— А что, дороги-то нельзя было отремонтировать? Это не военная колдобина, это, мля, распил бюджетных денег! — раздраженно сказал я, когда мой УАЗик в очередной раз тряхнуло.

— Алексей Михайлович, я же говорил, что лучше было бы на моей Тойоте поехать, — надменно сказал мой сопровождающий, временный глава чего-то там, Константин Ухватов.

Этого ухаря приставили ко мне, когда я неожиданно решил объехать тот район, от которого и буду баллотироваться в республиканское самоуправление. Скажем так, самый «таинственный» район из тех, где проживает мой электорат. Такой эпитет район получил от меня не потому, что здесь происходят какие-то магические, мистические дела. А из-за того, что в этом регионе, уже давно освобожденном и глубоко тыловом, таинственно пропадают деньги.

Только вот тайна эта — так себе, и основана лишь на том, что все молчат: одни боятся хоть что-то сказать, другие сами на потоках сидят, третьи «хатаскрайники», которые закрывают глаза и трясутся, чтобы не потерять свое место. Все, как везде, но всё-таки здесь, в местах, где еще недавно громыхали прилеты, должно быть иначе. Для чего тогда все это, если не менять страну и не меняться самим?

Бюджет, если судить по бумагам, должен был устроить в этом регионе прямо-таки потоп из денег. Якобы потрачены уже миллионы рублей. Считается, если только листать бухгалтерию и никуда не смотреть, что деньги пошли на дороги, на расчистку и восстановление городов и деревень. И что-то и вправду сделано, по крайней мере, в отчетах красочно и эффектно представлено сугубо целевое освоение средств, какие-то фото приложены, по принципу «до и после». Первые километров десять я тоже думал, что настала справедливость в Богоспасаемом Отечестве. Такие дороги у областного центра положили, что и в Москве-то далеко не везде так. Ну красота!

А потом… Я смотрел на детализацию проектно-сметной документации — и где-то на десятой странице у меня прорвался смех. Как же нагло воруют! Достать такой документ вообще получилось только потому, что такой вот, как и я, с незамутненным сознанием и не повязанный в коррупции, пришел в республиканскую администрацию. Он там теперь воюет, в кабинетах, и не понять, где легче: в бою есть враг, он осязаемый, его видно, а здесь, вроде бы, и свой… Как у Владимира Семеновича: «И не друг, и не враг, а так…» Или все же выходит, что именно враги, а не так?

Но не все плохо, вот и программа «Время героев» заработала. И это можно было бы назвать той самой магией, ведь, окунувшись в болото государственного управления, я понял, что в России могут буксовать любые программы, что направлены на уменьшение мест для водопоя у реки с национальными доходами. А мест там теперь поубавится, если хотя бы двадцать процентов честных людей придет. Тех, кому за державу обидно — и поэтому мзду не берут.

И вот когда понимаешь, что есть еще кто-то, кто ранее сражался на поле боя, а теперь готов биться за будущее страны, становишься еще более требовательным к самому себе и к своим поступкам. Начинаешь верить, что не один, что можно очищать от скверны страну. Так что, как только я был включен в списки ведущей партии России, посчитал своим долгом знать, от какого региона страны я буду избираться в республиканский парламент.

Воевал я несколько западнее, хотя и в эти края заезжал. Так что в другом регионе на пузе прополз, может, и больше ста километров, там знаю каждое дерево, сарай или гараж, что были укрытиями, а теперь здесь хочу так же изучить новый театр действий.

— Костя? А вот здесь написан функционирующий магазин. В него поставки какие-то были продуктов социальной корзины? Где магазин? — спросил я у сопровождающего.

— Вражеский дрон недавно разнес. Мы строим, а они разрушают, — отвечал явно раздраженный Ухватов.

— И бьют только по отстроенным зданиям? Ну да, там же склады боеприпасов и пункты управления. Верю! Но тогда почему в ворохе документации нет оценки повреждений и сметы от головного застройщика по восстановлению? Это же объект первостепенной важности, — продолжал я наседать на бывалого чинушу.

— Магазин есть рядом, здесь, в квартале. Людей-то всего вернулось в дома — примерно две тысячи, это раньше проживало более пятнадцати, — отвечал Ухватов.

В принципе, можно было уже особо ничего и не спрашивать. От того, чтобы не оказаться на больничной койке со сломанной челюстью или еще какой-нибудь частью тела, этого хлыща отделял разве что курс психологии, который мне пришлось выучить во время учебы в проекте «Время героев».

Там уж больно сильно напирали на важность психологии и этику деловых отношений, хотели, видимо, научить воинов сдерживаться, не силой дела решать. Ну, ладно. Но то, что я подам запрос в Следственный Комитет на проведение аудита — к гадалке не ходи. Это теперь часть моей работы, и, если есть возможность не кулаками или автоматом решать вопрос, а в правовом поле, то это нужно делать. Государство — это система, но не хаос! Это нам так же успели внушить.

— Гуманитарка хоть по списку или тоже спиз… — все-таки не всегда помогает выученный курс психологии и этики деловых отношений, ну прет назвать вещи своими именами, особенно, когда эти имена сплошь матерные.

— Не извольте беспокоиться, пакеты с гуманитарной помощью строго по списку, — ерничал сопровождающий.

У меня не было времени на то, чтобы перепроверять каждый пакет с продуктовым набором, средствами гигиены и лекарствами. Это ведь были даже не пакеты, а ящики. Деньги на эту помощь были выделены моей партией, которая проплатила и некоторым организациям за то, что гуманитарка дойдет до адресата. И как мне ехать в «буханке», не забив ее полезным грузом? Я бы и Ухватова выкинул, как бесполезного, но… этика деловых отношений.

— Едем в магазин, — решительно сказал я.

— Алексей Михайлович… — мой сопровождающий замялся. — Здесь до сих пор могут летать дроны. Мы же с вами даже без бронежилетов.

Я посмотрел на Ухватова, чуть прищурившись. Если бы кто-то из моих близких увидел этот прищур, то мог бы уже кинуться уговаривать меня успокоиться и не пороть горячки. Такая вот у меня привычка — чуть прикрыть левый глаз, будто целюсь. В это время я был готов бить или даже убивать.

— Ты, Федя, лучше рот уже свой прикрой, — нарочито спокойно, даже медленно сказал я. — Целее окажешься.

— Я не Федя, — инстинктивно вжимаясь в кресло, сказал Ухватов.

— Скажу, так будешь Федей, — настаивал я, сжимая пальцы в кулаки.

— Э-э, все, хватит, я понял. Ты же не думаешь, что на тебя управы не найдется? — говорил Ухватов, выставляя руки вперед. — Поехали обратно. С тобой поговорят люди, и ты все поймешь.

— Я уже все понял, — считая в уме, как советовал психолог, сказал я.

Не нужно было даже учиться у опытных менеджеров, участвовать в семинарах и конференциях, чтобы понять, что здесь творится. Пилят бюджет, списывая потери под боевые действия. А еще, я в этом полностью уверен, гуманитарка, которая идет и по бюджету, и со стороны многих организаций, рассчитана на более чем две тысячи человек, а волонтерская так и вовсе может дербаниться сразу по выезду в регион. А я не заметил ни одного новоиспеченного гражданина РФ. Тут и двух-то тысяч человек не проживает.

На одного человека по бумагам приходится в день порядка полутора тысяч рублей. Не так уж сложно подсчитать, что если гуманитарку не раздать, или отвезти не государственную, а волонтерскую, в день только на этом выходит чистоганом сумма около трех миллионов. Пусть из этих денег миллион уходит на действительную помощь, что вряд ли, но даже так за месяц некоторые личности могут наварить миллионов шестьдесят рублей. Учитывая воровство из целевых средств, направленных на восстановление города и деревень, дорог, для социальных выплат людям, которых здесь и нет… Воруются очень, очень большие деньги. Кто там со мной поговорит? Нужно приезжать сюда сразу с бойцами и просто брать всех и крутить.

— Покажи мне хоть одного человека, — потребовал я. — Где кто-нибудь из тех двух тысяч?

— Значит, ты из тех, кто наивно думает, что мир изменчив к лучшему, что красота его спасет, или сила в правде? — задумчиво и даже несколько сочувственно сказал Ухватов. — Поехали, покажу таких же упертых. Вернее, одну упертую — бабку с детьми.

В глазах моего сопровождающего впервые я увидел человеческую эмоцию, из тех, что из скотины превращает существо в человека. Наверняка и он когда-то хотел быть честным, желал изменить мир, сделать что-то нужное и полезное. Но вот появились такие «ухватовы», которые дали денег, подсадили на власть, как на наркотик. Где-то припугнули, где-то подставили, извечный «кнут и пряник» сработал, и сам Ухватов сдался, стал частью гнойника. Ведь порой достаточно одного проступка, ошибки, чтобы полностью подмять свою совесть и честь под систему.

Только я смотрел смерти в глаза и уже видел, как старуха замахивается косой. Меня уже пугали, меня уже ломали, и я выстоял. Сложно представить, что такое они могут выкатить, чтобы я все-таки из Энакина Скайуокера превратился в Дарта Вейдера.

Болевые точки у меня, конечно, тоже есть, правда, далеко отсюда, на Алтае. Там мама, сестра, ее непутевый муж и подрастающий сорванец-племянник. Но туда даже длинные руки здешних воров вряд ли дотянутся. А дотянутся — так их обрубят и не подумают даже извиниться. Соседи у меня суровые, да и сестра стреляет неплохо, и не только из охотничьего оружия. Было дело, даже рвалась со мной на контракт, несмотря на то, что сыну три года. Так что любого чужака там встретят, а после жаркой встречи — высушат.

Мы продвинулись еще на километров десять, заехав в какой-то дачный поселок, прежде чем Ухватов попросил меня сбавить скорость. Сопровождающий начал отсчитывать дома и морщить лоб, видимо, чтобы вспомнить нужный номер. Такие телодвижения говорили о том, что он здесь нечастый гость.

— А вот, за этим зеленым сараем у них дом! — обрадованно, словно нашел клад, выкрикнул Ухватов.

Проезжая мимо тех строений, которые вдруг появились следом за коттеджами и новомодными дачными домиками из фанеры, я был удивлен архитектуре. Здесь располагались дома в два, а то и три этажа, деревянные, такие, что показывают в фильмах про девятнадцатый век или как минимум начало двадцатого. Конечно же, многое было разрушено или покосилось. Однако складывалось впечатление, что серьезных боев именно в этом дачном поселке, наверняка бывшем ранее частью местечка или большой деревни, не случилось. Иначе приставка «полу» в слове «разрушено» была бы неуместна. Такие застройки, если в них засел противник, разносятся в щепки. Между тем, война тут, кажется, своя была.

— Только тут уж ты сам. Там бабка неадекватная, — сказал Ухватов. — Тем более, что мне нужно сделать кое-какие звонки.

Я достал свой сотовый телефон, посмотрел на отсутствующие показатели сети, удивленно поднял глаза на Ухватова.

— У меня спутниковый. Спецсвязь, — злорадно ухмыльнувшись, мой сопровождающий достал аппарат и стал вертеть его в руках. — А что, такую игрушку не выдали? Не положено?

Я не стал обращать внимания на ужимки Ухватова. Хотя вопросы к некоторым людям, которые утверждали, что здесь и связь мобильная уже налажена, и рация сработает, были. Не добивает, словно глушилки работают. Но РЭБ далеко отсюда, фронт — почти за триста километров, складов и каких-либо важных объектов тут нет.

Взяв ящик с гуманитарной помощью, я направился к двухэтажному дому.

— А ну, стой! — не дойдя до двери метров пять, я услышал требовательный голос.

Женский, но явно принадлежавший старушке. Прямо представился образ такой бывшей сотрудницы НКВД, которой сам Судоплатов руку жал, или не руку, а что иное. Хотя зря я так о таких людях со своим казарменным юмором. Это кремень, а не люди. Может быть, только этого я всегда и боялся — быть недостойным таких вот стальных людей, их подвигам той войны, на которые мы равняемся и сейчас. И не без основания.

— Я пришел с помощью. Впусти, мать! — сказал я, ставя ящики на землю и поднимая руки.

Прямо-таки знал, что на меня направлен ствол. Чуйка, развитая на войне, никуда не делась.

— Слышь, сыночек! — отозвалась бабуля. — Всех тех, кого рожала, знаю поименно и в лицо, как это ни странно. А вот тебя не рожала. Или пьяная была, что не помню. Дак не пью ведь, как в пятнадцать годков бросила пить, так и не пью. Какая я тебе мать?

А бабка-то с юморком!

— Так в дом-то пустишь? — спросил я, улыбнувшись.

— Тебя впущу. А того хлыща, что сейчас по телефону названивает, пристрелю, если к двери подойдет. Я, знаешь ли, милок, за свою долгую жизнь научилась дерьмо не только по запаху отличать, но даже по походке. Выложи все из коробки, я видеть должна, с чем в дом ко мне заходят! — говорила женщина, и ей даже хотелось подчиняться.

Причем дело не только в некоторой комичности ситуации и в том, что я под дулом огнестрела. Есть такие командиры, которые своей энергетикой сразу же дают понять, что люди они стоящие и за ними можно идти. Похожее чувство возникло у меня по отношению к хозяйке дома. Даже и не рассмотрев эту престарелую валькирию, я проникся к ней уважением. Ухватов, вон, откровенно боится старушки. Он сволочной, а такие должны бояться.

— Бабуля… — попытался я сказать, но был вновь перебит женщиной, которой явно не хватает общения.

— Не знаю, был ли у моих сынов такой отпрыск. Какая я тебе бабуля? — вновь одернула меня женщина.

В этот раз я уже рассмеялся.

— Так скажите, как к вам обращаться? — попросил я.

— Зови Марией Всеволодовной, — ответила «бабуля».

— Язык сломать можно… Всеволодовна, — сказал я, начиная выкладывать содержимое ящика.

— А это тебе еще тест на трезвость. Я женщина строгих правил, пьяному дверь не открою, будь ты хоть гусар Сумского полка, — продолжала балагурить старушка.

