ушел со станции.

РЫЖОВ приговорен к 8 годам лишения свободы.

Прочие преступления

Из числа прочих преступлений необходимо особо отметить такой вид, как дезорганизация движения поездов. Наиболее характерными из этих дел являлись:

а) дела о засылках поездов не в требуемом направлении;

б) задержки в продвижении воинских эшелонов и транс-портов.

Диспетчер Рославльского узла ЕФИМОВ в июле м-це срочный воинский груз направил вместо Вязьмы на Сухиничи. В результате поезд имел перепробег и прибыл с большим опозданием на станцию Вязьма.

ЕФИМОВ приговорен к 7 годам лишения свободы.

БУЛАВИН в июле м-це 5 транспортов гонял по одному и тому же направлению туда и обратно несколько раз.

БУЛАВИН приговорен к 7 годам лишения свободы.

Диспетчер Орловского направления Московско-Киевской жел. дороги ЗАВДОВЬЕВ и дежурный помощник коменданта ФИНОГЕНОВ в августе месяце неправильно разгрузили транспорт № 19318, переделали его номер № 19618, вследствие чего указанный транспорт нужно было снова грузить, и он был направлен к месту назначения с опозданием на 22 часа.

ЗАВДОВЬЕВ и ФИНОГЕНОВ приговорены к 10 годам лишения свободы каждый с отправкой на фронт.

Диспетчер Рославльского плеча ДЕМЬЯНОВ в июле м-це отказался выполнить распоряжение начальника отделения движения, вследствие чего на узле создалась пробка.

ДЕМЬЯНОВ приговорен к 10 годам лишения свободы.

По вине маневровых диспетчеров станции Сталино – ЛЯШЕНКО и ЗАГОРОДСКОГО 20 августа поезд с боеприпасами непроизводительно простоял 12 часов 25 мин.

ЛЯШЕНКО приговорен к 5 годам лишения свободы, ЗАГОРОДСКИЙ к 1 году ИТР.

Меры наказания

К осужденным применялись следующие меры наказания:

Из приведенной выше таблицы видно, что 26,6 % осужденных за контрреволюционные преступления приговорены к расстрелу. До 10 лет лишения свободы – 63,7 % и лишь 9,7 % приговорены к лишению свободы на 5 лет.

Достаточно суровые меры наказаний выносились военными трибуналами лицам, виновным в крушениях и авариях, а также к нарушителям трудовой дисциплины (пьяницам, неисполнителям распоряжений, дезертирам транспорта и проч.).

Так, за крушения и аварии к расстрелу осуждено – 24 человека, до 10 лет лишения свободы – 173 человека и лишь 14 человек к исправительно-трудовым работам и условно.

23. VII около Ленинграда был задержан БУЛАНОВ, распространявший среди населения слухи о непобедимости гитлеровской армии. БУЛАНОВ осужден к 10 годам лишения свободы.

Из числа дезертиров, осужденных военными трибуналами дорог, 90 человек приговорены к расстрелу, остальные к лишению свободы, причем в отношении 92 из них исполнение приговоров отсрочено с направлением осужденных на фронт.

Зам. Главного Военного Прокурора

Красной Армии Корвоенюрист (Гаврилов)

9 октября 1941 года

г. Москва

О результатах борьбы с врагами отчитался и Каганович. На февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года он доложил:

«Мы в политаппарате дорог и НКПС разоблачили 220 человек. С транспорта уволили 485 бывших жандармов, 220 эсеров и меньшевиков, 572 троцкиста, 1415 белых офицеров, 282 вредителя, 449 шпионов. Все они были связаны с контрреволюционным движением».

Каганович сообщил пленуму, что работавшие в прошлом 3 наркома, 7 заместителей наркома и 17 членов коллегии Наркомата путей сообщения оказались контрреволюционерами. Они создали и оставили после себя кадры враждебных элементов. Количество исключенных из партии на транспорте составляет 75 тысяч человек, имеются предприятия, где исключено более половины партийной организации. В политотделах разоблачено 299 троцкистов. В центральном аппарате НКПС – 220 человек. На железных дорогах разоблачено и арестовано в 1934 году. – 136, в 1935-м – 807, а в 1936-м – 3800 троцкистов. Разоблачен и арестован почти весь персонал старой Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) в Маньчжурии – так называемые харбинцы, около 36 тысяч человек. Потребовав развернуть искоренение «врагов народа», Каганович добавил: «…тут вредны слезы по поводу того, что могут арестовать невинных».

Из черновых рабочих материалов Л.М. Кагановича к его докладу на пленуме ЦК ВКП(б) «Уроки вредительства диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов (в промышленности и на железнодорожном транспорте)» 1937  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 28. Л. 3–5. Подлинник. Машинописный текст, автограф Л.М. Кагановича]

С трибуны пленума нарком обрушил поток обвинений на своих недавних подчиненных. Оказывается, вредители имелись во всех сферах железнодорожного хозяйства.

«Вредительство мы имеем в проектировании. Это дело самое сложное, самое трудное… Я потом вам расскажу, как можно тут раскрывать».

«Вредительство было сильно развито и среди строителей, среди вагонников по реконструкции. <…> Я считаю, что Турксиб построен вредительски. (Голоса с мест: правильно) Это была самая ранняя наша стройка, строил ее Шатов, но построили ее вредительски. Караганда – Петропавловск Мрачковским построена вредительски. Москва – Донбасс строилась вредительски, и это вредительство нам удалось раскопать только в 1936 г. или в конце 1935 года. [Линия] Эйхе – Сокол строилась вредительски вплоть до нынешнего момента, до конца, пока не разоблачили Барского и других, которые там сидели, Эйдельманы и т. д., которые вредительски эти насыпи делали и т. д.».

«В 1934 г. была собрана так называемая диспетчерская конференция… На этой диспетчерской конференции почти все докладчики оказались вредителями и арестованы как японские шпионы и диверсанты».

«Все журналы по паровозам, по вагонам, по связи и т. д. были в руках вредителей, редакторами были вредители, все кафедры в высших учебных заведениях были в руках вредителей».

Каганович высказался за новые беспощадные чистки не только в Наркомате путей сообщения, который возглавлял, но и, говоря языком его ведомства, «далее везде».

После февральского-мартовского (1937 г.) пленума ЦК ВКП(б) репрессии приобрели массовый характер и получили государственный размах. Они стали сутью эпохи, а 1937 – зловещим символом советской истории.

Роль Кагановича в репрессиях 1930-х годов нередко преувеличивается. Например, Николай Байбаков приписывал ему создание «троек», хотя это не так. Республиканские, краевые и областные «тройки» были учреждены 30 июля 1937 года оперативным приказом № 00447 наркома внутренних дел Н.И. Ежова. А если быть точным, «тройки» начали создаваться вскоре после прихода большевиков к власти, особенно широко применялись в период коллективизации и ко времени Большого террора были уже привычным институтом. В «тройку» предписывалось включать руководителя управления НКВД СССР по республике (краю, области), секретаря рескома (крайкома, обкома) ВКП(б), прокурора республики (края, области). Они имели право приговаривать арестованных лиц к расстрелу, а также к заключению в лагеря или тюрьмы на срок от 8 до 10 лет. Решения выносились заочно – по материалам дел, представленных органами НКВД, а в некоторых случаях при отсутствии каких-либо материалов – просто по спискам арестованных. Решение «тройки» обжалованию не подлежало.

Телеграмма Л.М. Кагановича Н.Ф. Барышенкову по поводу разрешения использовать кадры посещения Кагановичем Беломорканала и Петергофского дворца в журнале кинохроники 12 июля 1936  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 316. Л. 159–160]

Видно, Байбаков до того ненавидел Кагановича, что вменял ему даже то, к чему тот не был причастен, – создание «троек». Однако Байбакову, не один год служившему под началом «железного Лазаря» и имевшему с ним ежедневный контакт, можно, наверное, верить вот в чем:

«На совести самого Кагановича гибель тысяч руководящих работников, членов ЦК партии, крупных ученых, талантливых инженеров. Он, наводя порядок, требовал списки „виновных“, а иные списки и сам составлял, размашисто ставя под ними подпись. Он многие годы общался и работал с ними вместе, как говорится, знал в лицо, и тем не менее спокойно и безжалостно обрекал их одним росчерком пера на смерть. Н. Дудоров, при встрече со мной, вспоминая годы своей работы секретарем парткома Наркомтяжпрома, рассказывал, как Каганович дважды – весной и осенью 1938 года наезжал в Донбасс с любезно прикомандированным к нему Берией работниками НКВД. И начиналась поистине адская работа по уничтожению кадров. Там шли повальные аресты руководителей предприятий, комбинатов, угольных шахт. А вернувшись в Москву, Каганович любил хвастаться на совещаниях и заседаниях коллегии наркомата тем, как быстро разобрался и убрал сразу „два слоя“ якобы орудующих в Донбассе вредителей, „врагов народа“. Лицо его при этом самодовольно лоснилось, и он продолжал зорко и цепко оглядывать всех, запоминая реакцию каждого.

Арест множества специалистов и руководителей не мог не сказаться на работе индустрии и шахт Донбасса. В парторганизацию наркомата стало поступать все больше и больше жалоб и тревожных сигналов от местных парторганизаций: многие участки производства оказались оголены, стала снижаться производительность труда, люди нервничали. А когда Дудоров поставил в известность о том Кагановича, тот заорал, нервно затопал ногами:

– Да это же форменная контрреволюция!

И теперь уже сам Дудоров оказался под подозрением. И не избежать бы ему ареста, если бы за него дружно не вступились член парткома В.М. Клементьев, заместитель наркома М.Г. Первухин и Л.А. Соснин. На резкий вопрос Кагановича: „Скажите, Дудоров – честный человек или враг нашей партии?“ они дали ответ: „Честный“. И тем спасли его, секретаря парткома. <…> Каганович все же настоял, чтобы Комиссия партконтроля занялась Дудоровым, авось какие-нибудь грешки найдутся. Емельян Ярославский, руководивший этой проверкой, доложил Комиссии и парткому Наркомтяжпрома, что „к его секретарю товарищу Дудорову никаких претензий нет“».

В 1990 году стали известны сенсационные материалы, перепечатанные «Советской культурой» из итальянской газеты «Республика». Будто бы однажды некий человек втерся в доверие к Кагановичу (тот обычно захлопывал двери перед журналистами, вознаградил за внимание к своей персоне только писателя Феликса Чуева) и стал гостем «железного Лазаря». И вот якобы этот гость стал, как бы ненароком, задавать Кагановичу вопросы, интересующие итальянскую газету, а ответы скрытно записывал на диктофон. И в этих ответах будто бы промелькнуло очень важное заявление. Суть этого заявления в том, что Каганович, направленный Сталиным на Урал, вскоре сообщил ему оттуда о якобы вскрытых фактах вредительства: плохо строят, срывают сроки выполнения первой пятилетки. И потребовал права наказывать виновных на месте. Сталин сдержанно ответил, что этого делать не надо. От Кагановича вновь пришла телеграмма, но уже «усиленная» подписью секретаря обкома партии. Только после этого Сталин дал согласие на особые полномочия Кагановича.

От своего интервью итальянской газете Каганович с возмущением отрекся. В «Советскую культуру», давшую перепечатку, направил письмо:

«Настоящим заявляю, что никогда никакого интервью или какого-либо другого материала никаким зарубежным средствам массовой информации я не давал. Это было не интервью, а живой, непринужденный разговор, не предназначенный для печати. Если бы я знал, что это пойдет в печать, я бы каждую из проблем развил более фундаментально и более глубоко, и уровень высказываний был бы более высок.

Письмо Л.М. Кагановича И.В. Сталину о необходимости ареста Д.С. Епанечникова Август 1937  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 229. Л. 131. Подлинник. Автограф Л.М. Кагановича]

12.10.1990. Л. Каганович».

Начиная с 1936 года подпись Кагановича есть в 189 списках, по которым были осуждены и расстреляны более 19 000 человек.

5 марта 1940 года Каганович вместе со Сталиным, Молотовым и Ворошиловым поставил свою подпись под решением Политбюро ЦК ВКП(б) о расстреле в Катыни пленных польских офицеров, полицейских, пограничников, жандармов.

Вовлеченные в вакханалию чисток областные и районные вожди, не боясь «перегибов» (в ЭТУ сторону «перегнуть» было не страшно, а страшно – «не догнуть») состязались друг с другом в запросах на дополнительный «лимит» репрессий.

Строго секретно. Подлежит возврату в 48 час.

Шифровка

Иркутск. 26.IV 1938

Москва. ЦК ВКП(б). тов. Сталину

НКВД тов. Ежову

Ввиду значительной засоренности области право-троцкистскими <…> и кулацко-белогвардейскими элементами просим ЦК ВКП(б) разрешить дополнительный лимит по первой категории для Иркутской области 4 тысячи.

И.О. секретаря Иркутского обкома ВКП(б) Филиппов

Начальник НКВД по Иркутской области Малышев.

Все тогдашние советские начальники, от мала до велика, знали назубок: 1-я категория – расстрел, 2-я категория – лагерь.

В качестве члена Политбюро Каганович утвердил сотни «лимитов».

«Он вел себя невероятно развязно, постоянно подчеркивая при встречах с работниками: „Я не только нарком, я – секретарь ЦК партии“, – писал в ЦК в 1961 году А.И. Мильчаков, заместитель Кагановича в Наркомтяжмаше. – Излюбленным методом „руководства“ Л. Кагановича были вопли о вредительстве, сеяние недоверия к советским людям, запугивание работников угрозой ареста. Он не стеснялся высказывать такие мысли: „Уж если мы (то есть он, Каганович) лишим работника своего доверия, мы его передадим в НКВД, а там следователи быстро прихлопнут“».

Каганович успел поучаствовать и в чистке ОГПУ. Там 25 июля 1931 года по указанию Сталина произвели крупные кадровые перестановки. Они вызвали широкий резонанс и возникла необходимость дать комментарий, разъяснить, в чем смысл перемещений в аппарате госбезопасности. Политбюро утвердило проект директивного письма:

«Поручить секретарям национальных ЦК, крайкомов и обкомов дать разъяснение узкому активу работников ОГПУ о причинах последних перемен в руководящем составе ОГПУ на следующих основаниях:

1. Тт. Мессинг [позже был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Польши, внесен в „особом порядке“ в сталинский расстрельный список от 31 августа 1937 года, 2 сентября 1937-го расстрелян. – В. В.], Бельский [позже, 2 июня 1937 года, был арестован, внесен в „особом порядке“ в сталинский расстрельный список от 20 августа 1937 года, 21 августа 1937-го приговорен к расстрелу, в тот же день приговор привели в исполнение. – В. В.] отстранены от работы в ОГПУ, тов. Ольский [позже, 30 мая 1937 года, был арестован как участник „шпионской и террористической польской организации“, внесен в сталинский расстрельный список от 1 ноября 1937-го, 27 ноября 1937-го приговорен к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян. – В. В.] снят с работы в Особом отделе, а т. Евдокимов [расстрелян в 1940 году как один из руководителей антисоветской заговорщической организации „Ежова – Фриновского – Евдокимова“. – В. В.] снят с должности начальника секретно-оперативного управления с направлением его в Туркестан на должность полномочного представителя на том основании, что:

а) эти товарищи вели внутри ОГПУ совершенно нетерпимую групповую борьбу против руководства ОГПУ;

б) они распространяли среди работников ОГПУ совершенно не соответствующие действительности разлагающие слухи о том, что дело о вредительстве в военном ведомстве является „дутым“ делом;

в) они расшатывали тем самым железную дисциплину среди работников ОГПУ…

2. ЦК отметает разговоры и шушуканья о „внутренней слабости“ органов ОГПУ и „неправильности“ линии их практической работы как слухи, идущие без сомнения из враждебного лагеря и подхваченные по глупости некоторыми горе-„коммунистами“.

3. ЦК считает, что ОГПУ есть и остается обнаженным мечом рабочего класса, метко и умело разбившим врага, честно и умело выполняющим свой долг перед Советской властью».

Проект письма отправили Сталину, отдыхавшему на юге. Он одобрил документ. Последнюю фразу распорядился поправить: ОГПУ – это меч, «не разбивший врага», а «разящий врага».

15 августа вечером Каганович, которого Сталин, уезжая в отпуск, оставил «на хозяйстве», телеграфировал вождю в Сочи:

«Менжинский и Акулов просят дать докладчика на актив ОГПУ о постановлении ЦК. Не лучше ли поручить кому-либо из них. Прошу сообщить Ваше мнение».

Через несколько часов Сталин продиктовал ответ:

«Настаиваю на том, чтобы постановление ЦК было выполнено и докладчиком на активе ОГПУ был обязательно секретарь обкома партии. Это необходимо для того, чтобы доклад не был расценен как расправа данной части ОГПУ против другой его части. Этого требуют интересы единства и спайки всех работников ГПУ».

23 августа Каганович доложил Сталину:

«Информацию на активе ОГПУ пришлось делать мне. Решение ЦК, судя по всему, принимается очень хорошо. Сказал я им, что быть хорошим чекистом – это прежде всего быть большевиком, преданным линии партии, быть преданным ЦК партии. Ясно одно, что решением ЦК и тем, как оно было преподнесено, сделано огромное партийное дело».

Инъекция страха, полученная в 1930-е годы, еще долго заставляла людей держать языки за зубами. После 1956 года, знаменовавшего начало оттепели, языки развязались. Стали более или менее безопасными разговоры о Сталине. А разгром в 1957-м «антипартийной группировки», в которую входил Каганович, открыл народу простор для свободных высказываний и о «железном Лазаре». В октябре 1961 года Герой соцтруда, передовая ивановская ткачиха Юлия Вечерова с трибуны XXII съезда сказала о Кагановиче: «Его приезд в 1937 году в город Иваново коммунисты называют черным смерчем».

Чем же потряс Иваново Каганович? Рассказывает сотрудник Международного историко-просветительского центра «Мемориал» (ликвидирован по решению суда и внесен в список иноагентов) Сергей Филиппов:

«В Иваново Каганович прибыл вместе с первым зампредом Комиссии партийного контроля Матвеем Шкирятовым на пленум обкома, который проходил с 3 по 5 августа 1937 года. Прямо перед этим „черный смерч“ прошелся по Ярославлю и Смоленску, в которых силами Кагановича были уволены, а затем – арестованы ключевые областные партработники из числа „старых большевиков“. На их место были поставлены молодые кадры, готовые развернуть массовые репрессии как против бывшего начальства, так и в отношении партийцев среднего и низшего звена. Здесь, в Иваново перед Кагановичем стояла задача для начала снять все руководство области во главе с членом ЦК партии, первым секретарем обкома Иваном Носовым. Надо сказать, что в Иванове уже вовсю работала тройка УНКВД, куда входил и Носов. По указанию из Москвы предписывалось четырехмесячный срок репрессировать 2750 человек, из них по первой категории (расстрел) – 750. Носов старался изо всех сил соответствовать новому курсу партии, но время его и таких, как он, романтиков большевизма безвозвратно ушло. На смену приходило новое племя – как бы сейчас сказали, „технократов“».

Как снимали Носова, красочно описано в документальной повести «Вопросов больше нет». Ее автор – Аркадий Васильев, сын арестованного секретаря Ивановского горкома партии. Главный персонаж повести – чудом уцелевший в 1930-е годы аппаратчик вспоминает:

«Первым на сцену вышел человек с бородой. Я до этого видел его только на портретах. Он тогда в большой силе был – и нарком, и секретарь Центрального Комитета, один чуть ли не в семи лицах. В зале тишина. Нарком нахмурился, видно, не понравилось, как его встретили, привык к триумфу. Кто-то догадливый спохватился, захлопал. Поддержали, и всё пошло, как надо… И только тут узнал пленум о повестке дня. Первое – о состоянии агитационно-пропагандистской работы в связи с предстоящей уборкой урожая и второе – оргвопросы… По поводу агитационно-пропагандистской работы… на трибуну выпустили заведующего областным земельным управлением Костюкова…

Костюков поднял глаза от тезисов, и мне жутко стало – такие они были стеклянные, как у мертвеца…

Костюков все же собрался с силами, и мы услышали:

– Два дня назад мы с председателем облисполкома товарищем Казаковым посетили колхоз имени Будённого…

Нарком избоченился весь и странно как-то, не то с удивлением, не то с насмешкой спросил докладчика:

– С кем? С кем вы посетили колхоз?

– С товарищем Казаковым…

Нарком все тем же непонятным тоном продолжает:

– Следовательно, я вас так понимаю, вы считаете Казакова товарищем? Отвечайте!

Костюков побелел и залепетал…

– Конечно… Если так… Почему бы и не считать…

Нарком посмотрел на наручные часы, потом за кулисы глянул, и к нему тотчас подскочил какой-то человек, не из наших. Нарком выслушал секундный доклад и объявил…

– Враг народа Казаков арестован двадцать минут тому назад…

И случилось, если по нынешним временам измерять, совершенно невероятное: кто-то из сидящих в президиуме зааплодировал. Сначала робко подхватили, затем энергичнее. Чей-то бас крикнул:

– Нашему славному НКВД – ура!..

Костюков совсем раскис и, промямлив еще несколько слов, сошел с трибуны, под стук собственных каблуков. Больше его никто не видел – ушел за кулисы и навсегда.

Нарком снова на часы посмотрел и всё тем же своим непонятным тоном обратился к секретарю по пропаганде:

– Может, ты неудачного докладчика дополнишь? Секретарь вышел на трибуну белый-белый, откашлялся для порядка и сравнительно бойко начал:

– Состояние агитационно-пропагандистской работы на селе не может не вызывать у нас законной тревоги… Правда, товарищ Костюков не отметил…

При этих словах нарком вновь избоченился и ехидно спросил:

– Костюков вам товарищ? Странно, очень странно… – Снова взгляд на часы и – как обухом по голове:

– Пособник врага народа Казакова последыш Костюков арестован пять минут назад…

Все бюро обкома, весь президиум облисполкома минут за сорок подмели под метёлку».

«На пленуме Носов был смещен, а на его место поставлен Василий Симочкин, работавший до этого в Москве секретарем Краснопресненского райкома партии. Носова в этом же месяце арестуют и в ноябре 1937 расстреляют как „вредителя“. <…> Теперь же бремя работы по разоблачению врагов легло на нового руководителя области Симочкина. Через два дня после назначения Политбюро ввело его в состав областной тройки НКВД. Симочкина арестуют только в ноябре 1938 года уже в Москве, а расстреляют там же в марте следующего, 1939-го».

В архивах города Иваново не осталось никаких документов, датированных 1937–1938 годами.

«Во многих фондах райисполкомов документы обрываются 1936 годом и начинаются снова примерно с 1939-го, – говорит заместитель директора госархива Ивановской области Н.А. Муравьева. – Отсутствуют такие документы, которые точно должны были отложиться, как выступление Кагановича на августовском 1937 года пленуме Ивановского обкома ВКП(б), разосланная во все обкомы резолюция Сталина „Об антисоветских элементах“ и т. д. По словам наших бывших работников, многие документы были еще в сороковые годы изъяты и отправлены в Москву в Центральный партийный архив, а кадровые дела репрессированных изымались органами НКВД. <…> На пленуме обкома выступил с докладом секретарь ЦК Лазарь Каганович. Текст выступления был изъят из наших фондов. Вместо выступления – записка об изъятии доклада на 80 страницах личным секретарем Кагановича».

Характеризуя масштабы террора, инициированного Сталиным, Кагановичем и Шкирятовым в Иванове, Н.А. Муравьева отмечает: «С 1 августа 1937 по 1 февраля 1938 сменилось руководящих работников 576 человек, из них председателей райисполкомов – 31, горсоветов – 18, сельсоветов – 260… А в финансовых органах в это время из 41 руководителя сменились 40».

О приезде Кагановича и Шкирятова в Иваново повествует М.П. Шрейдер (он в ту пору служил в Ивановском УНКВД) в своих мемуарах «НКВД изнутри. Записки чекиста». Вот как он описывает визит московских гостей:

«Рано утром 7 августа из Ярославля в Иваново прибыл специальный поезд с группой работников ЦК, возглавляемых Кагановичем и Шкирятовым. Поскольку на Кагановича в Ярославле якобы подготавливалось покушение, мне как начальнику милиции было поручено максимально усилить охрану представителей ЦК, хотя с ними из Москвы прибыла охрана, чуть ли не 35 человек». И далее: «Каганович и Шкирятов отказались остановиться на даче обкома партии в Ломах, где ранее намечалось их разместить, и поехали на дачу к Радзивиловскому [начальнику областного УНКВД. – В. В.], которая была расположена отдельно в лесу недалеко от поселка Ломы. Мне пришлось оторвать от повседневной работы почти весь оперативный состав милиции и организовать охрану шоссе, а позади дачи Радзивиловского, в лесу, держать в боевой готовности эскадрон милицейской кавалерии. <…> Из Иванова Каганович по нескольку раз в день звонил Сталину и докладывал ему о количестве арестованных и о ходе следствия. После каждого такого разговора он обращался к Радзивиловскому и требовал принять меры к ускорению дачи показаний тех или иных арестованных работников. И несмотря на то, что Радзивиловский и его подручные действовали с исключительной быстротой и путем жестоких пыток и избиений „вырывали“ у арестованных любые показания, Кагановича и Шкирятова не удовлетворяли достигнутые результаты. Они продолжали настаивать на том, чтобы Радзивиловский еще больше увеличивал количество арестов и получал от новых подследственных развернутые показания, которые бы дали возможность арестовывать уже без числа. <…> Закончив разговор о Носове, Каганович стал докладывать Сталину о том, сколько и каких работников обкома, облисполкома и других организаций арестовано и сколько „выявлено“ новых „врагов народа“. Затем, судя по его последующим ответам, Каганович выслушал приказание: усилить борьбу с врагами народа и увеличить количество арестов, так как несколько раз повторил: „Слушаю, товарищ Сталин. Нажму на руководителей УНКВД, чтобы не либеральничали и максимально увеличили выявление „врагов народа““ <…>

Заметки Л.М. Кагановича к докладу И.В. Сталина на пленуме ЦК ВКП(б) 1937  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 28. Л. 101–103. Подлинник. Автограф Л.М. Кагановича]

Письмо Г.М. Маленкова Л.М. Кагановичу о настроениях рабочих в Иванове 21 декабря 1934  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 255. Л. 1. Подлинник. Автограф Г.М. Маленкова]

К моменту приезда Кагановича и Шкирятова в Иваново в связи с массовыми арестами руководящих партийных и советских работников совершенно не оставалось места в тюрьмах для уголовных преступников».

Каганович соучаствовал и в репрессиях против партийно-государственных функционеров. Это соучастие выражалось в основном в трех формах. Первая: отдельные члены Политбюро выезжали на места для активизации чисток местных парторганизаций (командировка Кагановича в Иваново, о которой было рассказано выше). Вторая: как руководители ведомств они формально согласовывали аресты своих подчиненных чиновников. Третья: как члены Политбюро они время от времени (Сталин всегда) подписывали списки Военной коллегии Верховного суда о приговорах советским функционерам. Эти списки подписывал и Каганович. Обнаружен был, в частности, список на 114 человек, приговоренных к расстрелу, на котором Каганович оставил резолюцию «Приветствую». Он лично подписал 191 список на осуждение, в основном «по 1-й категории», 36 тысяч партийных, советских, хозяйственных работников и военослужащих.

Письмо Л.М. Кагановича и М.Ф. Шкирятова И.В. Сталину с сообщением о пленуме Ивановского обкома ВКП(б) Август 1937  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 229. Л. 129–130. Подлинник. Подписи – автографы Л.М. Кагановича и М.Ф. Шкирятова]

Но Каганович даже близко не стоял к планированию массовых операций НКВД, названных потом Большим террором. Решения принимались Сталиным, напрямую направлявшим действия НКВД через Ежова. Масштабы и форма репрессий, время их начала и завершения тоже определялись Сталиным. Словом, Каганович играл в организации террора обычную роль, которую играли и другие высокопоставленные советские руководители. Они в основном визировали подготовленные решения и выполняли отдельные поручения. Помимо конкретных дел, групповых и индивидуальных, они санкционировали аресты и расстрелы. В 1937–1938 годах это были так называемые массовые операции НКВД по приказу № 00447 и приказам о так называемых национальных операциях. Эти приказы утверждало Политбюро. Например, на постановлении Политбюро об утверждении приказа № 00447 стоит подпись Кагановича. По этому приказу были в упрощенном порядке арестованы, отправлены в лагеря и расстреляны сотни тысяч рядовых граждан.

На сайте библиотеки «Мемориала», пока он не был ликвидирован Верховным судом РФ, можно было прочесть статью Сергея Кривенко и Сергея Прудовского «Статистика национальных операций НКВД 1937–1938 годов». В ней приводилось количество репрессированных по одиннадцати операциям – польской, немецкой, румынской, финской, латышской, эстонской, греческой, иранской, афганской, харбинской (преследование бывших сотрудников Китайско-Восточной железной дороги, вернувшихся в СССР), а также тех, кто был обвинен в шпионской и диверсионной деятельности в пользу иностранных государств. В статье анализировались данные из двух источников – протоколов Комиссии НКВД и Прокурора СССР и протоколов Особых троек региональных УНКВД, а также из отчетных документов об операциях, хранящихся в Центральном архиве ФСБ. Использование аналогичных данных о количестве арестованных в ходе «кулацкой» операции (приказ НКВД № 00447) позволяет уточнить общее число советских граждан, подвергнутых внесудебным репрессиям. Это НЕ МЕНЕЕ 1 МИЛЛИОНА 174 ТЫСЯЧ 478 ЧЕЛОВЕК. Из них почти 60 процентов были расстреляны, 39 процентов направлены в ИТЛ, 1 процент подвергнут ссылке или высылке.

Из выступления Л.М. Кагановича на пленуме ЦК ВКП(б) по докладу Г.М. Маленкова «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии» 14 января 1938  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 28. Л. 170, 192, 195]

В 1980-е годы Каганович по поводу репрессий скажет так: «Мы виноваты в том, что пересолили, думали, что врагов больше, чем их было на самом деле». И тут же, спохватившись, внесет важное уточнение: «Я не выступаю против решений партии по этому вопросу».

В 1937 году Каганович, оставаясь главой НКПС, получил в придачу Наркомат тяжелой промышленности. «Это было тяжелое совместительство!» – восклицает автор «Памятных записок».

Почему тяжелое?

За годы первой и второй пятилеток тяжелая промышленность дала гигантский рост, но план по чугуну, углю и нефти не был выполнен. «Сказывалось вредительство», – в соответствии со своим пониманием, не изменившемся за полвека, объясняет мемуарист причину невыполнения. «Все еще шла борьба за ликвидацию последствий этого вредительства».

Предшественником Кагановича в Наркомтяжпроме был В.И. Межлаук. Он занял пост наркома после самоубийства Орджоникидзе. Но проработал недолго. В 1937 году был обвинен в «контактах с германским правительством, руководстве латышским контрреволюционным подпольем» – и расстрелян.

Сменив Межлаука, Каганович тотчас же занялся чисткой в Наркомтяжпроме. В своих приказах по наркомату он требует разоблачать вредителей. Вот строчки из этих приказов.

«Высокая аварийность является результатом неудовлетворительной организации эксплуатации оборудования станций и сетей, вредительской деятельности врагов народа в энергосистемах и электростанциях и плохой работы по ликвидации последствий вредительства…»

«Многие из руководящих работников черной металлургии до сих пор еще не понимают, что решительная и энергичная ликвидация последствий вредительства японо-немецких, троцкистско-бухаринских диверсантов и шпионов является основой для нового подъема работы заводов и всей черной металлургии в целом…»

«Вредительство в тресте „Челябуголь“ полностью не выявлено, враги продолжают действовать…»

«Наркомтяжпром требует от всех честных людей в аппарате Донбассугля, чтобы они по-большевистски взялись за выкорчевывание охвостья разоблаченных вредителей, диверсантов и шпионов…»

По запросу НКВД Каганович санкционировал аресты руководящих работников и специалистов угольной, нефтяной, энергетической промышленности. Подписывал списки «вредителей», включая в них по нескольку десятков человек. В один день, 31 мая 1938 года, Каганович направил Ежову четыре таких списка на 116 человек. Им были подвергнуты разгрому руководство Главных управлений алюминиевой промышленности (Главалюминий), резинотехнической промышленности (Главрезина) и других главных управлений Наркомтяжпрома. По его представлению был арестован весь управленческий аппарат Главстанкопрома, все директора предприятий (кроме двух) и почти абсолютное большинство инженерно-технических специалистов отрасли. Всего же Каганович санкционировал арест, по неполным данным, более 800 работников тяжелой промышленности.

Возглавляя одновременно НКПС и Наркомтяж, Каганович там и тут с одинаковой страстью занимался корчеванием «вредителей». Это было действительно «тяжелое совместительство». Но он справлялся.

В 1939 году совместительство еще больше «потяжелело»: Каганович, не теряя двух имевшихся «нагрузок», приобрел третью – был назначен наркомом топливной промышленности. Здесь тоже хватало «вредителей». Провалы и неудачи, срыв амбициозных, но нереальных планов по росту добычи нефти требовали объяснения.

Осенью 1939-го произошла реорганизация управления топливной промышленностью: вместо единого наркомата были образованы Наркомат нефтяной промышленности и Наркомат угольной промышленности. Первый из них возглавил Каганович.

К «нефтянке» Каганович приобщился за год до того, как официально возглавил отрасль. Это произошло 19 февраля 1938-го, в Баку, на Всесоюзном совещании нефтяников.

Газетный отчет о совещании и речь Кагановича на нем – столь же выразительный, сколь и типичный документ сталинской эпохи.

«Появление товарища Кагановича в президиуме делегаты совещания встречают бурными и продолжительными аплодисментами, переходящими в овацию. Со всех концов зала несутся возгласы: „Да здравствует товарищ Каганович! Ура!“» Нарком выходит на трибуну: «Наше совещание имеет очень большое значение не только для текущей жизни нефтяной промышленности, не только для текущего выполнения плана, но и для судеб дальнейшего развития нефтяной промышленности на длительный период <…> Мы собрали совещание в Баку, а не в Москве. <…> Баку остается не только самым крупным, но и самым культурным центром нашей нефтяной промышленности… Здесь центр опыта, накопленного десятками лет. Кроме того, Баку и его партийная большевистская организация имеют свои замечательные традиции. Это крупнейший революционный центр нашей страны… это крепость большевизма <…>. Ее создавал, укреплял, закалял лучший, величайший человек мира, руководитель и учитель пролетариата нашей страны и всего мира <…> товарищ Сталин».