Когда все пакетики, пачки с крупами, хлеб, масло, шоколад и колбасы были выложены, дверь отворилась. Я понимал, что дверь открывает не сама бабка Мария, которая занимала позицию у окна второго этажа, но, когда увидел того мальчугана, что с грозным видом смотрел на меня, несколько опешил. Не может у ребенка лет семи быть такой серьезный изучающий глубокий взгляд.

— Проходите, — серьезным тоном сказал мальчуган, уступая мне дорогу.

Девчонка лет тринадцати в это самое время держала меня на прицеле охотничьего ружья.

— Позвольте дать вам совет, — сказала девчонка. — Даже не начинайте разговор о том, чтобы мы уехали. Не вы первый, не вы последний. Но мы от бабушки никуда не уедем. Никаких детдомов и распределителей!

Последние слова прозвучали, как лозунг на митинге.

— Да я, собственно, не за тем. Хотя в упор не понимаю, почему вы здесь живете, — сказал я.

— А чем плохо-то, милок? Еду привозят, можно жить. Жить, знаешь, мил человек, можно всегда. Я в одну войну жила да немца била, выживем и нынче. Нынче оно ж сытнее, вон какую колбасу принес! А икорки с фуаграми чего не захватил? И это… дальневосточного краба с ебстерами? — говорила бабка, спускаясь по лестнице, но не опуская автомат, легендарный АК-74.

Несмотря на то, что женщина была действительно стара и выглядела даже старше восьмидесяти лет, Мария Всеволодовна крепкая старушка. По ней сразу видно, что в молодости была такой красоткой, что мужики штабелями ложились. Учитывая язвительность и юмор — женщина-огонь, хвосты мужикам подпаливала не раз. И только одно диссонировало во внешности и манере разговора — от этой женщины тянуло интеллигентностью, воспитанностью. Она уж точно знает, «ебстер» — это «лобстер», а еще, наверняка, может часами декламировать хоть Фета с Блоком и Есениным, а хоть бы и Шиллера со Шекспиром.

— Как живется вам здесь? Неужели гуманитарная помощь перекрывает все нужды? — спросил я, когда мне дулом автомата «предложили» присесть.

— Ты шутить изволишь, парень? Живется скверно. Это еще хорошо, что печку так и не разложили, все оставляли на «черные времена». Вот и отапливаем нынче дом. Я прочистила трубы, так что теперь мы по старинке. Дров просила, так и не привезли, все еду пихают да лекарства. У меня аспирина с активированным углем — на десять жизней уже. Понятно, зачем уголь активированный дают, это как приложение к вредной еде, а аспирин куда девать? А деткам бы витаминов каких попить. Собираем ветки вокруг да по домам соседским дерево выискиваем, чтобы топить печь. Мы ж не одни, поделили, так сказать, зоны ответственности, — рассказывала женщина.

Дети подошли к бабке и, не стесняясь, стали прижиматься к ней, словно ища защиты, искренне обнимая. И было понятно, что эта женщина защитит. А еще редко встретишь такие отношения, когда родственники не стесняются обняться, положить голову на плечо. Это хорошие, правильные отношения. За ними стоит огромная работа и любовь.

— Почему не хотите уехать? — задал я в очередной раз тот самый вопрос, который вертелся на языке и который всё равно никуда было не деть.

Просто этого я так и не могу понять. Детей заберут? Такая живая бабуля явно не допустила бы этого, она хоть с автоматом, хоть через кабинеты, но добилась бы своего. Здесь что-то еще.

— Мне, парень, девяносто четыре года, — говорила бабуля, а я ловил себя на мысли, что и не помню, когда так удивлялся.

Девяносто четыре года! Это какой стержень у этой женщины внутри, какой характер и закалка!

— Ну все, парень, хватит очи свои выпучивать, — продолжала Мария Всеволодовна после небольшой паузы. — Я прапрабабка этим сорванцам. Так уж вышло, что Господь не прибирает никак. И лучше бы забрал меня, чем внуков, детей. Кто так помер, а внук и правнуки, их у меня трое было, те там… так и остались, — она махнула рукою вдаль, явно имея в виду, что они погибли недавно, на СВО. Детки вот теперь со мной. Прожила долго, да только от рода нашего и остались двое деток. И что, их в детский распределитель, а меня куда — в дом престарелых? Нет, лучше так.

— А образование как же? — привел я аргумент, но так, механически, на самом деле я не собирался убеждать бабулю уехать, как говорили, в цивилизацию.

Я собирался сделать так, чтобы цивилизация приехала к бабуле.

— Образование? — усмехнулась Мария Всеволодовна.

Женщина кивнула своим детям, и те произнесли что-то на французском, и явно не простые фразы из учебника —, я его в школе изучал, но здорово подзабыл. Потом они стали говорить на английском и перешли на немецкий.

— Все, хватит! А то как услышу немецкий язык да посмотрю в окно, словно наваждение какое, так и хочется отстреливаться от фашистов, — бабка улыбнулась. — Не только языки мы учим, по физике Настюшка уже прошла материал до десятого класса, так и по всем иным предметам. Так что образование… Я когда-то директором школы работала. А помощь… ты бы солдатикам чего передал. Фронт отодвинулся сильно, уже и не слышно выстрелов, но где-то ж воюют еще.

Я слушал эту женщину и ловил себя на мысли, что она мне настолько импонирует, столько в ней скрытых тайн и силы, что тут нужен фильм — не меньше. Таких сильных людей в пример необходимо ставить. Телевизионщики и журналисты роют землю, чтобы найти, как это нынче называется, контент. А здесь такой типаж, такая женщина, которая и Великую Отечественную войну прошла, и теперь держится. Пусть была девчонкой тогда, но уверен, что партизанила, это как минимум.

Одну войну перетерпеть, чтобы снова оказаться под ударом и потерять родных? Но не клянчить помощи, жить, насколько это можно, полноценной жизнью, учить правнуков так, что они в любой гимназии звездами станут. Мощно.

Чай был вкусный, вообще в некоторых продуктовых наборах можно встретить такие продукты питания, что хочется посмотреть в глаза тем, кто формирует эти пакеты и ящики. Ну, зачем тут консервированный дальневосточный краб? Зачем черная икра? Что это? Купить людей дорогой едой хотят? Так лучшее, что нужно сделать — это принести сюда жизнь. Магазин загрузить товарами, социальные пособия начислить, привезти медиков, а надо, так и актеров, чтобы люди полностью осознали — они нужны.

— Варенье-то откуда? — удивился я. — На гуманитарном сахарке?

— А ты не зубоскаль! Вареньице еще довоенное! — сказала Мария Всеволодовна, видимо, ожидая моей реакции, что лакомство просроченное.

Не дождалась и ухмыльнулась, протягивая свою ложку к изящной вазочке с вареньем.

— Расскажите о себе, пожалуйста! — попросил я и приготовился слушать увлекательный рассказ.

Партизанка, как я и предполагал, в Конторе поработала, потом поняла, что мало уделяла внимания семье, и стала склеивать семейную фотографию, примиряя детей, собирая их вместе. А после — развал страны и всё вот это…

— Ты бы не верил этой сорвиморде, — сказала бабуля, когда кратко (уверен, что многое скрывая и недоговаривая), она рассказала о своей жизни. — Этот был у меня, так я чуть не пристрелила его и тех, кого он привез. Все бумажки просил подмахнуть какие-то да паспортные данные туда переписать, спрашивал о соседях. Я старая, но в маразм не впала, Бог миловал. Там, по бумагам этим, и дом мне отстроили, и дорогу тут провели, и генераторы, чуть ли не в золоте с бриллиантами, выделили — десять штук! Иные сельчане-то и подписывают. Тут такие деньги воруют!..

— Знаю, Мария Всеволодовна, уже знаю. Я исправлю это, — как мог твёрдо сказал я.

— Исправишь? Ой ли. Ну, да Бог тебе в помощь, парень. Тут без Божьей помощи не совладать, — заметила хозяйка дома.

— А это кто? — я заметил большую фотографию на стене.

Красивая, просто глаз не оторвать, женщина, одетая в платье явно дореволюционного покроя. И пусть Мария Всеволодовна — уже заметно пожилая дама, но явно не она запечатлена на снимке.

— То бабка моя. Вот где красавица была! Тоже прожила долго, все Бог не мог прибрать, — сказала бабуля. — Судьба у нее… Не легче моей была. Во все времена есть, парень, белое и черное, и много-много серого.

— Алексей Михайлович! Алексей Михайлович! — орал-надрывался на улице Ухватов, перебивая Всеволодовну.

— Иди, ответь ему! — сказала бабуля. — На порог своего дома я этого прохвоста вороватого не пущу, если только чтобы кастрировать. Подступает голод к гландам… Только будто бы на пире, ходит взяточников банда, кошельки порастопыря.

Она еще и Маяковского цитирует.

Я вышел во двор и улыбнулся. Прячась за деревом, мой сопровождающий буквально трясся от страха. Небось, бабуля уже стреляла в этого ухаря, вот он и помнит.

— За мной машина приедет. Нормальная машина. Тот, с позволения сказать, автомобиль, на котором мы прибыли оставляю. Вы возвращаетесь? — говорил Ухватов, и тон его мне показался странным.

Он словно просил прощения у меня. Что? Совесть проснулась, что бабулю использовать хотел для собственного обогащения? Я и сам был не прочь как-то избавиться от сопровождения, а то этот все канючит: туда не ехать, сюда не ходить. Хочу сам окунуться в атмосферу происходящего, понять, что людям нужно в первую очередь, чтобы уже завтра-послезавтра вернуться и дать это им. Условно, конечно, завтра. Я не такой уж идеалист, чтобы верить в скатерть-самобранку или в волшебную палочку. Даже если засучить рукава, так сразу всё не появится.

Ухватов уехал, за этим деятелем приехал прямо-таки гелендваген. Ну, и черт с ним! Главное, что оставил мне телефон спутниковый, так что на связи буду.

— Еще чаю? — впервые улыбнувшись, спросила Мария Всеволодовна. — Тут у меня примус есть, а еще чего-чего, а печенья навозили нам столько, что и растолстеть можно.

За непринужденной беседой я чуть не пропустил приезд машины, даже двух автомобилей. Выглянув в окно, я испытал очередной диссонанс. Дорогущий двухсотый «крузак» с новейшей, которой и у военных единицы, антидроновой защитой. Ну, а рядом побитая, причем, не войной, а жизнью и плохим уходом, «Газель».

— Дети, в подпол! — скомандовала бабуля, снимая автомат с предохранителя. — Опять этот упырь.

— Кто это? — спросил я, внутренне готовясь к неприятностям.

— Э, старая! Гуманитарка подоспела! — кричал тем временем «упырь».

— Я разберусь! — тут же ответил я и вышел из дома.

Осмотрелся — никого. Приехавшие отогнали машины чуть в сторону, будто опасались попасть в сектор обстрела. Это же надо, какая боевая женщина Мария Всеволодовна, так выдрессировала местные сомнительные элиты с гуманитарной помощью!

Я прошел чуть в сторону, мимо ветхого деревянного забора, туда, где стояли машины.

— Ты кто такой? — спросила меня типичная бандитская морда.

При этом сложилось впечатление, что мужик явно ожидал меня здесь увидеть. Ни грамма удивления в его глазах не было. Может, это именно те люди, которых мне обещал Ухватов — которые со мной, мол, поговорят? Ну, тогда говорить здесь не с кем.

Бритая голова, хоть сам большой, но явно не атлет. Отсутствие системных тренировок или воздержания от чрезмерного жора у него заметно по изрядно выпирающему животу и в комплекте с еще более заметным, чем пузо, вторым подбородком. Типичный персонаж для фильма про пресловутые девяностые. Бывший спортсмен, ставший на скользкую дорожку. Не хватало только малинового пиджака и двухкилограммовой мобилы на поясе.

— Я намерен просить вас уехать отсюда, — до скрежета сжимая зубы, нарочито вежливо произнёс я.

Все-таки психология и этика деловых отношений…

Мужик посмотрел в сторону, словно искал чьего-то согласия или мнения. Но никого не было видно. «Газель» и «крузак» были с тонированными стеклами, так что можно предполагать, что приехал бандит всё-таки не один. Ну, и кто-то же должен быть за рулем второго автомобиля, хотя сейчас место водителя пустовало.

— Да, да, конечно, — сказал «браток», выставил левую руку вперед, делая два шага назад и показывая вытянутый палец.

Я напрягся, огляделся в поисках какой-нибудь оглобли или, на удачу, топора. Узнал я этот блеск в глазах, именно такой часто возникает у человека, когда он перестает быть homo sapiens и превращается в животное, примата, нацеленного на убийство.

— Не дури, мужик, — сказал я, уже отринув сомнения в том, что сейчас произойдет.

Дверь тонированного внедорожника открылась, оттуда ловко вылезло еще одно действующее лицо. А этот мужик был уже больше похож на того, кто следит за своей формой. Жилистый, спортивный, он представлялся более сильным потенциальным противником, чем первый бугай. А еще у того, кто вылез из джипа, были непропорционально выглядящие, словно от болезни, выделяющиеся змеями вены на руках. Даже издали я мог подметить этот факт. Набухшие вены очень цепляли глаз.

И вновь складывалось впечатление, что я попал в какие-то девяностые годы. На втором мужике был спортивный костюм с закатанными рукавами, он словно хвастался особыми венами. Этот мужик имел короткую стрижку, которая, вроде бы, называлась «бокс». Несмотря на незначительные, в сравнении с первым бугаем, стати, именно он опасен, он боец.

И даже не в атлетике дело, не бить тут меня собирались. А в том, что мужик достал пистолет и выверенным движением направил ствол на меня.

— Что рассматриваешь меня, словно бабу? Или ты из этих? — усмехаясь, спросил мужик с венами и с пистолетом в руках.

Тело тренированное, а вот мозг… этому органу мужик уделял мало внимания. А зря…

— Из каких это «этих»? Из ваших, что ли? — сказал я и начал действовать, понимая, что шансов решить всё миром нет.

Меня пришли убивать, и я с почти стостопроцентной уверенностью мог бы сказать, что это Ухватов навел на меня «серьезных» парней, которые и промышляют в районе. Конечно, они работают на кого-то, так как самим ума не хватит даже относительно грамотно ограбить людей.

Мысли пролетают в одно мгновенье, оставляя в сознании лишь еле заметный отпечаток. Потом я смогу о всех обстоятельствах появления бандитов подумать, сейчас же нужно действовать.

Рваными шагами я устремляюсь к «братку», тому бугаю, который уже забыл, что такое зал. Пробиваю ему в солнечное сплетение, вкладывая в этот удар всю свою пролетарскую злость. Я ушел от войны, от боя, от оружия, но все это нашло меня. Впрочем, рожденный воином балет в лосинах не станцует!

Прикрываясь телом первого, что задыхается и смотрит на меня выпученными, полными страха глазами, я слежу за вторым бандитом, одновременно обшаривая карманы мужика в поисках оружия. Бандит тут, в месте, где еще кровоточат раны от боёв и бомбёжек, конечно же, — это преступник в самой подлой ипостаси. Тот, кто прикидывается своим, но лишь грабит и наживается на боли. А еще меня сейчас пытаются ничтоже сумняшеся убить, и лишь только за то, что я решил дать огласку творящемуся в регионе.

— Просто уходите! — кричу я, продолжая прятаться за толстым громилой.

Мне ничего не отвечают. Именно это и заставляет подумать, что второй бандит не сомневается, он собирается идти до конца, иначе искал бы возможность что-то обсудить, договориться. И лишь то, что он может задеть своего подельника, заставляет его пока не выжимать спусковой крючок. Мелькает мысль, что вот теперь автоматная очередь от бабули не помешала бы. Но окна сюда не выходят. Эти ухари знали, где останавливаться и кто здесь хозяйка дома.

— Бах! — прогремел выстрел.

Все-таки решился, гаденыш, но стрелял чуть в сторону, наверняка, думал хорошенько испугать меня. Замечая, что громила зашевелился, приходя в себя, я влепил ему в нос с желанием продлить дезориентацию противника. Переусердствовал. Кто ж знал, что на вид мощный мужик от не самого сильного удара уйдет в нокаут. Громила упал, и казалось, что земля вздрогнула. Я перекатом ушёл в сторону, стараясь приблизиться к забору, что метрах в шести-семи от меня. Деревянный, хлипкий заборчик можно проломить, заваливая секцию. Конечно, необтесанная доска не сдержит пулю, но я хотя бы буду невидим для стрелка.

— Бах! Бах! — два выстрела гремят, сливаясь в единый звук.

— Ух, — вырывается у меня.

Пуля попадает мне в грудь и отбрасывает к тому самому забору.

«Держит китайская хрень пулю», — думаю я.

Пусть я был и без бронежилета, но под одеждой у меня бронированный костюм из многослойной ткани. Вряд ли такой даже автоматную очередь сдержит, но, видимо, у бандюганов пистолет был маломощный. Небось, польстились на какую-нибудь иностранную недорогую пукалку.

Надо лежать, не показывая признаков жизни. Если сейчас начать активно двигаться, то будет еще один выстрел, а потом и в голову — для контроля. А так можно усыпить бдительность бандитов. Ну и попасть в меня, лежащего на поваленных, сбитых досках, да еще частью и за металлической трубой того самого забора — нетривиальная задача, если не подойти ближе. А еще, наверняка, им жалко патронов. Может, стрелок еще подумает и о том, что тут и так уже хорошо нагрохотало. Мало ли, кто рядом окажется.

— Бугай, ты как? — услышал я вопрос. — Хоть теперь в зал пойдешь? А то вообще в грушу превратился. С двух ударов ложишься, как девка.

— Иди на хрен! — сказал тот самый Бугай. — Ты понимаешь, что теперь нужно и бабку зачищать? Ты убил этого праведника. Звони Ухвату, чтобы поднимал птичку. Нужно…

— Понимаю. Это было понятно сразу. Ухват уже должен действовать. Этот вояка принципиальный выискался, идеалист, — отвечал безымянный стрелок.

Сделав два неглубоких вдоха-выдоха, я определил, что ребра точно повреждены. Резкая боль в груди, справа внизу, дала о себе знать. Однако просто лежать тоже было нельзя. Нужно что-то делать. Если собрались бандюганы каким-то образом зачищать бабку, то это так оставить нельзя — там же дети! Ухват⁈ Чтоб его. Все-таки этика деловых отношений — неправильный предмет. Нужно было бить эту сволочь сразу на въезде в район, как только машина поймала первую колдобину.

— Э, воин, ты что, живой? — задал дурацкий вопрос Бугай.

Заслышав шаги подходящего ближе стрелка, я, затаив дыхание, старался не отсвечивать, но готовиться к действиям. Понятно, что сейчас у меня последний шанс избежать смерти и убить врага. К черту все условности! Я на войне!

Поняв, что стрелок уже близко, я крутанулся в сторону, вновь перевернулся, оказываясь у забора.

Ахнули ещё два выстрела.

Может, это даже пистолет Стечкина, эта машинка умеет стрелять очередями.

— Стой! — закричал стрелок.

А я уж было подумал, что в этой паре есть хоть один неглупый человек. Вот на что он надеялся, когда кричал? Что я остановлюсь? Облегчу задачу и смажу лоб зеленкой?

Сжав зубы и превозмогая боль, виляя, я забежал за дом. Стрелок и, судя по грохоту ломаемых досок и кряхтению, Бугай бежали следом. Спрятавшись за угол, я изготовился драться за свою жизнь, но больше за жизнь тех детей, которые, возможно, стали свидетелями всей этой разборки.

Преследователи приближались. Это хорошо, что первым бежал стрелок. А еще удача была в том, что они не были профессионалами, если только не в подлом ремесле грабителей и мародёров. Сначала показалась рука стрелка, а потом уже он сам.

Перехватив руку, я завёл её на болевой прием — надо только задрать её вверх, и конечность ломается с приятным для меня хрустом. Тут же я подхватил и выпавший у стрелка пистолет. Сколько в нем патронов и остались ли они? Проверить бы, но времени на это нет.

— Э, ты чего? — запыхавшийся Бугай остановился и, не моргая, смотрел на меня. — Мужик, все, забыли, проехали. Ты ж стрелять не будешь?

Не теряя визуального контакта со вторым бандитом, я направил оружие в Бугая. Боковым зрением видно, что стрелок что-то задумал, смотрит на меня, не отвлекаясь на боль. Надо угомонить. Бью его пыром со всей своей пролетарской злостью. Готов. Не убит, но отключился на продолжительное время.

— Бах! — я на войне, а потому без сомнения стреляю на поражение.

С аккуратной дыркой в голове и всё такими же полными ужаса глазами бандит с погонялом Бугай заваливается на спину. Обшарив его тело, я только ещё раз удостоверился, какой все же дебил этот громила. У него был ствол, который бандит засунул за спину, за ремень. Но… Пистолет скользнул в штаны, возможно, при беге или же когда я в первый раз ударил Бугая. В поисках оружия задницу придурка я не ощупывал — и не жалею об этом. Всякой грязи повидал, но даже после этого смотреть на задницу Бугая, пусть там и затерялось между ягодиц и трусов оружие, не хотелось. Это непрофессионально, пистолет нужно было забирать, но… Нет, после, когда сюда прибудут правоохранители, пусть они и изымают ствол.

Несмотря на боль в ребрах и некоторый откат адреналина, я тут же полез в карман за телефоном и набрал номер своего знакомого из администрации республики. Короткие гудки, занято.

Я осознавал, что могут быть проблемы с правоохранителями из-за того, что Бугай лежит теперь с дыркой в голове. Вот только с моей стороны это — явная самооборона. Кроме того, убийство одного из бандитов не должно позволить кому-то замять тему. Я готов к разбирательствам.

Подхожу к стрелку и начинаю приводить его в чувство.

— Лови, солдатик! — вдруг раздается голос бабули сверху.

Она направила ствол автомата на стрелка, но второй рукой держала еще один АК-74, предлагая оружие мне.

— Чего не стреляли, Мария Всеволодовна? — спросил я, ловя автомат.

— Старая я уже, бегать от одного окна к другому. Вы ж на месте не стояли, решили порезвиться, в догонялки поиграть. Вот заняла позицию, а тут и ты, мил человек, уже справился, — несколько оправдывалась старушка.

Я кивнул. Но, думаю, не все именно так было. Кто я ей? Так, человек прохожий, обтянутый кожей. Уверен, что бабуля взяла под прицел дверь и выстрелила бы, кто бы ни начал ее открывать. Волчица, которая за своих волчат готова убивать любого, впрочем, как и пожертвовать чужим. И осуждать тут нельзя.

Тем временем, мыча и кряхтя, словно в стрелка вселился дух Бугая, который через десять метров бега задыхался, стал приходить в себя пленник.

— Кто такие? — спросил я у стонущего от боли мужика. — Я задал вопрос!

Бабуля уже вышла из дома и, стоя у двери, наблюдала за мной и за пленником.

Бью рукоятью пистолета бандиту в переносицу. Кровь заливает ему лицо, а тело окончательно заваливается на землю. Надо повторить вопрос и ещё подумать, как лучше провести экспресс-допрос, но так, чтобы не сильно шокировать жестокостью бабулю и не вызвать лишние вопросы у полиции, но тут…

Шум подлетающего дрона, такой знакомый, такой ненавистный, я не спутаю ни с чем.

— Бах! — прозвучавший выстрел вывел меня из ступора.

Бабуля стреляла куда-то в воздух. Из-за кроны деревьев, и особенно большой груши, я не вижу приближающегося дрона, но отчетливо слышу звуки, издаваемые его лопастями.

— Детей уводи из дома, мать, быстрее! — закричал я, понимая, что дрон уже совсем близко.

Дракон… Так называют дроны с термитной смесью. Именно такой и завис над домом, сбрасывая смесь на здание. Я начал стрелять, но дрон отлетел чуть в сторону, прячась от меня за крышей дома, и это перемещение особо не повлияло на действия беспилотника. Он продолжал поливать своей смертельной вязкой субстанцией деревянное строение.

Я рванул к двери, не обращая внимания на бабулю с автоматом, которая стояла и крутила головой, выискивая цель, и собираясь поразить из своего оружия беспилотник. Женщина все поняла, бросила затею подбить «дракона», да и поздно уже. Мария Всеволодовна побежала следом, но не успевала за мной. Благо дверь была открыта, и без капли сомнения я рванул во внутрь.

— Оставайся снаружи! — прокричал я женщине, сомневаясь, что меня послушают.

Дети должны быть в подполе, опасность для них с приходом бандитов была, и бабуля наверняка их запихнула в погреб. Где он находится, я заприметил, когда гостил в доме. Если бы это могло быть укрытием от сбрасываемой дроном зажигательной смеси, то можно было бы и подумать, рисковать ли, вытаскивая их, или пусть лучше дети остаются на месте. Но сейчас тут будет такая адская жара, что выжить невозможно даже и за десяток метров от дома. У термитной смеси температура горения такая, что плавится броня.

Уже пылал второй этаж, смесь капала на пол, моментально воспламеняя все вокруг. Я отшвырнул в сторону стол и ковер, под которым было кольцо, потянув за него, открыл люк в подпол.

— Руки мне, быстро! — кричал я.

Насколько все же сообразительные дети! Они протянули мне руки, и я, на каких-то внутренних, волевых усилиях, моментально выдернул детей на поверхность. В это же время пламя все больше приближалось, становилось невыносимо жарко, я чувствовал, что уже плавится и горит на мне одежда, может, только чуть-чуть замедлила процесс китайская устойчивая ткань. Не все вещи китайцы плохо делают, вот и пулю сдержал рашгард, и огонь придержал.

Нагнувшись над детьми, закрыв их своим телом от капающей смеси, я ударил кулаком по оконной раме, вышибая ее. Как же хорошо, что у бабули еще до войны не было денег, чтобы поменять окна, и рама разлетелась в разные стороны от первого прикосновения.

— Бросай мне детей! — кричала внизу, снаружи, бабуля.

Вот женщина! Как же понимает ситуацию! Поколение сильных людей!

Продолжая нависать над детьми, я беру мальчишку и кидаю его из окна. Ловлю взгляд девчонки, такой благодарный, такой сочувственный. Сильная девчонка растет. Эх, бедные парни, такой характер не укротить, а еще расцветет с годами девчонка… Хотя нет — пусть растут такие мужики, чтобы под стать сильным женщинам были.

— Живи! — хриплю я и, следом за мальчишкой, выкидываю девчушку.

Я уже не могу разогнуться, боль, казалось, проникла во все клетки моего тела. Можно было бы кричать, и я пробовал это делать, но вырывались какие-то хрипы.

Шаг. Невыносимо больно, но нельзя сдаваться. Никогда нельзя сдаваться! Шаг… Сжав зубы до скрипа, я силюсь поднять ногу, но не получается. Тогда я опираюсь на подоконник, наваливаюсь, стараясь оттолкнуться и упасть наружу, протягиваю руку, хватаюсь за небольшой карниз, подтягиваю свое уже горящее тело. Треск рушащегося перекрытия заглушает крики хозяйки дома, призывающей меня быстрее прыгать.

— Живите! — не говорю, скорее, только думаю, ведь не слова звучат, а хрипы.

Наверное, я прожил правильную жизнь. Если спас чужую, значит, не зря. Жаль только, что такие, как Ухватов, живут, но слава Богу, есть такие, как бабуля, как мои сослуживцы. В мире все равно больше хороших и правильных людей, они просто плохо организованы.

Потолок рушится, прижимая меня к полу, ломаются кости, те, что еще не успели сгореть. Умирать не страшно, страшнее жить никчёмно…

«Как?» — вдруг пришла в голову мысль, что нет боли, в груди не колет. Нет огня! Не верю! Так не может быть! Или это то самое безвременье, пустота, что описана Булгаковым? Мастер с Маргаритой где? К черту Мастера, Маргариту давайте!