Участники совещания ловят каждое слово наркома: «Вот мы ездили… сделали общий обзор территории Баку, его промыслов, в некоторых трестах были непосредственно, потом посетим и другие. Здесь, пожалуй, больше новых скважин, чем старых. То, что делает Ленинский район в старых местах, – он превращает старые места в новые».

С изумлением, но стараясь не выдать себя ни единым мускулом лица, нефтяники выслушивают такое откровение Кагановича: «Я вам скажу, что нефтяное дело на меня произвело такое впечатление… я бы сказал, что труд не тяжелый, приятный… У вас все время на воздухе, вы должны быть самыми здоровыми людьми».

Нефтяники благоговейно внимают, и нарком переходит к отеческим наставлениям: «Первым и решающим вопросом является скважина, как основной источник нефти… Это есть государственное добро, в нее вложили кровные рабочие и колхозные копейки… Любите эту скважину, она вас кормит, она кормит государство, это наша дойная корова и сколько бы она молока ни давала – много ли, мало ли, она наша, она нам молоко дает, она нам нефть дает, и мы ее любить должны, а не преступно, легкомысленно к скважине относиться».

Нарком говорит и о кадрах, которые решают все: «Кадры нужно немножко перераспределить. Я считаю, что в Баку кадров много, и есть замечательные люди. Я не собираюсь паники нагонять на вас, бакинцы, не собираюсь производить черный передел… вы можете сидеть уверенно, но частично мы должны будем инженеров и техников послать в новые районы».

Не избегает докладчик и самой жгучей темы: «Конечно, 1937 год не случайный, его готовили вредители… Но им не удалось подорвать нас в такой мере, как они хотели… Несмотря на злостные действия врагов, которые сидели в нефтяной промышленности, сила массы нефтяников, сила рабочего класса, сила низовых и средних командиров оказалась крепче».

«Нефть нам нужна, – говорит в заключение Каганович, – горючее нам нужно, моторизация растет, – дело это гражданское, хозяйственное и оборонное. Перспективы для нефтяников гигантские, ну прямо захватывающие… Поэтому необходим откровенный разговор. Здесь собрались лучшие люди нефтяной промышленности. Нам нужно вскрыть недостатки… Мы не требуем самобичевания, нам не нужна истерическая самокритика, мы требуем честного правдивого рассказа того, что есть и в чем недостатки…»

В этом совещании участвовал начальник треста «Лениннефть» Николай Байбаков. Когда дошло до прений, он попросил слова. Спустя много лет вспоминал: «Я, как управляющий трестом, рассказал об опыте работы своего коллектива, о борьбе с обводнением скважин, внедрении новой техники, что значительно увеличило добычу нефти. Честно и прямо, не кривя душой, сказал я и о недостатках в работе, о недочетах, тормозящих развитие нашего треста. Чувствовалось, что зал слушает меня внимательно, понимающе и сочувственно. Слушал и нарком Л.М. Каганович, упершись заинтересованным взглядом в меня, порой что-то записывая на листе бумаги. Как потом я узнал, мое выступление понравилось ему прямотой поставленных вопросов, поэтому он и обратил на меня внимание. Через два месяца после совещания меня вызвал к себе М.Д. Багиров [первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана. – В. В.], угостил чаем и тут же без обиняков сообщил, что приказом наркома топливной промышленности Кагановича я назначен начальником недавно созданного объединения „Востокнефтедобыча“ в Куйбышеве».

Вскоре Каганович заберет Байбакова к себе в наркомат, назначив своим заместителем. Работа тесно свяжет их.

Воспоминания Байбакова о Кагановиче полны подробностей, которые мало что меняют в сложившемся по другим воспоминаниям портрете «железного наркома», однако они интересны.

Из всех, с кем ему приходилось работать, включая Сталина, никого Байбаков так не боялся, как Кагановича. Мы это знаем из ответа на вопрос, однажды заданный ему внучкой: «Дед, а кого ты больше всех боялся?»

«„Железный нарком“ был фигурой во всех смыслах внушительной, – рассказывает Байбаков. – Его известность, влияние и власть удивляли многих своей огромностью и могли приводить простых смертных в трепет и страх. Мы все знали, как близко он тогда стоял к Сталину. Нельзя сказать, что с фигурой такого государственного масштаба работать было легко и просто. Во времена тяжелейших физических перегрузок поражала его неистощимая работоспособность, но это было скорее всего проявление физической энергии и выносливости типичного руководителя силового стиля. Ему ничего не стоило грубо и часто ни за что обругать, обидеть и оскорбить подчиненного. А необузданная вспыльчивость зачастую вредила и делу. Мог он, толком не разобравшись, „под влиянием минуты“ подмахнуть приказ о снятии с должности лично ему не угодившего в чем-то, но дельного работника. Хозяйственным управленцам наркомата нередко приходилось менять толстые стекла на его письменном столе, потому что он разбивал их вдребезги, швыряя на стол трубку в бешеной ярости после какого-нибудь неприятного разговора. А иногда до того раскалялся, что грозил карами и тюрьмой за невыполнение его, наркомовских указаний. Я догадывался, что это не пустые угрозы, что он вполне способен выполнить и выполнял их. Люди из его „аппарата“ вдруг без всяких причин исчезали и больше нигде не появлялись. Доходило дело и до рукоприкладства.

Вспомнился мне один из таких случаев. На меня как на заместителя наркома возложили немалый груз определенных обязанностей; но приходилось еще каждый день вертеться в адском кругу неожиданно возникающих и всегда неотложных дел и обязанностей. Нужно было везде успеть, исправить недочеты, помочь и техникой, и людьми часто в авральном порядке. Вообще везде успеть, во всем суметь. Помню, по вине ответственных работников Наркомата путей сообщения была дважды подряд сорвана подача цистерн для вывоза нефти из Ишимбая, что привело к остановке промыслов. В этой тяжелой ситуации я вынужден был обратиться к Кагановичу, чтобы при его содействии выйти из почти безнадежного положения. Признаюсь, не без тревоги шел к нему, зная его вспыльчивость и буйный нрав.

– Лазарь Моисеевич, опять сорвали отправку нефти из Ишимбая, не подали цистерны, остановили промыслы.

Каганович вспыхнул и тяжело поднялся из-за стола. Сообщение мое было явно неприятнейшее.

– А ты разговаривал с Арутюновым? Ты там был? – резко спросил он.

– Я не был, но по телефону говорил. И с другими товарищами говорил. Но должных мер не приняли.

Глаза Кагановича гневно сверкнули. Чувствовалось, что он изнутри все больше накаляется.

– Черт бы вас побрал! – разъяренно закричал он, выходя из-за стола. – Это бюрократизм – говорить только по телефону! Надо съездить туда! Или вызвать сюда! Я что ли за всех вас должен работать?!

Голос звенел на предельных нотах, губы нервно дрожали, пальцы сжались в кулаки. В ярости нарком схватил меня за грудки – в этот момент он действительно был страшен и неуправляем – и с бешеной силой отбросил от себя. Я, скорее всего, упал бы, но успел ухватиться за край тяжелого стола.

– Немедленно поезжай в наркомат. И чтоб цистерны были!..

Тут же яростно схватил трубку и на чем свет стоит распек по телефону своего заместителя (по Наркомату путей сообщения) Арутюнова и со всего маху хватил трубкой о стол – брызнули осколки разбитого в очередной раз стекла.

С тяжелым сердцем я вышел из его кабинета. Много раз задумывался я над этим эпизодом, он и поныне волнует меня. Как должно было тогда поступить? Каким способом поставить его на место? Ведь я был грубо оскорблен. С точки зрения общепринятых человеческих правил понятий о чести и достоинстве следовало тоже схватить его за грудки? Как-то нелепо и глупо так отвечать человеку, явно вышедшему из себя, да к тому же наркому. Или же, допустим, набраться решительности и доложить о его выходке в ЦК. Ну и что? Начнутся свара, разбирательство, вражда. Стыдно и негоже. Нет у меня ни желания, ни средств для адекватного ответа. Суть в том, что я никогда не поддавался личным обидам там, где речь шла о государственном деле. И был убежден, что грубость наркома вредит не мне, а прежде всего делу. И поскольку в данное время я бессилен справиться с нею, то надо проявить выдержку и с еще большим тщанием и напряжением сил служить делу, не допустить, чтобы оно пострадало. Такими уж мы были, таким было наше время – прямое и беспощадное к слабостям.

Моя работа в наркомате больше всего, может быть, осложнялась тем, что Каганович не очень знал нефтяное дело, поверхностно оценивал его проблемы, нередко игнорировал профессиональное мнение специалистов. А ведь эта работа требовала много сил и нервов. Громадные физические и психологические перегрузки выработали в нас, руководителях, особый, беспощадный к себе стиль работы. Если наркомы работали в „сталинском режиме“, то есть по ночам, то их заместители фактически и дневали, и ночевали в наркоматах. Иногда я не спал по двое суток подряд. Обычно в 4–5 часов утра Поскребышев, заведующий Секретариатом ЦК ВКП(б), звонил по телефону членам Политбюро и сообщал, что Сталин ушел отдыхать. Только после этого расходились по домам Берия, Маленков, Молотов и другие.

Каганович же, следуя этому режиму работы, по обыкновению ночью собирал нас и давал задания подготовить к утру ту или иную справку или записку по интересующему его вопросу. Он уезжал, а мы весь остаток ночи спешили ко времени составить эту справку или докладную и тут же, уже ранним утром включались в свою насущную работу – и к 11 часам, к приезду Кагановича, требуемые им бумаги лежали на его столе. Бывало, читает он их, и по выражению лица видно, что смысл читаемого до него не доходит. Иногда, поморщившись, не сдержав себя, швырял эти бумаги в корзину и давал нам новое торопливое указание».

Однажды Каганович вдруг обратился к управляющему делами наркомата, показав рукой на Байбакова:

– Вот у нас молодой человек: ему уже стукнуло двадцать девять, а он до сих пор не женат.

– Лазарь Моисеевич, но вы же не даете мне даже вечером отдохнуть.

– Ладно, – сказал Каганович, окинув своего заместителя цепким взглядом, и, обращаясь к управляющему делами, добавил: – Байбаков чтобы в субботу вечером не работал.

Как дальше развивались события на его личном фронте, Байбаков рассказал спустя много лет:

«У меня на примете уже давно была одна симпатичная девушка. Встречались мы с ней второпях, мельком, я и сам не знал толком, всерьез ли она нравится мне. Не было времени разобраться. Но в первый же свободный субботний вечер после полученного мной „благословения“ Кагановича я встретился с ней, решив познакомиться с ее родителями. Перед этим, согласно заведенному в наркомате порядку, я сообщил секретарю, куда ухожу, и назвал номер телефона. Родители этой девушки приняли меня радушно, как долгожданного гостя. Даже стол накрыли. Только стали мы усаживаться, как вдруг телефонный звонок. Предполагаемая теща, снявшая трубку, испуганно обратилась ко мне:

– Вас вызывают срочно, Николай Константинович.

Звонил секретарь из наркомата:

– Товарищ Каганович просит вас немедленно приехать.

И начались дни такой запарки, что мне было не до свиданий. Как-то незаметно эта девушка отошла на второй план, забылась. Мне некогда было сожалеть или горевать и даже вспоминать о несостоявшемся сватовстве. Видно, так и оставаться бы мне холостяком, если бы не нашлась невеста совсем рядом, здесь же, под крышей наркомата. Все было настолько обыкновенным и в то же время очень характерным для судеб таких людей, как я, что и ныне, по прошествии такого времени – более полувека, кажется чрезвычайно удивительным…»

Однажды в комнату отдыха, где Байбаков в то время обедал, вошла девушка – новый работник наркомата. Окончив инженерно-экономический институт, она работала референтом заместителя наркома по строительству. Принесла на подпись срочный документ. На вид, рассказывает Байбаков, ей было всего лет двадцать, аккуратная, строгая, но очень миловидная, с умными живыми глазами. Они стали встречаться.

О встречах замнаркома с сотрудницей аппарата, разумеется, донесли Кагановичу. Тот повел себя неожиданно: приказал управляющему делами достать для Байбакова два билета в театр. После спектакля неопытный ухажер пригласил Клаву в ресторан, заказал кахетинского вина и, собравшись с духом, сказал:

– Вот что, Клава. Нет у меня времени на ухаживания. И если я тебе нравлюсь, то вот моя рука. А если нет, прогони меня сейчас же.

– Можно подумать? – спросила она.

– Можно. Даю тебе полчаса.

На другой день они с Клавой расписались в загсе, а на следующее воскресенье к пяти часам вечера решили созвать на свадьбу родных и друзей. Свадьбу решили устроить в Томилине, на территории дома отдыха нефтяников, где на некотором отдалении от двух больших корпусов находились шесть дач для ответственных сотрудников наркомата, и одна из них была закреплена за Байбаковым.

Поскольку выходные дни у замнаркома не отличались от будней, он с утра отправился на службу, уверенный, что к пяти часам освободится. Но во второй половине дня Каганович вызвал его на совещание. Вот уже и пять часов. Гости собрались. Невеста на месте. Все ждут жениха. А жених продолжает сидеть на совещании. И сидит он на нем как на горящих углях. Но чтобы подать голос, объяснить, какой сегодня день, попытаться отпроситься по уважительной причине – это для него категорически невозможно! «Ведь обсуждали-то проблемы насущные, от решения которых зависело многое в работе, те, в которых я был кровно заинтересован, и без меня, моих ответов, моих проектов совещание во многом лишалось смысла. Никак не мог я уйти».

Обложка изданной речи Л.М. Кагановича на XVIII съезде ВКП(б) (обложка брошюры) 14 марта 1939  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 12. Л. 1]

Вот пробило шесть часов, а совещание продолжалось. Управляющий делами решился напомнить Кагановичу:

– Лазарь Моисеевич, Байбаков сегодня женится, у него свадьба. Надо бы его отпустить.

– Да? – рассеянно произнес Каганович. – Хорошо. Мы это сделаем. – Он кивнул и тут же продолжил разговор о деле.

Совещание закончилось в семь часов и только к восьми Байбаков добрался до дачи в Томилине. Гости притомились, устали, но за стол без жениха не садились.

С начала 1939 года аппаратное положение Кагановича начинает меняться.

Во время переговоров с Риббентропом в Москве лишь Каганович из всех членов Политбюро не попадает в списки присутствовавших на приемах. «Очевидно, помешало неарийское происхождение», – выдвигает версию Рой Медведев. Но он же отмечает, что на прошедших в феврале XVIII Всесоюзной конференции ВКП(б) и VIII сессии Верховного Совета Каганович не только ни разу не выступил, но и не председательствовал ни на одном из заседаний. В президиуме он теперь сидел в заднем ряду, рядом со Сталиным не появлялся. Конференция приняла резолюцию «Об обновлении центральных органов ВКП(б)». В ней сообщалось о многочисленных перемещениях вверх и вниз по партийной линии, а также делались предупреждения нескольким «нерадивым» работникам. Из девяти пунктов лишь один имел персональный адрес и звучал так: «Предупредить т. Кагановича М.М. [брат Л.М. Кагановича. – В. В.], который, будучи наркомом авиационной промышленности, работал плохо, что если он не исправится и на новой работе, не выполнит поручений партии и правительства, то будет выведен из состава членов ЦК ВКП(б) и снят с руководящей работы».

«То был, несомненно, театральный жест, рассчитанный на рядовых, плохо осведомленных зрителей: и до, и после конференции руководитель любого уровня отправлялся на тот свет или, наоборот, изымался из лагерного ада без всяких резолюций и публикаций в печати, если почему-либо Хозяин решал не устраивать шума», – так объясняет Рой Медведев очевидную странность «персонального» пункта в резолюции.

Но «странности» на этом не закончились. На протяжении предвоенных месяцев подведомственная Кагановичу печать все реже именовала его сталинским наркомом, чаще – просто наркомом и даже еще проще – «тов. Л.М. Кагановичем». «Передовицы почти не цитировали его, в письмах трудящихся он почти не упоминался, – продолжает фиксировать „странности“ Рой Медведев. – В апреле 1941 года прошло совещание производственно-хозяйственного актива НКПС. Ни доклад Кагановича, ни изложение доклада, ни хотя бы портрет не были опубликованы, зато все остальные выступления (с портретами выступавших) публиковались в „Гудке“ в течение двух недель».

Что все это значило для Кагановича и как сложилась бы его дальнейшая судьба, сейчас можно только гадать. А в те дни аппаратные игры отошли на второй план. Стало не до них: началась война.

В ночь на 22 июня 1941 года Каганович участвовал в экстренном заседании Политбюро. Читаем беседу Чуева с Кагановичем о событиях той ночи:

«– Был ли Сталин растерян? Говорят, никого не принимал?

– Ложь! Мы-то у него были… Нас принимал. Ночью мы собрались у Сталина, когда Молотов принимал Шуленбурга. Сталин каждому из нас сразу же дал задание – мне по транспорту, Микояну – по снабжению. И транспорт был готов! Перевезти пятнадцать-двадцать миллионов человек, заводы… Сталин работал. Конечно, это было неожиданно. Он думал, что англо-американские противоречия с Германией станут глубже и ему удастся еще на некоторый срок оттянуть войну. Так что я не считаю, что это был просчет. Нам нельзя было поддаваться на провокации. Можно сказать, что он переосторожничал. Но и иначе нельзя было в то время. А сейчас если начнется? Я сначала думал, что Сталин считал, когда только началась война, что, может, ему удастся договориться дипломатическим путем. Молотов сказал: „Нет“. Это была война, и тут уже сделать было ничего нельзя.

– Но все-таки Гитлер перехитрил его. Вопреки всякой логике, не закончив войну с Англией, напал на нас.

– Гитлер поступил как империалист. Они нападают первыми. Мы никогда первыми не нападаем».

По воспоминаниям Кагановича, на заседании Политбюро на рассвете 22 июня 1941 года Сталин сказал членам Политбюро: «Сейчас не будем разрабатывать каких-либо мероприятий. Каждый из вас ведает определенными отраслями деятельности и каждый из вас, не дожидаясь постановлений, возьмется по-военному за немедленный перевод всей деятельности партийных и государственных органов на военные рельсы. Вам, товарищ Каганович, особо необходимо связаться с Генеральным штабом и, не дожидаясь каких-либо директив, обеспечить воинские перевозки».

Каганович тут же из Кремля позвонил в НКПС и поручил вызвать в наркомат членов коллегии, а также всех начальников управлений, отделов, членов парткома, профкома, председателя ЦК профсоюза. «Я доложил членам коллегии и руководящим работникам НКПС о заседании Политбюро у товарища Сталина, о нападении немецкого фашизма и о наших задачах. Заседание было кратким, напряженным и деловым. Прежде всего было принято решение ввести в действие Воинский график движения поездов по сети».

Воинский график, введенный Кагановичем приказом от 23 июня на всех 44 дорогах железнодорожной сети СССР, отличался от мирного тем, что он был параллельным – все поезда, в том числе пассажирские, число которых сократили, имели одинаковую скорость движения и одинаковые технические стоянки. При этом, однако, учитывалась возможность первоочередного продвижения особо важных воинских эшелонов, для чего использовались предусмотренные резервы. Задача была одна – перевозка войск и воинских грузов. Был установлен вес воинского поезда – 900 тонн. За первую неделю войны было погружено 220 тысяч вагонов. В июле – августе воинская погрузка снизилась: в результате авианалетов на поезда было убито 27 тысяч и ранено около 40 тысяч железнодорожников.

В январе 1942 года в Наркомате путей сообщения создали Главное управление военно-восстановительных работ. Руководил им Каганович, которому подчинялись все железнодорожные войска и спецформирования НКПС.

24 июня под председательством Кагановича был создан Совет по эвакуации. Через два дня стало ясно, что эвакуация принимает огромные масштабы. «Невозможно было эвакуировать все подряд. Не хватало ни времени, ни транспорта. Приходилось буквально с ходу выбирать, что в интересах государства эвакуировать в первую очередь. Надо было также оперативно решать, в какие районы страны эвакуировать те или иные заводы и предприятия», – вспоминал первый заместитель Кагановича в Совете по эвакуации А.И. Микоян.

Кажется, впервые Каганович оказался в ситуации, когда для продолжения карьеры и просто физического выживания компетентность значила больше, чем аппаратная сноровка и мастерство закулисной интриги. Как проявлял себя нарком путей сообщения, решая задачи военного времени, видно из яркого эпизода в мемуарах генерала З.И. Кондратьева. 30 июня 1941 года он был направлен в Смоленск, чтобы организовать вывоз военного имущества со складов.

«Тихая, нетронутая войной улица, огромное каменное здание. У входа вывеска: „Управление западной железной дороги“. Зашел в кабинет начальника. За резным дубовым столом – молодой чернобровый Виктор Антонович Гарнык, мой давнишний знакомый. Увидев меня, он обрадовался. Я рассказал о цели своего приезда. Виктор Антонович… распорядился приступить к погрузке и отправке в тыл боеприпасов и всего, что у них есть из военного имущества. Управление дороги работало в полном составе. „Что за беспечность? – удивился я. – Город эвакуируется, бои идут под Оршей и Витебском, магистраль непрерывно укорачивается…“ – Почему медлите с отправкой людей? – спросил у Гарныка. – Оставьте себе небольшую оперативную группу, а остальные пусть едут в тыл. Там станции забиты, нужны специалисты.

– Нет распоряжения наркома, – ответил Виктор Антонович. – А напрашиваться не хочу, скажет: трус, испугался, убегаешь с боевого поста… Неожиданно здание качнулось, задрожали оконные стекла, и только после этого послышался взрыв. Над крышей прогудел немецкий бомбардировщик. Зениток здесь нет. Фашисты летают безнаказанно и бомбят на выбор. Настаиваю, чтобы Гарнык немедленно доложил в Москву о сложившейся обстановке. В случае чего я помогу убедить наркома в необходимости немедленной эвакуации управления. После долгих колебаний Гарнык снимает телефонную трубку. Короткий разговор… Разрешение на эвакуацию получено»

К 5 июля, завершает свой рассказ З.И. Кондратьев, положение на железных дорогах Москвы было таково: «Станционные пути, ветки, тупики столичного узла оказались забитыми вливавшимися со всех направлений поездами. Выхода на запад почти не было. Железнодорожные магистрали, идущие к фронту, представляли собой обрубки. Москва превратилась в головную базу снабжения войск и перевалки военных грузов с железной дороги на автомобильный транспорт».

Уже в июле 1941 года, по воспоминаниям А.И. Микояна, «стало ясно, что Л.М. Каганович, будучи перегружен делами на транспорте, не может обеспечить надлежащую работу Совета по эвакуации», и 16 июля председателем Совета по эвакуации вместо него был назначен Н.М. Шверник.

15 октября 1941 года Государственный комитет обороны принял постановление № 801 «Об эвакуации столицы СССР Москвы», в котором говорилось:

«Ввиду неблагополучного положения в районе Можайской оборонительной линии Государственный комитет обороны постановил: Поручить т. Молотову заявить иностранным миссиям, чтобы они сегодня же эвакуировались в г. Куйбышев (НКПС – т. Каганович обеспечивает своевременную подачу составов для миссий, а НКВД – т. Берия организует их охрану)».

Вновь свидетельствует Микоян:

«Запомнился разговор с Л.М. Кагановичем. Когда мы вместе спускались в лифте, он сказал фразу, которая меня просто огорошила:

– Слушай, когда будете ночью уезжать, то, пожалуйста, скажите мне, чтобы я не застрял здесь. Я ответил: О чем ты говоришь? Я же сказал, что ночью не уеду. Мы поедем со Сталиным завтра, а ты уедешь со своим наркоматом».

15 октября начальник одного из отделов метрополитена С.Е. Теплов вместе с начальником метрополитена был вызван в НКПС. «В наркомате мы увидели нечто невероятное: двери раскрыты, суетятся люди, выносят кипы бумаг, одним словом, паника. Нас принял нарком Л.М. Каганович. Он был, как никогда, возбужден, отдавал направо и налево приказания. И вот от человека, чье имя носил тогда Московский метрополитен, услышали: Метрополитен закрыть. Подготовить за три часа предложения по его уничтожению, разрушить объекты любым способом. Приказывалось поезда с людьми эвакуировать в Андижан. Что нельзя эвакуировать – сломать, уничтожить… Нарком сказал, что Москву могут захватить внезапно…»

Утром 16 октября Московское метро не открылось: велась подготовка к его уничтожению. Случись это, москвичи лишились бы не столько транспортного сообщения, сколько защиты – возможности использовать станции и тоннели в качестве бомбо- и газоубежища. Вечером того же дня приказ ГКО об уничтожении Московского метро был отменен.

Война не приостановила репрессии на транспорте, а только дала им иное юридическое оформление. Транспортные суды, находившиеся на территории, объявленной на военном положении, были преобразованы в военные трибуналы. По архивным данным, в начале января 1943 года их насчитывалось 76. Чем же они занимались? Рассказывает историк транспортной юстиции Д.Н. Шкаревский:

«Как и все советские специальные судебные органы, военные транспортные трибуналы (ВТТ) не имели четко определенной компетенции. Для них было характерно, образно говоря, существование „двойного дна“. Их деятельность в одной части опиралась на секретные приказы и инструкции, касавшиеся в основном судопроизводства по „наиболее актуальным“ для государства преступлениям („контрреволюционным“) с вынужденной усеченной оглаской, а в другой была совершенно закрытой, особо секретной. Причем в большей мере информация такого плана либо до сих пор засекречена, либо была уничтожена еще в начале 1940-х годов.

Каково же было соотношение открытой и закрытой частей? К примеру, в 1942 году в ВТТ железных дорог поступили 53 634 дела: к „контрреволюционным“ относились 7,5 процента; „техническим“ (нарушения правил эксплуатации, в том числе крушения и аварии) – 6,8; хищениям – 14,7; „дисциплинарным“ – 49,31. <…> Таким образом, доля „контрреволюционных дел“ (в основном секретных), рассматривавшихся ВТТ, была небольшой. В основном им приходилось заниматься фактами нарушений правил эксплуатации техники и трудовой дисциплины, предусматривавших уголовную ответственность. При этом дел о „контрреволюционных преступлениях“ ВТТ железных дорог рассматривали гораздо больше, чем, например, ВТТ водного транспорта. <…> Большинство „компромата“ (свыше 70 процентов) составляла „инкриминация о проведении контрреволюционной пропаганды среди узкого круга лиц“. Следует отметить, как сообщалось в одном из документов, что „резкое увеличение дел по контрреволюционным преступлениям имеет место не на фронтовых и прифронтовых дорогах, а, наоборот, на дорогах, расположенных в глубоком тылу. По ВТТ Томской ж. д. в 1-м полугодии 1942 г. поступило 46 дел, во втором – 233 дела, или увеличение на 450 %“.

По закрытым делам ВТТ применялись меры наказания, отсутствовавшие даже в Уголовном кодексе РСФСР. К примеру, на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года „О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников родины из числа советских граждан и для их пособников“ применяли такой вид наказания, как каторжные работы. Всего за годы войны транспортные трибуналы к этой неординарной мере приговорили более 700 человек (3 проц. от всех осужденных ВТТ). <…>

В 1943 году пришли к выводу, что „при значительном сокращении общего количества преступлений… на железнодорожном транспорте удельный вес дезертирства не только не сокращается, но даже несколько увеличивается. В мае 1943 г. – 44,8 % всех преступлений… В сентябре 1943 г. – 60 %…“. При этом „заметно увеличилось число осужденных, которые в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР (от 27 февраля 1942 г.) направлялись на транспорт: в мае 1943-го 18,6 % всех осужденных к лишению свободы, в октябре – 42“.

Таким образом, суровые меры (создание ВТТ и их жесткая деятельность) хотя и дали определенные положительные результаты, однако количество желавших уйти с транспорта оставалось большим. В итоге судьи, вероятно, просто вынуждены были смягчать железнодорожникам наказания за преступления. Иначе, вполне вероятно, опытных специалистов-„добровольцев“ оставалось бы все меньше и меньше…»

Чем очевидней становилось, что по военным рельсам нарком явно «не тянет» свой груз, тем бестрепетней он ставил свою подпись под списками «вредителей» и «саботажников».

К началу войны система советского государственного управления насчитывала 43 общесоюзных и союзно-республиканских народных комиссариатов. Посты наркомов в военные годы занимали 60 человек. Большинство из них были производственниками: начинали карьеру простыми рабочими или инженерами, а перед войной получили назначение на руководящие посты. Вот неполный их список:

М.Г. Первухин (Наркомат химической промышленности), маршал войск связи И.Т. Пересыпкин (Наркомат связи), А.И. Шахурин (Наркомат авиационной промышленности), А.В. Хрулев (Главное управление тыла Красной армии), П.Н. Горемыкин (Наркомат боеприпасов), И.В. Ковалев (Центральное управление военных сообщений), И.А. Бенедиктов (Наркомат земледелия), Д.Г. Жимерин (Наркомат электростанций), С.3. Гинзбург (Наркомат по строительству), Я.Е. Чадаев (Управление делами и секретариат СНК СССР), В.Н. Новиков (Наркомат вооружения), В.С. Емельянов (Комитет стандартов при СНК СССР), Н.К. Байбаков (Наркомат нефтяной промышленности). Д.Ф. Устинов (Наркомат вооружения), Г.М. Орлов (Наркомат целлюлозной и бумажной промышленности), 3.А. Шашков (Наркомат речного флота), П.Ф. Ломако (Наркомат цветной металлургии), А.А. Горегляд (Наркомат танковой промышленности), С.В. Кафтанов (Комитет по делам высшей школы при СНК СССР), А.А. Ишков (Наркомат рыбной промышленности), П.П. Лобанов (Наркомат зерновых и животноводческих совхозов), Д.В. Павлов (Наркомат пищевой промышленности и торговли), Д.Г. Оника (Наркомат угольной промышленности), В.С. Бычков (Наркомат черной металлургии), Ю.Е. Максарев (Наркомат танковой промышленности)…

Сравнительно низкая ротация в наркомовском корпусе (за четыре военных года он обновился примерно лишь на треть) объяснялась тем же: «Других металлургов (связистов, строителей, энергетиков) у меня для вас нет». То же можно было сказать и о многих заместителях наркомов, директорах заводов, начальниках главков, железных дорог, шахт, нефтепромыслов.

Над опытными, досконально знающими свое дело отраслевыми наркомами возвышались, однако же, политические кураторы – люди из ближайшего сталинского окружения. С первых же дней войны они распределили между собой обязанности по руководству отраслями военного хозяйства. В.М. Молотов начал курировать производство танков, Г.М. Маленков – самолетов и авиационных моторов, Н.А. Вознесенский – вооружения и боеприпасов, А.И. Микоян – продовольствия, горючего и вещевого имущества, Л.П. Берия – самолетов и ракетной техники, Л.М. Каганович и А.А. Андреев – транспортные перевозки. Договоренность, кому что достанется, была достигнута не сразу и сопровождалась аппаратной борьбой.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

от 4 февраля 1942 года № ГКО-1241с

РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ОБЯЗАННОСТЕЙ МЕЖДУ ЧЛЕНАМИ ГОСУДАРСТВЕННОГО КОМИТЕТА ОБОРОНЫ

Москва, Кремль

1) Распределение обязанностей между членами Государственного Комитета Обороны

Тов. МОЛОТОВ В.М. Контроль за выполнением решений ГОКО по производству танков и подготовка соответствующих вопросов.

Тт. МАЛЕНКОВ Г.М. и БЕРИЯ Л.П. а) Контроль за выполнением решений ГОКО по производству самолетов и моторов и подготовка соответствующих вопросов;

б) Контроль за выполнением решений ГОКО по работе ВВС КА (формирование авиаполков, своевременная их переброска на фронт, оргвопросы и вопросы зарплаты) и подготовка соответствующих вопросов.

Тов. МАЛЕНКОВ Г.М. Контроль за выполнением решений ГОКО по Штабу минометных частей Ставки Верховного Главнокомандования и подготовка соответствующих вопросов.

Тов. БЕРИЯ Л.П. Контроль за выполнением решений ГОКО по производству вооружения и минометов и подготовка соответствующих вопросов.

Тов. ВОЗНЕСЕНСКИЙ Н.А. а) Контроль за выполнением решений ГОКО по производству боеприпасов и подготовка соответствующих вопросов;

б) Контроль за выполнением решений ГОКО по черной металлургии и подготовка соответствующих вопросов.

Тов. МИКОЯН А.И. Контроль за делом снабжения Красной Армии (вещевое, продовольственное, горючее, денежное и артиллерийское) и подготовка соответствующих вопросов.

Подчинить контролю члена ГОКО т. Микояна все органы снабжения НКО по всем видам снабжения и транспортировки.

Утвердить заместителем члена ГОКО т. Микояна по артиллерийскому снабжению тов. Яковлева.

2. Каждый член ГОКО должен иметь заместителя по контролю выполнения наркоматами решений ГОКО по порученной ему отрасли работы.

Председатель Государственного

Комитета Обороны

И. СТАЛИН

В состав ГКО вошел и Каганович.

Не все члены ГКО остались довольны распределением полномочий. Но каждый из них понимал, что в условиях военного времени большие полномочия можно получить столь же быстро и неожиданно, сколько быстро и неожиданно утратить. Раньше всех в этом убедился Каганович, в условиях войны оказавшийся никудышним руководителем.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о введении Л.М. Кагановича в состав Государственного комитета обороны (ГКО) СССР. Приложение: текст публикации в печати о введении Кагановича в ГКО 20 февраля 1942 [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1331. Л. 74–75. Копии. Машинописный текст, пометы – автограф А.Н. Поскребышева]

Вспоминает генерал-лейтенант И.В. Ковалев, долгое время работавший в системе НКПС, а в годы войны ставший начальником Управления военных сообщений Красной армии:

«Канцелярско-заседательная суета, многочасовые разговоры, внушения и разносы в кабинете наркома Кагановича доводили до полного отупения. <…> Каждый день у наркома совещание на три-четыре часа с разбором ежесуточного информационного отчета в 1200 печатных страниц! К началу весны 1942 года почти прекратилось движение по Ярославской, Северной, Казанской дорогах, забитых составами поездов. На грани паралича находились Сталинградская, Пензенская, Куйбышевская, Рязано-Уральская, Южно-Уральская железные дороги, не пускавшие поездов и не принимавшие их».