Шустрые мысли, не всегда логичные, проникали в мою голову и с еще большей скоростью покидали ее. Казалось, что ответы рядом, но ухватить самую суть, как и понять происходящее сейчас со мной, не получалось. Вот я горю, терплю адскую боль, но спасаю детские жизни. Мгновение, а может, и его не было, и вот… Я лежу на снегу, в холоде. Сказал бы, что в обжигающем холоде, и было бы действительно жарко, так это же смотря с чем сравнивать. Мне уже есть с чем. После пережитой боли — я не знаю, что меня еще удивит. А слово «обжигать» — оно становится каким-то особым, зловещим.

Стоп! Зима? На дворе май месяц, тепло, почти что и жарко… Должно быть. Но, открыв глаза и увидев ясное, такое притягательное небо, я зачерпнул рукой снег, поднес его ко рту и… совершенно точно услышал скрип, сжимая его в ладони, и улыбнулся, жуя на удивление чистый снег. Как в детстве! За что ругали меня родители, за что я не ругал своих детей, потому как их не было у меня. Нужно этот пробел срочно восполнять, а рука, между тем, сама потянулась к снегу. Как же все-таки здорово жить!

Сейчас разберусь с преступниками, пройдут выборы, и найду себе женщину. Тут ведь не про любовь, тут про тыл и достойную жену. И жить! Правильно, честно.

— Вот он! Сюда, люди! Здеся барин! — услышал я визгливый голос бабы.

Вот же, и хочется сказать «женщина», но баба — она же и есть баба. Голос неприятный, звонкий, моментально раздражает.

Холод. Зима. Я выжил. Голос незнакомой бабы. Что-то слишком много несуразностей. Так что за лучшее я счёл притвориться мертвым, хотя и притворяться было несложно. Потому что, попробовав пошевелиться, я понял, что не выходит. Лишь руками и получалось двигать.

Ко мне, хрустя снегом, с причитаниями, приближался еще и какой-то мужик. А баба продолжала стрекотать, что это она нашла меня… почему-то барина. Где-то вдали кричали иные люди.

Что такое переохлаждение, я знал. И теперь более отчетливо осознавал, что если бы меня не нашли эти непонятные люди, так и умер бы. Вот же… Как такое возможно?

Я умел отключать переживания, те, которые бесполезные. Как там у самураев про непреодолимую силу? Покориться ей? Но нет, покорятся я никому и ничему не собирался. Ну а так… Многое неясно, но я живой, понять бы только, где нахожусь… Отключаем эмоции, но примечаем, слушаем, пробуем делать выводы, когда появится информация.

Лежу с закрытыми глазами, причем, оказывается, у меня еще и слёзы потекли, мгновенно замерзая — теперь я никак не мог глаза снова открыть. Конъюнктивит, значит, ко всему прочему. Между тем, чья-то рука взяла меня за запястье, я уже подумал, что будут прощупывать пульс, но, нет — мою конечность небрежно отбросили, словно грязную тряпку.

— Помер барин-то, кажись. Пусть земля ему будет пухом! Царствия Небесного. И все такое. Был охламоном, помер, как… — бабий голос неприятно врезался в голову.

— А ну-ть, дура-баба! Ты что ж такое брешешь? Плетью отходить? — отчитывал мужской голос её за бабий треп.

— И на кого ты нас покинул? Касатик наш, опора, заступник! — быстро баба переменила модель поведения.

В уши врезался этот визг стенаний. Не слышал бы я только что, что и с каким выражением она говорила до того, так можно было бы подумать, что этот «плач Ярославны» — честный, искренний.

Вот это дар! Баба «переобувалась» в полете, не хуже политиков в будущем. Так быстро превратить меня из бестолочи в опору и заступника! Нет, не каждый политик такое умеет, я не умел, а уже почти что и политик. Может, взять такую к себе в команду, когда всё же начну приводить в порядок вверенную мне территорию? Ну нет, как раз от таких я и хочу избавиться. Театралы, твою налево! Пусть в любительском театре комедии играет!

А баба расстаралась и уже причитала так, что я ни о чем не мог думать, только бы она рот свой закрыла. Никогда не бил женщин, не буду и начинать это дурное дело, но красное словцо в ее адрес загнул бы. Мучительница. Уже и рад был я что-нибудь сказать, да только пошевелить челюстями не мог. А только что снег ел! Глаза как закрыл, как они и слиплись на морозе, тоже не открыть. Руками махать не хотелось. Это уже было бы очень странно: ходить не могу, говорить тоже, а руками с закрытыми глазами махал бы.

Была такая профессия в прошлом, плакальщицы. Женщины голосили на похоронах, и без того всегда гнетущую обстановку превращая в ад кромешный, когда присутствующим, наверное, самим хотелось с собой что-то сделать. Вот такая баба, наверняка, на каждых похоронах спектакль показывает.

— Я тебе дам, пухом, Марфа, я тебе дам — помер, совсем охренела, дура? Если он помрёт, то нам что — только с голоду сдохнуть, зима вон какая лютая! — отчитывал стенавшую женщину всё тот же мужик, при этом явно оттаскивая меня куда-то. — Покамест имение через банк на кредиторов пройдет, да новый барин сыщется, так некому будет и о дровах подумать. И как же у такого дельного барина этакий отпрыск вырос?

— Вот ить, сам жа на его худое говоришь. А на меня, етить ты, Емельян Данилыч, так и лаешься, — в голосе бабы послышались нотки обиды. — А то, что охламон, так то все барыня виновная. То пылинки сдувала с сынка, хфранцуза с его делала, то опосля смерти благодетеля нашего, Петра Никифоровича, в столицы подалась. Говорят, что… Прости Господи…

— А ну, цыц, сказал! — жестким тоном осадил мужик бабу.

— А я-то что? То все люди говорят, не я же. Я и молчу, а люди… — оправдывалась та, которую назвали Марфой. — А вона, мужики идут, ты гаркни, Данилыч, тебя всякий послушает!

— Эй, люди! — закричал мужик. — Сюда!

Уже скоро я почувствовал, как на мне расстегивают одежду, может, это и рубаха, и что-то теплое прикасается к груди. А! Ухо. Догадался, что мужик прислонился и слушает мое сердцебиение. Хочется пошутить, дернуться, напугать, но, увы. Лучше присмотреться к ситуации и хоть что-то понять. Пока не получается.

— Живой наш барин, — то ли разочарованно, то ли всего-то констатируя факт, сказал мужик.

— Так што-сь, Емельян Данилыч, живой, да? Так ташшить нужно, у тепло, — «стональщица» говорила уже вполне нормальным голосом.

— Эй, мужики! Телегу подгоните, да быстро! — раздавал распоряжения тот, кого я по голосу определил, как Емельяна Даниловича. — Митроха, до дохтору быстро лети, дозволяю барского жеребца взять.

Я не могу, конечно, возразить, но внутри зрел протест. Да кто этого Данилыча наделил полномочиями пользовать мое имущество, моего Эклипса? На чем я буду в Ростов ездить? На телеге? Бричке некрашенной? Остолоп старый!

ЧЕГО?

Что это такое? Откуда я знаю о каком-то жеребце по кличке Эклипс? Откуда я знаю, что так же звали коня Александра I, на котором царь-победитель въезжал в Париж? А, нет, это я как раз-таки знал сам. Но остальное?

В голове был сумбур, я не мог поймать ни одну из мыслей, а если какую-нибудь и получалось схватить за хвост, то она так ошарашивала, что я сам ее отпускал. В мозгу творилось… Вот, точно, словно рыба пошла на нерест, ее много, очень много, я хватаю одну, но она скользкая, хвостом мне по носу бьет, вырывается — и стремится к своим товаркам, чтобы быстрее метнуть икру, как-то завещает природа. Так и мысли бились, убегая от меня, но щелкали не по носу — будто бы саднило где-то во лбу.

«Да нежнее, дуболомы!» — подумал я, когда тело подхватили и бросили в телегу, как мешок с картошкой.

А еще в телеге этой до того перевозили явно не французские духи, а их антипод, если можно считать навоз противоположностью ароматной туалетной воды. Странно, но я уже давно не напрягался от разных специфических ароматов, на поле боя или в окопах, в штурмах всяких запахов нанюхаешься, и очень редко они приятные. Но тут… меня накрыла такая волна брезгливости, что хотелось взвыть. Странное для меня состояние. Что-то подкралось к мозгу, вроде бы уже схватил я ту рыбу крепко, чтобы подобраться к главному выводу о том, что тут к чему, но нет… Меня накрыли столь же вонючим тулупом, после еще одним, отчего стало покалывать тело, и я отрубился.

— Что скажете, господин дохтур? — вновь придя в себя, я услышал девичий голос.

Девичий… Да простят меня все девушки, знакомые и неизвестные, но бывают такие девчонки, что басовитый голос мужика покажется более приятным, чем такой вот, с хрипотцой, грубый… Я уже осознал, что могу открыть глаза, но не делал этого. Не знаю, что именно меня останавливало: опасение увидеть обладательницу столь оригинального, если для девушки, голоса, или понять, наконец, что произошло что-то необъяснимое.

Ну а мысли стали чуть медленнее путешествовать по мозгу, и я нашел тот подсак, чтобы вылавливать нужную рыбину из глубин сознания. Я попал! Перенесся, но пока еще не понять, куда. Или же перед смертью мозг человека вот так вот выворачивает любого умирающего, переносит сознание куда-то? И все происходящее временно. Сейчас я умираю от полученных ожогов, сгораю дотла, и это только минуты, но мозг замедлил восприятие времени и оберегает меня, послав в выдуманный мной мир…

Нет. Что-то в этой версии не так…

— Прошу простить меня. Безусловно, я не имею права вмешиваться в обстоятельства, но не поймите превратно, Настасья Матвеевна. А ваш батюшка знает, где вы сейчас? Не хотелось бы, знаете ли, попасть под гнев батюшки вашего, — говорил, видимо, тот самый «дохтур».

— Вы правы, это не ваше дело. Я благодарна вам, но если это всё, то прошу, господин Сапожков, — грубый женский голос был категоричен. — Вас отвезут, я знаю слуг Алексея Петровича, они меня слушают.

— Вас невозможно не слушать, — чуть слышно пробубнил доктор, а из-за того, что он был ближе ко мне, наверняка, деваха не услышала, что именно он там бурчал.

Да кто она такая, что тут распоряжается, да еще над моим телом корпит?

— Честь имею, мадмуазель Картамонова, — уже громче, с обидой в голосе сказал доктор, и я услышал удаляющиеся шаги.

— Саломея, курва бесполезная, ходь сюда! — «девица» так заорала, что я аж вздрогнул.

О! Вздрогнул! Новость — я начинаю чувствовать тело!

— Соколик, милый, любый мой, очнулся? — с голосом девушки произошла удивительная трансформация, и он стал менее противным, однако появились другие ощущения.

Я понял, что почему-то опасался этой дамы. Конечно же, иррациональный страх я сразу же в себе подавил, но это были не мои эмоции, оттого обстановка становилась еще более странной. Я не помню, чтобы когда-нибудь хотел убежать, спрятаться где угодно, хоть под кроватью, но только чтобы не оказаться в объятьях девушки. Любой. Всегда предпочитал прямой разговор, даже если это несколько обидит женщину. Но если не нравится, значит, терпеть нельзя.

— Ну же, открой очи свои ясные, соколик мой! — продолжала взывать ко мне дамочка.

И я открыл…

— Очнулся соколик! Дохтура верните! Емельян, слыхал, что повелела? — опять послышался ор мадмуазели.

О женщинах, наверное, нужно говорить, пусть сравнение и некорректное, как и о покойниках: или хорошо, или никак, заменяя слово «некрасивая» на выражение «на любителя». Так вот… Я человек, который свое отбоялся, но если вот это, что меня сейчас пожирало глазами, найдет того самого «любителя», и у них родится ребенок, то мир познает монстра, не ведомого доселе.

Все мысли, всё сознание захватила эта дама. Подобные слова обычно говорят о той, в которую влюбился с первого взгляда. У меня были чувства и отношения, недолго и давно, но были, насколько в этом понимаю, да вот только любви я не встретил, если сказки про любовь вообще правдивы. Хотя… Была девушка аккурат до того, как я отправился в горячую точку. И вот тогда все мои мысли были о прекрасной женщине. Сейчас же все мысли только об этой мадам, и они совсем другие…

Было и нечто, что заставляло меня думать о девушке плохо, брезгливо. Я противился этому, но… Не совсем получалось.

Десять пудов живого тела, почему-то именно в пудах захотелось мерять. Судя по всему, она и росту была под метр восемьдесят пять, не меньше. При этом лицо не безобразное, а бюст… декольте у мадмуазели было такое, что я только надеялся на крепость корсажа. Шестой? Восьмой размер груди? Руки… Вот, точно — сумо. Может, девчонка занимается этим спортом?

А впрочем… Нет, ей бы заняться собой, так вышла бы и ничего такая мадмуазель. На лицо и не ужасная вовсе… А в большинстве случаем тело можно и выстроить.

— Чего не так? Что ты так смотришь? А? — Настасья Матвеевна, как ее называл доктор, встала с кровати, на которой я лежал, и меня сразу чуть подкинуло.

Когда она вновь сядет, меня вовсе подбросит под потолок.

Манера поведения? Я судорожно думал, как мне вести себя. Для того, чтобы иметь четкое представление, как себя подавать, нужно понимать, где я и кто передо мной. При этом всё то, что со мной происходит — неправильно. Была зима, да и сейчас, когда доктор открывал на время окно, морозный воздух моментально проник в комнату, значит, зима никуда не делась, в отличие от поздней весны, в которой я был не так давно. Я же помню, что спасал детей из горящего дома почти летом. Этот говор… На Донбассе так же могут говорить, с «х» вместо «г», но все равно неестественно тут всё звучало.

А теперь вот это огромное лицо в… чепчике. Вот же насмешка над девчонкой… чепчик. У нее голова четвертого размера противогаза, это когда свыше 710 мм. А она чепчик на макушку… Как в старину носили.

Нет! Нет! Нет! Мысли прочь… Да куда там! Сумоистка выглядела точно будто из позапрошлого, девятнадцатого века. Причем не на конец столетия. Это несложно определить, даже если ориентироваться только по фильмам, а я не только, да и не столько фильмы смотрел, я еще и книги читал. На передовой, если минутка затишья, чаще читаешь, чем смотришь кино, если только не на ротации.

— Какой сейчас год? — неожиданно и для себя, и тем более для дамочки, но вполне четко спросил я.

— А… Что? Год? Соколик мой? А ты не знаешь? — испуганно спрашивала Настасья, пятясь. — А меня ты узнаешь?

— Нет! — сознательно я сказал правду, почувствовав, что так она скорее уйдёт и оставит меня одного.

А мне бы мысли в кучу собрать, а не думать о том, как я выгляжу, что говорю, что со мной может случиться. Нужно остаться наедине со своими мыслями.

— Настасья Матвеевна, я уже чарку подорожную принял. Что случилось? — в комнату вновь зашел доктор.

— А вот оно как, доктор, не признает меня, стало быть, Алешенька! Как же так-то? — пусть и громоподобным, но дрожащим голосом говорила Настасья.

Сейчас расплачется. Мне даже стало жалко девчонку. Ведь у нее, наверняка, немало комплексов из-за выдающейся комплекции, но чувствуется, что душа соразмерна телу. Вот начала плакать, так сразу и показала себя, как человек. И отношение к ней стало иным. Мне стыдно стало за всё то, что я думал только что. А только ли я думал? Не всегда выводы были моими.

— Будет вам, Настасья Матвеевна. Вы бы проехали к батюшке, а то неровен час прискачет с ружьем, — сказал доктор, и на удивление покорно девушка вдруг кивнула и пошла, озираясь на меня с испугом.

Я чуть приподнял с подушки голову, посмотрел ей вслед. Обидел в мыслях своих девочку… Будто бы и не я это был. Мне-то что до ее красоты? Если не жениться, так нужно видеть в любом человеке именно человека. Да и если жениться, так не с сантиметровой же лентой выбирать, а по душе. Кстати, это пожелание от всех мужиков ко всем девушкам. Впрочем, подобного опыта — выбора жены — я не имел.

— Доктор, какой год? — сухо спросил я, присаживаясь.

— Э, нет, голубчик, Алексей Петрович, лежать вам еще, два дня непозволительно вставать, — не грубо, но настойчиво доктор подталкивал меня снова лечь. — А год? Сами прознать должны. Сие забытие сугубо временное. Подсказок быть не должно. Узнаете, так и все остальное вспомните. Так бывает, когда опосля травмы али болезни, сперва и забытие. Голову напрячь нужно.

Чехов… Вот ей-богу он! Очень похож. Бородка, пенсне. Хотя нет, одет иначе, в какой-то мундир темного цвета, не вызывающий ассоциации с армией. А мне на память приходят фото Антона Павловича Чехова в гражданской одежде.

— Так-с… Но вы что, ничего вовсе не помните? — спросил доктор, с прищуром смотря на меня, как будто я обязательно лгу. — Имя должны помнить. Имя — это главное!

— Нет, доктор. Будто мир познаю заново, не заставляйте меня снова повторять вопрос, — с некоторым нажимом сказал я.

Сапожков, как его называла Настасья, медлил с ответом. Я уже был готов был использовать тон потребовательнее, если не грубее, но доктор, что-то для себя решив, соизволил ответить.

— Так Крещение только позавчера-с было, стало быть, нынче восьмое января, — доктор замолчал, изучая мою реакцию.

И она последовала.

— Год скажи! — раздраженно бросил я и закашлялся.

— А вот грубить, Алексей Петрович, не следует. Или вам припомнить неоплату последнего моего визита? Вы уже мне четыре рубля как должны. А я вновь тут вас лечу. Если хотите знать… — осмелел доктор

Гляди-ка, а при Настасье-то рот на амбарном замке держал.

Может, зря ушла? Нет… Не зря.

— Год!!! — не кричал, я прошептал так, что и сам мог бы испугаться своего тона и голоса.

— Чур меня! Изыди! — простонал доктор, крестясь. — Так известно же, что это вы знать должны. «Символ веры» прочтите, будьте любезны!

В окопах нет атеистов, немного, но молитвы я знал, потому без проблем начал декламировать слова одной из основных молитв христианства. Может, потому, что стал читать молитву, я немного успокоился и всё-таки решил не грубить Сапожникову, или как там его фамилия. И вообще, что это — доктор, который молитвой лечит? И еще за это нужно платить, пусть и четыре рубля? А сколько это?

— Знаете «Символ веры», это хорошо. А теперь «Отче наш», — удовлетворенно сказал доктор.

— Слушайте, человек от науки, — добавив в голос иронии, проговорил я. — Может, молитвенник весь прочитаем? Так это я с батюшкой сделаю, а с вами… если более лечить вы меня не можете, то попрошу вас навестить меня на днях, для проверки.

— Нахальничать изволите? — доктор посмотрел в сторону стены, от которой меня ограждал балдахин. — У вас такие картины висят на стене, комната богато украшена, а четыре рубля отдать не можете. Говорю вам, Алексей Петрович, если вы решили прикинуться непомнящим, то кредиторы помнят все. И в округе, до Таганрога и Ростова, а то и далее, все знают, что вам в долг давать нельзя.

— Вы не задержались ли, доктор? — подбавив металла в голос, спросил я.

— Пожалуй, что и так, — сказал Сапожков и встал со стула у кровати. — На сём откланяюсь, Алексей Петрович. Я навещу вас, Настасья Матвеевна-то оплатила мои услуги вперед, так что не извольте о том беспокоиться. Хотя… Когда вы беспокоились о долгах?

Сказав это, доктор спешно пошел прочь, оставляя меня наедине со своими мыслями.

Верилось ли в то, что я очутился в середине девятнадцатого века? А ведь, судя по всему, именно так и есть. Нет, не верилось. Но еще меньше мне верилось в то, что я мог выжить после атаки дрона и пожара. Выжить, да еще быть таким целёхоньким — без ожогов, несмотря на то, что я явственно ощущал, как лопается кожа на лице, на спине — да не было живого места на мне.

Как относиться к ситуации? Как к выверту сознания, последней шутке умирающего мозга. Вот усну, и… И все, пустота, ничто. Или же я уже умер, но тогда куда попал? В ад или рай? А Настасья тогда — ангел? Хорошо же кормят работников рая, избыточно! Прости, Господи, меня грешного! Но без юмора нельзя о сложившейся ситуации даже помыслить.

Я посмотрел на свои руки. Нет, не свои, явно. Мой-то лихой и протестный подростковый возраст оставил отпечаток в виде нескольких татуировок на предплечьях и даже кистях, а на этих руках их не было. Или вот ещё — у меня была повышенная волосатость, а эти руки чуть ли не бритые, настолько на них мало волос, а какие есть — тоненькие, светлые.

Я догадывался, что тело не мое. У каждого человека есть некие особенности организма, и если мужчина воевал или же занимался физическими нагрузками, он знает свои, что называется, трещинки хорошо. Там стреляет в плечах, тут шрам. К примеру, у меня на правой руке и до пожара оставались следы ожогов от пороха, а тут их нет. Постоянно «стреляло» левое плечо, а сейчас вот уже сколько минут такого нет.

Я рассматривал свои руки, попробовал присесть — и это получилось, но с большими усилиями. Посмотрел на ноги. Стыдно. Вот тело не мое, я, может быть, и вовсе скоро перестану существовать, но стыдно. Это же как нужно было запустить себя, чтобы быть абсолютным рохлей?

А что можно сказать о том, как обставлена комната? Тут испанский стыд накрыл еще больше. Какая безвкусица и бесхозяйственность! Картина? Да за ней трещина в стене, потолочные балки явно подгнили… И эти примеры бесхозяйственности — только, что видно из положения лежа на кровати. Но это пока вторично, важнее иное — эта комната, по моим понятиям, соответствовала времени, о котором я догадывался, хоть упрямый доктор так и не назвал цифры. Наверное, я сильно и не хотел услышать и принять то, что сейчас девятнадцатый век.

Самочувствие все ещё было паршивое, и активность привела лишь к тому, что перед глазами снова всё будто подёрнулось плёнкой.

«Ничего», — думал я, погружаясь в дрему.

Очухаюсь, в себя приду, а там будем разбираться! Или же вовсе выйдет так — проснусь где-нибудь в больничке с ожогами по всему телу.

Или не проснусь вовсе.

А сквозь сон я слышал причитания бабы, слова девочки, бурчание мужика. Они говорили, что ко мне едут какие-то бандиты, что у меня долги долги, что… Нет, спать.

— Гля, у него тут баба! Цыцки какие! — сквозь сон услышал я хриплый мужской голос.

Часть сна? Кстати, а какого? Ничего не помню. Не важно. Я точно не выспался, может, и мерещится.

— Дурень, то перо самого Кипренского, или Тропинина, может, Мартынов нарисовал картину! — слышал я чьи-то слова, пробивающие пелену моего сна.

Этот некто просто так перебирает имена русских художников? И я представил, о какой картине идет речь. О той мазне, что над кроватью. Там же безвкусица с голой бабой!

— Эй, барчук, твое, в маковку, благородие! — не унимался кто-то, не давая мне возможности еще чуточку поспать. — Сам приглашал, а нынче седалищем отвернулся и сопишь. Вот, значит и мы, проездом из Екатеринослава в Ростов, аккурат через твои земли и едим.

Да что же это делается? Что ни голос, то противный! И с этими мыслями я подвернул одеяло между ног, по старой своей привычке. Ерунда, а достаточно, чтобы отметить — движения получались без болезненных ощущений. Между тем, спать хотелось неимоверно, а сознание не было готово воспринимать действительность критично. Переохлаждение тому виной или еще что-то, непонятно.

Лишь через еще десяток-другой секунд я сообразил, что жив, и действительно в реальности девятнадцатого века. Ибо только тут в моей жизни может присутствовать «картина бабы с цыцками». Интересно, все же, что я только по картине и ориентируюсь в реальности.

— Барин, просыпайтесь! Барин, опасность! — прокричала какая-то девица.

— Мартын, угомони девку! И проследи, чтобы из прислуги никто не кинулся мужиков собирать по деревне, — приказал тот голос, что будил меня.

Мужики? Деревня? Барчук? Выверты сознания продолжаются. Но я принимаю это как должное, без особых эмоциональных качелей.

— Вставай давай, вижу, что не спишь! А коли и спал бы, — меня начали сильно тормошить за плечо.

Я повернулся и увидел перед собой мужика. Лысый, но шрам на шее бросался в глаза даже больше, чем блестящая, бритая голова и закрученные аккуратные усы. Этот атрибут мужской повышенной волосатости показался бы мне смешным из-за своих перекрученных кончиков. Но, почему-то смеяться расхотелось.

— Хух! — на выдохе мужик попытался съездить мне в челюсть.

Я несколько опешил, даже не знаю, почему именно. То ли не проснулся толком, то ли от того, что персонаж из сериала про Эркюля Пуаро бьет меня в лицо. Пытается это сделать. Да, эта скотина была похожа на экранный образ французского сыщика.

Как бы то ни было, руку я успел вскинуть и удар блокировал. Болезненные ощущения не заставили себя ждать. Не мое тело, не моя реакция, мясо на руках не мое, чтобы держать достойно удар. Но вида, что мне больно, не подал, напротив, усмехнулся.

— Мужик, тебе живется плохо, спешишь закончить земные мучения? Руки при себе держи… — прошипел я, чувствуя отголоски еще и былой боли висках.

Пришлось сдержаться, чтобы не переломить руку в локте этому персонажу. Да и силенок пока особо нет, а этот утырок хоть и не обученный, но здоровый.

— Что? Я — мужик? Ты, барчук, забылся? Мне тебе напомнить? — лысый попробовал вновь меня ударить, уже второй рукой.

Я резко отклонил голову, и удар пришелся в пустоту, лысый по инерции завалился вперед, а я взял его на удушение, чтобы не дергался. Напоминать он мне будет! Понимая, что силенок этого тела может и не хватить, чтобы захват был обезоруживающим, чуть больше надавил на сонную артерию и кадык.

«Что, скотина, ума хватает только спящего бить?» — подумал я, но пока не спешил раскидываться обидными словами.

Нет, не только бить — из-под рубахи лысого усача недружелюбно выглянула рукоять пистолета. Понятно, «сурьезные» хлопчики подвалили. Хотя ствол казался мне бутафорским, театральным, будто из оперы «Евгений Онегин». Но раз здесь есть бабы в чепчиках и лекари с молитвами — и этот ствол может выстрелить вовсе не холостым.

Мужик попытался высвободиться, но я придушил еще посильнее, напрягаясь, казалось, до своего нынешнего предела. Рыпания лысого привели к тому, что я душил его со всей силы, до хрипа, и явно не моего.

— Тише, рябчик, тише! Я не понимаю, что происходит, потерял память. Поэтому будь так любезен мне все объяснить. Понял? — прошипел я, а увидев, как один из подельников лысого дернулся в нашу сторону, перехватил усача левой рукой, а правой выхватил у него пистолет и навел на его корешей. — Стоять!

— Погодьте! Мы токмо… поговорить, — прохрипел лысый.

В словах бандита, а скорее всего, мужик пришел не с благими намерениями и не чтобы пожелать мне доброго утра, я почувствовал фальшь, лукавство. Но не убивать же мне лысого? Я теперь живу только по закону, а тут явно припишут превышение самообороны. Мне еще как-то отвечать за тех бандитов, что возле дома были, перед пожаром. Хотя, может, здесь можно не думать про тот пожар? Вот бы знать.

Пистолет? Что это такое вообще я держу в руках? Я прищурился, рассматривая его — это было кремневое оружие. Насколько я понимал в истории огнестрела, у меня сейчас одна из последних моделей пистолей перед началом эры револьверов. Дульнозарядный пистолет, малоэффективный, с массивным замком и округлой рукоятью.

Признаться, я думал, что двое из присутствующих бандитов, которые еще оставались на ногах и волками смотрели на меня, рискнут действовать, все же я несколько отвлекся, определяя модель пистолета.

Между тем, ситуация напряженная. Я могу, в лучшем случае, срезать разве что одного противника, на второго просто не будет пули, хоть кидай сам пистолет в голову бандиту, увесистая вещица. Так что они вполне могли бы вытащить свои пистолеты, которые я уже приметил. Но нет, бандитам их жизнь и здоровье оказались более важны, чем проявление смелости и решительности.