Столь же «лестно» оценивал компетентность главы НКПС и генерал А.В. Хрулев:

«Работа железнодорожного транспорта резко ухудшилась главным образом потому, что нарком путей сообщения не признавал вообще никаких советов со стороны сотрудников НКПС. Между тем они вносили немало ценных предложений, чтобы выйти из создавшегося положения. Каганович же кроме истерики ничем не отвечал на эти предложения и советы работников транспорта. А тут еще начали давать о себе знать малые запасы угля на железнодорожном транспорте. По этому вопросу правительство постоянно вводилось в заблуждение относительно средней обеспеченности железных дорог топливом. Мол, с этим делом в целом все в порядке. На самом деле все выглядело по-другому. Лазарь Моисеевич давал очень много обещаний, с присущей ему активностью разносил так называемых „предельщиков“, не считаясь ни с какими доводами ученых и крупнейших специалистов, если их доводы и рекомендации шли вразрез с его взглядами. Но все это было в ущерб делу».

Каганович чувствовал, что Сталин недоволен работой транспорта в условиях военного времени и, желая упредить гнев вождя, обратился к нему с письмом:

«Дорогой тов. Сталин!

В течение последних дней мы наряду с текущей оперативной работой тщательно проанализировали положение на сети и разработали ряд мер, которые Вам посылаю. Я очень прошу Вас, т. Сталин, помочь нам. Никто так не оценит трудности и значение железных дорог, как Вы.

Поверьте мне, что я делаю все и сделаю еще больше для того, чтобы в эти трудные дни быть достойным звания Вашего ученика.

Ваш Л. Каганович

12 ноября 1941 г.»

Письмо не возымело действия. На просьбу помочь и заверения в верноподданничестве последовал жесткий ответ:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ГОСУДАРСТВЕННОГО КОМИТЕТА ОБОРОНЫ ОТ 25 марта 1942 г.

Об НКПС

I

Ввиду того, что т. Каганович Л.М., несмотря на его удовлетворительную работу в НКПС в мирное время, не сумел справиться с работой в условиях военной обстановки, Государственный Комитет Обороны постановляет:

1). Освободить т. Кагановича Л.М. согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от обязанностей наркома путей сообщения.

2). Назначить т. Кагановича Л.М. заместителем председателя Транспортного Комитета при Государственном Комитете Обороны.

II

В целях улучшения работы НКПС Государственный Комитет Обороны постановляет назначить:

1). Народным комиссаром путей сообщения согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР заместителя наркома обороны генерал-лейтенанта т. Хрулева А.В.

2). Первым заместителем наркома путей сообщения т. Арутюнова Б.Н.

3). Заместителями наркома путей сообщения тт. Ковале-ва Г.В. с назначением его начальником Центрального управления движения; Багаева С.И. с назначением его одновременно начальником Политуправления НКПС; Гарныка В.А. с назначением его начальником Центрального управления Паровозного хозяйства; Гоциридзе И.Д. с назначением его начальником Главного управления военно-восстановительных работ и Синегубова Н.И.

4). тт. Филиппова К.И., Белоусова М.Я., Гусева С.В. и Комарова В.С. освободить от обязанностей заместителей наркома путей сообщения.

5). Об остальных заместителях наркома путей сообщения обсудить вопрос особо.

III

1). Работу образованной ГОКО семерки по делам НКПС продлить до

5 апреля включительно.

2). Продлить до 31 марта 1942 года включительно действие постановления ГОКО от 13 марта с. г. об обязательной отгрузке железными дорогами угля в количествах, установленных указанным постановлением.

IV

1). Государственный Комитет Обороны обязывает всех начальников железных дорог оказывать наркому путей сообщения тов. Хрулеву А.В. всемерную поддержку в выполнении возложенных на него обязанностей по скорейшему оздоровлению железнодорожного транспорта.

2). ГОКО предупреждает начальников железных дорог, что те из них, которые не примут решительных мер по наведению порядка и по обеспечению бесперебойной работы на железных дорогах, не покончат с расхлябанностью на дорогах, не обеспечат соблюдения строгой дисциплины и не выправят положение на железной дороге, – будут строго наказаны по законам военного времени.

Председатель ГКО

И. СТАЛИН

Генерал-лейтенант И.В. Ковалев объяснил, почему вождь не стал дальше терпеть Кагановича во главе НКПС:

«Сталин снял с поста Кагановича по той же общей причине, по которой снял многих высших военных и невоенных руководителей в первые месяцы войны. Война заставила! В мирное время их слабая профессиональная подготовка не бросалась в глаза, поскольку ее не проверяла жестокая практика. Но как только вступили в действия законы войны, как только потребовалось в тяжелых ситуациях принимать ответственные решения, эти руководители выказали себя несостоятельными. Не могли перестроиться. Заседали, совещались, принимали решения, давали приказы и поручения, а война шла как бы мимо всего этого, а иной раз подминала и их самих. Овладеть ситуацией такой тип руководителя неспособен не только из-за привычки к кабинетному стилю, но и потому что не хватает практических и теоретических знаний».

Сам Ковалев в транспортной отрасли был отнюдь не дилетантом. До войны он работал заместителем начальника Южно-Уральской железной дороги, а затем начальником Западной железной дороги. Потом последовательно занимал должности начальника Военного отдела НКПС, начальника Управления дорог северо-западного направления НКПС.

«И вот в самом начале 1939 года мне вдруг предложили перейти на работу в Наркомат путей сообщений СССР, – вспоминал Ковалев. – Я попросил оставить меня в прежней должности, поскольку только-только вошел в курс дел такого сложного и интересного хозяйственного организма, как Западная железная дорога. Нарком путей сообщения Каганович вроде бы внял моим доводам. Однако в апреле того же года он позвонил из Москвы и спросил, кто мог бы меня заменить, если мне придется отлучиться на некоторое время. Я назвал моего заместителя Виктора Антоновича Гарныка.

– Я его знаю, – сказал Каганович. – Он был начальником депо в Туле. Толковый товарищ. Приезжайте вместе в Москву.

Мы прибыли, и нарком без лишних слов вручил каждому из нас копии решения Политбюро ЦК ВКП(б) о наших новых назначениях. Меня назначили членом Коллегии и начальником Военного отдела НКПС, а Гарныка – начальником Западной железной дороги. Л.М. Каганович поздравил нас и дал указание немедленно приступить к работе. Я четыре года не был в отпуске, но понял, что заикаться об этом нельзя – не время. Каганович и сам ежегодно не уходил в отпуск, и никого из руководящих деятелей Наркомата на отдых не отпускал».

В мае 1941 года постановлением СНК СССР Ковалев был назначен заместителем наркома госконтроля СССР по железнодорожному транспорту. С началом войны был переведен в РККА и в июле 1941-го стал начальником Управления военных сообщений Красной армии. С 1943 года он становится первым заместителем начальника, а в 1944-м – начальником Центрального управления военных сообщений. Сослуживцы Ковалева отмечали впоследствии его непреклонность во всем, что касается дела. Когда в 1942 году, в тяжелые месяцы отступления, в Государственном комитете обороны стали раздумывать о расформировании железнодорожных войск и переводе их в стрелковые части, Ковалев назвал эту идею недальновидной. Если через какое-то время, сказал он, советские войска перейдут в наступление, то некому будет восстанавливать железные дороги, а без них наступательные операции невозможны. К его мнению прислушались.

Был и другой аналогичный случай. В ноябре 1944 года, когда Красная армия перенесла боевые действия за пределы СССР, Каганович, который тогда еще был наркомом путей сообщения, провел в ГКО постановление о восстановлении всех зарубежных магистралей только на западноевропейскую колею (1435 мм). Хотя постановление было уже подписано председателем ГКО, Ковалев отважился выступить против. Он стал доказывать, что если произойдет перешивка исключительно на западноевропейскую колею, то будет невозможно обеспечить возросший объем перевозок. Предложил в полосе каждого фронта хотя бы одно направление перешивать на союзную колею (1524 мм). И с ним согласились. Прежнее решение ГКО было Сталиным отменено, что случалось крайне редко.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о назначении Л.М. Кагановича наркомом путей сообщения СССР  26 февраля 1943  [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1361. Л. 135]

20 декабря 1944 года Ковалев сменил Кагановича (тот в феврале 1943-го вновь получил в свое ведение железнодорожный транспорт) на посту наркома путей сообщения СССР.

Как и все наркомы, Ковалев боялся навлечь на себя гнев вождя. Опасность попасть во «вредители» и «враги народа» он, конечно же, ощущал, как и все. Но воюющей стране всюду нужны были люди: на фронте – бойцы, в тылу – труженики, в отраслевых штабах – грамотные и умелые управленцы. К последним относился Ковалев и другие наркомы с производственной родословной. Война давала им отсрочку от ГУЛАГа.

А потом пришла Победа. После нее Ковалев еще некоторое время, как бы по инерции, оставался главным советским железнодорожником. Но срок действия «охранной грамоты», выданной ему военным временем, уже истек. В апреле 1948 года Ковалев был обвинен в «ошибках при расходовании государственных средств, а также в деле подбора кадров», освобожден с поста наркома и направлен в Китай в качестве уполномоченного Совета министров СССР и советника по проблемам транспорта при правительстве Народного Китая. Сам же Ковалев считал, что был послан туда как «личный представитель Сталина при Мао Цзэдуне», а также в качестве «главного советника в Политбюро КПК и руководителя советских специалистов в Китае».

В июле 1942 года, через три месяца после смещения с поста главы НКПС, Каганович был командирован на фронт в качестве члена Военного совета Северо-Кавказского фронта. 13 августа он написал Сталину пространное – на 8 страницах – письмо, в котором каялся:

«За 14 дней моего пребывания на фронте я прилагал все усилия к тому, чтобы в какой-либо мере улучшить положение, но из этого мало что вышло, и я несу, конечно, за это ответственность… Я прошу Вас, т. Сталин, давать мне иногда те или иные задания, указания. Вы знаете, что я все силы приложу к тому, чтобы их выполнить». Вождь сделал пометку «Мой архив. Ст.» и на письмо не ответил.

4 октября 1942 года командный пункт Черноморской группы войск под Туапсе, на котором находился Каганович, разбомбили, несколько генералов погибли на месте, а нарком был ранен небольшим осколком в руку. После чего написал Сталину еще более словообильное – на 11 страницах – письмо:

«Физически после ранения полностью еще не оправился, хотя работу не прерывал. Рука еще не зажила, бывают дни, когда она опухает, но врач говорит, что дней через 10 все заживет. Очень просил бы вас, т. Сталин, поручить кому-либо присылать мне какие-либо материалы, чтобы я хоть немного был в курсе и не так оторван».

Хотя Каганович был единственным членом ГКО, пролившим кровь на поле боя, Сталин и это письмо оставил без ответа.

В ноябре 1942 года Ставка Верховного Главнокомандования вызвала в Москву командующих Закавказским фронтом И.В. Тюленева, Черноморской группой войск И.Е. Петрова и члена Военного совета Л.М. Кагановича. На заседании, на котором присутствовали члены Политбюро и ГКО, все трое сделали сообщения и получили указания о предстоящих наступательных операциях. В связи с переходом Черноморской группы войск в подчинение Закавказскому фронту Сталин внес предложение утвердить Кагановича членом Военного совета Закавказского фронта, что и было сделано.

После официального заседания Каганович имел отдельную беседу со Сталиным.

Докладная записка И.В. Тюленева, Л.М. Кагановича, П.И. Ефимова и К.Н. Чарквиани на представление красноармейца Н.И. Гогишвили к званию Героя Советского Союза 9 февраля 1943  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 309. Л. 65]

«Я был тронут, – вспоминает он, – проявленным Сталиным интересом к состоянию моего здоровья в связи с ранением; товарищи члены Политбюро и ГКО подшучивали во время обеда, что, мол, Каганович стал заправским военным, а по части требований о помощи фронту применяет свою „НКПСовскую хватку“. Сталин, улыбаясь, сказал: „Конечно, к жалобам и слезам военных, как и тыловиков, необходимо критически относиться, но это очень хорошо, что тов. Каганович глубоко влезает в военные дела и нужды фронта“. И уже обращаясь ко мне: „Видно, что вас увлекает фронтовая обстановка и работа, но имейте в виду, что мы вас надолго там оставлять не можем и не будем – вы нам здесь нужны“. Признаюсь, что хотя я действительно был захвачен фронтовой работой, но слова тов. Сталина, что я нужен здесь, я воспринял с понятным волнением. Когда подымали тост за мое здоровье, товарищ Сталин спросил меня: не отразилось ли на моем здоровье ранение? Я ответил, что вполне здоров и способен к любой нагрузке».

В Москве Каганович пробыл два дня, затем вернулся на фронт.

На Северо-Кавказском фронте и в Черноморской группе войск он занимался организацией партизанского движения. Кроме того, курировал инженерные войска, играющие важную роль, особенно в период наступления.

Поскольку железнодорожной связи с Центром не было, кроме Закавказской дороги, главная транспортная коммуникация фронта осуществлялась через Каспий из Красноводска, куда грузы для Закавказья прибывали по Среднеазиатским железнодорожным линиям, – это был единственный путь. В октябре – ноябре там случился затор. Попытки его ликвидировать путем переписки не дали результата. Тогда Военный совет командировал в Красноводск Кагановича. «Прилетев в Красноводск, я использовал свой транспортный опыт. Вместе с моряками и местными организациями Туркмении и Красноводска были приняты соответствующие меры – грузы нашему фронту пошли в Баку. А там уже наша Закавказская дорога (начальник товарищ Кикнадзе) доставила их к месту. Большую роль в этом играл автомобильный транспорт, которым мне также приходилось заниматься. Приходилось заниматься и выполнением военных заказов предприятиями Грузии, Армении и Азербайджана».

В декабре 1942 года и в январе 1943-го командующий фронтом Тюленев и Каганович как член Военного совета выезжали в Северную и Черноморскую группы войск для проверки подготовки к наступлению.

«В Северную группу мы приехали как раз в момент начала наступления по всему фронту, – рассказывает Каганович. – Сначала все шло хорошо, но потом связь штаба группы и армий с войсками была нарушена, а с некоторыми частями потеряна связь, преследование противника замедлилось, а в некоторых местах приостановилось. Командующие фронтом и группой получили резкую телеграмму Сталина, в которой он упрекал, что они оторвались от войск и что при таком положении подвижные части могут попасть в окружение у немцев. Ставка обязала восстановить связь и сообщить об этом в Ставку. Нами вместе с Военными Советами Северной и Черноморской групп войск был разработан новый план действий».

Телеграмма И.В. Тюленева Л.М. Кагановичу с поздравлением с 25-летием Красной армии 22 февраля 1943  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 309. Л. 71]

Затем Тюленев и Каганович выехали в Черноморскую группу войск. Ими на месте был уточнен и конкретизирован план наступления. В ход пошло личное изобретение Петрова – «Плановая таблица боя». Эта таблица предусматривала не только число боевых операций, но и обеспечение оружием, горючим, продовольствием и т. п.

«Но, к сожалению, – сетует Каганович, – не все можно было предусмотреть, например состояние дорог, которое меняется в зависимости от погоды, и, когда мы потом поехали с Петровым в предгорье, через которое протаскивали нашу артиллерию по раскисшим горным дорогам, я полушутя ему сказал: „Вот в плановой таблице боя мы не предусмотрели эти трудности – придется нам тут поработать и помочь вытащить артиллерию“. „Да, придется, – согласился Петров, – а то и наступление может застопориться“. После этой операции мы разъехались – Тюленев выехал в 46-ю армию, где тогда командовал Леселидзе, а я выехал в 56-ю армию, которой командовал Гречко, готовя ее к наступлению на Краснодар. <…> После посещения батальонов и проведенной в лесу очень интересной беседы с группой разведчиков мы собрали совещание командиров и политработников дивизии, на котором поговорили о состоянии подготовки и задачах предстоящего наступления. 56-я армия была передислоцирована на главное направление наступления – на Краснодар. Приехав в расположение штаба армии, я узнал, что командующий армией Гречко находится на особом командном пункте в 20 км от штаба, непосредственно на линии фронта за станцией Ставропольской. После доклада начальника штаба Харитова об обстановке в расположении армии я попросил, чтобы кто-либо сопроводил меня к Гречко. Они стали доказывать, что туда теперь машиной не добраться, что дорога идет вдоль линии фронта, что она обстреливается и они не могут рисковать членом Политбюро ЦК и поэтому не могут меня туда проводить. Я не отступил и начал „крепче“ требовать проводника и верхового коня. В конце концов член Военного Совета тов. Кальченко, оказавшийся старым моим украинским земляком, заявил, что он знает, что со мной ничего не поделаешь, и он сам со мной поедет и возьмет проводника. Добрались мы верхом туда уже в темноте. Правда, дорога действительно проходила вдоль линии фронта и обстреливалась, но мы ее благополучно проехали. Гречко нас очень удивленно встретил вопросом: каким образом вы добрались, как узнали дорогу? Гречко доложил нам обстановку, его планы и мероприятия, сказал нам о совещании командиров дивизий и стрелкового корпуса, которое он назначил на завтра с раннего утра. Вместе с ним я и Кальченко участвовали в этом оперативном совещании, проходившем на опушке леса. Совещание было коротким, но очень содержательным; были и споры, как, кому и когда продвигаться. Особенно, помню, остро говорил командир корпуса – главной ударной силы наступления. Гречко, резюмируя все сказанное, увязал концы с концами, четко определил каждому свое место и свои задачи. Он учел мои замечания, сказанные в предварительной моей беседе с ним, в частности, что зря не пригласили на это совещание хотя бы главных политработников, потому что задачи перед ними большие и в ходе наступления, и при защите самого Краснодара. Поэтому я уже было решил не выступать, но товарищи попросили, чтобы я выступил. Подчеркнув важность указаний и приказаний командарма товарища Гречко, я в своей короткой речи подчеркнул, что задача, которая ставится перед ними Верховным Главнокомандующим товарищем Сталиным, Военным Советом и командующим войсками Закавказского фронта и соответственно командармом тов. Гречко, непроста, что дело идет не только об отвоевывании у врага Краснодара – столицы Кубани, но и о движении вперед – на Тихорецкую и дальше на Батайск и Ростов. Я говорил о задачах политотделов и просил передать сказанное политотдельщикам».

Вернувшись в штаб Черноморской группы войск, который был расположен неподалеку от Геленджика, Каганович ознакомился с ходом боев за освобождение Новороссийска. Было решено Тюленеву, Петрову и Кагановичу выехать в 18-ю армию – главную силу наступления на Новороссийск. Ею командовал генерал-полковник К.Н. Леселидзе. К этому времени 18-я армия была укреплена, в ее состав влились свежие боевые силы, в том числе моряки Черноморского флота. Именно эти моряки стали первыми десантниками, отправленными на «Малую Землю».

В завершающих операциях по освобождению Краснодара и Новороссийска Каганович, однако, не участвовал. Его вызвали в Москву и вновь назначили наркомом путей сообщения. Уже будучи в Москве, он получил письмо с «Малой Земли»:

«20/VII 43 г.

Вам, дорогой Лазарь Моисеевич, мой горячий фронтовой привет! Вчера к нам в армию прибыла группа лекторов ЦК ВКП(б) во главе с тов. Митиным. Это большая помощь. Мы с тов. Митиным сегодня ночью прибыли на „Малую Землю“. Это та земля, которая бригадами, организованными Вами, в феврале отвоевана у врага. Сегодня тов. Митин сделал доклад для руководящего состава войск десантной группы. После доклада долго беседовали о боевых делах и, конечно, тепло вспоминали Вас и Ваше участие в подготовке десанта. Сейчас о „Малой Земле“ поется много песен, сложено немало рассказов и написано много стихов. Товарищи пишут Вам письма, я присоединяю свои чувства к их словам и сам пользуюсь случаем поездки тов. Митина. Пишу эти строки на „Малой Земле“. Работаю начальником политотдела 18-й армии. Работой доволен, это стихия. Не забыл всех Ваших указаний и школы совместной работы. Здоровье хорошее.

Товарищи Гордеев, Потапов, Видов, Бушев, Косоногов, Рыжов, все на „Малой“, все передают Вам свой горячий привет. Командует тов. Леселидзе, тов. Колонин чл. ВС, Павловский нач-к штаба. Подробно с нашими делами познакомился тов. Митин, наша просьба к нему передать Вам все, что он видел и что ему передавали для Вас.

С приветом, уважающий Вас Л. Брежнев».

Стоит напомнить, что в первые годы войны Каганович был еще и наркомом нефтяной промышленности.

«Воевать без нефти нельзя, а кто имеет преимущество в деле нефти, тот имеет шансы на победу в грядущей войне», – Сталин сказал это еще декабре 1927 года. А в январе 1941-го развил свою мысль: «Современная война будет войной моторов: моторы на земле, моторы в воздухе, моторы на воде и под водой. В этих условиях победит тот, у кого будет больше моторов».

В 1941 году 72 процента всей добываемой в СССР нефти приходилось на бакинские нефтепромыслы. Когда началась война, жители Азербайджана ринулись записываться в добровольцы, но… получали бронь. Бесперебойная добыча нефти была здесь важнее массовой мобилизации. И в 1941 году Азербайджан добыл рекордные 23,5 миллиона тонн. Значительная часть военной техники – танки, самолеты, суда – заправлялась продуктами из бакинской нефти. Нефтяники работали сутками, недосыпая, получая скудный продовольственный паек. Тех мужчин, что все же ушли на фронт, заменили их жены.

Но горючее было нужно и Гитлеру. К началу войны Германия производила лишь около 8–9 миллионов тонн бензина и дизельного топлива, в основном из угля, методом гидрогенизации его под высоким давлением. Своей нефти она практически не имела. Потребность Германии в горючем отчасти восполнялась нефтью из союзной ей Румынии, но этого не хватало. Поэтому германское верховное командование возлагало большие надежды на захват кавказских нефтепромыслов. Еще 3 июля 1941 года начальник генштаба сухопутных войск Гальдер записал в своем дневнике выступление Гитлера перед генералитетом вермахта: «Пришло время заглянуть вперед. Речь идет об открывшейся возможности завладеть Донбассом и Кавказским нефтяным районом. Для операции на Кавказе потребуются крупные силы, но за нефть следует заплатить любую цену. Тем более что захват Кавказа позволяет оккупировать Иран, оседлать перевалы на ирано-иракской границе».

А за несколько дней до начала войны Геринг, имевший неограниченные полномочия в области «максимального использования обнаруженных запасов и экономических мощностей для нужд Германии», утвердил документ с шифрованным названием «Зеленая папка». В нем, в частности, отмечалось: «Необходимо принять все меры к немедленному использованию оккупированных территорий в интересах Германии. Получить для Германии как можно больше продовольствия и нефти – такова главная экономическая цель кампании».

1 июня 1942 года на совещании штабов группы армий «Юг» Гитлер заявил: «Если я не получу нефть Майкопа и Грозного, я должен покончить с этой войной». А 25 июля немцы начали операцию «Эдельвейс». Она предусматривала вторжение в Закавказье, захват Баку, а затем прорыв на Ближний Восток и в Индию. Группа армий «А» под командованием фельдмаршала Вильгельма Листа обрушилась на Южный фронт советских войск. Уже в первый день наступления немцы прорвали оборону Красной армии. В конце июля – начале августа инициатива в ведении боевых действий на Северном Кавказе полностью принадлежала немецкой армии. Обладая численным превосходством, немецкие корпуса довольно быстро продвигались к Ставрополю, Майкопу и Туапсе. Фашистам удалось с легкостью оккупировать Ставропольский край. Они намеревались развивать наступление на Грозный. Дорога к нефтяным месторождениям была практически открыта. Нужно сделать так, чтобы ни одна капля не досталась врагу – так поставил задачу Сталин. Было принято решение скважины уничтожить.

В один из тех жарких июльских дней 1942 года Сталин вызвал к себе Байбакова, заместителя Кагановича в Наркомнефти.

– Товарищ Байбаков, Гитлер рвется на Кавказ. Он объявил, что если не захватит нефть Кавказа, то проиграет войну. Нужно сделать все, чтобы ни одна капля нефти не досталась немцам.

Замнаркома вытянулся по швам. Сталин пристально посмотрел на него:

– Имейте в виду, если вы оставите немцам хоть одну тонну нефти, мы вас расстреляем.

«Я до сих пор помню этот голос, хоть и спокойный, но требовательный, спрашивающий, его глуховатый тембр, твердый кавказский акцент», – описывает эту минуту Байбаков в своей книге «От Сталина до Ельцина».

Сталин не спеша прошелся туда-сюда вдоль стола и после некоторой паузы добавил:

– Но если вы уничтожите промыслы преждевременно, а немец их так и не захватит, и мы останемся без горючего, мы вас тоже расстреляем.

«Я молчал, думал и, набравшись духу, тихо сказал:

– Но вы мне не оставляете выбора, товарищ Сталин.

Сталин остановился возле меня, медленно поднял руку и слегка постучал по виску:

– Здесь выбор, товарищ Байбаков. Летите. И с Буденным думайте, решайте вопрос на месте».

Вот с таким отеческим напутствием заместитель наркома нефтяной промышленности был назначен уполномоченным ГКО по уничтожению нефтяных скважин и нефтеперерабатывающих предприятий в Кавказском регионе, а если потребуется, и в Баку.

На другой день в Государственном комитете обороны состоялось совещание. Говорили о создании группы специалистов для проведения особых работ на промыслах Северного Кавказа. Члены ГКО задавали себе вопрос: а нельзя ли поступить иначе? Изобрести секрет, чтобы немцы, в случае захвата ими промыслов, не смогли быстро наладить добычу нефти, а мы, вернувшись назад, могли бы быстро их восстановить?

«Хотя люди страстно хотели услышать нужный им ответ, я хорошо понимал, что сеять напрасные надежды, говорить неправду никак нельзя, – передает Байбаков напряженную атмосферу того разговора. – Таких способов нет, – решительно отвечал им я. – И выход у нас только один: если враг приблизится к промыслам, то демонтируем и отправим на восток страны все ценное оборудование. Малодебитные скважины выведем немедленно, но особо богатые будем использовать до последней, критической минуты, а при самых крайних обстоятельствах промыслы уничтожим».

В ГКО согласились с его подходом.

Каганович – первый секретарь ЦК КП(б) Украины. – Операция «Запад». – Снова Москва и должность председателя Госснаба СССР. – Вождь выдвигает молодых. – Перестановки в правительстве. – «Я никогда не чувствовал себя евреем». – Смерть Сталина.

В 1944 году Кагановича назначили заместителем председателя Совнаркома, заместителем председателя Транспортного комитета, а в 1946-м – министром промышленности строительных материалов. Это были хозяйственные должности, означавшие, что влияние их обладателя идет на убыль.

В феврале 1947 года состоялся пленум ЦК ВКП(б), обсудивший вопрос «О мерах подъема сельского хозяйства в послевоенный период». В постановлении пленума был назван ряд краев и областей, в которых неудовлетворительно занимаются восстановлением производства зерна. В частности, отмечалось серьезное отставание производства яровой пшеницы в Украинской ССР.

«Серьезное отставание»… Партийный эвфемизм ни в малейшей мере не передавал положение с продовольствием на Украине после войны. Осенью 1946-го там начался жестокий голод. Небывалая засуха почти полностью сожрала ожидаемый урожай. 16 сентября 1946 года Совет министров СССР поднял цены на товары, которые продавались по карточкам. 27 сентября вышло постановление Совмина СССР и ЦК ВКП(б) «Об экономии в расходовании хлеба» – оно сокращало число людей, которые получали карточки на продовольствие. Остаться без карточек – это был путь к голодной смерти, уже однажды пройденный Украиной. «Голод 1946 года как бы продолжал трагедию голодомора 1933 года, – вспоминал секретарь ЦК КПУ А.С. Капто. – Умерших не успевали выносить не только из сельских хат. Они лежали у забора, у опустевшего магазина, просто во дворе. Многие высохли настолько, что тела, казалось, хватало только для заедавших вшей, другие опухли до неузнаваемости».

Докладная записка Л.М. Кагановича И.В. Сталину о неотложных мерах по восстановительным работам второй очереди на важнейших направлениях железнодорожной сети 1944  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 308. Л. 111, 115, 116–119. Подлинник. Машинописный текст, подпись – автограф Л.М. Кагановича]

Зато партийная номенклатура себя продовольствием обеспечила вдосталь. Еще в феврале 1945 года было принято постановление Политбюро ЦК КП(б) Украины под грифом высшей степени секретности «Особая папка»:

«а) Создать спецбазу Наркомата торговли при Шестом отделе НКГБ УССР (с которой питается член Политбюро ЦК ВКП/б/). Открыть для этой базы отдельный счет и выделить оборотные средства;

б) выдавать наряды на необходимый ассортимент продуктов, а также на промтовары через Совнарком УССР и наркоматы, по заявкам начальника Шестого отдела НКГБ УССР;

в) при спецбазе создать подсобное хозяйство, портняжную и сапожную мастерские».

Когда карточную систему, введенную во время войны, отменили, украинские ЦК и Совет министров по указанию Москвы приняли постановление от 14 января 1948 года:

«1. Отменить с 1 января ныне действующий порядок бесплатного отпуска продовольствия, выдачу денежно-продовольственных лимитов на промтовары руководящим советским и партийным работникам.

2. Прекратить расходование средств из фонда улучшения социально-бытового обслуживания на бесплатный отпуск продуктов на дачи и другие виды бесплатной выдачи продовольствия и промтоваров руководящим советским и партийным работникам.

3. Установить с 1 января руководящим советским и партийным работникам УССР, которые получают в настоящее время бесплатно продовольствие, выдачу дополнительно к получаемой ими заработной плате временного денежного довольствия в размере от 2-х до 3-х должностных окладов в месяц».

Спецснабжение, таким образом, продолжалось, только за продукты и одежду теперь нужно было платить.

Хлебозаготовки 1946 года по своим результатам ничем не отличались от тех, что проводились в 1930-е. Они точно так же оставили деревню без хлеба. И точно так же в нехватке хлеба власть обвиняла колхозников, сажала председателей колхозов, «разбазаривавших государственный хлеб». По данным органов внутренних дел республики, к лету 1947-го больше миллиона человек страдали от дистрофии. Триста с лишним тысяч, надеясь спасти, госпитализировали. Сорок тысяч жителей Украины умерли от голода.

Первый секретарь ЦК КП(б) Украины и председатель Совмина Н.С. Хрущев отправил Сталину записку с описанием бедственной ситуации в республике и просил выделить хлеб. Получил 20 октября 1946 года уничтожающий ответ:

«Тов. Хрущеву

Копия: членам и кандидатам Политбюро.

Я получил ряд Ваших записок с цифровыми данными об урожайности на Украине, о заготовительных возможностях Украины, о необходимом количестве пайков для населения Украины и тому подобное.

Должен Вам сказать, что ни одна из Ваших записок не заслуживает внимания. Такими необоснованными записками обычно отгораживаются некоторые сомнительные политические деятели от Советского Союза для того, чтобы не выполнять задания партии.

Предупреждаю Вас, что, если Вы и впредь будете стоять на этом негосударственном и небольшевистском пути, дело может кончиться плохо».

Сталин слов на ветер не бросал: дело для Хрущева кончилось плохо. Он был лишен положения единоличного хозяина республики. 3 марта 1947 года Пленум ЦК КП(б) Украины постановил «усилить партийную и государственную работу», разделив посты руководителей партии и правительства, которые до сих пор совмещал Хрущев. Он остался главой Совета министров, а кандидатуру на пост первого секретаря КП(б) Украины долго искать не пришлось.

– У нас в составе Политбюро, – сказал Сталин, – есть товарищ Каганович, который работал на Украине, знает условия. Он сумеет сразу овладеть работой, поэтому я предлагаю на пост первого секретаря ЦК КП(б) Украины выдвинуть товарища Кагановича, а товарища Хрущева оставить председателем Совета министров Украины.

«Хрущев, по моему впечатлению, воспринял решение ЦК об освобождении его от обязанностей первого секретаря ЦК КП(б)У с обидой, – пишет Каганович. – Раньше Хрущев немалое количество лет работал со мной, под моим руководством. Он даже не раз говорил, что он гордится этим, и теперь, после принятия указанного решения, мне лично сказал, что он доволен, что именно меня послали первым секретарем ЦК Украины. Я тогда воспринял это как искреннее его заявление, и нужно сказать, что работали мы на Украине и в 1947 году дружно».

Хрущев и вправду обиделся, но виду не подал. Сказал, что «доволен приездом Лазаря Моисеевича». Каганович тоже не подал виду, что огорчен новым назначением. Хотя и ему, и всей партийной братии было понятно, что это понижение. После пленума они вместе с Хрущевым отправились в Киев. На вокзале их провожали родственники и многочисленные подчиненные.

«Настроение у Кагановича было великолепное, – вспоминал Н.С. Патоличев, на том же пленуме избранный секретарем ЦК КП(б) Украины по сельскому хозяйству. – Он безмерно радовался назначению на Украину. Со многими обнимается, жестикулирует, громко смеется, шутит. К некоторым подходит прощаться по два-три раза. Впопыхах попрощался даже со мной».

Что было на душе у Кагановича в эти минуты, можно догадываться. Ему не хотелось покидать Москву, отдаляться от Сталина, но любые приказы вождя он привык выполнять с выражением счастья и радости на лице.

Хрущев же, напротив, был замкнут и сумрачен. Смещение с должности могло оказаться опасным предвестием. Как отмечает его биограф Уильям Таубман: «Вместо обычных шуток, пословиц и едкой критики в адрес товарищей он вдруг [в речи на заседании ЦК] занялся „самокритикой“, признал „серьезные ошибки в партийном и правительственном руководстве сельским хозяйством, ошибки, слишком хорошо заметные на Украине“. До сих пор имя Хрущева постоянно мелькало в украинской прессе: с мая 1947 года его становится не видно и не слышно. Многие из жертв Сталина прошли этим путем: отставка – замалчивание – арест – расстрел».

Позже Хрущев рассказывал, что был тяжело болен. И это правда: он подхватил воспаление легких. Рада Аджубей вспоминает, что «отец был на грани смерти: если бы не Каганович, он бы не выжил». Каганович привез из Москвы врача, который начал лечить Хрущева.

С прибытием Кагановича, занявшего главный партийный кабинет, Рада «не заметила в семье никаких перемен». «Все мы прекрасно знали Кагановичей, – вспоминает она. – Приехав в Киев, они заняли дачу номер один; наша дача, номер два, была как раз напротив. Мы дружили с их детьми, часто вместе ходили в кино. Кагановичи бывали у нас в гостях, а мы – у них. Они с Никитой Сергеевичем часто гуляли вместе, вместе ездили на работу. Так что, по крайней мере на уровне семьи, смещение отца не выглядело трагичным».

25 июня 1947 года был созван пленум ЦК КП(б)У, на котором были рассмотрены вопросы: «Об уборке урожая сельскохозяйственных культур в 1947 г.» и «О заготовках хлеба и других сельскохозяйственных продуктов из урожая 1947 г.». После пленума в Днепропетровскую, Запорожскую, Харьковскую и Полтавскую области выехали члены Политбюро ЦК Украины.

«Разумеется, ЦК КП(б)У и лично я как первый секретарь ЦК занимались не только сельским хозяйством, – рассказывает Каганович. – Как всегда, большое место занимала работа по промышленности, и прежде всего чисто партийная и идеологическая работа. По промышленности, например, мы проявляли особую заботу о строительстве „Азовстали“ и даже обеспечении его оборудованием. После постановки нами этого вопроса в ЦК ВКП(б) оборудование начало поступать и строительство ускорилось. Я специально выезжал в Мариуполь. Но особо острое наше внимание и заботу приковывал „Запорожсталь“, которым ЦК ВКП(б) и лично Сталин особо интересовались и беспокоились в связи с затяжкой его восстановления и большой нуждой страны в его продукции. По совету товарища Сталина я выехал в Запорожье, и вместе с обкомом и его первым секретарем тов. Брежневым, а также начальником строительства тов. Дымшицем и директором завода тов. Кузьминым принял меры по ускорению восстановления завода Помню, какой острый спор возник на созванном совещании в связи с выявившимся из докладов резким разрывом между выполнением плана в денежном исчислении и физическим объемом работ, который был намного меньше выполнения в денежном исчислении. На мой вопрос: почему нельзя планировать и отчитываться по выполнению плана в физическом объеме, строители заявили, что это невозможно. Единственным человеком, согласившимся с возможностью планировать и отчитываться в физическом объеме работ, был начальник строительства товарищ Дымшиц. Такое решение и было принято. Это потом привилось и на других стройках Минтяжстроя. Товарищ Брежнев, который согласился с моим предложением, строго проверял исполнение принятого решения и общего постановления „Об ускорении восстановления „Запорожстали““, принятого ЦК КП(б)У. Занимались мы нашим гигантом машиностроения – Краматорским заводом. Занимались мы скорейшим окончанием строительства трубопрокатного цеха с введением в действие крупнейшего в стране стана „Большой штифель“ на Никопольском южнотрубном заводе, а также восстановлением гиганта локомотивостроения – Ворошиловградского завода; освоением проекта турбореактивного двигателя Харьковского авиационного института и т. д.».

В воспоминаниях Кагановича о его послевоенной работе на Украине нет ни слова об операции «Запад». Под таким названием проводилась массовая депортация людей из Западной Украины. Она началась по приказу МГБ СССР от 22 августа 1947 года. За ним последовало постановление Совета министров СССР от 10 сентября «О выселении из западных областей УССР членов семей оуновцев». Их надлежало направлять на угольные шахты вглубь СССР.

Подготовка к операции длилась полгода. Причины ее проведения были четко названы Хрущевым на заседании секретарей обкомов и начальников областных управлений МГБ СССР 23 апреля 1947 года во Львове: «Позор нам, уже два года Шухевич сидит у нас, и мы не можем с ним справиться». Было решено выслать все семьи участников антисоветского сопротивления. Хрущев говорил, что «если этот вопрос туго проходит, то это нужно ускорить, нужно ударить по этой линии, более активных пособников ОУН нужно выселить».

Жителей сел Западной Украины, чьи близкие воевали в УПА, поставили перед жестоким выбором: нужно выдать своих родных и их этапируют в Сибирь и Казахстан, иначе их самих отправят туда же. От ужаса и безысходности многие обращались к властям с мольбой не разрушать семью, выселить всю ее в полном составе. Об этом свидетельствует одно из писем министра внутренних дел УССР Т.А. Строкача первому секретарю ЦК КП(б)У Кагановичу. Министр руководил операцией и регулярно докладывал партийному хозяину Украины о ее ходе.

Всего из западных областей Украины (за исключением Закарпатской) было выселено 26 332 семьи (77 291 человек, из них 18 866 мужчин, 35 441 женщина и 22 279 детей). В частности, из Ровенской области депортировали 3367 семей (11 347 человек), из Волынской – 2711 семей (9050 человек), из Львовской – 5223 семьи (15 920 человек), из Тернопольской – 5000 семей (13 508 человек), из Станиславской – 4512 семьи (11 883 человека), из Черновицкой – 613 семей (1627 человек), из Дрогобычской – 4504 семьи (14 456 человек). Среди депортированных преобладали середняцкие крестьянские семьи, которые составляли экономическую основу западноукраинского села.

Большинство депортированных – 21 197 семей – были направлены на работу в угольную промышленность ГУЛАГа восточных районов СССР. Остальных – 5264 семьи (15 202 человека) – загнали в лагеря Омской области, где в дальнейшем использовали на промышленных предприятиях и в сельском хозяйстве. Сотни выселенных пожилых людей и детей просто умерли во время транспортировки. Во время долгой дороги на восток 875 выселенцев пытались бежать из эшелонов, 515 из них были схвачены конвоирами.

Параллельно с депортацией семей «активных националистов и бандитов» Каганович развернул кампанию против «буржуазного национализма». И тут уже Хрущев почувствовал холодок по спине. Уильям Таубман отмечает, что Каганович не просто клеймил националистических «уклонистов» (намекая, что Хрущев к этой задаче подходил недостаточно ответственно), но и нападал на людей, связанных с Хрущевым. «Сам еврей, против евреев? – удивлялся Хрущев. – Или, может быть, это было направлено только целевым образом против тех евреев, которые находились со мной в дружеских отношениях?»

Кризис в промышленности и сельском хозяйстве Каганович объяснял происками «украинского буржуазного национализма». К пленуму ЦК, намеченному на зиму 1947/48 года, он начал готовить выступление под названием «Борьба с национализмом как главной опасностью, угрожающей Коммунистической партии Украины». По словам Хрущева, Каганович «обвинял в политических ошибках всех, кого видел вокруг себя», и многие из его обвинений «направлялись прямиком к Сталину». «В конце концов до того дошло, – вспоминает Хрущев, – что Сталин мне позвонил: „Почему Каганович шлет мне записки, а вы эти записки не подписываете?“ – „Товарищ Сталин, Каганович – секретарь республиканского ЦК, и он пишет вам как генеральному секретарю ЦК. Поэтому моя подпись не требуется“».

В нарочито скромном ответе Хрущева, полагает Таубман, содержался явный намек – сместив его с руководящего партийного поста, власть совершила ошибку, которую нужно исправить. Именно так и понял его Сталин. «Это неправильно, – сказал он. – Я ему сказал, что ни одной записки без вашей подписи мы впредь не будем принимать».

Дни Кагановича в Киеве были сочтены. «Не старайтесь поссорить меня с народом Украины», – предупредил его Сталин в декабре 1947 года. «Однако мне, – вспоминал Хрущев, – почти не пришлось подписывать записки, потому что их поток иссяк: Каганович знал, что его записки никак не могли быть подписаны мною… Для меня лично главное заключалось в том, что Сталин как бы возвращал мне свое доверие. Его звонок был для меня соответствующим сигналом. Это улучшало мое моральное состояние…»

26 декабря 1947 года было принято решение о восстановлении Хрущева в должности первого секретаря ЦК КП(б)У. А Кагановича отозвали в Москву.

В конце 1947 года по предложению Сталина из Госплана СССР была выделена самостоятельная организация, ведающая распределением всех материальных ресурсов государства, включая продовольствие и товары широкого потребления. Был создан Госснаб СССР. Его председателем назначили Кагановича. Он еще оставался зампредом Совмина и членом Политбюро, но то была дань былым заслугам, своего рода медленный лифт, обеспечивавший обитателям властного Олимпа плавный и относительно безболезненный спуск на землю.

Должность председателя Госснаба СССР считалась малозначимой. Столь же скромное положение в системе управления государством занимал и сам Госснаб. Не в пример Госплану, выше которого в управленческой пирамиде были только ЦК ВКП(б) и Совет министров СССР.

Госплан являлся межведомственным органом. Его ближайшими функциональными «соседями», а по сути, «подручными» выступали Минфин, Госснаб, ЦСУ, Госкомитет по труду и заработной плате, Госкомитет по науке и технике. Для подготовки проектов текущих (годовых) и перспективных (пятилетних) планов использовалась схема взаимодействия Госплана СССР с союзными министерствами и ведомствами, республиканскими органами исполнительной власти. Эта схема накануне подготовки очередного государственного плана закреплялась в решениях ЦК и постановлениях правительства СССР. Руководствуясь этими документами, Госплан – по согласованию с Советом министров – определял главные цели и задачи социально-экономического развития страны на очередной плановый период, а также основные пути их достижения. Соответствующие контрольные цифры и методические рекомендации доводились до министерств и ведомств, органов власти союзных республик. Те детализировали их, а затем в виде директивных заданий направляли подведомственным предприятиям и организациям. Госснаб СССР на этой основе принимал планы распределения по отдельным видам продукции и прикреплял ее потребителей к поставщикам. То есть был на подхвате у Госплана.

Докладная записка наркома путей сообщения СССР И.В. Ковалева Л.М. Кагановичу от 19 февраля 1945 года о направлении доклада о разрушении Керченского моста  5 и 19 февраля 1945  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 308. Л. 124–125. Подлинник и копия. Машинописный текст, подпись – автограф И.В. Ковалева]

Секретарь ЦК КП(б)У Л.М. Каганович (на переднем плане) в мартеновском цехе завода «Азовсталь»  1947  Фотограф А. Кричевский [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 4. Временный номер 19]

Возглавлять Госснаб означало для Кагановича быть даже не на вторых, а на третьих-четвертых ролях – «министром кислых щей». После ключевых должностей, которые он занимал… После громадного влияния, которое он имел…

Ни титул зампреда Совмина, ни статус члена Политбюро положения не спасали.

Характерно, что об этом этапе в своей карьере, а он был не столь уж короток (1948–1952), Каганович в своих мемуарах не нашел что сказать. Отделался неуклюжим оправданием: «Я не имею сейчас возможности подробно осветить всю эту трудную и сложную работу, но смею думать, что, хотя первоначальная структура и существо работы претерпели значительные изменения, фундамент для ныне действующего Госснаба СССР был заложен тогда, в первый период создания Государственного комитета по материально-техническому снабжению народного хозяйства СССР. Поэтому, при возможности, я в расширенном варианте освещу подробнее работу Госснаба того периода».

По всему было видно, что Каганович теряет доверие вождя. Сталин все реже и реже встречался с Кагановичем, он уже не приглашал его на свои вечерние трапезы.

Из альбома фотографий, подаренного Л.М. Кагановичу матросами, старшинами и офицерами крейсера «Лазарь Каганович» 1948  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413. Л. 114–122]

В конце 1940-х – начале 1950-х случились «Ленинградское дело» и «дело Госплана» – серия судебных процессов против партийных и государственных руководителей РСФСР в СССР, в ходе которых им были предъявлены обвинения во вражеско-подрывной работе и коррупции, а также использовании служебного положения в личных корыстных целях.

Оба «дела» являлись звеном в цепи репрессий и других ударов по окружению Сталина. Регулярные нападки на соратников – таким образом Сталин контролировал членов Политбюро. Осенью 1948 года главной мишенью сталинских атак стал Молотов. Поводом послужили поправки Молотова к проекту конституции Германии. Получив этот документ в отпуске на юге, Сталин 21 октября 1948 года направил шифротелеграмму на имя Г.М. Маленкова, в которой говорилось, что замечания Молотова «неправильны политически и ухудшают конституцию. Нужно сообщить немцам, что поправки не отражают позицию ЦК ВКП(б), и ЦК ВКП(б) не имеет намерения вносить в конституцию какие-либо изменения, считая немецкий проект конституции правильным». Эта телеграмма, как указал Сталин, предназначалась «для друзей» и поэтому была направлена, помимо Маленкова, Молотову, Вознесенскому, Кагановичу и Косыгину. «Несмотря на ограниченность рассылки, фактически сталинские требования означали политическую компрометацию Молотова, как минимум, еще и в глазах немецких лидеров, – объясняет историк О.В. Хлевнюк. – Эта очередная атака против Молотова в какой-то мере могла быть связана с недовольством Сталина ситуацией в Германии. Однако главной причиной сталинских нападок было, скорее всего, нараставшее напряжение между Сталиным и Молотовым в связи с фабрикацией дела против жены Молотова П.С. Жемчужиной».

4 марта 1949 года Молотов был освобожден от должности министра иностранных дел, уступив кресло А.Я. Вышинскому. Одновременно Микоян был заменен на посту министра внешней торговли М.А. Меньшиковым.

«Постоянные атаки Сталина против членов Политбюро, их личное и политическое унижение на фоне чисток 1930-х годов были сравнительно безобидными. Однако „Ленинградское дело“, в результате которого были физически уничтожены два высокопоставленных советских руководителя и немало функционеров среднего уровня, заставляло вспомнить о кровавых днях 1937 года. При помощи репрессий Сталин в очередной раз подавлял те „центробежные“ тенденции в партийно-государственном аппарате, которые угрожали, по мнению вождя, его беспрекословной власти и жесткой иерархии существующей системы. Весь ход „Ленинградского дела“ и тесно связанного с ним „дела Госплана“ свидетельствовал именно о таких мотивах этой новой кадровой чистки».

Первой ее жертвой пал Н.А. Вознесенский.

Как глава Госплана СССР Вознесенский выступал защитником общегосударственных интересов, укрощая ведомственный эгоизм. К нему по разным поводам апеллировали, а то и шли на поклон отраслевые «генералы». Сталин до определенного момента считал, что никто лучше, чем Вознесенский, не справится с этой работой. Писатель Константин Симонов со слов министра путей сообщения И.В. Ковалева записал такие высказывания Сталина о Вознесенском:

«Вот Вознесенский, чем он отличается в положительную сторону от других заведующих, – как объяснил мне Ковалев, Сталин иногда так иронически „заведующими“ называл членов Политбюро, курировавших деятельность нескольких подведомственных им министерств. – Другие заведующие, если у них есть между собой разногласия, стараются сначала согласовать между собой разногласия, а потом уже в согласованном виде довести до моего сведения. Даже если остаются не согласными друг с другом, все равно согласовывают на бумаге и приносят согласованное. А Вознесенский, если не согласен, не соглашается согласовывать на бумаге. Входит ко мне с возражениями, с разногласиями. Они понимают, что я не могу все знать, и хотят сделать из меня факсимиле. Я не могу все знать. Я обращаю внимания на разногласия, на возражения, разбираюсь, почему они возникли, в чем дело. А они прячут это от меня. Проголосуют и спрячут, чтоб я поставил факсимиле. Хотят сделать из меня факсимиле. Вот почему я предпочитаю их согласованиям возражения Вознесенского».

Был ли Вознесенский действительно здравомыслящим экономистом, противостоящим консерваторам из Политбюро, за что якобы и поплатился? Нет, едва ли он относился благосклонно к децентрализации или рыночным механизмам. Настоящей причиной его падения, полагает Хлевнюк, была утрата им в глазах Сталина репутации «честного» администратора, сигнализирующего наверх о реальном положении дел. Сталин ценил председателя Госплана за неуступчивость в принципиальных вопросах, за то, что в ущерб делу с Вознесенским было невозможно «договориться».

Таким же – твердым, непоколебимым, но и резким, неуравновешенным – Вознесенского запомнил Я.Е. Чадаев, занимавший пост управляющего делами Совета министров: «Николай Алексеевич работал с исключительной энергией, быстро и эффективно решал возникавшие проблемы. Но не умел скрывать своего настроения, был слишком вспыльчив. Причем плохое настроение проявлялось крайней раздражительностью, высокомерием и заносчивостью. Но когда Вознесенский был в хорошем настроении, он был остроумен, жизнерадостен, весел, любезен. В его манере держать себя, в беседах проявлялись его образованность, начитанность, высокая культура. Но такие мгновения были довольно редки. Они проскальзывали как искры, а затем Вознесенский опять становился мрачным, несдержанным и колючим. Идя к нему на прием, никто из сотрудников не был уверен, что все пройдет гладко, что вдруг он внезапно не вскипит, не обрушит на собеседника едкого сарказма, издевательской реплики».

Эту характеристику подтверждает и А.И. Микоян «Как человек Вознесенский имел заметные недостатки. Например, амбициозность, высокомерие. В тесном кругу узкого Политбюро это было заметно всем».

Петр Куранов, отвечавший в аппарате правительства СССР за планово-финансовые органы, рассказывал руководителю историко-архивной службы издательского дома «Коммерсант» Евгению Жирнову:

«Я хорошо знал Николая Алексеевича Вознесенского, поскольку в моем ведении находились и Госплан, и Госснаб, и Минфин, и Госкомтруд. А он занимался этим же как зампред Совета министров. Тогда для разрешения различных вопросов создавали комиссии Политбюро, Совмина. Была какая-то комиссия Политбюро под председательством Вознесенского, а Каганович был ее членом. Вознесенский говорит мне как-то перед заседанием этой комиссии: „Позвони Кагановичу, спроси, будет он на заседании или нет? Может быть, он занят?“»

Формально подобное приказание было отступлением от норм поведения в аппарате. Вознесенский и Каганович занимали равное положение в иерархии – заместители главы правительства и члены Политбюро. И вдруг Вознесенский, осознав, по всей видимости, себя преемником Сталина, не пригласил Кагановича к себе, как требовал партийный этикет, позвонив лично, а вызвал через сотрудника аппарата.

«Я, – вспоминал Куранов, – позвонил, говорю: „Лазарь Моисеевич, заседание будет в 15 часов. Товарищ Вознесенский спрашивал, вы будете или нет? Вы не заняты в это время?“ Каганович взорвался: „Какое он имеет право следить за мной?! Какое ему дело, чем я занят?!“ Потом долго еще кричал и бросил трубку. Я рассказал про эту бурю Вознесенскому, он посмеялся и говорит: „Ничего“».

«А Каганович потом отомстил Вознесенскому, – рассказывал Куранов. – Уезжая в отпуск, он поручил своему заместителю в Госснабе Помазневу написать письмо о недостатках в работе Госплана. О том, что на первый квартал года планируются темпы роста промышленной продукции ниже тех, что достигнуты в предыдущем квартале. Госплан поступал правильно, поскольку в четвертом квартале шла переработка сельхозпродукции – выпускали много овощных консервов, сахара из свеклы. А в новом году сырье заканчивалось. Так было и до, и после того. На письме Помазнева, я его видел, рукой Сталина была наложена резолюция: „Обсудить специально“.»

Но, скорее всего, «дело Госплана» инспирировал не Каганович, а Берия. Он ревновал Сталина ко всем, к кому тот хорошо относился, к кому прислушивался. Берию это не устраивало, и он начал действовать. В качестве компромата ему послужила докладная записка председателя Госснаба СССР М.Т. Помазнева о занижении Госпланом СССР плана промышленного производства на первый квартал 1949 года. Для тех времен это было серьезное обвинение, хотя, по сути, сезонные колебания производства неизбежны.

Так был дан сигнал для атаки на Вознесенского и появилось «дело Госплана».

Следом возникло «Ленинградское дело». Оно началось 15 февраля 1949 года. В этот день состоялось заседание Политбюро ЦК с участием Сталина. В ходе заседания секретарю ЦК ВКП(б) А.А. Кузнецову, первому секретарю Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) П.С. Попкову, председателю Совета министров РСФСР М.И. Родионову было предъявлено несколько обвинений: якобы незаконное проведение Всероссийской оптовой ярмарки в январе 1949 года, попытки противопоставления Ленинградской парторганизации Центральному комитету и т. п. Там же и тогда же Вознесенского обвинили в сокрытии «антипартийного поведения» Попкова. По «Ленинградскому делу» было расстреляно 26 человек. Свыше 300 приговорены к тюрьме, лагерю или ссылке, более 2000 уволены. Репрессиям подверглись сотрудники хозяйственных, профсоюзных организаций, военные, ученые, деятели культуры.

Разбираясь в причинах «дела Госплана» и «Ленинградского дела», не стоит склоняться к простому объяснению, будто всему виной Берия и его коварные козни. Есть несколько более серьезных объяснений ленинградской трагедии, конкурирующих в трудах отечественных историков. Первая – гипертрофия сталинской власти, деспотизм Хозяина. Вторая – конфликт гражданской линии, направленной на мирное развитие общества (Н.А. Вознесенский, А.А. Жданов, А.Н. Косыгин), с линией, которая должна была в будущем обеспечить мировое господство СССР (тандем Л.П. Берия – Г.М. Маленков). Третья – рост политического влияния «ленинградцев» в высших эшелонах власти.

С завершением «Ленинградского дела» начались перестановки в Политбюро и стал формироваться новый баланс сил. После расправы с «ленинградцами» заметно усилились позиции Л.П. Берии и Г.М. Маленкова. Последний спустя годы, в июне 1957-го, на пленуме ЦК КПСС станет взволнованно отвергать обвинения Хрущева в его, Маленкова, причастности к «Ленинградскому делу».

Теперь уже документально установлено, что не Маленков и Берия были инициаторами «Ленинградского дела», а лично Сталин. Но именно Маленков и Берия больше, чем кто-либо в Политбюро, выиграли от этого. В противовес им Сталин вернул в Москву Хрущева: тот был освобожден от обязанностей первого секретаря КП(б) Украины и избран первым секретарем Московского горкома партии. Примерно тогда же Сталин стал выдвигать на ведущие роли Н.А. Булганина. И тогда же в Совете министров СССР был создан своего рода ареопаг, состоящий из заместителей Сталина.

Постановлением Совета министров от 30 июля 1949 года Бюро Совета министров было преобразовано в Президиум Совета министров в составе председателя Совета министров, его заместителей, министров финансов и государственного контроля.

Постановлением Политбюро от 1 сентября 1949 года председательствование на заседаниях Президиума Совмина возлагалось поочередно на заместителей председателя Совмина Берию, Булганина, Маленкова, Кагановича и Сабурова. Однако в следующем году это порядок был изменен. 7 апреля 1950 года, через несколько месяцев после того, как в Москву был переведен Хрущев, Политбюро приняло следующее предложение Сталина: назначить Булганина первым заместителем председателя Совета министров; образовать Бюро Президиума Совета министров, поручив ему рассмотрение срочных вопросов текущего характера, а также секретных вопросов; утвердить Бюро в составе: Сталин, Булганин, Берия, Каганович, Микоян, Молотов; заседания Бюро Президиума проводить два раза в неделю, а заседания Президиума – один раз в десять дней; председательствование на заседаниях Бюро и Президиума в случае отсутствия Сталина осуществлять его первому заместителю Булганину.

Подготовкой этого важного постановления занимался сам Булганин. Именно он представил Сталину проект постановления, сообщив в сопроводительной записке, что Молотов, Берия, Каганович и Микоян «замечаний по проекту не имеют». В итоге Булганин оказался одним из высших советских руководителей, обойдя в аппаратной иерархии Кагановича Берию, Молотова.

Как заместитель председателя Совмина, Булганин ведал блоком военных и военно-промышленных министерств. Однако вскоре Сталин решил резко повысить его статус. В мемуарах Хрущева читаем:

«Помню, как Сталин при нас рассуждал на этот счет: „Кого после меня назначим Председателем Совета министров СССР? Берию? Нет, он не русский, а грузин. Хрущева? Нет, он рабочий, нужно кого-нибудь поинтеллигентнее. Маленкова? Нет, он умеет только ходить на чужом поводке. Кагановича? Нет, он не русский, а еврей. Молотова? Нет, уже устарел, не потянет. Ворошилова? Нет, по масштабу слаб. Сабуров? Первухин? Эти годятся на вторые роли. Остается один Булганин“».

А что же Каганович? В результате перестановок он ничего не приобрел и не потерял. Как был, так и остался главой Госснаба.

В 1952 году, 5 октября, в Москве открылся ХIХ съезд партии. На нем Всесоюзную коммунистическую партию (большевиков) решили впредь именовать Коммунистической партией Советского Союза (КПСС). Договорились созывать съезды раз в четыре года, пленумы ЦК – раз в полгода, а от всесоюзных партийных конференций отказаться. Политбюро преобразовали в Президиум, а Оргбюро ЦК перестало существовать: для ведения текущей работы достаточно и Секретариата ЦК.

Такого усталого и, казалось, ко всему безразличного Сталина рукоплескавший вождю зал еще видел.

«Некоторые говорят, что Сталин уже был болен в период XIX съезда, – пишет Каганович. – Это, по-моему, неверно. Я видел, что съездом руководил Сталин, проект доклада Маленкова обсуждался под председательством Сталина на Президиуме, несколько раз вносились поправки. Помню, когда я спросил Сталина, почему он сам не делает отчетного доклада ЦК, он мне сказал, что надо выдвигать молодых, пусть растут – вот Маленков как секретарь ЦК сделает доклад. Тут же он добавил то, что он говорил ранее нам, нескольким членам Президиума. „Я, – сказал Сталин, – вообще считаю, что после 70-летнего возраста руководящие товарищи должны уйти от непосредственного руководства; они могут быть советниками, но не управителями“».

Из стенограммы выступления Л.М. Кагановича на XIX съезде КПСС о переработке программы КПСС 13 октября 1952  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 14. Л. 1 (правленный экз.), 28 (черновик)]

Каганович на себе ощутил мудрость вождя: его в те же дни сняли с поста председателя Госснаба СССР, заменив молодым И.Г. Кабановым.

Установка на выдвижение молодых сполна проявилась после закрытия съезда, 16 октября. В этот день провели традиционный первый пленум нового состава ЦК, на котором предстояло избрать руководящие органы – Президиум и Секретариат. Г.М. Маленков сразу же предоставил слово Сталину, и тот заговорил:

– Итак, мы провели съезд партии. Он прошел хорошо, и многим может показаться, что у нас существует полное единство. Однако у нас нет такого единства. Некоторые выражают несогласие с нашими решениями. Спрашивают, для чего мы значительно расширили состав Центрального комитета? Мы, старики, все перемрем, но нужно подумать, кому, в чьи руки передадим эстафету нашего великого дела. Для этого нужны более молодые, преданные люди, политические деятели. Потребуется 10, нет, все 15 лет, чтобы воспитать государственного деятеля. Вот почему мы расширили состав ЦК… Спрашивают, почему видных партийных и государственных деятелей мы освободили от важных постов министров? Мы освободили от обязанностей министров Молотова, Кагановича, Ворошилова и других и заменили новыми работниками. Почему? На каком основании? Работа министра – это мужицкая работа. Она требует больших сил, конкретных знаний и здоровья. Вот почему мы освободили некоторых заслуженных товарищей от занимаемых постов и назначили на их место новых, более квалифицированных работников. Они молодые люди, полны сил и энергии. Что касается самых видных политических и государственных деятелей, то они так и остаются видными деятелями. Мы их перевели на работу заместителями председателя Совета министров. Так что я не знаю, сколько у меня теперь заместителей…

Вождь включил в Президиум ЦК ряд сравнительно молодых партработников. Потом неожиданно предложил создать новый орган – Бюро Президиума ЦК, по аналогии с уже существовавшим Бюро Президиума Совета министров СССР. В Бюро Сталин ввел себя и своих заместителей по правительству – Л.П. Берию, Н.А. Булганина, К.Е. Ворошилова, Л.М. Кагановича, Г.М. Маленкова, М.З. Сабурова, а также секретаря ЦК Н.С. Хрущева.

Указание Сталина, что пора менять старую гвардию, не имело для Кагановича серьезных последствий. Он потерял пост главы Госснаба, которым втайне тяготился и считал унизительным для себя, но остался членом высшего партийного руководства, в кругу ближайших соратников вождя.

В 1952 году расстрелом 13 известных еврейских общественных деятелей и репрессиями в отношении более 100 человек завершилось дело Еврейского антифашистского комитета. Среди репрессированных был главный врач больницы им. Боткина Б.А. Шемилиович. Ранее в СССР проходили процессы, в которых врачи обвинялись в умышленном убийстве пациентов. Начиная с 1952 года «Дело врачей» разрабатывалось органами МГБ. Специалисты-медики под давлением подтвердили «факт преступного лечения» кремлевских руководителей. Сталин немедленно дал санкцию на арест главных «заговорщиков».

«С чего началось „Дело врачей“? Это была провокация, или какой-то факт был?» – спросил Чуев Кагановича. «Я не могу сказать. Я был так занят делами, и в то же время я не так близко был в курсе этих дел. И меня не ставили в известность».

Разумеется, все он знал и как член Бюро президиума ЦК был «в курсе этих дел». Играл ли в них активную роль? Достоверных сведений нет на сей счет. Известно точно, что сам Каганович не был инициатором этих арестов, но никого и не пытался защитить. Бывший коминтерновец И. Бергер рассказывал в своей книге:

«Один из моих собратьев по лагерю был близким родственником Л.М. Кагановича. В 1949 году его арестовали. Тогда его жена стала добиваться приема у Кагановича. Каганович принял ее только через 9 месяцев. Но, прежде чем она начала говорить, Каганович сказал: „Неужели вы думаете, что, если я мог что-то сделать, я бы ждал 9 месяцев? Вы должны понять – есть только одно Солнце, а остальные только мелкие звезды“».

Рой Медведев утверждает, что Каганович в это время нередко вел себя как антисемит, раздражаясь присутствием евреев в своем аппарате или среди «обслуги». «Удивляла его мелочность. Так, например, на государственных дачах для членов Политбюро часто устраивались просмотры иностранных кинолент. Текст переводился кем-либо из вызванных переводчиков. Однажды на даче Кагановича переводчица оказалась еврейкой, прекрасно знавшей итальянский язык, но переводившей его на русский с незначительным еврейским акцентом. Каганович распорядился никогда больше не приглашать ее к нему». Каганович – Чуеву: «А этот самый Рой Медведев пишет, что я – антисемит! – Будто бы ко мне на дачу для перевода фильма с французского привезли еврейку. А я будто сказал: „Не надо мне таких!“ Никогда у меня таких переводчиков не было, никогда не было кино на даче. Выдумал доктор истории».

Был ли Каганович антисемитом? Едва ли. Хотя спекуляций на его еврействе в позднесоветское время, да и потом, было предостаточно.

Летом 1990 года газета «Пульс Тушина», известная своей «патриотической» озабоченностью, опубликовала интервью с Кагановичем. Оказалось, его взгляды по «еврейскому вопросу» фактически смыкаются с программой общества «Память». «Евреи постоянно мутят воду, – сказал Каганович. – И постоянно баламутят народ. Вот и сегодня, в дни крушения государства, они в первых рядах застрельщиков беспорядка. До войны мы успешно преодолели пережитки еврейского буржуазного национализма, но когда война кончилась, они забыли, кто их спас от гитлеровского уничтожения… Мы повели наступление на космополитизм и прежде всего нанесли удар по еврейской интеллигенции как его главной носительнице».

На реплику, что и сам он еврей, Каганович поспешно отреагировал: «Только по рождению. А вообще-то я никогда не чувствовал себя евреем – у меня совершенно иной склад ума и образ мыслей. Евреи склонны к анархии, а я люблю порядок».

Интервью перепечатали в «АиФ». И вскоре редакция получила письмо:

«Я крайне удивлен; что уважаемая мною газета „Аргументы и факты“ попалась на удочку клеветников и, не проверив факты, перепечатала из какой-то газетенки выдуманное, фальшивое, клеветническое „интервью“, которого никогда не было. Каждый честный человек мог бы понять, что подобные шовинистические выдумки мне, который всегда был интернационалистом, приписать нельзя.

Я никому не отвечаю на все виды клеветы и впредь не буду заниматься опровержениями. Но в данном случае, поскольку эта клевета касается целого народа, я отступаю от своего правила.

Желаю вашей газете, которую я выписываю со дня ее рождения, впредь не повторять подобных ошибок.

Л.М. Каганович. 12.06.1990 г.»

Все же антисемитом он не был. Он был «антисионистом» – лютым противником идеологии, всячески чуждой большевизму. «Я не только не имел отношения к сионистам, я громил их!»

Если вести счет уничтоженной Сталиным интеллигенции, особенно партийной, то относительно больше всех пострадала еврейская интеллигенция. Из всех старых большевиков еврейского происхождения остался только один Каганович. «Дело врачей», помимо всего прочего, тоже попахивало самым махровым антисемитизмом. «Но Каганович не пострадал бы и в этом случае, – пишет Авторханов, – уже одним своим физическим присутствием в Политбюро он обеспечивал Сталину алиби против обвинения в антисемитизме».

5 марта 1953 года в 20 часов 40 минут в Свердловском зале Кремля открылось совместное заседание ЦК КПСС, Совета министров и Президиума Верховного Совета СССР. Секретарь ЦК и МК партии Н.С. Хрущев попросил к микрофону министра здравоохранения А.Ф. Третьякова, и тот рассказал о безнадежном состоянии вождя. А 6 марта в 6 часов утра заработало радио, и страна услышала: «От Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Совета Министров Союза СССР и Президиума Верховного Совета СССР ко всем членам партии, ко всем трудящимся Советского Союза…»

«Умер Сталин неожиданно, – пишет Каганович. – Хотя некоторые из нас в последний период его жизни реже бывали у него в домашних условиях, но на совещаниях, официальных заседаниях мы с удовлетворением видели, что, несмотря на усталость от войны, Сталин выглядел хорошо. Он был активен, бодр и по-прежнему вел обсуждение вопросов живо и содержательно. Когда ночью меня вызвали на „Ближнюю дачу“, я застал там Берию, Хрущева и Маленкова. Они сказали мне, что со Сталиным случился удар, он парализован и лишен дара речи, что вызваны врачи. Я был потрясен и заплакал. Вскоре приехали остальные члены Политбюро: Ворошилов, Молотов, Микоян и другие. Приехали врачи во главе с министром здравоохранения.

Когда мы зашли в комнату, где лежал Сталин с закрытыми глазами, он открыл глаза и обвел нас всех глазами, всматриваясь в каждого из нас. По этому взгляду видно было, что он сохранил сознание, силился что-то сказать, но не смог и вновь закрыл глаза. Мы все с глубокой скорбью и печалью смотрели на Сталина, находившегося в тяжелом состоянии».