— Я тебя отпускаю, ты обрисовываешь суть проблемы, мы думаем, как ее решить ко всеобщему удовольствию. Руки не распускаем, слова плохие не говорим. Ты понял? — обратился я к лысому.

— Чего же… кхем… тут не понять. Понятно все, — прохрипел бандит, когда я ослабил хватку.

Я медленно стал разжимать захват, будучи готовым сразу же, если только лысый дёрнется, снова его обездвижить. И вот он уже сидит, потирает шею и широко раскрывает рот.

Пистолет я не опускал, держал на мушке подельников лысого. У одного из них была в руках увесистая трость с набалдашником, и прихватил он этот предмет явно не для того, чтобы опираться. Наверное и не для сексуальных игр.

— Палку поставь — вон туда, в уголок, — я кивнул в угол комнаты. — И пистолеты на стол.

После потребовал, нет, язвительно-любезно попросил лысого повторить мои приказы. Он явно тут, так сказать, центровой. Дождался, пока его подельники выполнят распоряжение.

— А теперь чётко, внятно и с расстановкой поясните, какого хрена вам от меня надо? — приказал я, считая, что такая манера общения с теми, кто испугался действовать, оправдана.

— Господин Шабарин, нам говорить с вами надобно, — сказал лысый и достал платок

Я ожидал, что он сейчас начнет натирать свою вспотевшую лысину, словно тарелку в лучших ресторанах, но платком усач тер шею. И мне даже захотелось подойти, плюнуть на лысую макушку, да натереть его голову, чтобы посмотреть и увидеть там свое отражение. Интересно, все же, как я выгляжу.

— Вы, знаете ли, господин Шабарин, денег должны, и немалых. Нет у вас путей, чтобы не выплатить положенное. Это, смею напомнить, долг карточный, долг чести, — сказал вожак.

Шабарин? Ну ладно, не это же выяснять? Начать разговор с того, что я — не я, не правильно. Бандиты уверены, что я — некий Шабарин, не стану их разочаровывать. Странностей и без того хватает. И еще эта одежда…

Лысый был во фраке фиолетового, режущего глаз цвета, у него был бархатный воротник и такой же жилет с серебряными цветочками. Одежда вызывала ассоциации с помешательством ума у того, кто в подобное рискнет облачиться. Или же наряд выглядел настолько нелепо, что я скорее представил бы лысого на сцене театра, играющим роль авантюриста Хлестакова в Гоголевском «Ревизоре», чем здесь относился бы к нему серьезно. Было нелегко не улыбаться. Но эти ребята всё-таки пришли с оружием, надо выслушать с вниманием.

— Господин Шабарин, вы действительно ничего не помните? — приторно-вежливым тоном обратился ко мне лысый.

— Понтер, какой он господин после всего? — загундел в нос тот, которого лысый называл Мартыном.

— Ты рот свой прикрой! — прошипел лысый Понтер.

Странная кличка. Авторитетный вор, а я все больше в убеждаюсь, что ко мне пожаловал уголовный элемент, так не станет зваться, хотя я не то чтобы сильно разбираюсь в этой уголовной иерархии. Хотя… это же термин из карточных игр. Понтер — это тот, кто делает ставку против банка.

И только по этому погонялу, если поразмыслить, можно прояснить некоторые моменты. Передо мной группа катал, скорее всего. И деньги, которые они требуют, это проигранные средства. Кем? Мной? Тем, кто был в это тщедушном теле до меня?

— Да, Мартын, ты бы помолчал! И девчонку больше не обижай. Я запомнил, как ты ее грубо выкидывал из дома, — сказал я.

— Понтер, я же не стерплю… — Мартын опять на меня дернулся.

Он думал, возможно, что я внимание притупил, а вот нет. Я резко, насколько только мог это сделать, встал, направился в сторону, где лежали еще два пистолета, по ходу движения не отводя ствол с Мартына. При этом третье действующее лицо молчало, кутя головой соответственно моим перемещениям.

Выстрел грохнул, когда и Мартын решил испытать судьбу и приблизиться к столику с оружием. Пуля угодила в пол ровнехонько между ног Мартына, пролетев через арку из нижних конечностей бандита.

Спусковой крючок оказался крайне тугим, и вообще ощущение от выстрела было не совсем приятное. Мало того, что из пистолета повалил дым, в нос ударило гарью, так я и попал не совсем туда, куда хотел. Еще немного — и правая нога Мартына пополнилась бы инородным предметом. Очень близко, с сантиметре, задевая штаны, пролетела пуля. А я хотел выстрелить в метре от бандита. Понятно. Тут либо упреждение серьезное нужно брать, либо аккуратно пользоваться незнакомым оружием.

— Угомони свои таланты! — отрезал я, беря новый пистолет и вновь направляя оружие на Мартына, переводя его на лысого.

Третий бандит молчал и только следил за событиями, будто сторонний наблюдатель. Его взгляды, скорее, говорили, что персонаж не обременен грузом интеллекта. Пустой сторонний взгляд, нелепо и глуповато приоткрыт рот. У таких голова на плечах, чтобы в нее есть. Но он был здоровым, раза в полтора габаритами больше, чем двое других.

После выстрела и замечания Понтера установилась тишина, а легкий дымок, рассеивающийся по комнате после выстрела, придавал ситуации какой-то особый флер. В какой-то момент я почувствовал себя ковбоем в дешевом вестерне. Дешевом? Да потому что декорации были никакие, а люди… Вот, вроде бы, живые, а все равно карикатурные.

Но пауза затягивалась.

— Теперь я уверен, что разговор состоится. Итак, господа, в чем же причина вашего визита? — копируя манеру говорить тех людей, с кем мне пришлось общаться за последний день, спросил я.

— Знаете ли, господин Шабарин, нас в столь морозные и снежные дни мало чего может сподвигнуть ехать за десятки верст. Большие долги ваши перед уважаемыми господами и привели нас сюда, — ухмыляясь, отвечал тот, которого называли Понтером.

Бандит протер-таки платком лысину, и без того отражающую свет, как светодиодный накопитель. А после вновь стал потирать шею. Это у него фетиш такой, наверное, или все еще ощущал последствия моего захвата. Так я же немножечко, чуть-чуть, придушил его, как кота нашкодившего. Между тем, Понтер поменялся в лице, его мимика демонстрировала серьезность намерений.

— Заканчивай, баря, голову мою туманить. Сказали, что ты хворый, так лечись, живи и здравствуй, деньги только проигранные отдай, — сказал бандит, показывая, что-то ли испуг прошел, то ли он и не испугался, а лишь глумился и ерничал.

— Сколько? — спросил я.

— Тысяча триста шестнадцать рублей с полтиной, — ответили мне.

«Реально? Глупости какие! Я не богач, но такая сумма смешна и для меня» — подумал я и даже не стал скрывать свою ухмылку.

— Не, баря, ты, видать, свихнулся, — заметил Понтер. — Твое имение со всеми людишками, заложенное в банке, всего-то втрое больше стоит. А ты смотрю, веселишься. Точно с ума сошел.

— Пять тысяч на карту тебе кину, — вырвалось у меня.

Наверное, нервное.

Но фраза, очевидно не имевшая здесь никакого смысла, внезапно возымела положительный эффект. Бандиты чуть попятились, решив, что я окончательно сошел с ума и упоминаю какую-то карту с тысячами. Это дало мне время так же осознать, что деньги тут совсем иные. Какой период Российской империи ни возьми, там рубль стоит больше, чем когда-либо после революции. И тысяча триста с лишним рублей — это… Дохрена!

— Ты голову не дури, Шабарин, знаем мы твои уловки прохвоста. Деньги когда отдашь? Брешешь же, барин, что нет денег. Вон какая картинка у тебя висит, — сказал лысый и указал на намалеванную бабу.

— Понтер, так она же заложена, как и все остальное. Нам же пристав документы показывал, — это третий бандит высказался.

— Заткнись! — прошипел лысый, как будто его подельник только что рассказал ужасную тайну.

Лучше бы третий молчал — для моих недругов, то есть, это было бы лучше. А для меня прозвучала новая информация. Оказывается, есть некий пристав, который выдал бандитам всю подноготную по мне. Коррупция, чтоб её, ни в каком веке неискоренима!

А ещё можно понять, что картина заинтересовала бандитов. И это хорошо. Психология подобных конфликтов, когда одна сторона, ранее бывшая агрессивной, вынуждена подчиняться другой, требует компромисса. Это так называемое «сохранение лица». Ну не может просто так свалить Понтер и трое его подельников. Это урон авторитету. Так что нужно дать им возможность уйти с неким хабаром, иначе эти переговоры не только затянутся, но могут стать уж вовсе непредсказуемыми.

— Да это же перо самого маэстро… Этого… — я вспоминал, кто из русских живописцев мог бы написать такое убожество.

Но никого из елизаветинского и екатерининского барокко не вспомнил. Да и картина не того времени. Из тех же художников, кого называл, показывая свою якобы ученость, Понтер, не было художников, что взялись бы за такую пошлость, поэтому…

— Маэстро Дональда Блокчейна! Сейчас на выставках такие полотнища стоят ого-го как много, — веселился я, при этом сохраняя серьезное выражение лица.

Мужики недоуменно посмотрели на Понтера. Видимо, вожак был у них еще и за искусствоведа.

— Ты хотел сказать, что это работа Кипренского? — подбоченившись, всматриваясь в композицию из голой бабы и ангелочка, сказал лысый.

Сейчас он выглядел, как человек, который смотрит на вывеску «туалет» и не может понять, это ультрасовременное искусство — или можно все же сходить по нужде. Правда при таких сомнениях главную роль играет желание. Если оно поистине велико, то уже не столь важно: экспонат это, или все же туалет.

— Он самый, это перо Кипренского. Я не могу спорить со знающим человеком, — сказал я, решив польстить Понтеру.

Если хвалёная психология не врет, а меня на обучении по программе «Время героев» убеждали, что это наука точная, то сейчас лысый может даже оказаться мне благодарным за лесть. Вместе с тем должна прозвучать и сумма за это весьма спорное творение неизвестного горе-художника. Сколько? Нельзя перебивать сумму долга, но и продешевить — также не с руки.

— Больше пятисот рублей стоит, — сказал я наугад цену.

— Брешет, Понтер, он же брешет! — взорвался негодованием Мартын. — Не может картинка так стоить.

Лысый еще раз посмотрел на «шедевр» и выдал свое «экспертное» заключение.

— Столько, может, и не стоит, но около того — выдал Понтер. — Учтем ее за беспокойство.

— Нет, ну так не пойдет! — решил я чуть поторговаться.

На самом деле я готов картину отдать и бесплатно, чтобы только оставили меня в покое. Но просто так отдать творение самого Дональда Блокчейна, или кого там еще? Нетушки! Потому начался торг. Сошлись на том, что двести рублей мне прощается. И то хлеб.

— Художником может быть и кто из известных французов. Небось это твой дед, баря, с Парижу привез в наполеоновскую. Славные у тебя были дед да батька. В кого ты такой, выродок? — пожурил меня вожак бандитов.

— Выражения выбирай! — сказал я и вновь направил пистолет в сторону лысого.

Бандос — ещё и патриот? Вот это номер. Промелькнуло даже уважение, правда, быстро испарилось. Но информация, полученная вот так неожиданно, полезна и важна. Значит, дед Наполеона гнал? А где он, дед? Помер? Так какой же нынче год? Середина — вторая половина девятнадцатого века?

— Беру картину, а ты через три седмицы чтоб с деньгами был в Ростове. Аль снова прятаться станешь? — сказал Понтер, снимания картину и обнажая трещину на стене.

Все же какая тут бесхозяйственность!

— Не стану прятаться, — сказал как отрезал я.

«А кто кому должен, мы ещё разберёмся!» — промелькнули мысли, но я не стал их озвучивать и обострять обстановку.

Нужно вначале понять, что мне делать со всем этим… Со своим странным воскрешением, со своим новым телом, с хозяйством. Оно же у меня есть? Если я барин, значит, поместье имеется? Привести следует мысли в порядок да освоиться.

Я вновь поднял пистолет.

— А теперь, господа, я вас более не задерживаю. Но знайте, что оружие я, считай, купил у вас за картину, — сказал я, показывая пистолетом на выход.

Бандиты переглянулись, не решаясь уходить. Я что-то должен еще сделать, сказать? В дверях я увидел силуэт мужика. Было видно, что он уже не первый раз делает шаг, чтобы войти в комнату, но сразу же отступает. Ну так не каждый зайдет в помещение, где только что звучал выстрел.

— Эй, кто там у дверей? Зайди! — выкрикнул я.

Нерешительно, переминаясь с ноги на ногу, с опущенными глазами и чуть сгорбленно, вошел мужик, как по мне, так прилично одетый. По крайней мере, это был костюм в одном тоне, а не с цветочками и в разных цветах.

— Господа, я испросить пришел. Вам же оно как обычно? Банька уже истоплена, стол накрыт, не обессудьте, господа, но нынче не богаты на дорогие кушания. Что Бог послал, — подрагивающим голосом говорил вошедший. — Штоф хлебного вина, как полагается, поставил.

— На том и порешили. Вот баньку примем, согреемся как следует, твоих сералек пожмем, да и в путь, — сказал Понтер и уже обратился с своим подельникам: — Все, расход, в баню!

— Стоять всем! — хриплый голос нового действующего лица заставил вздрогнуть.

Я резко направил пистолет на решительно входившего в комнату мужика в черной шубе с большим воротником. Не дом, а проходной двор. Новое действующее лицо было в годах, явно за пятьдесят, и… Вот есть люди, от которых исходит сила и власть, право приказывать. Все бандиты замерли и даже чуть потупили глаза. Если с Понтером пререкался даже тот же Мартын, то теперь было видно, что вошедшему никто из коллекторов возразить ничего не мог. И понятно, что мужик был заодно бандитами.

— Барчук, ты стрелял? Никого не задело? — спросил вошедший.

— Нет, Иван, я картину у него забираю в счет роста долга, — резко поменявшись, став кротким, говорил Понтер.