Каганович рисует великое горе, охватившее в эти минуты и его самого, и Хрущева, и Маленкова, и Берию… Но соратниками вождя владели в эти минуты не «глубокая скорбь» и «печаль», а холодное осознание, что все кончено, и свербящая каждого мысль: кто станет наследником? В этом смысле весьма характерно, как Маленков, будучи на пенсии, рассказывал сыну Андрею о последних днях Сталина:

«Я, Молотов, Берия, Микоян, Ворошилов, Каганович прибыли на ближнюю дачу Сталина. Он был парализован, не говорил, мог двигать только кистью одной руки. Слабые зовущие движения кисти руки. К Сталину подходит Молотов. Сталин делает знак – „отойди“. Подходит Берия. Опять знак – „отойди“. Подходит Микоян – „отойди“. Потом подхожу я. Сталин удерживает мою руку, не отпуская. Через несколько минут он умирает, не сказав ни слова, только беззвучно шевеля губами…»

В реальности было иначе. «Отец умирал страшно и трудно, – писала Светлана Аллилуева. – Лицо потемнело и изменилось, постепенно его черты становились неузнаваемыми, губы почернели. Последние час или два человек просто медленно задыхался. Агония была страшной. Она задушила его у всех на глазах. В какой-то момент – не знаю, так ли на самом деле, но так казалось – очевидно, в последнюю уже минуту, он вдруг открыл глаза и обвел ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный и полный ужаса перед смертью… И тут – это было непонятно и страшно, и я до сих пор не понимаю, но не могу забыть – тут он поднял вдруг левую руку (которая двигалась) и не то указал ею куда-то наверх, не то погрозил всем нам. Жест был непонятен, но угрожающ, и неизвестно, к кому и к чему он относился… В следующий момент душа, сделав последнее усилие, вырвалась из тела».

В тот же миг, рассказывает Аллилуева, Берия пулей вылетел из комнаты. «Воцарившееся в комнате молчание было прервано его громким криком, в котором звучало нескрываемое торжество: „Хрусталев [водитель Берии. – В. В.]! Машину!“» «Берия, когда умер Сталин, буквально просиял», – подтверждает Хрущев. Он «считал, что пришла его эра, что нет теперь силы, которая могла бы сдержать его и с которой он должен считаться».

Каганович вместе с Хрущевым был включен в Комиссию по похоронам Сталина, и вот, когда они ехали в машине с телом Сталина, Хрущев тронул Кагановича за руку и сказал: «Как, Лазарь, будем жить-то и работать без Сталина? Тяжело будет нам». Каганович, по его позднейшим воспоминаниям, ответил так: «В 1924 году, когда умер Ленин, положение в стране и в партии было потруднее: был НЭП, нэпманы, восстановление разрушенного хозяйства не было еще завершено, в партии орудовали троцкистская и другие оппозиции, – а выжили мы, да еще как пошли вперед, потому что верные ленинизму кадры сплотились вокруг ЦК, который повел партию по ленинскому пути. Если будем твердо держаться этого ленинского пути, по которому нас вел Сталин, мы выживем и будем успешно двигаться вперед». «Хрущев пожал мою руку, – завершает Каганович свой рассказ, – и сказал: „Ты говоришь правильно – будем все вместе идти по этому пути, по которому нас вел Сталин“». И главная фраза в этом воспоминании: «Не думаю, что Хрущев был тогда искренен и не хитрил».

Борьба за сталинское наследие. – Выдвижение Хрущева. – Арест и расстрел Берии. – «Враги народа» возвращаются из лагерей. – Схватки под ковром Президиума. – ХХ съезд. – «…и примкнувший к ним Шепилов». – Кагановича исключают из партии.

9 марта 1953 года на Красной площади в Москве хоронили Сталина. По радио шла прямая трансляция с похорон, звучал голос Юрия Левитана: «Говорит Москва…» Страна в скорбном оцепенении вслушивалась, ловя каждый звук, доносившийся с Красной площади. Вот председатель Комиссии по организации похорон Н.С. Хрущев открыл митинг и предоставил слово председателю Совета министров СССР, секретарю ЦК КПСС Г.М. Маленкову. Тот сказал что-то проникновенное и уступил микрофон первому заместителю председателя Совета министров СССР Л.П. Берии. Затем эстафета прощальных речей перешла к первому заместителю председателя Совета министров СССР В.М. Молотову. Больше никто не выступал, только эти трое. Стало ясно, что они теперь главные.

4 апреля 1953 года на второй полосе «Правды» было опубликовано «Сообщение МВД СССР». Плотно окруженное рутинными новостями («Строительство в городах Московской области», «Весна в Мичуринских садах», «Исследования в области новой техники»), оно не бросалось в глаза. В нем говорилось, что МВД провело тщательную проверку всех материалов предварительного следствия и других данных по делу группы врачей, обвинявшихся во вредительстве, шпионаже и террористических действиях в отношении активных деятелей советского государства. Выдвинутые обвинения являются ложными. Работники следственной части МГБ использовали недопустимые и строжайше запрещенные советскими законами приемы ведения следствия. Принято считать, что с этого дня началась оттепель.

Период с марта по август 1953 года называют «смутным временем» послесталинского СССР. В эти несколько месяцев партийное руководство страны занималось перестановками и новым распределением должностей. На самом же деле власть была поделена 3 марта, еще когда Сталин цеплялся за жизнь. В этот день Берия, Маленков, Хрущев и Булганин вместе с Молотовым, Кагановичем, Микояном и Ворошиловым несколько раз собирались и обсуждали, кому что достанется. Договорились, что сталинский пост председателя Совета министров отойдет к Маленкову. Берия, Молотов, Булганин и Каганович станут его первыми заместителями. Берия возглавит Министерство внутренних дел, которое сольют с Министерством госбезопасности. Хрущев покинет должность первого секретаря Московского областного и городского комитетов партии, заняв пост секретаря ЦК. Президиум партии, расширенный Сталиным в 1952 году, сократится с двадцати пяти до десяти полноправных членов, из которых все, кроме двоих, будут ветеранами сталинской гвардии.

«Пока что казалось, что наследники Сталина едины, – пишет У. Таубман. – Но однажды ночью, дежуря у постели Сталина, Хрущев заговорил с Булганиным о том, что Берия хочет вернуть себе пост министра госбезопасности. „Это будет начало нашего конца. Он возьмет этот пост для того, чтобы уничтожить всех нас. И он это сделает!“ Булганин согласился, однако заметил, что здесь не обойтись без поддержки Маленкова. Как писал позже Хрущев, „Маленков знал… что Берия издевается над ним… однако считал, что быть вместе с Берией выгодно для его персоны“. Более того, „теперь, когда умер Сталин, Берия не сомневался, что Маленков будет послушной марионеткой в его руках“».

Вечером 5 марта созвали общее собрание ЦК, Совета министров и Президиума Верховного Совета. Избранный XIX съездом партии Президиум ЦК был сокращен до десяти членов и четырех кандидатов. Тем самым от власти были отстранены выдвиженцы 1952 года.

Первым человеком в руководстве стал Маленков. Он получил пост председателя Совета министров и одновременно возглавил Секретариат ЦК. В Совмине у него оказалось четыре заместителя: Берия, возглавивший объединенные МВД и МГБ; Молотов, вернувшийся на должность министра иностранных дел; а также Каганович и Булганин. Поначалу остался без государственного поста Хрущев, но потом Маленков отказался от должности секретаря ЦК и уступил ему секретариат.

Самым рьяным из тех, кто после смерти Сталина рвался к власти, был Берия. Уже на похоронах он не стеснялся шепотком поносить усопшего. Уйдя в мир иной, Сталин мигом утратил для Берии все свое величие. Светлана Аллилуева рассказывала:

«Дом в Кунцево пережил после смерти отца странные события. На второй день после смерти его хозяина – еще не было похорон, – по распоряжению Берии созвали всю прислугу и охрану, весь штат обслуживающих дачу и объявили им, что вещи должны быть немедленно вывезены отсюда (неизвестно куда), и все должны покинуть это помещение. Спорить с Берией было никому невозможно. Совершенно растерянные, ничего не понимающие люди собрали вещи, книги, посуду, мебель, грузили со слезами все это на грузовики, – все куда-то увозилось, на какие-то склады… подобных складов у МГБ – КГБ было немало в свое время. Людей, прослуживших здесь по десять-пятнадцать лет не за страх, а за совесть, вышвыривали на улицу. Их разогнали всех, кого куда: многих офицеров из охраны послали в другие города. Двое застрелились в те дни. Люди не понимали ничего, не понимали – в чем их вина? Почему на них так ополчились? Но в пределах сферы МГБ, сотрудниками которого они все состояли по должности (таков был, увы, порядок, одобренный самим отцом), они должны были беспрекословно выполнять любое распоряжение начальства».

Став после смерти Сталина первым по значимости из четырех первых заместителей председателя Совета министров СССР, Берия возглавил одновременно органы госбезопасности и Министерство внутренних дел. «Зачем тебе МВД?» – спрашивал Берию Микоян, на что тот отвечал: «Надо восстановить законность, нельзя терпеть такое положение в стране. У нас много арестованных, их надо освободить и зря людей не посылать в лагеря». 24 марта Берия направляет в Президиум ЦК КПСС записку об амнистии, а уже 27-го издается соответствующий указ Президиума Верховного Совета СССР. Из 2,5 миллиона заключенных были освобождены 1,2 миллиона. Затем наступил черед политзаключенных.

Помимо скорейшего расчета с прошлым, стране необходимо, твердил Берия, провести ряд серьезных преобразований во всех сферах жизни. Он буквально был обуян реформаторством. По его инициативе 18 структурных подразделений МВД («Дальстрой», «Спецстрой» и т. п.) передали другим ведомствам. Аппарат уполномоченного МВД по Германии Берия сам сократил в семь раз.

Для своих инициатив Берия безошибочно выбирал проблемы кардинальной важности. Например, межнациональные отношения. Он предлагал шире выдвигать национальные кадры, заменяя ими присланных из центра русских, принять меры к возвращению эмигрантов, не форсировать коллективизацию и выселение хуторов, добиваться взаимопонимания с местной интеллигенцией.

Не меньше внимания Берия уделял и международным делам. По свидетельству Микояна, он резко критиковал работу Совета экономической взаимопомощи, экономическую и военную политику стран народной демократии. Берия высказывал предложение отказаться от строительства социализма в ГДР и взять курс на объединение Германии в миролюбивое, нейтральное буржуазно-демократическое государство.

Дальше – новые чудеса: 9 мая по инициативе Берии принимается постановление Президиума ЦК КПСС, в котором признается целесообразным «отказаться от оформления портретами колонн демонстрантов, а также зданий предприятий, учреждений и организаций в дни государственных праздников» (после его ареста постановление отменили как ошибочное). Затем Берия инициирует амнистию, закрытие ряда строек ГУЛАГа и передачу его хозяйственных объектов в экономические министерства, а самих лагерей Министерству юстиции.

В стремлении дискредитировать Сталина, развенчать культ его личности Берию обвинили несколько членов Президиума ЦК КПСС. В том числе и Каганович. Он рассказал, как еще во время похорон, стоя на трибуне Мавзолея, Берия поносил Сталина самыми неприличными словами.

Потому ли Хрущев устранил Берию, что видел в нем главного и опаснейшего соперника в борьбе за власть?

В книге Чуева «Так говорил Каганович» о расправе Хрущева с Берией рассказано так:

«– В „Правде“ пишут, что Берия ненавидел Хрущева.

– Абсолютная неправда, – твердо заявляет Каганович.

– Вчерашняя „Правда“, 10 ноября 1989 года, статья „На пути к XX съезду“: „Есть основания полагать, что замысел устранить Берию вызревал еще у Сталина…“

– Это, наверно, правда, – соглашается Каганович. – Возможно.

– „И Берии стало об этом известно. Отсюда столь обнаженная ненависть его к Сталину, проявившаяся в дни смертельной болезни последнего. Довольно напряженными были личные отношения Берии с другими членами Президиума ЦК, в частности, он демонстративно игнорировал Хрущева…“

– Абсолютная неправда.

– Мне Молотов рассказывал, что, наоборот, они дружили.

– Это была неразлучная пара, – говорит Каганович. – Неразлучная пара. В последние два года жизни Сталина у него большей частью на даче дневали и ночевали. Хрущев, Берия и Маленков. Хрущев и Берия были неразлучная пара, дружили. Потом на какой-то почве у них возникли… Берия, может, решил, конечно, что, зачем ему держать Хрущева, когда он может один управлять? Может быть, и решил. Бурлацкий написал, как Хрущев рассказывал об аресте Берии. Зашел Берия, у него портфель, а я, говорит Хрущев, сразу сообразил, что у него в портфеле, хвать, цап, и портфель ухватил. Так и не сказано, что там было. Цап и забрал. А это неправда, мы там сидели, все члены Политбюро, собрали нас.

– В „Правде“ сказано, что его арестовали на заседании Президиума Совета министров. Наверно, на Политбюро все-таки.

– На Политбюро! Заседание Политбюро. Это кто писал?

– Барсуков, кандидат исторических наук.

– Врет! Врет… На заседании Политбюро дело было. Сидели мы. Зашел Берия и говорит: – Что, внеочередное заседание Политбюро? Вызывали меня?

Ему говорят: – А вот про тебя и будем обсуждать.

– А что про меня обсуждать?

Тогда Маленков взял слово первым. Он и председательствовал. И выступил. А потом выступили члены Политбюро, в том числе и я, что вот такие-то данные, что ты интриги водишь против Политбюро ЦК… А после этого его арестовали. Но обсуждали, выступали.

Единственный, Микоян пришел позже немного и говорит: – В чем дело? Что тут произошло?

Ему рассказали. Он говорит: – Как это так?

Микоян вначале не был в курсе дела.

– Бурлацкий в газете написал, что Хрущев провел большую работу, со всеми членами Политбюро беседовал, потом вызвал Кагановича, сказал ему о Берии то-то и то-то. Каганович спросил: – А как большинство в Политбюро? – Хрущев ответил: – Большинство за то, чтоб его исключить. И так далее…

– Врет. А дело было так. Я уезжал, был на Урале, а потом с Урала заехал в Горький. В Горьком я занимался речным портом и железной дорогой. Потом получаю телефонограмму: „Приезжайте в Москву“. Я прервал пребывание в Горьком и выехал в Москву. Приехал.

Хрущев звонит мне и говорит: „Приезжай ко мне“. Я пришел к нему. Так дело было. Он мне говорит – то-то и то-то. О заговоре не говорилось, что Берия – шпион, не говорилось. А говорилось о том, что он интриги завел, хочет свергнуть Политбюро и захватить власть. Я говорю: „Это плохо. Очень плохо“. „Вот мы хотим его снять“. То-то и то-то.

– А как Хрущев узнал?

– Видимо, у него были люди. „Хорошо, – говорю, – я согласен, соберем Политбюро“.

Я только сказал ему: „А может, его прижать и оставить все-таки, не снимать?“ Он говорит: „Нет, это не выйдет, дело зашло далеко уж очень. Ты услышишь, там расскажут подробнее, на заседании“. Хорошо, – говорю, – соберите заседание. Вот как было дело. Я говорю: „А Микоян знает?“ „Нет, – говорит Хрущев, – мы ему не говорили, а то он Берии расскажет“.

Так что Микояну не говорили. Поэтому Микоян, когда пришел на заседание, удивленно так глаза выпялил и говорит: – „Что, что?“ Ему рассказали. Он тоже проголосовал „за“. Никто не проголосовал против. Вот как было дело. Так что Бурлацкий болтает ерунду со слов Хрущева.

– Молотов мне говорил, что все проголосовали „за“, а Микоян воздержался.

– По Берии? Я не помню. Мне кажется, что он не возражал. Может быть, и воздержался… Я спросил: „А Микоян знает?“ Для меня это было очень важно. Не „большинство как?“ я спрашивал, а „знает ли Микоян?“ Потому что я с Микояном был… „Нет, ему нельзя этого доверять. Этого он не знает“. Я скажу следующее. Документов в том, что Берия связан с империалистическими державами и что он шпион и прочее, нам не представили. Таких документов ни я, ни Молотов не видели.

– Я у Молотова спрашивал: „Был ли он шпионом?“ Он говорил: „Агент – не обязательно шпион“.

– Я спрашивал у Молотова, – говорит Каганович. – Были ли у тебя документы какие-нибудь насчет того, что он агент империализма? Он говорит: „Не было“. Таких документов нам не дали, и их не было. Я рассказываю, как было. Так оно и было. На суде, говорят, были документы».

Чтобы покончить с Берией, Хрущеву требовалась поддержка членов Президиума ЦК. В том числе и Кагановича, которого он действительно отозвал в Москву из командировки по Уралу. В воспоминаниях Хрущева разговор выглядел несколько иначе, чем в изложении Кагановича. Тот начал пространно делиться своими впечатлениями о поездке. «Я его не останавливал, хотя голова у меня была занята совершенно другим. Я проявлял вежливость, тактичность, ждал, пока его тема иссякнет. Когда я увидел, что наступил конец, то сказал: „Это все интересно, что ты рассказывал. Теперь я хочу тебе рассказать, что делается у нас“. И Хрущев посвятил Кагановича в свои намерения. „А кто за?“ – первое, что спросил Каганович. Узнав, что на стороне Хрущева Маленков и большинство членов Президиума, он тотчас произнес: „Я тоже, конечно, за, это я просто так спросил“». «Но я его правильно понял, – вспоминал Хрущев, – и он меня понял».

Заручившись поддержкой большинства членов ЦК КПСС и высокопоставленных военных, Хрущев 26 июня 1953 года созвал заседание Президиума ЦК КПСС. На нем среди прочих обвинений Хрущев предъявил Берии обвинения в ревизионизме, антисоциалистическом подходе к обострившейся ситуации в ГДР и шпионаже в пользу Великобритании в 1920-х годах. Берия заявил, что если его назначил пленум ЦК, то и снять может только пленум. Но по специальному сигналу в зал вошла группа генералов во главе с маршалом Жуковым.

Из стенограммы речи Л.М. Кагановича на пленуме ЦК КПСС по докладу Г.М. Маленкова «О преступных антипартийных и антигосударственных действиях Л.П. Берия»  3 июля 1953  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 29. Л. 1–3]

«Вначале мы поручили арест Берии Москаленко с пятью генералами, – вспоминал Хрущев. – Он с товарищами должны были иметь оружие, а их с оружием должен был провезти в Кремль Булганин. В то время военные, приходя в Кремль, сдавали оружие в комендатуре. Накануне заседания к группе Москаленко присоединились маршал Жуков и еще несколько человек. И в кабинет вошло человек 10 или более того. И Маленков мягко так говорит, обращаясь к Жукову: „Предлагаю вам как Председатель Совета Министров СССР задержать Берию“. Жуков скомандовал Берии: „Руки вверх!“ Москаленко и другие обнажили оружие, считая, что Берия может пойти на какую-то провокацию. Берия рванулся к своему портфелю, который лежал на подоконнике, у него за спиной. Я схватил Берию за руку, чтобы он не мог воспользоваться оружием, если оно лежало в портфеле. Потом проверили: никакого оружия там не было, ни в портфеле, ни в карманах. Он просто сделал какое-то рефлекторное движение».

На июльском пленуме ЦК КПСС почти все члены ЦК выступили с заявлениями о вредительской деятельности Берии. 7 июля постановлением пленума Берия был освобожден от обязанностей члена Президиума ЦК КПСС и выведен из состава ЦК.

Позже, находясь в заключении, Берия направлял в ЦК КПСС письма с обещанием «через 2–3 года крепко исправиться». Раскаяние ему не помогло. 23 декабря 1953 года его расстреляли.

Арест и расстрел Берии ослабили позиции Маленкова, который был ближе к нему, чем остальные. Маленкова стали критиковать за стремление изменить приоритеты хозяйственного развития в пользу легкой промышленности и за «ошибочное» заявление, что новая мировая война «при современных средствах войны означает гибель мировой цивилизации» (Молотов утверждал, что погибнут только «прогнившие режимы»). Но в те же месяцы усилилось влияние Кагановича. Как один из первых заместителей председателя Совета министров СССР и член Бюро Президиума ЦК он контролировал несколько важных министерств, в том числе и Министерство нефтяной промышленности.

7 сентября 1953 года пленум ЦК КПСС избрал первым секретарем ЦК КПСС Н.С. Хрущева. Когда председатель Совета министров Г.М. Маленков оставил пост секретаря ЦК, Хрущев стал «хозяином» партаппарата, хотя до сентября 1953 не был в ранге первого секретаря, не входил даже в первую «пятерку» членов Президиума.

Выдвижение Н.С. Хрущева на первую роль в партии, а значит, в государстве, для многих было неожиданным. Первым претендентом на престол был Маленков. Считать себя прямыми наследниками имели все основания также Берия и Молотов – еще двое из произносивших надгробные речи на Красной площади. Но Хрущев их всех переиграл. Они его недооценили.

Убедить номенклатуру в том, что она не прогадала, избрав его первым секретарем, Хрущеву удалось одной репликой, которая прозвучала в ноябре 1953 года на проходившем в ЦК совещании по вопросам кадровой политики. С докладом выступал Маленков. Он говорил о фактах коррупции и морально-бытового разложения в партаппарате. Ф.М. Бурлацкий, многолетний советник советских вождей, находился в зале и оставил потом такое свидетельство: «После его [Маленкова. – В. В.] доклада в зале, где как раз и сидели главные партаппаратчики, стояла гробовая тишина, недоумение было перемешано с растерянностью, растерянность со страхом, страх с возмущением. И тогда из президиума раздался голос Хрущева: „Все верно, Георгий Максимилианович. Но аппарат – это наша опора“. И зал взорвался восторженными аплодисментами».

Хрущев пришел после Сталина как полная тому противоположность. Сталин был суховат, сдержан и немногословен, Хрущев общителен, многоречив, в сердцах мог выругаться, а в гневе даже разогнать, например, приглашенных на совещание. И чаще всего на него глядели как на человека обыкновенного, которого в отличие от Сталина можно и провести. Однажды в Воронежской области местная власть перед приездом Никиты Сергеевича решила замаскировать неубранный урожай кукурузы: с помощью волочащихся за тракторами стальных рельсов кукурузные стебли прижали к земле. При этом никто даже не смутился.

Столь очевидный контраст между Сталиным и Хрущевым кого-то в стране обрадовал, кого-то удручил. Как ни странно, Каганович был в числе первых. «Не жалеете, что выдвинули Хрущева?» – спрашивали его журналисты в конце 1980-х. «Нет, не жалею, он на моих глазах рос с 1925 года, и вырос в крупного руководящего деятеля областного и краевого масштаба. Он принес пользу нашему государству и партии, наряду с ошибками и недостатками, от которых никто не свободен. Однако более высокие ступени власти оказались уже не для него. <…> У него голова закружилась, и он начал куролесить, что оказалось опасным и для него, и особенно – для партии и государства».

Хрущев устраивал не всех в верховном руководстве. Со второй половины 1953 года обострилась борьба за власть между ним и Маленковым. Последний был глубоко уязвлен: сталинское наследство, уже плывшее к нему в руки, вдруг оказалось перехвачено проявившим неожиданную расторопность Никитой.

Первое прямое столкновение между Хрущевым и Маленковым произошло на пленуме ЦК в сентябре 1953-го. Они заняли разные позиции по поводу программы выведения страны из сельскохозяйственного кризиса. Ранее, в августе того же года, на сессии Верховного Совета СССР Маленков выступил с предложением в два раза снизить сельхозналог, списать недоимки прошлых лет, а также отменить обязательные поставки с подсобных хозяйств колхозников. Он добился решения о повышении государственных закупочных цен на продукцию сельского хозяйства, и это нашло благодарный отклик в деревне, породив поговорку: «Пришел Маленков – поели блинков».

Столкновение Хрущева и Маленкова по поводу реформ в деревне имело чисто аппаратный характер. С необходимостью этих реформ были согласны все. Хрущев был недоволен тем, что о них объявил Маленков на сессии Верховного Совета, а не он, Хрущев, на пленуме ЦК.

2 января 1954 года Хрущев направил в Президиум ЦК докладную записку «Пути решения зерновой проблемы». 25 января вопрос рассматривался на Президиуме ЦК КПСС. Маленков, Молотов Ворошилов не согласились с Хрущевым. Они предложили направить ресурсы на восстановление старопахотных земель и разоренных войной хозяйств центральных и северо-западных областей РСФСР. Каганович же горячо одобрил хрущевскую инициативу – и потому что не имел опасной привычки перечить вождю, и потому что за освоение целины проголосовало большинство членов Президиума; в июне 1957 года он тоже будет уверен, что действует заодно с большинством, но жестоко ошибется.

Освоение целины началось без всякой предварительной подготовки, при полном отсутствии инфраструктуры – дорог, зернохранилищ, квалифицированных кадров, не говоря уже о жилье и ремонтной базе для техники. Все это не закладывалось в планы, целина застала экономику врасплох. Хрущев требовал от Госплана высоких заданий целинникам. Природные условия степей не принимались во внимание: не учитывались песчаные бури и суховеи, не были разработаны щадящие способы обработки почв и адаптированные к этому типу климата сорта зерновых. Комплектование целинных отрядов было возложено на комсомольские комитеты. Они начали набирать добровольцев – это были в основном рабочие и служащие с семилетним образованием. Дефицит образованных специалистов обнаружился сразу же. В результате появилась разнарядка на техников и инженеров-механизаторов, которую невозможно было выполнить иначе как административным авралом.

Из набросков речи Л.М. Кагановича к пленуму ЦК КПСС «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель» (речь не была произнесена) Февраль – март 1954  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 29. Л. 130–131]

За 1954–1961 годы целина поглотила 20 процентов всех вложений СССР в сельское хозяйство. Из-за этого аграрное развитие традиционных российских районов земледелия основательно затормозилось.

Из воспоминаний Молотова:

«Целину начали осваивать преждевременно. Безусловно, это была нелепость. В таком размере – авантюра. Я с самого начала был сторонником освоения целины в ограниченных масштабах, а не в таких громадных, которые нас заставили огромные средства вложить, нести колоссальные расходы вместо того, чтобы в обжитых районах поднимать то, что уже готово. А ведь иначе нельзя. Вот у тебя миллион рублей, больше нет, так отдать их на целину или уже в обжитые районы, где возможности имеются? Я предлагал вложить эти деньги в наше Нечерноземье, а целину поднимать постепенно. Разбросали средства – и этим немножко, и тем, а хлеб хранить негде, он гниет, дорог нет, вывезти нельзя. А Хрущев нашел идею и несется, как саврас без узды!»

Свои реформы, и не менее смелые, пытался проводить и Маленков. Он предложил увеличить финансирование легкой и пищевой промышленности в знак заботы о повседневных потребностях населения. А в мае 1953 года по его инициативе было принято постановление правительства, вдвое уменьшавшее доходы партначальников: ликвидировались так называемые конверты – дополнительные вознаграждения, не подлежащие учету. Через четыре месяца Хрущев ответил на этот демарш: восстановил прежние привилегии.

Таким образом, в стиле руководства Хрущев и Маленков тоже не совпадали. Как и в отношении к партийным чиновникам. Маленков критиковал их, упрекал в оторванности от народа и пренебрежении нуждами простых людей. Не учитывать интересы партаппарата – это была его роковая ошибка. В то время как Хрущев, напротив, делал ставку на партаппарат. Вскоре члены Президиума разделились на два лагеря. «Всем было известно, что Молотов, Каганович и другие члены Президиума ненавидят Маленкова», – писал зять Маленкова Владимир Шамберг.

Номенклатура с нарастающим раздражением отмечала, что Маленков заходит слишком далеко. Он, например, «замахнулся» на роль партии – заявил, что она была создана для захвата и удержания власти, но теперь, когда социализму ничто не угрожает, должна отойти на второй план. Он выдвинул также идею о мирном сосуществовании государств с различным общественно-политическим строем, и этим тоже навлек на себя недовольство партийного руководства. Его обвинили в отказе от борьбы против мирового империализма. Каганович заявил, что Маленков отстаивает «капитализм, социал-демократию, меньшевизм» и «политическую трусость».

В январе 1955 года на пленуме ЦК Хрущев подверг разгромной критике работу правительства, а 8 февраля на сессии Верховного Совета СССР Маленков был освобожден от обязанностей председателя Совета министров. Его назначили министром электростанций и одним из заместителей председателя Совета министров СССР. Место в Президиуме ЦК он, однако же, сохранил.

«После нескольких наскоков на Маленкова, – вспоминает Каганович, – Хрущев внес предложение об освобождении его от обязанностей председателя Совета министров. Надо сказать, что члены Президиума, в том числе, конечно, и я, который знал его по работе в МК и ЦК с лучшей стороны, вначале не соглашались с этим предложением Хрущева, но потом, при его повторном настойчивом предложении, мы, чтобы не создавать кризиса в руководстве ЦК, согласились с освобождением Маленкова с сохранением Маленкова членом Президиума ЦК, как руководящего деятеля партии». Другим принципиальным оппонентом Хрущева выступал Молотов. Он возражал против полного вывода советских войск из Австрии. Был противником освоения целины. Пытался препятствовать включению Крыма в состав УССР. Не поддерживал хрущевскую программу массового строительства дешевых многоквартирных «пятиэтажек» («Я, – вспоминает Хрущев, – смотрел на него тогда, как на новорожденного. Он что же – только теперь узнал, что нет жилья и что люди живут в домах-клоповниках?»). Скептически относился к нормализации отношений с Югославией, продолжая считать ее фашистским государством. «Нет ни единого серьезного вопроса, по которому Молотов не выдвигал бы возражений! – сокрушался Хрущев на пленуме в июле 1955 года. – Почему? Мне кажется, виной тому его полная оторванность от жизни».

Из стенограммы речи Л.М. Кагановича на пленуме ЦК КПСС по докладу Н.С. Хрущева о Г.М. Маленкове 31 января 1955  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 29. Л. 154–159]

Еще Молотову не нравилось, что Хрущев постоянно вмешивается в деятельность Министерства иностранных дел. Вячеслав Михайлович считал МИД своей безраздельной вотчиной и к тому же считал Хрущева профаном в международных делах. По этому поводу на заседании Президиума однажды возникла перепалка. Ее красочно описал У. Таубман в своей книге «Хрущев»:

«Все началось с реплики Молотова, что Президиум решал югославские вопросы в его отсутствие. Хрущев: „Мы вам сказали, когда вы еще были здесь“. Молотов: „Я говорю правду“. Хрущев: „Правду говорим мы“. Вопрос о том, отклоняется ли Молотов от генеральной линии партии, повлек за собой такой обмен репликами. Хрущев: „Вы были против“. Молотов: „Нет. Я выражал свое мнение“. Хрущев: „Но вы с нами не соглашались“. Молотов: „Я выражал свою точку зрения“. Хрущев: „Ясно. Все идут не в ногу, один Молотов в ногу“

Прочие члены Президиума, не исключая и Маленкова, присоединились к Хрущеву. Каганович, еще в сталинские времена известный беспримерной льстивостью и угодничеством, теперь стелился перед Хрущевым: „Товарищ Хрущев выполняет свои обязанности… неустанно, энергично, активно и изобретательно, как подобает большевику-ленинцу и первому секретарю ЦК партии“. Молотов отчаянно защищался и сдался лишь под конец: „Полагаю, что Президиум правильно указал на ошибочность моей позиции по югославскому вопросу… Буду честно и активно работать над исправлением своей ошибки“. Это вызвало очередной выпад Хрущева: „Тридцать четыре года он сидит в Президиуме и из них десять лет несет чепуху!“ Если Молотов и дальше собирается работать в том же духе, – продолжал Хрущев, невольно предсказывая собственную судьбу, – „почему бы вам не уйти на пенсию? Мы вам положим хорошую пенсию, будем относиться к вам с уважением – только не вмешивайтесь в нашу работу!“»

В марте 1956 года в Тбилиси прошел ряд демонстраций под лозунгами «Долой Хрущева!» и «Молотова – во главу КПСС». Терпению Хрущева пришел конец. 1 июня 1956 года Молотов за «неправильную югославскую политику» был освобожден от должности министра иностранных дел, но 21 ноября назначен министром государственного контроля СССР.

Продолжая стелиться перед Хрущевым, Каганович горячо приветствовал удаление Молотова из МИДа.

Пройдет год, и они с Молотовым окажутся в одной лодке. Чтобы вместе пойти в ней ко дну.

В сентябре 1955 года Хрущев вызвал председателя Госплана СССР Байбакова и поручил ему разработать генеральный план реконструкции железнодорожного транспорта. Речь шла о его переводе в течение трех пятилеток с паровой тяги на электрическую и тепловую. Это было действительно необходимо: потребности страны в перевозках значительно превышали возможности паровозного транспорта. Коэффициент полезного действия электровозов и тепловозов был в 4–5 раз выше, чем у паровозов, а это много значило для повышения эффективности работы железнодорожного транспорта.

Давая поручение, Хрущев сказал:

– Только ничего Кагановичу об этом не говори, имей дело с Бещевым [министром путей сообщения. – В. В.]. Для подготовки соответствующего документа даю вам срок три месяца.

О том, что происходило дальше, рассказал в своих мемуарах сын Хрущева Сергей:

«В конце 1955 года, вслед за целиной, реорганизацией Военно-морского флота, пересмотром стратегии в области электроэнергетики, отец взялся за транспорт, вторгся в вотчину Кагановича. <…> В 1955 году отец Кагановича не боялся, он занимал более высокую ступень в кремлевской иерархии. В таких обстоятельствах Каганович, в отличие от Молотова, никогда не спорил, соглашался, хотя сам и придерживался иного мнения. Но и отцу не хотелось с ним конфликтовать, слишком многое их связывало. <…> Отец решил действовать втайне от Кагановича, а потом поставить его перед фактом. В августе 1955 года он вызвал к себе Байбакова, недавно назначенного главой Госплана, и поручил ему разработать программу реконструкции железнодорожного транспорта с переводом его в течение трех пятилеток на тепловозную и электровозную тягу. Байбаков прекрасно понимал, что паровозы – это прошлый век. Но Каганович?.. Он прослужил у него в заместителях в Наркомате топливной промышленности не один год и хорошо изучил его характер. К тому же, в Президиуме ЦК и Совете министров Каганович ведал топливом и транспортом. В позиции Кагановича Байбаков не сомневался. Не сомневался в ней и отец, и поэтому попросил, насколько удастся, скрыть от Кагановича подготовку программы, напрямую взаимодействовать с министром путей сообщения Борисом Павловичем Бещевым.

Вернувшись в Госплан, Байбаков, не теряя времени, пригласил к себе Бещева. Уговаривать его не пришлось, Бещев лучше кого-либо понимал, что паровозам давно пора на покой. Но Каганович?!

– Николай Константинович, а Никита Сергеевич говорил об этом с Лазарем Моисеевичем? – забеспокоился министр.

– В том то и штука, что нет, – отвечал Байбаков, – более того, он вообще просил держать всю затею в секрете от Кагановича.

– Но как провести разработку такого проекта втайне от Лазаря Моисеевича, если он в Совмине отвечает за весь транспорт? – Бещев перепугался не на шутку. – Нет, уволь меня, Николай Константинович, я за такое дело не возьмусь. Тебе-то ничего не будет, ты заместитель председателя правительства, а мне, когда Каганович узнает, несдобровать.