— Аркаша, это твое дело, как и о чем ты условился. Не будет денег у меня на столе, не будешь подо мной ходить, сладко спать и вкусно есть, — сказал тот, кого называли Иваном, и вышел прочь.

Повисла пауза. Понтер и его группа прикрытия приходили в себя. Этот Иван, он кто-то по типу вора в законе? Сявок своих на мне натаскивает? Интересно, а получилось бы такого прижать да напугать, как Понтера? Или для авторитетного Ивана смерть менее ценна, чем статус?

Бандиты, выдохнув после ухода Ивана, все же поспешили на выход, оставляя меня в некотором недоумении. Кого они там мять собрались? Кто такие серальки? Или это предмет какой?

Бандиты выходили из комнаты, словно победители и хозяева. Это было неприятно, но стоило смолчать, и так по тоненькому прошел, а еще есть и неучтенный ранее фактор — Иван.

Мужик же, что остался со мной, после ухода бандитов распрямился, коленки выровнял и вообще стал вести себя где-то даже нагло. Я просто не знал, что ему там полагается кто он вообще такой, потому замечаний не делал.

И тут вопрос: а как мне-то себя вести? Пробовать играть роль барина, не зная даже, что за человек передо мной? Похоже, что он отсюда, из поместья или деревни, о которой упоминали бандиты. Не пристав какой-нибудь, не полицейский и не бандит, а местный. Я же главный тут? Значит, мне и требовать от мужика.

— Что молчишь? Говори! — потребовал я.

— А что говорить-то, барин? Ты скажи, о чем рассказать, так я и расскажу. Коли о том, как изготовлена баня для… друзей, стало быть, ваших, так всё, как могли. Закрома ваши уже пусты, хранцузского уже ничего и не осталось, вино только крымское. Да и хлебного вина только пять штофов, — начал заговаривать мне зубы мужик.

Не знаю, жизненный опыт ли это, дар или проклятие, но я зачастую вижу, когда мне врут. Не во всем, конечно, иначе с ума сойти можно, но когда дело касается вороватых людей, которые пытаются доказать, что они кристально честные — чаще всего. И сейчас, с каждым словом мужика, имени которого я пока не знал, всё больше было понятно, что он тут что-то вроде управляющего — и не покидала навязчивая мысль, что мне снова лапшу на уши навешивают. И голос… он казался знакомым.

— Все, хватит! Сейчас это неинтересно, — прервал я словесный поток. — Будет еще время, когда расскажешь обо всем.

Наступила пауза. Я не решался признаться в том, что ничего не помню, думал над другими вариантами, как и сведения получить, и при этом выкрутиться, не упоминать про беспамятство. Так сказать, и рыбку съесть, и… красиво выглядеть при этом. Вот только ничего иного, как казаться потерявшим память, на ум не приходило.

— Кто ты такой? — решившись, ошарашил я мужика вопросом.

По всему было видно, что я обязан знать его.

— Как же так, барин? Что же это деется, Алексей Петрович, родной вы наш? Позабыли, что ль, меня? Да я же… — управляющий чуть ли не ударился в рыдание.

— Хватит причитать. Кто ты? — решительно проговорил я.

Меня здорово раздражало уже не только поведение приказчика, но и голоса, раздающиеся за окном. Бандиты ржали, как кони, а может, люди лысого делали это даже громче — я пока с настоящими копытными близко не знаком.

— Кто ты есть? — спросил я повторно, не дождавшись ответа.

— Кто есть? Я есть, — пробурчал мужик.

«Я есть Грут» — так в одном фильме на все вопросы отвечало ходячее дерево.

— Ты Емельян Данилыч? — вспомнил я голос.

Это он меня нашел, он же и притащил в дом.

— Не признал, барин, сперва? Так и есть, стало быть, Емельян я. Да как же такое может быть, забыться? — удивился мужик.

Нет, не мужик. Более всего Емельян был похож на купчину, или это во мне укоренился образ бородатых толстых купцов, заключавших миллионные сделки без подписания документов — на честном слове. Жилетка, серебряные часы в кармашке, белая шелковая рубаха, картуз. Не совсем только понятно, почему меня тут пробуют прессовать коллекторы, а этот деятель, который явно мне подчиняется, с серебряными карманными часами ходит? Но об этом позже.

— Память меня покинула. Но ты, Емельян, о том никому не рассказывай, а то это… выпорю, что ли, — сказал я, не будучи уверенным, что имею право пороть этого человека.

— Барин, я привыкший молчать, но вы выпорите меня, вот как я есть, так и порите. Служил я еще при батюшке вашем, порите, хоть и до смерти, но повинен сказать, что такого непотребства не было при Петре Никифоровиче. Кабы тати какие… — у Емельяна проступила слеза.

— Петр Никифорович — это мой отец? — догадался я. — А ты мой управляющий?

— Я за лекарем пошлю, барин, пужаете вы меня, — перекрестившись, выговорил Емельян.

— Никакого лекаря! Денег и так нет, я ему еще четыре рубля должен. Да и лекарь тут… Кхе… Не лечит, а калечит. А ты кратко расскажи, что это за люди и почему они здесь! — сказал я.

Надо же понимать, с кем я имею дело. Бандиты? Это понятно. Я даже догадываюсь о причинах долга, и что, скорее-то всего, это развод на лоха. Я же дитя девяностых, кое-чего помню, умею, знаю, сам грешил. Время такое было, что нельзя не уметь и не знать. Но подтвердить догадки необходимо. Всегда есть вероятность ошибки.

— Так знамо, зачем они пришли. Вы же, барин, до карт охочи, да все только проигрываете. А еще у вас вызов в суд на первую седмицу февраля, то по кредиту. Именьице заложено, правда, только раз, но, видать, есть те, кто супротив вас действует, — сказал Емельян. — Видано ли, что лишь раз заложенное имение отобрать норовят!

— Итак, Емеля, вопрос сиюминутный, — сказал я, всматриваясь в маленькие оконца.

— Простите, барин, сею… чего? — спрашивал растерянным голосом управляющий. — Я-то понял про минуты, но причем сеять-то? Вечно вы слова мудреные строите.

— Что ты сеять будешь, о том говорить станем после, — отпрянув от окна, я направился к пистолетам, желая чуть подробнее рассмотреть их конструкцию и подумать, не пригодятся ли они мне сегодня. — Что сейчас происходит? Я правильно понимаю, что эти бандиты сейчас пошли в баню с женщинами, за которых я в ответе?

— Не, барин, женщин там нету. Серальки там, — недоуменно отвечал Емельян.

Нужно было сразу же Емельке указать на то, что я отчетливо слышу — и менее отчетливо, сквозь стелящийся снег, вижу, что возле бани в кучку сбились те самые бандиты и женщины, возможно, даже девчонки. Но слово «серальки» слишком урезало уши.

— И кто такие серальки? — спросил я.

— Дак, знамо же… — Емельян пристально посмотрел на меня, будто рассматривая фигурную родинку на лице. — Барин, а вы — это вы? Али… простите, бес какой вселился?

Меня на обучении по програме «Время героев» убеждали, что начальствующая особа не может бить своего подчиненного. Правда, когда слушатели курсов накинули психологу несколько особо пикантных ситуаций, то сам преподаватель предмета «Этика деловых отношений» не смог ответить однозначно в рамках ранее прозвучавшего от него же утверждения. И прямо сейчас мне казалось, что без применения силы в виде хотя бы подзатыльника диалог с управляющим не склеится.

Положив пистолеты на небольшой столик, я решительно подошел к Емельяну и взял его за шкирку, словно шкодливого кота, только что нагадившего на ковер.

— Я спрашиваю, ты отвечаешь. Еще раз усомнишься во мне, с одного удара всех бесов из тебя вытрясу. Ты понял? — сказал я, пару раз встряхнув управляющего.

— Пути господни неисповедимы! — воскликнул Емельян. — Как с батюшкой вашим разговариваю. Спрашивайте, барин, нынче же все обскажу, что надо.

— Вот, вот. Батюшка… — я хотел сказать: «светлая ему память», но до конца не был уверен, что некий папа этого паренька, чьё место я пока что занимал, умер, так что промолчал насчет папаши и перешел к делу.

— Серальки? Кто они? — повторил я вопрос.

— Сералька… Что это? Так гарем ваш, барин. Три девки, девочки еще, а вы их для утех… Не, не гневайтеся, то многие так делают, что же взять, коли девки крепостные блудом и себе зарабатывают, и семьи кормят. Только вы бы платили, как остальные баре благородные, девкам, а то пользуете, а после… — проговорил приказчик и перевёл дух, подбирая слова: — Покормить добре не сподобитеся.

И нужно было вновь одернуть приказчика, даже в морду дать, но… Мне было совестно, как будто я и есть та самая скотина, что девчонок подкладывает под уродов за кусок сала с хлебом. А еще коробило от мысли, что девочек не только гости, но и я того… Нет, не я, он, я бы подобного не допустил.

Стало противно. До скрежета зубов противно, что я никак не воспрепятствовал бандитам — и сейчас они будут, как выразился Емельян, «пользовать» девок.

А еще мне было крайне неприятно то, что какое-то хулиганье ведет себя в моем, да, именно что в моем доме, как хозяева. Я тут главный, на меня люди смотрят, путь и крестьяне крепостные. Какой я, к хренам, барин и дворянин, если позволяю такое? Я же дворянин? Должен быть им, как же иначе.

— Да не кручиньтесь, барин! — сказал Емельян.

Для него мои переживания были непонятными.

— Вы же сералькам, почитай, месяц ничего не платили, а им семьи кормить, братишек да сестренок. Хоть бы и заработают что. Тати эти, коли подпоить их, деньги добрые дают, — говорил, будто успокаивал меня, Емельян.

Но от такого мне стало только хуже. Жесть! Сколько слышал я про распущенность молодого поколения, и что встарь все были якобы высокоморальными и богобоязненными! Не чета нынешнему племени. А что выходит на деле? А получается, что та молодежь, что, как видно, оставлена мною в двадцать первом веке, несмотря на всю порноиндустрию, еще вполне себе нравственна. Держать гаремы из девочек! Как исключение, как преступление — я допускаю, что такое где-то есть и в будущем, но как норма… Вот этого не понимаю — как такое могло быть не осуждаемым в обществе.

— И батюшка мой… также сералек держал? — спросил я.

Выяснить, кроме как про девчонок, нужно было ещё предостаточно всего, но почему-то они не выходили из головы. Может, потому, что до сих пор раздавались писки и крики на улице? А меня мучила совесть?

— Не, батюшка ваш был супротив всего этого. Говорил, что доброму казаку бабу принуждать позорно, ему и так любовь подарят. А серальки… Он более по вдовым бабам ходок был, — сказал приказчик, вызывая у меня еще большее уважение к тому человеку, чьим сыном я сейчас считаюсь.

Со вдовыми женщинами да по обоюдному согласию — нормально, я считаю, это не слом жизни, когда и замуж не возьмут. Тут вполне можно «побаловаться». Вопрос, конечно, что женатому мужику вовсе негоже бегать по женщинам. Но кто его знает, что там, в мире женатых, я же так и не проплатил визу на посещение этого мира женатиков.

Тут бы задать вопрос еще и о матери. Она же должна быть у этого… у меня? Но все же насущными сейчас были проблемы с бандитами.

— Следующий вопрос: почему они себя здесь ведут, как дома? Хотя нет. Даже дома так не гадят, — спросил я, поморщившись.

— Так, как вы дозволили им, так они и ведут себя. А приезжала еще госпожа Анфиса, дак та вовсе имуществом распоряжалась, вы ей даже саблю своего деда отдали, — с сожалением и даже с вполне отчётливым порицанием сказал управляющий.

И одернуть, опять же, не за что. Какой же паразит жил в этом теле! Дедову саблю? Это как отдать скупщику орден деда, который тот заработал подвигом в Великую Отечественную. Скотство и расчеловечивание!

Я вновь подошел к окну и посмотрел, что происходит во дворе. Криков уже не слышалось, значит, бандиты вошли в баню. Я еще раз подумал о том, что хочу сделать. Одно ясно — простить себе не смогу, если буду сидеть, ничего не предпринимая.

— Если побить бандитов, что они смогут сделать? — спросил я, задумчиво почёсывая подбородок.

Мягкий такой подбородок, будто и с бритвой не знаком. Нет, конечно, барчук брился, но не слишком давно начал.

— Эти? Так только что и пакостничать станут. А скажете, барин, так и побьём татей. Мужиков соберу и… Вот только как тут быть, вы завсегда боялись их, да и есть у вас дама сердца ихняя, от бандитов, Анфиса. Это она и пристрастила вас к картам, — говорил осмелевший Емельян. — А что, взаправду не помните ничего?

— За сколько времени сможешь собрать мужиков, и пойдут ли они за меня? — решительно спросил я.

— То быстро. Хватит и тех, что служат при усадьбе и живут в мастерской батюшки вашего. Мужики-то у нас боевитые. Бывало, батюшка ваш, как выпьет лишка, так и давай строить мужиков да казацкие ухватки показывать. А кто сабельку в руках держать умел, так тому ажно рубль приплачивал кожен месяц. Ох, и буйный же был батюшка ваш во хмелю! — управляющий махнул рукой, будто держал сейчас шашку.

Было видно, что если не остановить Емельяна, то он еще много чего интересного расскажет. И мне действительно это интересно. Видимо, бывший хозяин этих земель был харизматичным человеком. Но баня… девки… бандиты… Этим надо заняться, а потом уж у печи сидеть и басни о прошедшем слушать.

— Об этом после расскажешь. Кто такой Иван? Он у них главный? — спросил я.

— Так то не имя, это главный у разбойников зовется. Может, при жизни он и Федор али Михаил, али… Фрол… али… — вновь увлекся словоохотливый Емельян.

— Ты по делу говорить умеешь, али Эраст… пид… али Акакий? Иван что, тоже в бане? — спросил я.

— Да не, барин, — нисколько не обидевшись, ответил Емельян. — Иван отдельно завсегда. Ему в гостином доме стол накрытый да хлебное вино поставлено. Он с иными девок не мнет, важничает.