– Да не трусь ты, – уговаривал министра председатель Госплана, – ведь поручение исходит от самого Хрущева. Кроме того, дело-то большой государственной важности.

– Так-то оно так, – заколебался Бещев, но, видимо, представив себе разгневанного Кагановича, решительно закончил: – В таком деле я участвовать не стану.

Байбаков сочувствовал Бещеву. Он понимал, Каганович не просто заместитель председателя Совета министров, но и член Президиума ЦК, в отсутствие Хрущева он председательствует на заседаниях Президиума ЦК. Бещеву он „измены“ не простит. Однако и не выполнить поручение Хрущева Байбаков не мог.

– Значит, дрейфишь? – пошел на компромисс Байбаков. – Тогда давай так договоримся: ты мне подготовишь все материалы, прикомандируешь к Госплану знающего надежного человека, а все остальное дело наших рук. Если Каганович узнает, притворишься, что ты ни при чем.

– Он что, дурак, Каганович? – возмутился Бещев. – Так он и поверит. Нет уж, уволь меня от такого дела. Считай, что мы не разговаривали, я вообще ничего не знаю, а вся эта затея – инициатива Госплана.

– Ничего не поделаешь, – сдался Байбаков. – Ты только готовь для меня материалы, какие я попрошу, а остальное я возьму на себя.

Бещев кисло улыбнулся в ответ. Он очень неуютно чувствовал себя между двух жерновов: с одной стороны Хрущев, с его вполне своевременным и разумным поручением, с другой – Каганович…

Революцию на железных дорогах Советского Союза Госплан подготовил не за три, а за пять месяцев. С учетом всей сложности задачи сроки рекордные. В начале 1956 года предстояло обсуждение программы на Президиуме ЦК. Каганович о готовящихся документах ничего не узнал. Бещев и его подчиненные молчаливо сочувствовали новому делу и совсем не горели желанием подводить Госплан, ну а госплановцы тем более не искали хлопот на свою голову. Секрет раскрылся только в январе 1956 года, когда Лазарь Моисеевич получил официальные документы к очередному заседанию Президиума ЦК. В кабинете Байбакова раздался звонок кремлевской „вертушки“.

– Байбаков, ты представил в ЦК вредительский документ! – не поздоровавшись, заорал Каганович. – В случае войны противник первым делом уничтожит нефтепромыслы и электростанции, железные дороги остановятся, и мы погибнем.

Голос его звенел от негодования. Несколько лет тому назад Байбакову после такого разноса – одна дорога на Лубянку. Теперь уже Николай Константинович чувствовал себя в безопасности и даже попытался возражать.

– Лазарь Моисеевич, но ведь и паровозы нуждаются в топливе, а шахты можно разрушить так же, как и нефтепромыслы, – урезонивал он собеседника. – Выгоды от перехода на новые виды тяги очевидные, развитые страны давно отказались от паровозов.

– Я был и буду категорически против этой затеи! Вы еще ответите! – не унимался Каганович, и тут же, чуть сбавив тон, поинтересовался. – А кто вообще поручил тебе такое?

– Первый секретарь, – ответил Байбаков, не назвав фамилии.

– Почему мне не доложил? – допытывался Каганович.

– Не хотел вас затруднять, – почти нагло ответил Байбаков.

– Всё! Я буду против! – в телефонной трубке раздался громкий треск, и наступила полная тишина. Видимо, Каганович треснул трубкой об стол.

Часа через два Байбакову позвонил отец.

– Хороший документ вы представили, товарищ Байбаков, – в голосе отца проскальзывали смешинки, видимо, Каганович и ему звонил. – Надеюсь, на завтрашнем Президиуме ЦК мы его утвердим. Только как следует подготовьтесь. Наверняка вам зададут немало вопросов.

Дальше отец начал интересоваться деталями. Перед тем как попрощаться, Байбаков рассказал о звонке Кагановича.

– Э-э, не обращайте внимания, – рассмеялся отец, – чего еще можно от него ожидать? Потому-то я просил все держать от него в секрете».

5 января 1956 года Президиум ЦК единогласно утвердил программу реконструкции железнодорожного транспорта. Голосовал за нее и Каганович. Он всегда был с теми, за кем сила.

В первый же год после смерти Сталина начали возвращаться из лагерей те, кто еще не успел там погибнуть. Каганович забеспокоился. Среди выпущенных на свободу было немало людей, хорошо знавших, какую роль сыграл «железный Лазарь» в чистках и расстрелах. Среди знавших был, например, А.В. Снегов, с которым Каганович в середине 1920-х годов вместе работал на Украине. Вернувшись из лагеря, Снегов получил назначение в политотдел и коллегию МВД СССР. И вот в перерыве торжественного заседания в Большом театре по случаю 39-й годовщины Октябрьской революции разыгрывается сцена. Каганович видит Снегова, идущего под руку с Г.И. Петровским, когда-то возглавлявшим ЦИК Украины, бросается к ним обоим с приветствиями – и получает от Снегова: «Я не буду пожимать руку, запятнанную кровью лучших людей партии». Сказано было громко, чтобы все слышали. Каганович помрачнел и быстро ретировался.

Выпустить невинно осужденных на свободу – к этому власть толкали возросшее за годы войны самосознание народа, острый запрос на справедливость, потребность в обновлении методов управления страной. А еще – переполненность лагерей, желание разгрузить ГУЛАГ.

Перво-наперво восстанавливались в правах бывшие большие начальники. Считалось, что выход на свободу известных лиц найдет положительный отклик в народе, добавит доверия к новому руководству СССР. Причем, как отмечает историк Умитшах Кстаубаева, процент освобожденных среди лидеров союзного уровня был выше, чем среди республиканских деятелей, потому что первые обладали большей известностью.

В июле 1955 года Хрущев предложил создать комиссию по расследованию деятельности Сталина. «Я в особенности хотел это сделать в предвидении приближавшегося двадцатого съезда, – вспоминает Хрущев. – Для меня не было никакой неожиданности в том, что Ворошилов, Молотов и Каганович не проявили никакого энтузиазма по поводу моего предложения. Помню, что Микоян меня не поддержал, но и не предпринял ничего, что бы могло заблокировать мое предложение».

Предложение Хрущева было принято лишь благодаря Булганину, Сабурову, Первухину, Кириченко и Суслову – относительно новым членам высшего партийного руководства.

Комиссия приступила к работе. Появились первые результаты. «Различные доказательства, представленные этой комиссией, – продолжает Хрущев, – были полной неожиданностью для многих из нас. Я говорю о самом себе, Булганине, Первухине и Сабурове и некоторых других. Я думаю, что Молотов и Ворошилов были лучше информированы о подлинных размерах и причинах сталинских репрессий…» Как видим, Хрущев старательно отделяет себя от самых рьяных, самых запятнанных кровью сталинских соратников, хотя и на нем крови было не меньше.

Доклад, представленный комиссией, состоял из 72 страниц, включая копии приказов Сталина, открывших эпоху Большого террора. В период с 1935 по 1940 год, сообщалось в докладе, за антисоветскую деятельность были арестованы 1 миллион 920 тысяч 635 человек, 688 тысяч 503 из которых расстреляны. Предавалось огласке, что Сталин лично санкционировал фабрикацию дел и применение пыток. «Факты были настолько ужасающими, – вспоминал позднее Микоян, – что в особенно тяжелых местах Поспелову [председателю комиссии. – В. В.] было трудно читать, один раз он даже разрыдался».

При обсуждении доклада возникла острая дискуссия. Молотов заявил, что Сталина следует представлять исключительно как «великого последователя Ленина». Именно «под руководством Сталина партия жила и трудилась тридцать лет, провела индустриализацию, выиграла войну, достигла величайшего могущества». Каганович, желая угодить Хрущеву, не согласился с Молотовым: «Нельзя обмануть историю. Нельзя закрывать глаза на факты. Предложение Хрущева правильно… Мы несем ответственность, однако ситуация была такова, что мы не могли возражать». В поддержку Хрущева высказались Маленков («Повальное уничтожение кадров невозможно и дальше объяснять борьбой с врагами»), Аристов («Говорить „мы ничего не знали“ недостойно членов Политбюро»), Шепилов («Мы должны все рассказать партии, иначе партия никогда нам не простит»)… Но тут внезапный кульбит совершил Каганович – отрекшись от своих недавних слов, он примкнул к верным сталинцам Молотову и Ворошилову, не желавшим отдавать любимого вождя на поругание. «Товарищи говорили, что мы просто не можем редактировать доклад и вносить нужные поправки, которые необходимы, – вспоминал Каганович. – Мы говорили, что даже беглое ознакомление показывает, что документ односторонен, ошибочен. Деятельность Сталина нельзя освещать только с этой стороны, необходимо более объективное освещение всех его положительных дел, чтобы трудящиеся поняли и давали отпор спекуляции врагов нашей партии и страны».

В ходе обсуждения кто-то предложил дать слово на съезде нескольким вернувшимся из лагерей старым большевикам. Каганович воскликнул: «И эти бывшие каторжники будут нас судить?!»

Каганович, Молотов и Ворошилов остались при своем. Большинство же членов Президиума одобрили доклад. Подводя итог дискуссии, Хрущев нашел слова, примиряющие обе стороны: «Съезду нужно сказать правду, но без смакования».

Накануне съезда Госплан представил в ЦК доклад «Об итогах рассмотрения предложений трудящихся по проекту директив шестой пятилетки». В те дни на Старую площадь приходило тысячи писем. Граждане привычно взывали к «партии и правительству»: просили жилье, жаловались на всяческие притеснения, предлагали сократить рабочий день, повысить зарплату, увеличить пенсии… Готовился ХХ съезд. Никто еще не знал, чем он обернется для страны.

Съезд состоялся 14–25 февраля 1956 года в зале заседаний Верховного Совета СССР в Большом Кремлевском дворце. С экономическим докладом на съезде выступал председатель Совета министров СССР Николай Булганин. Интенсифицировать сельское хозяйство, решить острую жилищную проблему, переориентировать экономику с преобладающего производства средств производства на производство предметов потребления – кто потом станет «опознавать» ХХ съезд по провозглашенным на нем задачам шестой пятилетки и выводить отсюда его историческое значение?

Из проекта речи Л.М. Кагановича на XX съезде КПСС 1956  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 16. Л. 3, 39]

Главным и единственно историческим событием съезда стало последнее – закрытое – заседание и «секретный» доклад Хрущева.

В своем докладе Хрущев напирал на то, что выступить против Сталина его окружение не могло из страха быть тут же отправленными в ГУЛАГ. Этот фрагмент хрущевской речи вскоре трансформировался в знаменитый анекдот. В момент своего выступления Никита Сергеевич получил из зала записку: «Где же вы были при Сталине?» Хрущев обратился к залу: «Кто это написал?» Молчание. «Кто это написал?» И вновь тишина. Хрущев резюмировал: «Вот и я был там же».

Каганович не мог не знать этого анекдота. И, как можно предположить, он был ему бальзамом на душу. Потому что фраза «вот и я был там же» звучала прямым оправданием всей сталинской номенклатуре, где Каганович не просто числился, а был на первых ролях. Спустя годы он в свое оправдание скажет то же самое, только другими словами: «Приходилось утверждать смертные приговоры, вынесенные судом. Все подписывали, а как не подпишешь, когда по всем материалам следствия и суда этот человек – агент или враг?»

После XX съезда по всей стране прошли партийные собрания; с докладами и речами выступали все члены Президиума ЦК и члены ЦК. «Важно подчеркнуть, – считает необходимым напомнить Каганович, – что члены Президиума Каганович, Молотов, Ворошилов и другие в докладах о XX съезде честно и дисциплинированно освещали вопрос о культе личности в соответствии с постановлением XX съезда».

Повинуясь уставу КПСС с его принципом подчинения меньшинства большинству, Каганович разъяснял партийным массам, как отныне им надлежит относиться к Сталину. Но все его наркомовское нутро восставало против этого.

Развенчание культа личности открыло ящик Пандоры. Осенью 1956 года вспыхнуло венгерское восстание, и Советская армия потопила его в крови. Стартовавшая десталинизация пробудила вольнолюбивые настроения и в самом Советском Союзе. Вот, например, череда ленинградских событий 1956 года.

Дискуссия в ЛГУ о прогремевшем на всю страну и сильно освежившем умы романе Дудинцева «Не хлебом единым».

Обсуждение выставки Пикассо в Эрмитаже, переросшее в попытку митинга на площади Искусств.

Комсомольские конференции в вузах, ставшие трибуной для неконтролируемых выступлений.

Появление независимых стенных газет и самодеятельных журналов, критиковавших догматизм в искусстве.

Седьмого ноября на Дворцовой площади задержали студента филфака Михаила Красильникова – за выкрикивание антисоветских лозунгов во время праздничной демонстрации.

22 декабря угодил в «воронок» выпускник истфака ЛГУ Александр Гидони – за антисоветские стихи. Тогда же была доставлена в Большой дом студентка консерватории Юлия Красовская – как инициатор несостоявшегося митинга на площади Искусств после обсуждения выставки Пикассо.

Бунтовало не только студенчество. Первый секретарь Ленинградского обкома Фрол Козлов, докладывая Хрущеву о настроениях в городе, приводил слова какого-то рабочего: если условия жизни не улучшатся, то «у нас будет то же, что в Венгрии». В Севастополе, на хлебозаводе, кто-то изрезал ножом портреты советских руководителей. В Серпухове изуродовали портрет Хрущева.

На «выход за флажки» власть ответила привычным для нее образом. 4 ноября, в день, когда советские войска вошли в Будапешт, на Президиуме ЦК обсуждался вопрос «Об очищении вузов от нездоровых элементов».

Надо отдать должное Хрущеву: чтобы антисоветские настроения не стали массовыми, он успел принять кое-какие меры, причем не только карательные. В течение 1956 года был сокращен рабочий день в предпраздничные и предвыходные дни на два часа, введена укороченная рабочая неделя для подростков от 16 до 18 лет, увеличена продолжительность отпуска по беременности, был принят закон о пенсиях. Правда, Каганович позже вспоминал, что эти социальные программы, потребовавшие непредвиденных расходов, принимались не благодаря Хрущеву, а чуть ль не наперекор ему.

Льготы некоторым категориям населения частично ослабили общее недовольство. Но после войны приученные Сталиным к снижению цен люди ждали того же и от Хрущева. Но для снижения цен не было ресурсов. План на 1956 год оказался провален. Состоявшийся в декабре пленум ЦК КПСС принял решение снизить показатели одобренного в начале 1956 года пятилетнего плана в связи с отсутствием возможности их выполнить.

Финансовые трудности продолжали нарастать. 19 марта 1957-го на заседании Президиума ЦК Хрущев предложил – «по просьбе трудящихся» – отказаться на 15–20 лет от выплат по государственным займам. Что и было сделано в виде обращения рабочих крупных предприятий к населению.

Ускорить рост производства, подтянуть экономику – Хрущев искал способ добиться этой цели. И нашел. Он решил, что нужна децентрализация управления. Для этого, заявил он, нужно ликвидировать экономические министерства и возродить региональные совнархозы, существовавшие в первое десятилетие советской власти и ликвидированные в конце 1920-х годов.

Первые наброски плана перестройки управления промышленностью и строительством Хрущев подготовил 27 января 1957 года. В записке, разосланной членам Президиума ЦК КПСС, говорилось:

«В чем же состоит основной порок в управлении промышленностью и строительством в нашей стране? Мне кажется, что главное заключается здесь в сложившейся за многие годы централизации этого управления, раздробленности руководства промышленными предприятиями и стройками между многочисленными министерствами и ведомствами, создание которых хотя и оправдывалось в свое время, вместе с тем это принесло много „непреодолимых“ препятствий в деле разумного ведения хозяйства. Главным из них является ведомственность, негосударственный подход к решению важных народнохозяйственных задач. По этому поводу мы неоднократно уже обменивались мнениями, высказывали свои соображения и в общем сходились на том, что надо найти более разумные организационные формы управления народным хозяйством сверху донизу, но к правильному решению этого очень важного дела мы еще не подошли. Правда, сейчас уже немало сделано по линии расширения прав союзных республик и других местных органов, в их ведение передано много предприятий и учреждений, но и при этом главных вопросов мы еще не решили. У нас по-прежнему подавляющее большинство предприятий и строек находится в ведении союзных и союзно-республиканских министерств и ведомств, а их, если считать только те, которые имеют дело с хозяйством, насчитывается около пятидесяти».

Хрущев так пояснял свою мысль:

«Что же происходит при этом? Все 50 министерств и ведомств, располагаясь в Москве, отсюда параллельно друг другу руководят подопечными им предприятиями и организациями, разбросанными по всей территории Советского Союза. Нетрудно себе представить, в чем состоит, к примеру, руководство Министерства угольной промышленности шахтами на Сахалине или в Приморье или, скажем, Министерства цветной металлургии подчиненными ему предприятиями в Якутии или на Дальнем Востоке. Это руководство практически состоит в запоздалой рассылке различных директив на места, и не больше. Кроме того, сейчас, видимо, не найдешь ни одного сколько-нибудь крупного города, не говоря уже об области или республике, где не было бы предприятий или строек если не всех, то большинства из этих министерств и ведомств. А коль все управление строится строго по ведомственной вертикали, каждое министерство неизбежно обрастает и соответствующими параллельно действующими атрибутами – различными сбытовыми и снабженческими конторами, базами, инспекциями, управлениями, трестами и т. д.».

Как говорилось в записке, ведомственные барьеры между предприятиями различных министерств мешали им развивать совместную деятельность:

«Мы много говорим, и правильно говорим, что путь к совершенствованию производства лежит через кооперирование и специализацию промышленности, на этом концентрировалось внимание и в отчетном докладе, и в решениях XX съезда партии. Здесь, безусловно, заложены огромные резервы увеличения выпуска промышленной продукции, улучшения качества и снижения ее себестоимости, при этом легче осуществить поточность производства, внедрить автоматизацию. Все выгоды тут налицо. Казалось бы, мы сделали в этом смысле уже немало: выработали и приняли хорошие резолюции, не раз серьезно говорили по этому поводу с министрами, которые, кстати говоря, сами голосовали за эти резолюции, предупреждали их, но ведь дело-то в части межведомственного кооперирования и специализации промышленности и после съезда вперед практически почти не продвинулось».

Хрущев видел и недостатки своего плана: «Имеются ли недостатки, слабые стороны в новой структуре управления? Да, имеются, и их следует предвидеть. При такой реорганизации не исключено возникновение тенденций к автаркии, к известной обособленности отдельных промышленных районов, стремлению строить замкнутое хозяйство. Это вреднейшая вещь. Все должно быть подчинено строгим расчетам, экономической целесообразности и технической направленности».

Что предложенная им реформа будет иметь политические последствия, Хрущев предвидел и рассматривал ее именно как политическую. Потому что сразу стало понятно, кто выиграет от этой реформы, а кто проиграет. Выиграют местные партийные руководители, получив в свои руки всю экономическую власть и безраздельные хозяйственные полномочия. А проиграют отраслевые министры и сотрудники расформированных министерств. Что станет с ними? Что станет с ведомственным жильем и коммунальными службами? «Я экономист, – рассказывал после Дмитрий Шепилов, в ту пору министр иностранных дел СССР, – и мне было ясно, что децентрализация необходима. Но здесь все надо было тщательно продумать». Шепилов вспоминал, как Фурцева, в ту пору секретарь ЦК КПСС, восклицала: «Что же делать? В эти советы назначают людей, о которых мы даже никогда не слышали. Все сгоряча, все непродуманно!»

Против этого плана возражал также Молотов. Он утверждал, что преобразование «не подготовлено». В разгар тогдашних дискуссий Хрущев спросил Байбакова: «Как вы, председатель Госплана, смотрите на создание совнархозов и ликвидацию министерств?» Байбаков ответил, что к этой идее относится отрицательно. Нельзя, сказал он, ликвидировать министерства оборонной промышленности, топливно-энергетические, сырьевые и машиностроительные. Впоследствии, вспоминая эту беседу, Байбаков скажет: «У „первого“, как стали называть в руководстве Хрущева, не было желания выслушивать мои доводы, и, хотя возражения он воспринимал довольно спокойно, по всему было видно, что диалог не состоялся».

На заседании Президиума ЦК против предложений Хрущева выступил председатель Государственной экономической комиссии СССР М.Г. Первухин. Он заявил, что является сторонником крупных министерств. «Что такое министерства? Это – крупные фирмы. Преимущества есть – в концентрации, и централизации, и специализации. Этот плюс мы теряем при территориальном управлении. Есть отрасли хозяйства, которые не могут быть разъединены».

Идеи Первухина разделял Молотов. Решительно осудил предложения Хрущева и Ворошилов, заявивший: «У нас единое государство. В раздроблении видеть спасение – неправильно». «Изучить хорошенько, иначе рискуем», – призвал он. «Не спешить», – предложил Сабуров. Зато предложения Хрущева поддержали Булганин, Брежнев, Беляев, Суслов, Фурцева, Шверник. Энергично поддержал Хрущева и Аристов: «Мы даже не представляем, какие выгоды принесет эта перестройка!» Защищая свои предложения, Хрущев говорил: «В реорганизации я вижу не спад, а прилив крови».

В феврале 1957-го вопрос о создании совнархозов был вынесен на пленум ЦК КПСС. Американский советолог Джерри Хаф задавался вопросом: «Почему Хрущев решил бросить вызов своим оппонентам в феврале, но не захотел делать этого в декабре? Хотя наверняка ответить нельзя, но некоторые соображения кажутся уместными. К февралю волнения в странах-сателлитах были прекращены и перестали создавать опасную ситуацию. Обильный урожай на целине служил оправданием сельскохозяйственной программы Хрущева. Возможно, что решимость Хрущева действовать объяснялась его уверенностью в том, что теперь он придумал программу, которая может сплотить Центральный комитет вокруг него. В составе ЦК было всего 19 промышленных администраторов. В то же время членами ЦК были 70 республиканских государственных и партийных руководителей, а также секретарей областных комитетов – то есть 53 процента из лиц, имевших право решающего голоса. Эти люди непосредственно выиграли бы от реорганизации системы управления».

Дискуссия о совнархозах продолжалась и после пленума. В ее ходе Молотов подготовил записку с возражениями. И тут же был подвергнут нападкам со стороны большинства участников заседания Президиума ЦК. Брежнев: «Если пойти по пути, который тт. Молотов и Байбаков предлагают, – в тупик зайдем». Фурцева: «Всякий раз какое-то особое мнение у Молотова. Тяжелый осадок остается». Суслов: «Сам факт подачи записки т. Молотова вызывает партийный протест. Нелояльно». Осудили записку Молотова и другие члены ЦК: Маленков, Козлов, Кириченко, Аристов, Поспелов, Шверник, Шепилов, Беляев.

Хрущев расценил записку Молотова как политическую фронду: «Молотов <…> не верит в это дело. Молотов совершенно не связан с жизнью. По целине – не согласен, по внешней политике – не согласен, эта записка – не согласен. На пленуме не выступал, – наверное, тоже был против. Сейчас предлагает комиссию – тоже, чтобы оттянуть. Не всегда Молотов был нетороплив. Торопил в период коллективизации, торопил, когда группу генералов репрессировал». Хрущев предложил «осудить» Молотова и указать ему на «неуважение к коллективу». Каганович, Ворошилов и некоторые другие члены Президиума не соглашались, что эта записка представляет собой особую политическую платформу и предпочитали не выносить сор из избы. Хрущев же, желавший ослабления Молотова, предлагал осудить его записку решением ЦК.

В 1955–1956 годах Каганович занимал пост председателя Государственного комитета Совмина СССР по вопросам труда и заработной платы. Он в принципе поддерживал реформу и считал, что «Хрущев испортил неплохую идею».

Не успели утихнуть страсти вокруг совнархозов, как 22 мая 1957 года в Ленинграде на совещании работников сельского хозяйства Хрущев заявил, что в ближайшие годы СССР догонит и перегонит США по производству мяса и молока. «Догнать и перегнать Америку!» стало с того дня одним из ярчайших опознавательных знаков хрущевской эпохи наряду с «царицей полей», «кузькиной матерью» и «пидарасами» в Манеже.

В скором аграрном триумфе СССР Хрущева убедил министр сельского хозяйства Владимир Мацкевич. Проехав в течение сорока дней по американскому Среднему Западу, он доложил, что продовольственное изобилие Соединенных Штатов обеспечивается не капиталистическим строем, а сотнями фермерских хозяйств и неисчислимыми полями кукурузы. Достаточно, сказал министр, увеличить поступление мяса на 1956 год в 3,2 раза – и мы догоним Америку.

Экономисты Госплана сдержанно выражали сомнение. И предупреждали, что «догнать и перегнать» в обозримом будущем едва ли удастся. Но Хрущевым уже овладел азарт: «Я попросил экономистов выяснить, сможем ли мы догнать США по производству продуктов питания, которые я упомянул. Скажу вам по секрету: они мне принесли бумагу – вот такую, с подписями, даже с печатью. И там было сказано: если мы увеличим производство мяса в 3,5 раза, то догоним США к 1975 году! (Смех в зале.) Извините меня, товарищи экономисты, если я задел больное место». Да, признал докладчик, «с точки зрения арифметики» экономисты правы, но для советского народа нет преград: «Иногда человек способен сделать нечто такое, что, казалось бы, превыше его сил. Что ж, пусть наши оппоненты посмотрят, на что способен рабочий класс».

В Президиуме ЦК тоже не все были исполнены прекраснодушия. Каганович вспоминал: «Подошел к нам с хвастливым видом изобретателя „великой идеи“». Члены Президиума предъявляли Хрущеву статистические данные, опровергающие его прогноз, но он слышать ничего не хотел, «сердился, грозно подымал свой маленький кулачок, но опровергнуть цифры Госплана не смог». О том же впоследствии говорил и Алексей Косыгин: «Молотов потратил немало времени, собирая материалы, доказывающие, что никто – ни партия, ни народ, ни руководитель сельского хозяйства, ни крестьянство – не сможет обогнать Америку по производству мяса».

Угли смутного недовольства Хрущевым тлели в недрах Президиума ЦК. Мало-помалу сформировался костяк затаившейся оппозиции – Каганович, Молотов, Маленков. С последними Каганович ранее был не в ладах, но общее неприятие Хрущева, его эксцентричных новаций, а главное – проводимой им десталинизации сплотило троицу.

В 1954 году Хрущев, Молотов, Каганович отдыхали в Крыму. И вот однажды, гуляя с Хрущевым по парку, Каганович спросил:

– Как работается, Никита?

– Неплохо, – ответил Хрущев. – Но вот Молотов меня не признает, поэтому у меня с ним напряженные отношения.

Каганович возразил:

– Ты ошибаешься. Молотов порядочный человек, идейный партиец и интригами не может заниматься. Ты самокритично посмотри на самого себя – не слишком ли ты часто и легко наскакиваешь на него и его предложения. Если ты изменишь отношение к нему, все ваше недопонимание будет исчерпано.

Хрущев не внял совету. Его стычки с Молотовым по разным вопросам лишь участились. Молотов возражал против полного вывода советских войск из Австрии, скептически относился к нормализации отношений с Югославией, не был сторонником чрезмерного и форсированного освоения целины, не одобрял включение Крыма в состав УССР. Разногласия между первым секретарем ЦК и министром иностранных дел приобрели хронический характер и стали предвестием того раскола в Кремле, который в июне 1957 года приведет нескольких членов высшего руководства к открытому бунту против вождя.

Свои претензии к Хрущеву копились и у Кагановича. Его раздражала хрущевская самонадеянность. «К сожалению, он [Хрущев. – В. В.] начал проявлять свои эксцентрические черты всезнайки, – вспоминал Каганович. – Это привело, например, к тому, что он замахнулся на учение великого ученого Вильямса по севооборотам, что нанесло вред. Хорошо еще то, что на местах практики не поддались этому антивильямскому „новаторству“, да и Президиум ЦК не одобрял этого официально, хотя, к сожалению, не отменил. Хрущев усердно и активно поддерживал неправильные и необоснованные претензии Лысенко в командовании наукой о сельском хозяйстве, притом сам Хрущев слабо, конечно, разбирался в этой науке».

Кагановичу претила и чрезмерная, по его мнению, самостоятельность Хрущева в решении вопросов внешней политики. «Демонстрируя, что он „совладал с техникой“, как непревзойденный „знаток“ дипломатии, Хрущев почти во все проекты МИДа стал вносить свои поправки или просто забраковывал их».

Не приветствовал Каганович и взятый Хрущевым курс на ликвидацию малых деревень и строительство крупных усадебных поселений. «Я лично говорил Хрущеву, что этого делать нельзя, что можно при необходимости укрупнения колхозов создавать из малых колхозов колхозные бригады, не ликвидируя обжитых деревень и сел, но он уже „закусил удила“ и не считался с советами».

К тому моменту отношения Хрущева с членами Президиума ЦК приобрели обостренный характер. На заседаниях Президиума глава партии резко обрывал выступавших. Это касалось уже не только Молотова, но и Маленкова, Ворошилова, Кагановича. Хотя к Кагановичу Хрущев первое время был благосклонен. Так, уезжая в отпуск в 1955 году, он предложил поручить Кагановичу сделать доклад о 38-й годовщине Октябрьской революции. А в 1956 году позвонил ему из отпуска поговорить о повестке XX съезда.

– Молотов предлагает включить в повестку XX съезда вопрос о программе партии, – сказал Хрущев. – Видимо, имеет в виду, что докладчиком по этому вопросу будет он. Но если уж включать в повестку дня съезда вопрос о программе, то докладчиком надо назначать тебя, потому что ты этим вопросом занимался еще к XIX съезду. Но вообще мы не готовы к этому вопросу.

– Я тоже считаю, что мы не успеем подготовить этот вопрос, – согласился Каганович. – Поэтому включать его в повестку дня XX съезда нельзя.

В книге «Памятные записки» Каганович приводит свои разговоры с Хрущевым, подчеркивая, что эти разговоры велись не на повышенных тонах и не имели признаков взаимной неприязни. Тем самым, по его мнению, опровергаются прозвучавшие на пленуме в июне 1957 года обвинения, что вся так называемая антипартийная группа боролась против Хрущева чуть ли не с первого дня его избрания первым секретарем ЦК. «Наоборот, – утверждает Каганович, – Хрущев, проявлял ко мне уважительное отношение. Хотя иногда срывался на резкие наскоки. Вот, например, когда вице-президент Академии наук Бардин внес на Президиум ЦК просьбу об ассигнованиях на проведение мероприятий по „Году технического прогресса“ (так, кажется, назывался), и я на заседании поддержал предложение Бардина, Хрущев раскричался: „Ишь ты, богатый нашелся, много у тебя миллионов. Это ты по-приятельски Бардина поддерживаешь!“ Я действительно был знаком с Бардиным еще с 1916 года по работе в Юзовке, а также по работе в Наркомтяжпроме, никакого тут приятельства не было, а я просто поддержал правильную идею ради технического прогресса, тогда как Хрущев, выступавший на словах за технический прогресс, вступил в противоречие с самим собой и выступил против предложения Академии наук. Его неистовство еще больше усилилось, когда Президиум ЦК удовлетворил просьбу Академии наук».

Каганович раздражал Хрущева не сильнее, чем другие члены Президиума. И доставалось ему от Хрущева не больше, чем остальным. Вот, скажем, в 1955 году ЦК постановил создать Государственный комитет по труду и зарплате. Решили назначить заместителя председателя Совета министров Кагановича председателем этого Комитета по совместительству. «Я, как старый профсоюзник, согласился, – рассказывает Каганович. – Одним из первых дел была выработка нового закона о пенсиях. Я включился в это дело и представил свой первый проект. И вот при обмене мнениями в Президиуме Хрущев набросился на меня за предложенные слишком большие, по его мнению, ставки пенсий. Я ожидал возражения со стороны Министерства финансов, но никак не думал, что встречу такое нападение со стороны Хрущева, который всегда демонстрировал свое „человеколюбие“ или, точнее, „рабочелюбие“. Я ему сказал, что не ждал, что он выступит против. Стараясь оправдать свой выпад государственными интересами, он сказал, что предложения Кагановича государство не выдержит. Его гнев еще больше усилился, когда я ему возразил: „Государство – это не ты. У государства найдутся резервы для пенсионеров. Можно, например, сократить раздутые штаты и другие непроизводительные расходы“. В итоге Президиум создал Комиссию во главе с председателем Совета министров Булганиным, которая приняла проект с некоторыми поправками».

Хрущевские выпады против то одного, то другого члена Президиума копились в памяти обиженных. «Такие, например, деловые, хорошие, так сказать, послушно-лояльные члены Президиума, как Первухин, Сабуров, – вспоминает Каганович, – были доведены Хрущевым до крайнего недовольства, особенно гипертрофическим выпячиванием Хрущевым своего „творчества“ в любом вопросе – знакомом ему или незнакомом».

Каганович отмечает, что Хрущев критиковал членов Президиума не на самом Президиуме, а в Секретариате ЦК, то есть занимался дискредитацией высшего органа партии перед нижестоящим, и делал это вполне сознательно. На одном из заседаний Президиума Хрущев, чем-то опять раздраженный, ворчливо буркнул: «Надо еще разобраться с делами Зиновьева – Каменева и других троцкистов». «Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала», – бросил реплику Каганович. Хрущев вскипятился и начал кричать: «Что ты все намекаешь, мне это надоело».

Глухое недовольство Хрущевым впервые вышло наружу весной 1957 года. 6 апреля на Президиуме ЦК в отсутствие Хрущева рассматривался вопрос о его награждении за целину. Единогласное «за», казалось, гарантировано. Но тут произошло непредвиденное. Вячеслав Молотов высказался против:

– Хрущев заслуживает, чтобы его наградить, но, полагаю, надо подумать. Он недавно награждался. Вопрос требует того, чтобы обсудить его политически.

Заслуживает ли первый секретарь ЦК еще одного ордена Ленина, прилично ли так частить с наградами – обсуждать подобные вопросы было не принято. Значение фразы «вопрос требует того, чтобы обсудить его политически» участники заседания поняли так, как только и можно было понять: Молотов выступил против Хрущева. Это был личный выпад.

Молотову возразил первый заместитель главы правительства Михаил Первухин:

– Нет сомнения, что Никита Сергеевич проявил инициативу в освоении целинных земель. До него этот вопрос не ставился. Целина – важное дело, и нас не должно смущать, что через два года мы его награждаем вновь.

Маленков занял уклончивую позицию:

– Личные заслуги товарища Хрущева большие. Но предлагаю ограничиться сейчас обменом мнениями и поговорить еще, может быть, вне заседания.

Секретарь ЦК Поспелов не согласился с Маленковым:

– Целинные земли – не частный вопрос. Товарищ Хрущев заслуживает награды.

Свою точку зрения изложил и Каганович.

– Товарищ Хрущев имеет заслуги в этом деле, – сказал он. – Награда заслуженная. Но тут есть вопрос. Правильно ли, что мы награждаем первого секретаря только за одну отрасль? У нас нет культа личности, и не надо давать повода… Надо спросить самого товарища Хрущева и политически обсудить вопрос.

Случилось небывалое: несколько представителей партийной верхушки фактически выступили против первого лица. Но до конца идти не решились. После осторожного обмена мнениями Президиум принял постановление «О награждении первого секретаря ЦК КПСС Героя Социалистического Труда т. Хрущева орденом Ленина и второй Золотой медалью „Серп и Молот“», отмечая «выдающиеся заслуги Н.С. Хрущева в разработке и осуществлении мероприятий по освоению целинных и залежных земель».

Прошло еще два месяца и, вспоминает Каганович, «наступил такой момент, когда, как говорят на Украине, „терпець лопнув“ (то есть лопнуло терпение), и не столько от личного недовольства, сколько от неправильного подхода Хрущева к решению крупных вопросов, в которых он не считался с объективными условиями».

18 июня 1957 года проходило очередное заседание Президиума ЦК. К этому времени высшее руководство СССР уже было на грани раскола, Г.М. Маленков оценивал ситуацию так: «Если мы их не уберем сейчас, тогда они уберут нас».

На этом заседании предлагался к рассмотрению вопрос о подготовке к уборке и к хлебозаготовкам. Хрущев предложил поставить еще вопрос о поездке всего состава Президиума ЦК в Ленинград на празднование 250-летия города. Обсудили вопрос об уборке, перешли к вопросу о поездке в Ленинград. Слово взял Ворошилов.

– Почему, – сказал он, – должны ехать все члены Президиума? Что, у них других дел нет?

Ворошилова поддержал Каганович:

– Мы глубоко уважаем Ленинград, но ленинградцы не обидятся, если туда приедут не все, а только несколько членов Президиума. У нас много дел по уборке и подготовке к хлебозаготовкам. Да и самому Хрущеву надо будет выехать на целину, где много недоделанного.

Тут поднялся Хрущев и безудержно обрушился на членов Президиума. Микоян стал его успокаивать. Хрущев не унимался.

– Подожди, Никита Сергеевич, – перебил его Маленков. – Я предлагаю, прежде чем перейти к вопросам, связанным с предстоящей нашей поездкой в Ленинград, обсудить вопрос о нарушении принципа коллективного руководства, о крупных ошибках и недостатках в твоей работе. Далее терпеть это совершенно невозможно.

Учитывая, что речь пойдет о Хрущеве, ведение заседания поручили Булганину. Тот занял кресло председательствующего. Потом опять заговорил Маленков:

– Вы знаете, товарищи, что мы поддерживали Хрущева. И я, и товарищ Булганин вносили предложение об избрании Хрущева первым секретарем ЦК. Но вот теперь я вижу, что мы ошиблись. Он обнаружил неспособность возглавлять ЦК. Он делает ошибку за ошибкой. Он зазнался. Его отношение к членам Президиума ЦК стало нетерпимым. Он подменяет государственный аппарат, командует непосредственно через голову Совета министров. Это не есть партийное руководство советскими органами. Мы должны принять решение об освобождении Хрущева от обязанностей первого секретаря ЦК.

Следом выступил Каганович.

– Рассматриваемый нами вопрос является нелегким и огорчительным, – со вздохом начал он. – Я не был в числе тех, кто вносил предложение об избрании Хрущева первым секретарем ЦК, потому что я давно его знаю. Но я голосовал за это предложение, рассчитывая на то, что положение обязывает и заставляет руководящего работника усиленнее развиваться и расти в процессе работы. Я знал Хрущева как человека скромного, упорно учившегося, который рос и вырос в способного руководящего деятеля в республиканском, областном и в союзном масштабе, как секретаря ЦК в коллективе Секретариата ЦК. После избрания его первым секретарем он некоторое время больше проявлял свои положительные черты, а потом все больше стали проявляться его отрицательные стороны – как в решении задач партии по существу, так и в отношениях с людьми. Я, как и другие товарищи, говорил о его положительной работе и подчеркивал его ошибки в вопросах планирования народного хозяйства, в которых Хрущев особенно проявлял свой субъективистский, волюнтаристский подход, так и в вопросах партийного и государственного руководства.

Как закаленный борец с партийными уклонами Каганович напомнил, что Хрущев в свое время допустил ошибку и поддержал троцкистскую платформу:

– Хрущев был в двадцать третьем – двадцать четвертом годах троцкистом. И только в двадцать пятом он пересмотрел свои взгляды и покаялся в своем грехе.

Огласив весь список своих претензий к Хрущеву, Каганович подвел черту:

– Я поддерживаю предложение об освобождении товарища Хрущева от обязанностей первого секретаря ЦК. Это, конечно, не значит, что он не останется в составе руководящих деятелей партии. Я думаю, что Хрущев учтет уроки и поднимет на новый уровень свою деятельность.

С удовольствием поквитался с Хрущевым и Молотов:

– Как ни старался Хрущев провоцировать меня, я не поддавался на обострение отношений. Но оказалось, что дальше терпеть невозможно. Хрущев обострил не только личные отношения, но и отношения в Президиуме в целом.

Молотова и Маленкова поддержали глава правительства Николай Булганин и два его первых заместителя – Михаил Первухин и Максим Сабуров.

Затем выступил Ворошилов. Он сказал, что охотно голосовал за избрание Хрущева первым секретарем ЦК и поддерживал его в работе, но Никита Сергеевич начал допускать неправильные действия в руководстве. «И я пришел к заключению, что необходимо освободить Хрущева от обязанностей первого секретаря ЦК. Работать с ним, товарищи, стало невмоготу». Ворошилов припомнил, когда и как Хрущев допускал по отношению к нему лично окрики, бестактность и издевательства. «Не можем мы больше терпеть подобное. Давайте решать», – заключил он.

После первых минут заседания, едва лишь зазвучала критика в адрес Хрущева, секретари ЦК Е.А. Фурцева и Л.И. Брежнев бросились собирать его союзников и единомышленников. Екатерина Алексеевна сразу сказала:

– Надо звать Жукова, он на стороне Хрущева.

Еще до окончания заседания глава КГБ И.А. Серов и Г.К. Жуков организовали срочную доставку в Москву на самолетах военной авиации членов ЦК и кандидата в члены Президиума ЦК Ф.Р. Козлова, известных своей лояльностью к Хрущеву. Этой экстренно прибывшей группе удалось вмешаться в ход уже почти завершившегося заседания и снять с обсуждения вопрос о первом секретаре и о составе Секретариата ЦК.

Черновые записи Л.М. Кагановича на пленуме ЦК КПСС 22 июня 1957  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 33. Л. 15–21. Подлинник. Автограф Л.М. Кагановича]

Заседание Президиума растянулось на четыре дня, и за ним тут же последовал Пленум ЦК КПСС.

Ко дню открытия пленума, 22 июня, стало понятно, что под прицелом уже не Хрущев, а его оппоненты.

На первом же заседании пленума М.А. Суслов объяснил собравшимся, что раскол в Президиуме был вызван лишь разногласиями в отношении курса ХХ съезда КПСС на десталинизацию, и ничем иным. Таким образом вопрос о личности Хрущева и допущенных им ошибках был снят с повестки. Главным же стал «внутрипартийный вопрос», который свелся к осуждению «антипартийной группы». Г.К. Жуков огласил документы, из которых следовало, что Молотов, Каганович и Маленков и есть «главные виновники арестов и расстрелов партийных и советских кадров». Члены Президиума ЦК, еще четыре дня назад близкие к тому, чтобы «свалить Никиту», пытались оправдаться, признавали ошибки, каялись. Атмосферу заседания бесстрастно передает стенограмма. Обратимся к ней, процитировав обширный фрагмент, связанный с Кагановичем.

«Хрущев. Вы хотели сколотить группу, у вас был сговор. Хотели снять первого секретаря ЦК, захватить ключевые посты, чтобы добраться до нужных вам материалов и уничтожить следы своих преступлений.

Голос. Чтобы захватить власть.

Каганович. Я говорю за себя, и надо вопрос адресовать тому, кого он касается. Второе. Собрались мы в конституционном порядке, без каких-либо нарушений установленных правил, обсудили вопрос. Вы сами понимаете, вопрос был поставлен относительно ненормальностей в Президиуме.

Голос. Почему бы не подождать других членов Президиума?

Каганович. Подождали. Я считаю неправильным, что мы возразили, чтобы не ждать, а потом вызвали всех людей.

Голос. Говорили, что 2 часа обсуждали: вызывать или не вызывать.

Каганович. Я называю вопрос, как он был поставлен. Смысл вопроса был такой: о нарушении принципов коллективного руководства тов. Хрущевым. <…>

Голос. Зачем же снимать Хрущева? Там есть много вопросов, которые могут быть подняты.

Каганович. Я все скажу. Смысл вопроса, который обсуждался, – это о нарушении принципов коллективного руководства тов. Хрущевым. При обсуждении вопроса высказано было мнение о том, что надо обдумать. В связи с тем, что у первого секретаря сосредоточивается очень большая власть и он имеет возможность, и само положение иногда толкает на преувеличение его власти, не целесообразно ли…

Голос. Так было формулировано?

Каганович. Отнюдь не было сказано: ликвидировать. Я формулировал это. Было сказано: не целесообразно ли создать коллегиальный секретариат. И я сказал, что после XIX съезда партии у нас не было первого секретаря, а был коллегиальный секретариат, и до 1922 года не было первого секретаря, а назывался ответственным секретарем.

Беляев. Вы на этом заседании предложили освободить тов. Хрущева.

Каганович. Скажу и об этом.

Голос. Вначале – освободить Хрущева.

Каганович. В связи с этим было предложение ликвидировать пост первого секретаря, но никакого предложения не было о том, что тов. Хрущев вообще не будет в Секретариате.

Беляев. Вы сказали, что найдется для тов. Хрущева работа в сельском хозяйстве, правильно?

Каганович. Неправильно.

Голос. Какой позор.

Булганин. Правильно.

Хрущев. Пусть скажет Булганин.

Аристов. Дайте Булганину сказать.

Булганин. Тов. Беляев, так было сказано.

Каганович. Я точно скажу, как я говорил. Я сказал, что тов. Хрущев может работать по той или иной отрасли народного хозяйства, а в коллегиальном секретариате есть секретарь, который может заниматься и сельским хозяйством. Я не ставил вопроса об освобождении тов. Хрущева из коллегиального секретариата. Я говорил: может заниматься одной из отраслей хозяйства, например сельским хозяйством. Я так говорил. Я не говорил, что можно назначить министром сельского хозяйства.

Беляев. Но, по существу, вы это сказали.

Каганович. Таким образом, я говорю то, что думал. Я, например, не имел в виду, чтобы назначить тов. Хрущева министром сельского хозяйства. Я имел в виду, что он в коллегиальном секретариате может работать в одной из отраслей народного хозяйства.

Михайлов. Хорошо вы думали или плохо думали?

Голос. Кто дал вам право определять работу тов. Хрущева?

Каганович. Любой член Президиума ЦК, любой член ЦК может думать о работе другого товарища и дано право высказывать свое мнение. Я высказал свое мнение. <…> Это мое право. Я буду отстаивать это право….

Голос. Скажите, как сложилась семерка?

Каганович. Я категорически отрицаю какое-либо сплочение. Сложилось определенное мнение. Вы поймите, товарищи, я не понимаю характера обсуждения. Если вы хотите разобраться в вопросе, так вы выслушайте нас до конца.

Голоса. Кого вас?

Каганович. Если не прав, скажите – не прав, но выслушайте. <…> Из 11 членов Президиума 7 членов высказали определенное мнение. Это группа? Неверно. Любого юриста (шум в зале), любого законника, любого разумного человека пригласите, и он скажет, что семь из одиннадцати – это большинство, а не группа.

Голос. Нет.

Каганович. Неправда. Это – большинство Президиума. Вы можете этот Президиум переизбрать (шум, оживление), ваше право, но пока этот Президиум существует, это Президиум, а не группа, и тут группу вы не пришьете Президиуму. Неверно это.

Поспелов. В каком составе с 1953 года все 280 заседаний Президиума проходили, скажите, тов. Каганович? Почему вы хотели лишить права высказать свое мнение большинство кандидатов в члены Президиума и секретарей ЦК?

Каганович. Я говорю о тех, кто имеет решающий голос.

Поспелов. Что значит решающий голос?

Голос. 57 членов ЦК пришли к вам, вы их назвали группой.

Каганович. Скажу. Я, например, лично считаю сейчас, что это была ошибка.

Голос. Вот так.

Каганович. Мы должны были, раз члены ЦК пришли, мы должны были пригласить их и прервать заседание. (Шум в зале.) Я хочу вам объяснить, почему такая реакция получилась. А потому, что Президиум сидит и напряженно работает (оживление, шум в зале), обсуждает вопросы. И вот заходит человек и говорит: явилась группа и требует их принятия. Президиум между тем не говорил, что их не принимать, хотели отложить на 6 часов. (Оживление, шум в зале.) Вообще не принять членов ЦК нельзя. Я считаю, что нельзя было откладывать на 6 часов, можно было принять их сейчас же. Это ошибка.

Голос. У меня один вопрос. Почему одновременно критика первого секретаря ЦК ведется с предложением снять министра КГБ? Почему такая увязка двух вопросов?

С места. Правильно.

Голос. Одновременно и тов. Жуков вызывается с этой целью.

Каганович. Этого я не могу сказать. Обсуждали вопрос, и после этого обсуждения, я скажу, у меня, например, на душе к концу сложилось очень хорошее настроение.

Голос. Когда пришли члены Пленума.

Каганович. Не когда члены Пленума пришли, а когда выступил тов. Хрущев.

Голоса. Нет.

С места. Когда 80 человек пришли, тогда вам стало легче?

Каганович. Тов. Хрущев сделал хорошее, партийное выступление на реплику Сабурова, когда говорил в речи, что главное заключается в том, чтобы после этого обсуждения и после критики не было бы мести. Тов. Сабуров сказал это. Тов. Хрущев сказал: правильно, верно. Не должно быть мести.

Голос. Это не Сабуров сказал,

Фурцева. Нет, это сказал Маленков.

Каганович. Может быть, Маленков, я не помню.

Голос. Хотел гарантию получить.

Каганович. И тов. Хрущев сказал тогда: правильно, верно, не должно быть мести, не надо мстить.

Жуков. Но должна быть ответственность.

Каганович. Верно. Согласен целиком. Второе. Когда тов. Хрущев произносил речь, он начал с того, что, несмотря на тяжелую обстановку, он произнес ее спокойно, он сказал: я не совсем согласен с тем, что здесь говорилось, верно?

Хрущев. Верно.

Каганович. Но здесь была критика в мой адрес. Она правильная, полезная»[2]*.

Проект постановления Президиума ЦК КПСС «Об антипартийной группе Г.М. Маленкова, Л.М. Кагановича, В.М. Молотова» 1957  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413а. Л. 1–11]

Аппаратное восстание будет подавлено. Маленкова, Кагановича, Молотова «и примкнувшего к ним Шепилова» освободят от всех занимаемых постов и навсегда удалят из политики.

Казалось, все кары на головы заговорщиков уже пали. Но нет. Первый секретарь Московского горкома КПСС Екатерина Фурцева звонит члену ЦК Николаю Байбакову, когда-то служившему под началом «железного Лазаря», и говорит: Никита Сергеевич просит вас – как бывшего заместителя Кагановича – выступить на партийном собрании предприятия, где Лазарь Моисеевич уже около тридцати лет состоит на учете.

Был ли рад Байбаков, наконец свести счеты со своим долголетним начальником, которого, мало сказать, не любил – тихо ненавидел и боялся как огня? Мы этого не знаем. Известно только, что переданное через Фурсову хрущевское поручение он добросовестно выполнил. «Я основательно подготовился к этому собранию, – пишет Байбаков в своей в книге „От Сталина до Ельцина“. – Взял из архива некоторые материалы, связанные с его деятельностью на посту наркома топливной промышленности и наркома железнодорожного транспорта. После моего доклада слово предоставили Кагановичу. Перед собранием предстал сутулый, с обвисшими плечами, совершенно сломленный человек без вызова в глазах…»

О том, как проходило это собрание, гораздо весомее и без литературных излишеств («сутулый, с обвисшими плечами, совершенно сломленный…») рассказано не в мемуарах Байбакова, а в другом произведении этого автора, найденного нами в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ). Это отчет о выполненном поручении. На первой странице поверх грифа «Секретно» оттиснут новый штамп: «Рассекречено». Документ стоит того, чтобы его процитировать целиком:

«ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ КПСС

По просьбе секретаря Московского Комитета КПСС тов. Фурцевой я сделал сообщение об итогах июньского Пленума ЦК КПСС на партийном собрании рабочих и служащих кожевенного завода им. Кагановича. Из 163 членов и кандидатов партии на собрании присутствовало 127 человек, отсутствовало по уважительным и неизвестным причинам 36 человек. На этом собрании присутствовал т. Каганович со своей дочерью.

После ознакомления собрания с закрытым письмом Центрального Комитета „Об антипартийной группе Маленкова, Кагановича, Молотова“ я сделал информацию о ходе Пленума ЦК и остановился более подробно на характеристике деятельности членов антипартийной группы. После этого мне был задан ряд вопросов следующего характера: не понятно, что они (имеются в виду Каганович и Молотов) были судьи или прокуроры, что накладывали резолюции на расстрел? Почему ЦК КПСС до сегодняшнего дня не мог довести до рядовых членов партии о такой деятельности их в 1937–1938 гг.? Все ли разоблачены, которые имели отношение к репрессиям 1937–1938 гг.? Какие цели перед собой ставила антипартийная группа – захват власти или другое? Почему ЦК своевременно не доводил до сведения членов партии об антипартийных действиях группы Маленкова, Молотова, Кагановича? Каково было отношение т. Ворошилова к антипартийной группе? Почему членам партии не было известно „Ленинградское дело“? Почему тов. Хрущева обвиняли в отсутствии коллегиальности и ряд других вопросов.

После моего сообщения и ответов на вопросы слово было предоставлено т. Кагановичу.

т. Каганович в своей горячей и искусной речи пытался смягчить свою вину перед партией, а путем освещения своих заслуг добиться сочувствия к нему со стороны участников собрания. Признавая правильность решения Пленума Центрального комитета, он одновременно не признавал ряд обвинений, предъявленных к нему на Пленуме Центрального Комитета. В начале своего выступления т. Каганович заявил, что он выступал перед участниками Пленума Центрального Комитета с признанием своих ошибок, однако его объяснения были признаны неудовлетворительными, хотя тов. Хрущев считает, что его речь на Пленуме была искренней. „Я сделал это заявление в конце Пленума искренне и честно, – заявил т. Каганович. Другое дело, если оно полностью не удовлетворило, хотя после моего заявления тов. Хрущев заявил нам, нескольким товарищам, что выступление Кагановича прозвучало искренне. Это было заявлено в комнате, куда мы вышли во время перерыва из зала заседаний“.

т. Каганович заявил: „Я только скажу, что обвинение в группировке правильное. Довод о том, что в составе Президиума ЦК большинство усомнилось, колебалось, и большинство встало на этот путь, как бы не толковали, что одни были главные, а другие завлекли. Не такие уж это люди, чтобы их завлекли. Но это не изменяет характера правильности оценки, что была группировка. Беседовали, говорили – значит, был сговор, значит, ставили вопрос о ряде недостатков, о мерах их исправления“.

Он заявил, что у него не было никакой платформы, он всегда выступал за освоение целины и за внешнюю политику, проводимую Центральным Комитетом, он даже ездил в прошлом году в Казахстан для оказания помощи в вывозе зерна. „Я голосовал за резолюцию ЦК, – говорил т. Каганович, – потому, что я не занимался редакцией, я не казуист, я не юрист, я не адвокат, я не занимался придирками по отдельным формулировкам, в частности, объединение всех трех в одну группу. У нас не было платформы. Я был за целину, я был за отношения с Югославией, за внешнюю политику. Но дело не в этом“.

т. Каганович уделил много внимания своим заслугам перед Родиной. Как он заявил, ему приходилось заниматься различными отраслями промышленности, и он брался за них потому, что руководство этими отраслями возлагалось на него Центральным Комитетом, что он якобы возражал против назначения его Наркомом путей сообщения. Он заявил, что в связи с тем, что он занимался многими отраслями промышленности и, будучи слабо знаком с ними, допускал ошибки, в том числе и на железнодорожном транспорте. Он согласился с обвинением его в допущении отставания железнодорожного транспорта в техническом отношении, но с оговоркой, что внедрение тепловозов и электровозов на железнодорожном транспорте задержалось всего лишь на два-три года и что еще до войны было уже электрифицировано 3 тыс. км дорог, в то время как в действительности было электрифицировано на 1.1.1941 г. только 1,9 тыс. километров, а на 1.1.1957 г. – 6,4 тыс. километров.

т. Каганович заявил, что, благодаря его активному участию, цементная промышленность в текущем году значительно перевыполняет производственный план, что им подготовлены крупные мероприятия по развитию цементных заводов.

Что касается участия т. Кагановича в массовых репрессиях в 1936–1937 гг., то в оправдание этого он заявил следующее: „Как хотите, судите меня или не судите, а ошибки эти возникли из глубокого убеждения, что мы имеем дело со шпионами, вредителями. Это по многим оказалось неверным, неправильным, трагически неверным. Насчет сотен тысяч. Все суды, все судебные коллегии, все МГБ представляли нам материалы. Это несколько раз обсуждалось, рассматривалось, докладывалось. Все суды приходят, все коллегии, Верховный Суд, приносят материалы и ставили вопросы. Мы были убеждены, что это верно, правильно, и я не намерен это замазывать и смазывать. Я не намерен это преступление, это недопустимое явление смягчать. Это видно и ясно. Эти вопросы решало Политбюро. Не один Каганович и Молотов голосовали за это, все голосовали, все присутствовали“… „Что касается зачитанной здесь резолюции, это является недопустимым. Это заслуживает осуждения. Я признаю решение Пленума, хочу сказать, что сводить это только к Кагановичу, Молотову и Маленкову – это не то“.

В заключение своего выступления он призвал членов партии сплотиться вокруг Центрального Комитета партии и заявил: „Мне тяжело, что я подвел партийную организацию. Я обещаю Вам, что буду достойно трудиться до конца моей жизни“.

После выступления т. Кагановича выступило в прениях 12 человек. Все выступавшие единодушно одобривали решение Пленума Центрального Комитета партии и упрекали Кагановича в том, что он подвел партийную организацию, в которой находится около 30 лет. Почти все выступающие с негодованием отмечали участие Кагановича в репрессиях против партийных, советских и хозяйственных кадров.

Заместитель начальника планового отдела завода т. Пяткина произнесла негодующую речь по адресу т. Кагановича, обвинив его в двурушничестве. Она заявила, что т. Каганович, выступая на всех собраниях нашей партийной организации, неоднократно призывал членов партии идти по ленинскому пути и отстаивать единство партии, а сам вступил во фракционную борьбу внутри партии.

Электромонтер завода т. Козлов, сильно расстроившись сообщением о деятельности Кагановича, Молотова и Маленкова в истреблении кадров, не мог произнести речи и только заявил об одном – „исключить из партии таких подлецов“.

Секретарь райкома партии т. Колосова в своем выступлении заявила, что т. Каганович неискренне выступил на настоящем собрании и не рассказал всей правды, в частности, он не доложил членам партии, почему антипартийная группа решила снять с поста Первого Секретаря ЦК КПСС тов. Хрущева.

В своем заключении я подчеркнул, что т. Каганович, произнося речь о своих заслугах, пытался смазать свою вину, а в своих объяснениях, хитрым путем формально признавая свою вину и правильность решения Пленума ЦК, по существу, отдельными объяснениями пытался свести на нет предъявленные ему обвинения. Он пустил в ход свое красноречие с целью расположить к себе присутствующих членов партии. Касаясь практической деятельности т. Кагановича, я еще раз подчеркнул, что за последние годы он не проявлял активности, а, наоборот, тормозил решение вопросов. В частности, он провалился на работе в Комитете по труду и заработной плате, внеся затем предложение о его ликвидации. Что касается участия т. Кагановича в освоении целины, то он примазался к ней в момент, когда надо было уже вывозить хлеб из Казахстана. Я доложил собранию о том, что в создании культа личности т. Сталина виноват в первую очередь сам Каганович и т. д. В заключение я отметил, что выступления членов партийной организации были правильными, товарищи правильно поняли, какую опасность несла антипартийная группа и дали совершенно справедливую оценку деятельности т. Кагановича.

После моего заключительного слова т. Каганович снова попросил слова для справки. Однако вместо справки он произнес вторую речь, в которой пытался доказать, что он не хотел склонять на свою сторону присутствующих членов партии, что он никогда не был двурушником. В конце своей речи снова призвал членов партии идти за Центральным Комитетом и поклялся, что он до конца своей жизни будет бороться за партию, за Центральный Комитет.

Партийное собрание приняло резолюцию, в которой единогласно одобрило решение Пленума Центрального Комитета об антипартийной группе.

В заключение необходимо отметить, что обстановка, в которой проходило обсуждение постановления Пленума ЦК, была напряженной. По мнению некоторых членов партии, следовало ожидать на этом собрании выступления отдельных товарищей в защиту Кагановича. Объясняется это тем, что т. Каганович, находясь в заводской партийной организации более 30 лет и активно участвуя в ее деятельности, оказывал также большую материальную помощь заводу, как в реконструкции завода, так и в строительстве жилья для рабочих. Он многих рабочих лично знал и часто беседовал с ними. Поэтому решение Пленума Центрального Комитета для них было неожиданным, и следовало провести соответствующую разъяснительную работу, чтобы работники завода осознали все недопустимые действия Кагановича.

Нужно отметить, что все выступающие товарищи активно поддерживали решение Пленума ЦК КПСС и клеймили действия т. Кагановича, и не было ни одного выступления, поставившего под какое-либо сомнение правильность решения ЦК КПСС.

ЧЛЕН ЦК КПСС

Н. Байбаков»

Так рухнула карьера Кагановича. Не прервалась, не завершилась, а именно рухнула в момент. Матерый номенклатурный волк, он, может быть, впервые не рассчитал силы противника, не увидел, как быстро Хрущев окреп, как прочно обосновался в главном кабинете Кремля. Не соверши Каганович эту промашку, ставшую для него роковой, у него были шансы стать одним из политических долгожителей, находясь во власти, как Микоян, «от Ильича до Ильича», или, как Байбаков, «от Иосифовича до Сергеевича».

Кто-то спросит: как же осмелился тертый сталинский аппаратчик выступить против вождя, да еще в группе заговорщиков? Но в том-то и дело, что никакого заговора не было, а был стихийный бунт. Долго тлевшие в аппарате угли смутного недовольства Хрущевым дали жаркую вспышку – и всё.

Настоящие заговорщики, поставившие целью свергнуть Хрущева, явятся через семь лет. Разгром «антипартийной группы» научит их не переоценивать свои силы, соблюдать строжайшую конспирацию и тщательно продумывать план действий.

Потерпевшие поражение в июне 1957 года противники Хрущева возьмут реванш в октябре 1964-го. Но среди победителей уже не будет Кагановича, Маленкова, Молотова «и примкнувшего к ним Шепилова».

Ссылка в Асбест. – На посту управляющего трестом. – Низвергнутый и униженный. – В двухкомнатной квартире. – Каганович неумело распоряжается в быту деньгами и абсолютно беспомощен в магазинах. – «Освободить от обязанностей в связи с уходом на пенсию».

Спустя много лет, возвращаясь к событиям лета 1957-го, Каганович доверительно поведал Феликсу Чуеву: «Если б мы были фракцией, если б мы организовались, мы могли бы взять власть… Ошибка наша в том, что мы парламентаризмом занялись». Это признание еще раз подтверждает стихийный характер антихрущевского бунта.

После разгрома «антипартийной группы» Каганович впал в жуткое оцепенение. Его охватил страх. Он каждый час ждал ареста. Набравшись духу, позвонил Хрущеву и униженно попросил о пощаде. Хрущев успокоил его. Сказал, что репрессий не будет, если наказанные прекратят борьбу против линии партии и станут добросовестно работать на тех постах, на которые их назначат.

Хрущев сдержал слово. Все члены «антипартийной группы» получили работу. Кагановича направили в Свердловскую область управляющим трестом «Союзасбест».

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА № 77 П. 3 ЗАСЕДАНИЯ БЮРО СВЕРДЛОВСКОГО ОБКОМА КПСС

12 июня 1957 г.

Асбестовскому горкому КПСС, сектору учета обкома КПСС.

О тов. Кагановиче Л.М.

Утвердить тов Кагановича Л.М. управляющим трестом «Союзасбест».

Секретарь обкома КПСС Кириленко.

На посту управляющего трестом Каганович ничуть не изменил привычный стиль руководства. Он и здесь вел себя как «железный нарком». Устроить разнос, пригрозить, снять с работы – этот испытанный «инструментарий», как и прежде, был всегда у него под рукой. Вот что рассказал автору очерка Александр Егоров, бывший начальник техотдела треста:

«С Кагановичем работалось несладко. В нашем деле, в обогащении руды он не разбирался, но во все лез, командовал. Конечно, многое тогда у нас было несовершенным, техника устарела, база. Так что случались и происшествия. После одной из аварий со смертельным исходом Каганович, рассвирепев, вызвал нас с директором Южного рудоуправления к себе. Начинает выпытывать причины ЧП у моего начальника. По ходу разговора я что-то осторожно вставил, уточнил. Глянув на меня, Лазарь Моисеевич сквозь зубы обронил: а вас, мол, я буду допрашивать в другом месте… Ну, я молод был, ершист. Возражаю: дескать, допрашивать меня, если сочтут необходимым, будут другие, но только не вы. Каганович вскочил, желваки ходуном, глаза налились кровью, даже каким-то желтым бешенством. Зарычал… Мне, признаюсь, стало не по себе. И я еще успел подумать: этот может и убить…»

Каганович горько понимал, что он больше не вождь и даже не «простой» член ЦК КПСС, но ничего не мог с собой поделать. Вождистские замашки у него то и дело прорывались наружу. Зато асбестовские партийные начальники знали «новую цену» недавнему обитателю кремлевских кабинетов и не испытывали к нему особого почтения. Скорее – тайное злорадство. А когда Каганович совсем распускался, могли и осадить. Так произошло, например, 26 сентября 1958 года на ХХП городской партконференции, в праве быть делегатом которой Кагановичу не отказали.

Из выступления первого секретаря Асбестовского ГК КПСС Л.И. Свиридова:

«Необходимо остановиться на стиле работы и методе руководства управляющего трестом тов. Кагановича. Тов. Каганович до сих пор не отрешился от присущих ему порочных привычек: грубости и оскорблений. В деятельность треста он ввел министерский стиль, заменив живую организаторскую работу заседательской суетней, сбором виз и справок при решении малозначительных и непринципиальных вопросов. Нежелание прислушиваться к мнению своих подчиненных, недоверчивое к ним отношение, отсутствие навыков по конкретному руководству производственным предприятием и плохое знание асбестовской промышленности вызывают серьезное недовольство и нарекания у подчиненных.

Тов. Каганович претендует на особое к себе отношение. Свое величие тов. Каганович пытается демонстрировать в публичных выступлениях, увлекаясь обсуждением вопросов общегосударственного значения, в массовых фотографированиях, в решении вопросов, в которых он не компетентен…

Многие коммунисты предполагали, что тов. Каганович честно и открыто на собраниях расскажет о своих антипартийных действиях, раскритикует их и попросит помощи у парторганизации встать на правильный и честный путь. Однако действия тов. Кагановича говорят о противоположном и дают полные основания видеть его неискренность перед партией…»

На Кагановича обрушился град упреков и обвинений. Все как в «старые добрые» сталинские времена. Работники «Союзасбеста», сменяя друг друга, пеняли своему начальнику на безудержную грубость, маниакальную подозрительность, недоверие к людям. О нередких угрозах со стороны Кагановича говорили делегат от Северного рудоуправления П.П. Кошкин, представитель управления Баженовского строительства Н.П. Пашкин, секретарь обкома КПСС В.А. Куроедов и другие. Все, в чем Каганович был большой мастак, – грозные обвинения, хлесткие характеристики – теперь посыпалось на него самого.

Подвергнутому критике полагалось выступить с покаянной речью. Искуснейший организатор чисток, Каганович еще не забыл, как это делается. И попросил слова.

– Я должен сказать, – начал он, – что трест действительно перегружен текучкой и в этом ему помогают предприятия, загружая его мелкими вопросами, которые они с успехом могли бы решить сами. Моя ошибка как раз состоит в том, что я проявил слишком большую осторожность и медлительность в перестройке работы аппарата. Я признаю, что у меня есть недостатки, бывают отдельные срывы на резкий тон. Я свои ошибки стараюсь каждодневно анализировать и устранять, не всегда это удается, нервы потрепаны и здоровье подорвано, но мне кажется неправильно выпячивать эти отдельные ошибки, безбожно преувеличивать их и возводить в квадрат, в куб и объявлять стилем моей работы. Я могу иногда вспылить, но люди меня знают, что я, как говорится, быстро отходчивый, не злопамятный, не мстительный, я не умею втихую ужалить. Я не любитель выговоров и снятия с работы… В своих неоднократных выступлениях в городе Асбесте я со всей ревностью признавал и сейчас признаю свои ошибки. Я всегда призывал и сейчас призываю к неуклонному выполнению решений ХХ съезда партии и всех последующих решений и постановлений ЦК. Я сам со всей энергией делаю все для того, чтобы их успешнее осуществлять на том участке, где я сейчас работаю…

Заявление Л.М. Кагановича на имя А.П. Кириленко с просьбой ускорить перевод Кагановича на пенсию 26 марта 1959 [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413а. Л. 72–73. Подлинник. Автограф Л.М. Кагановича]

После партконференции Каганович впал в меланхолию, потерял апломб, делами в тресте стал интересоваться все меньше и меньше. В конце концов не выдержал, пришел на прием к первому секретарю горкома Свиридову и сказал, что хочет уйти на пенсию.

Попросил устроить ему встречу с Кириленко. «В Свердловск они ездили вдвоем, – пишет С. Парфенов. – Но к первому секретарю обкома Каганович ходил один. Потом Кириленко попросил заглянуть и Свиридова. „Не отпустил я его, – сказал Андрей Павлович, – маловато у нас побыл. Пускай еще повкалывает…“ Но в дело, видимо, вступила „группа поддержки“ из Москвы. И, повертев ситуацию так и этак, власти решили-таки опустить „штрафника“ на отдых. С миром».

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА № 69 П. 10 ЗАСЕДАНИЯ БЮРО СВЕРДЛОВСКОГО ОБКОМА КПСС

14 июля 1959 г.

Тов. Кагановича от обязанностей управляющего трестом «Союзасбест» в связи с уходом на пенсию освободить…

В Асбесте Каганович проработал с августа 1957 до июля 1959 года. Дальнейшим местом пребывания (ссылки) ему определили город Калинин (ныне Тверь) без права на прописку и жительство в Москве. Позже ему было разрешено прописаться в Москве в квартире своей жены, Марии Марковны Каганович. Эта квартира после их выезда из резиденции члена Политбюро была предоставлена именно ей как старому большевику и профсоюзному деятелю.

Пенсия – 115 руб. 20 коп. – Безуспешные попытки восстановиться в партии. – В мемуарах ничего «лишнего». – Чужое время. – Отповедь «демократам» и «реформаторам». – Фрунзенская набережная, 50. – Домино со стариками-соседями. – Последние слова: «Это катастрофа!»

Каганович испытал, сколь жалок может быть вчерашний вождь после потери власти. 15 февраля 1959 года дети Кагановича (дочь и приемный сын) были вынуждены обратиться к Хрущеву с мольбой о помощи:

«Вы нас знаете еще с детства… Отцу сейчас уже 65 лет. Это уже тот возраст, когда такие болезни, как склероз сосудов мозга и сердца, не проходят быстро. Единственно, чем можно поддержать организм – это соответствующие условия жизни. Вы знаете, что он работал все время и имеет право на пенсию, тем более что в настоящее время в связи с болезнью, которая длится уже около 4 месяцев и неизвестно, когда кончится, он не может работать. И как это ни странно, он не имеет официальных документов, подтверждающих, что он действительно работал. Путевки для лечения не выдают, от работы по болезни не освобождают… Надеемся на Вашу помощь в ближайшее время, так как каждый день промедления может оказаться губительным».

Заявление Л.М. Кагановича на имя Н.С. Хрущева с просьбой об освобождении от работы и переводе на пенсию 27 ноября 1958  [РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 413а. Л. 66. Подлинник. Автограф Л.М. Кагановича]

Хрущев не помог. Пытаясь разрушить сталинскую систему власти, он сам был плоть от плоти ее.

В конце концов пенсию Кагановичу назначили: 1152 руб. (115 руб. 20 коп. после денежной реформы 1961 года). До 1200 руб. не хватило документов. Всюду, куда он обращался (в ЦК партии – за справкой, что был секретарем ЦК, в Совмин – за подтверждением, что занимал должность первого заместителя председателя правительства, работал министром путей сообщения), получал отказ. Когда стал объяснять в собесе, что все его должности указаны в энциклопедии, ему ответили: «Энциклопедия для нас не документ».

Считая, что «партия и правительство» положили ему недостаточное вознаграждение за долголетний труд, Каганович жаловался Чуеву:

«Рой Медведев написал, что я скопил у себя много ценностей, вы же видите сами, как я живу. Получаю пенсию теперь [разговор происходит в конце 1980-х, у Кагановича уже персональная пенсия. – В. В.] большую – триста рублей. Из них я плачу сто двадцать рублей домработнице и на питание ей шестьдесят рублей. Мне остается сто двадцать рублей. Раньше наш паек стоил шестьдесят рублей, теперь сто и давать всего стали меньше. Как ветеран, Герой Социалистического Труда, я никаких льгот не имею, а ведь был ранен во время войны на Северном Кавказе. Но это на тот случай, если отменят персональную пенсию. У меня жена получала персональную пенсию, а я сто пятнадцать рублей двадцать копеек. Жена умерла. Мая давала мне двадцать рублей, брат присылал десять-пятнадцать рублей… Мы тогда гонораров не брали – не принято было».

В самом ли деле ему не хватало на жизнь? По предположению все того же Роя Медведева, бывший сталинский нарком накопил достаточно средств для вполне обеспеченной жизни. «Тем не менее Каганович позвонил однажды тогдашнему директору Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС П.Н. Поспелову и, пожаловавшись на маленькую пенсию, попросил бесплатно присылать ему издававшийся институтом журнал „Вопросы истории КПСС“. Партийные журналы стоят у нас недорого, и цена того журнала, о котором говорил Каганович, была всего сорок копеек. Ясно, что он просто хотел обратить на себя внимание».

Ему позволили вернуться в Москву только в 1965 году. Заодно дали и персональную пенсию. Его дочь Мая вспоминала: «Ему дали персональную пенсию и право пользоваться хорошей поликлиникой (я просила только о поликлинике). Он, конечно, поблагодарил, но мне сказал: „Лучше бы в партии восстановили“».

Свое исключение из партии Каганович переживал остро и мучительно.

Отобрать партбилеты у Кагановича, Молотова, Маленкова и «примкнувшего к ним» Шепилова потребовали в октябре 1961 года делегаты XXII съезда КПСС – разумеется, не без подсказки Хрущева, в своей съездовской речи вновь поднявшего вопрос об «антипартийной группе».

Исключение Кагановича из КПСС происходило в несколько этапов и по страданиям, которые испытывал исключаемый, напоминало отрезание хвоста кошке по частям.

Вначале, 1 декабря 1961 года, Кагановича исключила первичная организация Московского отделения НИИ сульфатно-спиртовой промышленности, где он, выйдя на пенсию, состоял на партучете. Повестка дня состояла из одного пункта: «Итоги XXII съезда КПСС и задачи нашей партийной организации». И вдруг, в самом начале заседания, объявляют, что будет обсуждаться «персональное дело коммуниста Кагановича Л.М.» Сославшись на болезнь, Каганович на собрание не явился. Согласно уставу, разбирать персональное дело коммуниста в его отсутствие было нельзя. Но секретарь парткома Белоконцева сообщила, что Каганович был поставлен в известность «о возможности рассмотрения на этом собрании его персонального дела». Сочли, что болезнь носит «дипломатический» характер и приступили к разбору. Выступил «старый коммунист», уроженец Иваново-Вознесенска Маштафаров. Он рассказал, что в 1937 году «жил и работал в Иваново» и был свидетелем творимых сталинским наркомом беззаконий. Где и кем он работал – а он был начальником секретариата Ивановского УНКВД – Мушафаров уточнять не стал. Решение об исключении Кагановича из партии был принято единогласно.

Следующей инстанцией стал Фрунзенский райком партии, где 10 января 1962 года утвердили решение «первички».

Последнюю точку в «персональном деле коммуниста Кагановича Л.М.» поставило бюро Московского горкома 23 марта 1962 года. Председательствовал первый секретарь МГК П.Н. Демичев. Докладчиком выступала Л.М. Перфилова, первый секретарь Фрунзенского райкома КПСС г. Москвы.

Кагановича обвиняли в массовом избиении кадров в Ивановской и Ярославской областях, на Кубани и на железнодорожном транспорте. Было сказано, что в распоряжении Комитета партийного контроля имеются 32 личных письма Кагановича в НКВД с требованием арестовать 83 руководителя транспорта и что его же подпись стоит на 189 «сталинских списках», по которым было осуждено 19 110 человек. Говорилось, что политику необоснованных репрессий Каганович продолжил и в послевоенные годы на посту руководителя Украины.

Завершая обвинительную речь, Перфилова горестно констатировала, что свои «преступления, зачастую граничащие с садизмом», Каганович оценивает только как ошибки.

Дали слово ему. Он занял глухую оборону: «Факты другие – по Иваново-Вознесенску. Я никогда не занимался Вознесенском, я был секретарем ЦК, секретарем Московского комитета… Я занимался тяжелым транспортом… Меня послали в Иваново. Я расскажу, что было в Иванове и Вычуге… странное дело, почему берут Иваново-Вознесенск, которым я не занимался никогда, а не говорят о Москве…»

Когда натиск усилился, Каганович сменил тон, начал каяться: «Совесть во мне говорит. Я пришел к вам с повинной». Но вскоре, воспряв духом, вновь и вновь стал твердить: «Когда здесь говорят, что я нечестный человек, совершил преступление… да как вам не стыдно!»

В конце заседания Демичев приказал Кагановичу сдать партбилет. Будучи знатоком бюрократических правил, тот ответил: «Когда мне дадут подписанный протокол, тогда я сдам, а сейчас нет. Что бы вы со мной ни сделали, я остаюсь ленинцем, большевиком».

Окончательно решение об исключении Кагановича было, вероятно, утверждено постановлением Партийной комиссией при ЦК КПСС в том же 1962 году. А ранее, 8 декабря 1961-го, Президиум ЦК КПСС принял секретное постановление: в течение 1962–1963 годов поменять у 69 тысяч коммунистов партийные билеты, выданные кагановичскими райкомами партии. Таковых до 1957 года на просторах тогдашнего СССР было 22.

Начиная с 1962 года Каганович регулярно и неотступно писал письма в Политбюро ЦК КПСС, лично Хрущеву, Брежневу, Андропову, Черненко… И просил в этих письмах лишь об одном – восстановить его в партии.

После возвращения из ссылки Каганович начал писать воспоминания. Ему представлялось важным и поучительным рассказать о своей партийной и государственной работе. Но была и другая цель – реабилитировать себя в глазах современников и потомков.

Воспоминания написаны в школьных тетрадях чернилами. Это 14 тысяч страниц (на обороте – дополнения и исправления), многие из которых с трудом поддавались расшифровке: в последние годы жизни Каганович очень плохо видел, рука его слабела, писать приходилось по специальному трафарету, а надиктовывать свои воспоминания он категорически отказывался.

В авторском предисловии говорится:

«Мои „Памятные записки“ охватывают все периоды моего участия в революционном рабочем движении, борьбе и работе Ленинской большевистской партии, начиная с периода нового подъема революционного рабочего движения 1911–1914 годов и кончая периодом построения социализма в нашей Советской стране, победы нашего социалистического отечества над немецким фашизмом и японским милитаризмом, восстановления и развития социалистического хозяйства на новой, более высокой технической основе и развертывания строительства материально-технической базы коммунизма».

Каганович работал над мемуарами беспрерывно, до 1985 года, когда по случаю перелома бедра был помещен в больницу на пять месяцев и вышел оттуда на костылях. «Работать мне было нелегко, потому что, в отличие от других мемуаристов, работавших в ограниченных областях, на мою долю выпала работа во многих территориальных областях и во многих отраслях. Поэтому мне пришлось напрягать свою память, подбирать соответствующие материалы по всем этим областям и отраслям. А архивы мои, если они сохранились, также разбросаны по многим местам, и у меня к ним доступа не было. В особенности в ЦК КПСС, ЦК Украины, Московском комитете партии».

Само существование воспоминаний Кагановича долгое время подвергалось сомнениям. Не верилось, что самый жестокий соратник Сталина, обладатель опасных государственных тайн, соучастник и свидетель множества преступлений отважится на мемуары. Когда же они вышли в свет (1997 год, издательство «Вагриус»), та часть общественной публики, что жаждала сенсаций, была сильно разочарована. В более чем 600-страничном повествовании об «эпохе борьбы и побед» автор не сказал ничего «лишнего». Потому что ставил перед собой другую задачу – «показать свой фактически пройденный путь революционного борца в составе великого пролетарского и партийного коллектива, хотя бы частично раскрыть внутренний процесс формирования и развития своего революционного, классового сознания и познания окружающего мира со всеми его классовыми, политическими и психологическими противоречиями». Эту задачу он добросовестно выполнил. Как сказано в издательском предисловии, «„Памятные записки“ Кагановича – это воспоминания человека, абсолютно убежденного в своей личностной, политической и исторической правоте и не менявшего своих взглядов в зависимости от конъюнктуры».

Редакторский коллектив «Вагриуса» провел кропотливейшую работу по обработке архива Кагановича и составлению книги. Из огромного массива материала отбирались те фрагменты, которые могли бы представлять наибольший интерес для читателя – рассказы о ключевых моментах государственной и партийной жизни, личные впечатления автора, его оценки коллег по Политбюро, точка зрения на развитие страны после смерти Сталина, уникальные документы и письма. Чтобы избежать любой трактовки авторского текста, в книгу сознательно не включались примечания и комментарии. Был сохранен в неприкосновенности язык и стиль автора. Редакторской правке подвергались лишь отдельные фразы, орфография и пунктуация.

Мая Лазаревна, дочь Кагановича, признавалась, что, когда ей предложили издать мемуары отца, она не сразу решилась на это. «Предложения о публикации делались и в конце его жизни, но, когда возник вопрос об издании „Записок“, появились связанные с этим сомнения и волнения. Он жаловался с грустью, что 30 лет стремится сохранить свой оптимизм и достоинство, свои убеждения и принципы, но проблемы издания воспоминаний выбивают его из колеи, подрывают здоровье, заставляют волноваться и переживать. Он не хотел, чтобы при издании „Записок“ они подверглись редакторским сокращениям и изменениям, с которыми он мог не согласиться. Затем, однако, он изменил свою точку зрения и выразил согласие на издание „Записок“ в сокращенном варианте».

«Памятные записки» вышли весьма скромным применительно к имени автора тиражом – 10 000 экз. Шуму они не наделали и никогда не переиздавались.

Пребывая на пенсии, Каганович, однако, продолжал держать руку на пульсе страны и партии. Выписывал с десяток газет и журналов (их ему, почти потерявшему зрение, читала дочь Мая). Вникал во все вопросы государственной политики и внутренней жизни КПСС. «Больше того, – признавался он, – я не мог отойти от привычки готовить поправки к проектам решений Политбюро и постановлений Совета Министров. И я, уже по принятым решениям, опубликованным в газетах, отмечал свои возможные поправки, которые я бы внес, если бы участвовал в заседаниях».

Последние годы существования СССР стали для Кагановича временем невыносимо чужим. Временем краха всего, чему всю жизнь служил и во что верил. Последние страницы «Памятных записок» продиктованы отчаянной обидой на «реформаторов» и «демократов», которые пытаются «оклеветать» советский строй. Надо ли писать ответ «клеветникам»? – спрашивал он себя. И отвечал: «Писать надо, потому что сегодня речь идет не просто и не только о просвещении людей, а об идеологической борьбе со всеми теми, кто стремится опорочить, очернить, огрязнить всю ту героическую, идеологическую, культурно-теоретическую, революционно-воспитательную работу, которую провела за столетнее существование наша великая героическая марксистско-ленинская партия Советского Союза. Принятые самой нашей партией, по ее инициативе решения о расширении демократии, демократических основ нашей государственной и общественной жизни, развитие гласности и допущение многопартийности (к сожалению, даже без ограничения для таких партий, как монархическая, фашистская и им подобные) используются враждебными рабочему классу, колхозному крестьянству и социализму элементами и группами для подрыва силы, мощи и независимости нашего Советского государства и даже для реставрации старых, дореволюционных порядков, в которых господствовала эксплуатация человека человеком».

В том, как меняется жизнь с приходом Горбачева, Каганович не видел ничего отрадного. «Положение из года в год все ухудшается и ухудшается». В чем же корень провалов и неудач? Все в том же – в происках врагов. «Эта группа нам знакома. Но сегодня она выдает себя за новаторов. На деле это ликвидаторы СССР, социализма, реставраторы капитализма и старых дореволюционных порядков и [эксплуатации], закабаления рабочих, крестьян, трудящихся. Нельзя недооценивать опасность этой группы – этих ядовитых грибов-мухоморов, расплодившихся после ливня плюрализма. Коммунистическая партия и правительство провозгласили расширение демократии, гласности, плюрализма и даже многопартийность в целях поднятия активности честных советских людей, для подъема хозяйства, культуры страны, улучшения положения народа. А эта группа людей воспользовалась этим для борьбы с Советским Социалистическим государством, чтобы установить новый строй, вплоть до монархии. А ведь кричали, что нет у нас врагов социализма, что это выдумки Сталинского руководства. А теперь видно, сколько их маскировалось – „жив курилка“ – даже в докторских и профессорских мантиях».

В оценке начатых Горбачевым преобразований, как, впрочем, и во всем остальном, Каганович оставался человеком своего времени. Но именно как человек своего времени он не подвергал критике саму идею масштабного обновления страны, потому что эту идею провозгласила партия. «Ясно должно быть всем, что Перестройка – не выдумка. Партия всегда на определенных этапах перестраивалась. Жизнь не стоит на одном месте, она идет вперед, и того, кто отстает от требований ее, жизнь сминает».

Партия, даже в ее горбачевском обличье, для него оставалась непогрешимой.

Получив статус пенсионера, Каганович приобрел право, которого на государственной службе никогда не имел: публично высказываться о чем бы то ни было. Этим правом он воспользовался не более двух-трех раз и потом неизменно открещивался от якобы приписанных ему журналистами слов. Свое отношение к интервьюерам Каганович выразил в беседе с журналистом А. Карауловым, опубликованной в «Независимой газете» 11 июля 1991 года:

«Я имел в виду поговорить запросто, по-партийному с кем-то из работников ЦК КПСС. Вначале. А не с журналистами. Пусть бы ко мне приехали партийные товарищи. А тут придут люди, заготовленные на то, чтобы иметь со мной беседу или интервью. Не надо мне. Я не хочу начинать с интервью. Вон в „Родине“ напечатали статейку об Асбесте, некий Парфенов, – это же чепухистская штука, собрали всякую чушь, лишь бы о Кагановиче написать что-нибудь пакостное. <…> Но журналисты – это уже „стрелки“, это охотники. Они идут за добычей. А я не хотел бы быть добычей. Просто боюсь сорваться, откровенно вам говорю. Я не люблю допрашивателей. <…> Я уважаю журналистов, но в каждой профессии – свои болезни. У них – свои. Им дай фразу, то-се, факты, понимаете ли… а я не хочу. Я смогу ответить, только если со мной будут говорить по-партийному, по-товарищески».

Единственным интервьюером, которому Каганович настежь открыл двери своего дома и широко распахнул душу, был писатель Феликс Чуев. В его лице несгибаемый сталинист нашел благодарного, во всем поддакивающего собеседника и стопроцентного идейного собрата.

Фрунзенская набережная, 50, подъезд 9, этаж 6, квартира 384 – здесь жил Каганович, вернувшись в Москву из ссылки. Здесь прошли его последние годы.

Вечерами он часто выходил во двор, до глубокой ночи играл в домино со стариками-соседями.

«Я вернулся на круги своя, – спокойно и меланхолично ведет Каганович рассказ о своем пенсионном досуге. – Как и в былые времена, я нашел аудиторию в лице благородных жителей нашего большого дома. Вокруг меня собирались жители из рабочих, служащих и даже интеллигенции. Задавали многочисленные вопросы на разные темы. Я охотно и ясно им отвечал, затем просто шла беседа. Я был и остаюсь благодарен жителям нашего и окружающих домов за теплое и товарищеское отношение ко мне и к тем, кто меня окружает и ободряет. Жизнь хороша только в общении с людьми. Я вновь почувствовал себя старым пропагандистом-агитатором за партию, за марксизм-ленинизм, за социализм-коммунизм. Они после занятий приходили ко мне в сквер, во двор или даже иногда при непогоде в квартиру. Они меня заваливали вопросами. Тут было больше всего вопросов об истории дореволюционной работы. Я охотно и темпераментно рассказывал им…»

Он записался в Историческую библиотеку. При заполнении анкеты его спросили об образовании. Сказал: «Пишите – высшее».

Посещал театры и музеи. Любил гулять по набережной, в парках. Катался на речном трамвае. Иногда его узнавали, и не всегда узнавание было приятным. Рой Медведев рассказывает, как однажды Кагановича увидела на улице группа немолодых людей – детей партийных работников, погибших на Украине в годы сталинских репрессий. Некоторые из них и сами провели немало лет в лагерях. Среди них был, например, сын В.Я. Чубаря. «Они окружили Кагановича и стали ругать его, называя палачом и негодяем. Лазарь сильно испугался. Он начал громко кричать: „Караул! Убивают! Милиция!“ И милиция появилась. Всех участников этого инцидента задержали и препроводили в ближайшее отделение милиции. Дело кончилось лишь установлением личности задержанных, которых после этого сразу же отпустили».

А бывало – наоборот: не только не узнавали, но даже и не знали, кто это такой. Так, вызванная на дом врач местной поликлиники, молодая женщина, несколько раз назвала его «гражданином Казановичем». «Не Казанович, а Каганович!» – взорвался он. И добавил: «Когда-то мою фамилию хорошо знал весь Советский Союз».

Со своими «товарищами по несчастью», членами «антипартийной группы», Каганович отношений практически не поддерживал. Изредка общался с Молотовым, в основном по телефону. Иногда мог послать ему письмецо. Например, такое:

«Здравствуй, дорогой Вячеслав!

Горячо и сердечно поздравляю тебя с 68-й годовщиной Октябрьской революции!

Пишу из Кунцевской больницы, где я лежу уже четыре месяца по случаю перелома бедра правой ноги.

Врачи считают возможным перевод меня в ближайшее время на долечение в домашних условиях – в дачных условиях.

Я обратился в Совет министров с просьбой о предоставлении мне утепленной дачи, но… пока воз и ныне там.

Мои физические страдания усугубляются переживаниями партийного характера. 5-го августа я послал письмо в ЦК и лично т. Горбачеву, но ответа не получил, я даже усомнился, получили ли они его.

Я посылаю тебе копию этого письма. Не теряю надежды на выздоровление и возвращение в партию.

Желаю тебе здоровья и благополучия.

Твой старый товарищ и друг.

Лазарь. 7. XI. 1985 г.».

А с Маленковым Каганович вообще ни разу не встречался после 1957 года. Про него сказал, отвечая на вопрос Чуева:

«– Живет здесь, рядом со мной, в соседнем доме, ни разу не видел.

– И не звонит вам? Этого я не могу понять. Были в одной когорте.

– Разные люди.

– Вместе шли. Вас называли тогда „антипартийная группа Маленкова, Кагановича, Молотова“.

– Поэтому он, видимо, и не хочет. Боится, видимо, поэтому.

– Раньше не боялся, а теперь боится? Молотов говорил, что тоже его давно не видел.

– Он его один раз только видел».

Каганович всегда отличался крепким здоровьем. Он пережил свою жену, приемного сына и всех братьев.

Эдвард Радзинский, бесстрастный регистратор смертного часа важных исторических персон («Последняя ночь последнего царя», «Последний день Сталина»), не обошел своим вниманием и последнюю минуту жизни Лазаря Кагановича. Будто бы тот, отчаянно переживая за судьбу страны, смотрел по телевизору новости, и в какой-то момент его домработница вздрогнула от возгласа: «Это катастрофа!» Когда женщина обернулась, Каганович уже не дышал.

Он умер от сердечного приступа в возрасте 97 лет. Это произошло 25 июля 1991 года. До ГКЧП оставалось менее месяца, до распада Советского Союза менее полугода.

5 сентября 1935 года

Дорогой товарищ Сталин!

Сообщаю кратко об НКПСовских делах. Главная работа идет сейчас вокруг проведения в жизнь приказа «О паровозном хозяйстве и о графиках движения». На днях я заслушал по селектору доклады начальников дорог и даже некоторых начальников депо. Видно, что стоячее болото разворошилось: командиры вынуждены подтягиваться, потому что на них жмут машинисты и кондуктора.

На Донецкой дороге уже вместо 184 км пробега паровоза в сутки часть паровозов бегает уже 212–220 км. Машинисты на паровозе от Лимана до Ясиноватой 102 км пробегают за свои 8 часов туда и обратно. Эти машинисты и кондуктора выступили и заявили, что впервые они заказывают дома обед к определенному часу и обедают вместе с семьей. Один машинист заявил: «Впервые я себя почувствовал организованным человеком», и когда он пришел домой через 8 часов, то жена начала его допрашивать, не отменили ли поезд, и никак не верила, что он успел уже съездить. Левченко уже охладил и поставил в резерв 100 паровозов. Однако трудности большие, и прежде всего в деле составления графиков так, чтобы паровозы не простаивали. На днях я имел совещание с низовыми графистами, и выяснилось, что они предоставлены сами себе. Никто ими не руководит, а то, что они составляют, утверждают механически, даже не читая. Сейчас мы меняем круто это положение – график каждой дороги будет рассматриваться нами в НКПСе, и до 15 сентября утвердим новые графики.

К зиме готовятся пока неважно. Особенно плохо, конечно, на востоке. Мы сейчас послали ряд начальников управлений НКПСа и их замов на места, в частности на восток. На днях, 1 сентября, получился срыв погрузки: 31-го дали 77 900, а 1-го – 68 тысяч, то есть почти на 10 тысяч вагонов падение. Я издал в связи с этим приказ и «поставил на вид» ряду начальников дорог за самотек и увлечение, допущенное 31-го: израсходовав порожняк, они не подумали о завтрашнем дне. Качка, видимо, еще не окончилась, и приходится быть начеку.

На этот раз на этом кончу. Сердечный вам привет. Как вы отдыхаете? Желаю вам всего хорошего.

Ваш Л. Каганович

6 июля 1941 г.

КАГАНОВИЧ – НЕКРАСОВУ (Белорусская и Юго-Западная железные дороги)

У аппарата Товарищ Каганович, здравствуйте. Докладывайте не только как начальник дороги, а и Уполномоченный НКПС по Юго-Западному фронту. Как у вас положение дел в направлении до Нежина? Какие были разрушения? Сколько поездов 7-ми тысячных в движении, вышли из узла и сколько находится в узлах под погрузкой или погруженные, но не отправленные?..

Примите к руководству следующие указания. В связи с бомбежкой необходимо особенно форсировать погрузку. Разошлите своих людей на станции, грузите уплотненнее, сговоритесь с командованием и усаживайте людей на платформах вместе с оборудованием – тем самым вы ускорите погрузку и уменьшите количество вагонов.

Посоветуйтесь со специалистами немедленно – какие вам нужны облегчения по формированию, например, можно с меньшей строгостью производить расстановку по роду подвижного состава, в то же время не заходить слишком далеко, чтобы не нарушать безопасность движения. На каждый сформированный поезд посадить ответственного работника, в задачу которого поставить быстрейшую выброску из узла и сопровождение его по участку. Держите в особой исправности ход на Нежин, бросьте лучшие восстановительные силы на этот ход, чтобы не было длительного срыва движения.

Обратите внимание на Мироновку и Фастов. Не отрывайтесь от руководства, не ходите на заседания и даже без исключительной нужды не выезжайте на станции. Сосредоточьтесь на выяснении положения и командовании. Очень прошу вас сделать все для того, чтобы отправить имеющиеся у Вас поезда и закончить погрузку.

Последнее. Вы обещали грузить Станкостроительный завод и не подали туда вагонов… Хорошо. Позвоните сейчас начальникам станций, где происходит погрузка, и передайте им мое требование – грузить быстрее и не сдавать темпы даже при бомбежке.

До свидания. Будьте здоровы.

ГА РФ:

Ф. 5446. Оп. 59. Д. 1. Л. 41–42; Д. 40. Л. 86087.

Авторханов А.Г. Технология власти. М.: Директ-Медиа, 2017.

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. Нью-Йорк, 1967.

Аксененко Н.Е. История железнодорожного транспорта России и Советского Союза. Т. 2: 1917–1945 гг. СПб., 1997.

Аксенов Ю.С. Апогей сталинизма: Послевоенная пирамида власти // Вопросы истории КПСС. 1990. № 1.

Андриянов В.И. Косыгин. М.: Молодая гвардия, 2013.

Арбатов Г.А. Человек Системы: Наблюдения и размышления очевидца ее распада. М.: Вагриус, 2002.

Архивы Кремля. Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: В 3 т. М.: РОССПЭН, 2004.

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. М.: Вече, 2020.

Бажанов Б. Кремль, 20-е годы. Воспоминания бывшего секретаря Сталина // Огонек. 1989. № 38.

Байбаков Н.К. От Сталина до Ельцина. М.: Международный фонд инноваций имени Н.К. Байбакова, 1998.

Берия С. Мой отец Лаврентий Берия. М., 1997.

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1922 / сост. А.В. Квашонкин и др. М.: РОССПЭН, 1996.

Борисёнок Е. Сталинский проконсул Лазарь Каганович на Украине: Апогей советской украинизации (1925–1928). М.: Родина, 2021.

Борисёнок Е. Укрепление сталинской диктатуры и поворот в национальной политике на Украине (1930-е годы) // Отечественная история. 2003. № 1.

Волкогонов Д. Семь вождей. М.: Новости, 1995. Т. 2.

Волкогонов Д. Сталин: В 2 кн. М., 1991.

Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия: Политический портрет И.В. Сталина. М., 1989. Кн. 1–2.

Воробьев А. Лазарь Каганович в Учредительном собрании // Родина. 2010. № 1.

Гендлин Л. Исповедь любовницы Сталина. Минск, 1996.

Гордеева Л. Руководители Нижегородской губернии 1917–1922 гг.: опыт личных характеристик // Российская провинция в годы революций и Гражданской войны 1917–1922 гг.: материалы Всерос. науч. – практ. конф. 27–28 ноября 1997 г. / под общ. ред. проф. Г.В. Набатова. Н. Новгород, 1998.

ГУЛАГ. 1917–1960 / сост. А.И. Кокурин, Н.В. Петров. М.: Международный фонд «Демократия», 2000.

Девятов С., Шефов А., Юрьева Ю. Ближняя дача Сталина. М.: Kremkin Multimedia, 2011.

Девятов С.В. и др. Московский Кремль в годы Великой Отечественной войны. М., 2010.

Зеленов М. Рождение партийной номенклатуры // Вопросы истории. 2005. № 2.

Зубкова Е.Ю. Кадровая политика и чистки в КПСС (1949–1953) // Свободная мысль. 1999. № 6.

Каганович Л. Памятные записки. М.: Вагриус, 1997.

Каганович А. «Родственники» Лазаря Моисеевича или история одной еврейской фамилии // Мишпоха. 2000. № 8.

Кокурин А.И., Моруков Ю.Н. Сталинские стройки ГУЛАГа. 1930–1953: Документы. М.: Международный фонд «Демократия», 2005.

Колесник А.Н. Хроника жизни семьи Сталина. Харьков, 1990.

Краскова В. Кремлевские любовницы. Минск, 1999.

Кудий Г.Н. Хрущев на царстве. М.: Вече, 2016.

Кузнечевский В.Д. Ленинградское дело: Вся правда о самом тайном процессе Сталина. М.: Яуза, 2016.

Куманев Г.А. Говорят сталинские наркомы. Смоленск: Русич, 2005.

Курляндский И.А. Сталин, власть, религия. М., 2011.

Лубянка. ВЧК – ОГПУ – НКВД – НКГБ – МГБ – МВД – КГБ: Справочник (документы). М.: Международный фонд «Демократия», 1997.

Маленков А. Георгий Маленков. Оренбург: Оренбургское книжное издательство, 2019.

Медведев Р. Ближний круг Сталина: Соратники вождя. М.: Эксмо, Яуза, 2005.

Медведев Р. Окружение Сталина. М.: Молодая гвардия, 2010.

Микоян А.И. Так было. М.: Вагриус, 1999.

Млечин Л. Вожди СССР. М.: Молодая гвардия, 2020.

Млечин Л. Генрих Ягода: Генеральный комиссар государственной безопасности. М.: РОССПЭН, 2020.

Молотов, Маленков, Каганович. 1957: Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы / под общ. ред. акад. А.Н. Яковлева; сост. Н. Ковалева, А. Коротков, С. Мельчин, Ю. Сигачев, А. Степанова. М.: Международный фонд «Демократия», 1998.

Монтефиоре С. Сталин. Двор красного монарха. М., 2005.

Монтефиоре С. Молодой Сталин. М., 2014.

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И.В. Сталиным (1924–1953 гг.) / под ред. А. А. Чернобаева. М., 2008.

Новиков В. Битва за Москву: они ведали, что творили // Парламентская газета. 2005. 22 декабря.

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? М., 2002.

Парфенов С. «Последняя песня» Лазаря // Урал. 2003. № 2.

Петров Н., Янсен М. «Сталинский питомец» – Николай Ежов. М.: РОССПЭН, 2020.

Пихоя Р.Г. Москва. Кремль. Власть: 1945–1964 М.: Русь-Олимп (и др.), 2007.

Радзинский Э. Сталин. М., 1997.

Радзинский Э. Сталин. Жизнь и смерть. М.: Астрель, 2011.

РКП(б). Внутрипартийная борьба в двадцатые годы: Документы и материалы. 1923 / сост. В.П. Вилкова. М.: РОССПЭН, 2004.

Соболев Г.Л. Пролетарский авангард в 1917 году: Революционная борьба и революционное сознание рабочих Петрограда. СПб., 1993.

Соломон П. Советская юстиция при Сталине. М., 1998.

Сталин и Каганович: Переписка. 1931–1936 гг. / сост. О.В. Хлевнюк, Р.У. Дэвис, Л.П. Кошелева, Э.А. Рис, Л.А. Роговая. М.: РОССПЭН, 2001.

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). 1923–1938: В 3 т. М.: РОССПЭН, 2007.

Технический железнодорожный словарь. М.: Государственное транспортное железнодорожное издательство, 1941.

Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939: Документы и материалы: В 5 т. М.: РОССПЭН, 1999.

Чуев Ф. Каганович. Шепилов. М.: ОЛМА-пресс, 2001.

Чуев Ф. Так говорил Каганович: Исповедь сталинского апостола, М.: Родина, 2019.

Чуев Ф. 140 сорок бесед с Молотовым: Второй после Сталина. М.: Родина, 2019.

Хлевнюк О.В. Сталин и Орджоникидзе. Конфликты в Политбюро в 30-е годы. М.: Изд. центр «Россия молодая», 1993.

Хлевнюк О.В. Сталин. Жизнь одного вождя. М.: Corpus, 2015.

Хлевнюк О.В. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М.: РОССПЭН, 2010.

Хлевнюк O.В., Горлицкий Й. Холодный мир. Сталин и завершение сталинской диктатуры. М., 2011.

Хрущев Н.С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. М.: Вече, 2016.

Хрущев С.Н. Никита Хрущев: Пенсионер союзного значения. М.: Вече, 2018.

Таубман У. Хрущев. М.: Молодая гвардия, 2008.

Шаттенберг С. Леонид Брежнев: Величие и трагедия человека и страны, М.: РОССПЭН, 2018.

Rees E.A. Iron Lazar. A Political Biography of Lazar Kaganovich. L.; N. Y., 2012.