А вот это действительно сейчас важно.

— Всё! Бежишь собирать мужиков, как с десяток соберешь, к бане подходишь. Хватит у вас духу бандитов прогнать? — построже переспросил я.

Емельян заверил меня, что духу у него хватит, как и у мужиков. Да и чего бояться-то? Что с них взять, коли крепостные, и за них отвечает барин, то есть я? Это как винить солдата в исполнении приказа. Получается, бояться нужно мне. А стоит?

Ситуация такая, что мне не до страха, я черти знает где и непонятно насколько тут завис. Но, где бы ни был, человеком нужно оставаться, хотя бы иметь базовые настройки.

— А дозвольте вопрос, барин! — сказал Емеля и, не дожидаясь моего ответа, спросил: — А как вы так картину ту продали? Сами же говорили, что ей в базарный день рубль цена? Я думал, что она только для для того, чтобы щель в стене скрывать.

— Тс-с! Не ляпни это при бандитах!

— Ляпни? Не говорить, стало быть? — недоуменно спрашивал Емеля.

— А ну, пошел мужиков собирать! — прикрикнул я, а когда он уже рванул к двери, все же придержал приказчика.

Проинструктировав Емелю, чтобы он всех собирал незаметно, и они показались не раньше, чем через десять минут, я проводил приказчика, одновременно проведя разведку.

Снег хлопьями ложился на землю, при этом светила яркая луна, которую словно обходили кучевые облака. Красиво, на самом деле. Сейчас бы с чашкой какао, укутавшись в теплое одеяло, посидеть, подумать о бытие. Или нет, лучше с рюмочкой водки, с селедочкой и грибами маринованными…

Но не время для релакса. Осмотрев двор и не найдя чужаков в поле зрения, я вернулся в дом. Походя отметил для себя, что входная дверь на ладан дышит, обита кожей, а сама треснута, перекошена, снизу расбухла и закрывается с трудом. И вот так всё в доме — на вид вычурно, но за красивым фасадом прячется чудовищная бесхозяйственность.

Вернувшись в комнату, я стал шарить в шкафу. Как дотронулся до дверцы, она тут же отвалилась. При этом шкаф был резной, на красивых ножках — но не на всех. Одной ножки не было, вместо неё, чтобы шкаф не завалился, лежала… книга.

Ладно, потом осмотрю мебель, пусть все эти поломки и не могли сейчас не бросаться в глаза. Я искал подходящие для моего дела ткани, или одежду.

Замотав голову темными тряпками и надев найденную среди вещей темную пижаму, я стал походить на ниндзя, как их изображали в кино. Все приготовления заняли не более пяти минут, в течение которых мое воображение уже рисовало сцены надругательств, что, скорее всего, уже происходили в бане. Саднило сердце. Я чувствовал себя тварью и был готов даже убивать, пусть и понимал, что это крайние меры, и что ничего хорошего за убийство, да ещё со свидетелями преступления, не будет. Но из-за меня девчонок растлевать никто не станет. Эти гаремы распускать нужно к чертям.

И это не идеализм. Я повидал разной грязи. Но одно могу сказать, что сам старался ничтожных поступков не совершать, несмотря на то, что и повоевать, и жизнь прожить случилось. И были бы женщины сейчас с бандитами, которые и не против такого, так и на здоровье. Но девочки… они же за еду…

Взяв ещё кусок плотной, темной ткани, я, выдохнув, пошел…

Баня была просторная, наверняка строилась с тем расчетом, чтобы там заниматься развратом, ну или гулять относительно большой компанией. Человек пятнадцать могла бы уместить, это точно, не считая предбанника со столом и лавками. Это можно было частью увидеть в распахнутые настежь двери, а частью в окно, которое я хотел завесить тканью, дверь закрыть, создать полную темноту внутри.

Я — в прошлом человек тренированный, всегда занимался спортом, воевал. И то, какой я ощущал дискомфорт в этом хилом изнеженном теле, не передать словами. Мне хотелось сразу же принять положение лежа и начинать отжиматься, а после качать пресс. И вот с таким телом чуть полноватым, но абсолютно рыхлым, я не мог планировать действовать через удары, захваты. Сейчас и непонятно, как я вообще смог захватить в доме лысого. Наверное, это получилось на адреналине и на рефлексах, да и лысый так себе боец-рукопашник. Рыхлее меня будет.

Изучив диспозицию, я прокрутил в голове несколько раз то, как буду действовать. Точно без упора на собственную силу. После, дождавшись, когда в предбаннике остались только двое бандитов, а вместе с ними девки, уминающие колбасу с салом и хлебом, начал действовать.

Накидываю на оконце полотно, решительно вхожу в предбанник, захлопываю за собой дверь, создавая кромешную тьму. Сразу же делаю два шага туда, где должен сидеть Мирон. Пусть я тренировал глаза, закрывал их, натягивал ткань на глаза, чтобы привыкало зрение к потемкам, все равно действовал, скорее, по звукам — ведь это помещение мне незнакомо. Бандитам замолчать бы, так нет, не поняв, что происходит, они начали возмущаться. Вот на звуки им в челюсть или в голову и прилетало.

Кулаком? Бить в кость человека неподготовленным, не проверив возможности тела? Нет, конечно. Я бил бандитов березовым поленцем.

Удар! Что-то хрустнуло, скорее всего, нижняя челюсть, Мирон замолк. Второй же бандит продолжал что-то бурчать, при этом он стал ломиться через вжавшихся в лавку визжавших девок к выходу. Приноровившись и поймав, откуда шел звук, я вломил и этому бандиту. С первого удара попал, скорее всего, бандиту в плечо, но вот второй удар пришелся уже в голову. Тело рухнуло, и, судя по выкрикам женским голосам, кому-то из сералек досталось. Только бы не вышло так, что убил кого. В этом теле было тяжело рассчитывать силу, надежда была на то, что и силы-то нет.

— Убегайте, дуры! — максимально изменив свой голос, добавив рыка и хрипотцы, выкрикнул я.

Открылись двери, и девчонки с визгами повылетали во двор, на белоснежный снег. Молодые, совсем девочки, тела еще даже не оформились, лет по шестнадцать, наверно, или того меньше. Что-то не так в этом мире, или даже многое не так, если этим девочкам приходится ложиться под здоровых и грубых мужиков за ломоть сала с куском хлеба.

— Мирон, что там? — из глубины бани послышался голос Понтера.

Естественно, ему никто не ответил. Вырубил я двоих бандитов знатно. А вот что делать с вожаком, я придумал уже исходя из ситуации. Понтер сейчас в парилке один, он, действительно, парился, я даже выкрики слышал, как мужик реагировал на удары веником. Сам себя хлестал, сам себя нахваливал. Вот бы еще сам себя и того… чтобы девочек не привлекать. Так и не пришлось бы мне встревать.

— Эй, Мирон, ты что делаешь-то? — вновь переспросил Понтер, уже с некоторой настороженностью.

И было от чего насторожиться. Я ведь уже подпер дверь в парилку, а дальше вообще стал баррикадировать, заставлять дверь всем, чем можно, начиная с сундука, после и стол пошел в ход, я его подтащил, благо тот не был большим. Так что придется ему попариться чуть больше времени. На удивление, хотя в доме была разруха, то в бане двери оказались добротными, дубовыми и мощными. Пусть пробует выбить. Даже мне, в прошлом теле, не факт, что быстро удалось бы выбраться.

Проверив тела других бандитов и убедившись, что они живы, но не должны быстро прийти в себя, я на скорую руку связал их полотенцами. Видел же в доме веревку, почему не додумался взять? Но, как говорила мама: «Хорошая мысля приходит опосля». Та мама, которая осталась в прошлой жизни и по которой, будто молния, быстро, но ярко, пришла и ушла тоска. Не время переживать.

Выбежав из бани, подперев и эту дверь, хотя последнее было так себе препятствие, потому что тут дверь хлипкая, я устремился в спальню, в дом. За минуту превратившись вновь в болезного, спрятав пижаму и переодевшись в старое, я стал смотреть в окно, приоткрыв его.

— Ну, где крестьяне? — волновался я.

Если бандиты очухаются, развяжутся от немудреных узлов, если подпорку сломают, разберут баррикаду, то… Придут меня убивать. Понятно, что при таком раскладе я не смогу всё спихнуть на какого-нибудь «Робин Гуда», который покрошил бандитов. А так — вполне. Например, могу сказать, что к одной из девок-сералек бегал молодой казак, да еще приставлю слово «пластун», и тогда многое станет на свои места. Казачок мстил. Я еще не знаю наверняка, какое время нынче, но думаю, что слово «пластун» может звучать, как в будущем «спецназ», мол, эти все умеют «одним махом семерых побивахом».

— Барин, фух, мы енто, фух, пришли. Мужики попрятались за домом. Кто с топором, а кто с оглоблей, — в комнату влетел Емельян.

— Если ты, — начал говорить я, подходя к приказчику. — Хоть словом, хоть полсловом, хоть кому, хоть бы и жене своей, скажешь, что я сделал в бане… Не просто выгоню. Ты же крепостной мой? Так будешь коровник убирать от навоза до конца жизни своей, или до смерти запорю.

— Был бы еще тот коровник… Всех коров уже зарезали, — пробурчал приказчик, но, увидев мою решимость в морду дать, быстро опомнился: — Понял я, чего же не понять. Вы, барин, лежали тута да изнемогали. Я же увидел уже, что банька подперта. Кто-то же это сделал? Да и серальки, завидев меня, уже пожаловались на… простите, черта, что побил татей. А еще… переживают, что не заплатят теперь им.

— Не лучшее сравнение, но пусть думают, что хотят. Не поняли, что это я, так и хорошо, — сказал я.

Было неприятно то, что девушки считают себя не спасенными, а обделенными деньгами. Нужно будет с ними провести серьезную работу.

— Давайте, окружайте баню да открывайте. Ивана зовите, но не бейте — пусть уезжают, — сказал я.

Не то чтобы я опасался воровского авторитета, но он хотя бы девок не собирался растлевать, пусть и не стал одергивать своих быков. Да и вообще, если тот скот, в теле которого я оказался, действительно должен денег, то долги нужно отдавать. Еще бы разобраться, сколько и кому задолжал этот самый барин-Шабарин.

Я слышал, что во дворе началась перепалка, но не выходил из комнаты, даже не показывался в окне. Зачем светиться? Я же больной, кхе, кхе, апчхи! И пусть я выглядел не так чтобы слишком болезненно, когда перехватил этих охламонов в доме и держал на мушке, но было дело и прихрамывал, и пошатывало меня. Нежеланные гости не могли этого не отметить.

К слову, мне сейчас действительно было нехорошо. Сердце отстукивает «лезгинку», голова кружит вальс, а ноги передвигаются, как у дальнего родственника на свадьбе, который уже набрался, но все еще полон желания показать нижний брейкданс.

Забег в баню и активность в ней оказались чрезмерной нагрузкой. Все же я сейчас не в здоровом теле. Но нет худа без добра, как раз мое состояние и послужит некоторым доказательством непричастности к событиям в бане, если что, если все же бандиты захотят меня увидеть, а Емельян со своей группой «поместного спецназа» не сможет противостоять требованиям побитой стороны узреть барина, то пусть смотрят.

— Барин, с тобой Иван хочет говорить. Ты же сказал, что обходиться нам с ним без баталий. Поговоришь, али все же бить и гнать? — растерявшийся Емельян вбежал в комнату и, запыхавшись, явно разгоряченный от споров, стал спрашивать. — Иных татей добивать? Очухались они, требуют также тебя, но мы… это… Там Петро приложился, а он казак лихой и громадный. Так что? Правильно?

Голова у меня только-только перестала кружиться, вернее, вихри вальса сменили темп на более медленный, а тут такое словоблудие. Я понимаю, вижу, что Емельян старается выслужиться, но столько слов…

— Пусть Иван войдет. Так кто там громадный? Петро? Вот он пускай рядом постоит для острастки, — сказал я, чувствуя, как каждое слово набатом отдавало в виски.

Мне нужно поесть и поспать, если сейчас ничего для восстановления не предпринять, можно здорово усугубить свое состояние.

Через минуты три на пороге комнаты показался тот самый Иван. Мужик пристально рассматривал меня, чуть хмуря брови, словно включал опцию рентгена.

— Что случилось? — тоном чуть ли не умирающего спросил я.

— Кто это сделал? Ты? — спросил Иван.

— Что сделал? Мне доложили, что побили вас мужики? — я недоуменно пожал плечами, что также далось болезненно. — Так что с них взять? Темнота дремучая, ля-мужик.

Притворяться не приходилось, ухудшающееся состояние меня даже пугало. А что если я больше не очнусь? Мне хотелось жить, как и каждой божьей твари — пусть в этой новой реальности, но жить. И, едва приобретя новую жизнь, терять ее за просто так я не стану.

— Я чую лжу, ты… стал иным, но то, что немощный нынче… — говорил Иван, всё ещё изучающе рассматривая меня. — Ладно. Нехай так. Я дело твое отдал Понтеру, но все равно скажу свое слово. Сарай, дом, мастерская, все это может случайно загореться — или кто-то нежданно умрет. Так бывает, ты это помни Ты же знаешь, барчук, что я мастер случайностей. А еще… Ты же любишь Анфису? Она будет с тобой, как ты и хотел. Ты продашь имение и уедешь с ней. Вот только долг отдать нужно еще до того, как пойдут твои земли с торгов в счет уплаты займа.

Мужик говорил уверенно, демонстрируя свою несгибаемую волю. Но так ли уж он несгибаем? Стоявший со спины Ивана грозный крупный мужик, наверное, тот самый Петро, явно сбивал спесь с бандита. Иван то и дело порывался посмотреть через плечо, и я замечал, как он каждый раз одергивал себя, дабы не показать нервозности. Так что Иван — не стойкий оловянный солдатик, а всего лишь обтянутые кожей кости да мясо с комком нервов и переживаний.

— Я услышал тебя, все сделаю. Ради Анфисы и сделаю, — сказал я, сложив брови домиком и отыгрывая роль испуганного простачка.

На жесты я сил уже не тратил.

— Вот и правильно. А за то, что кто-то из твоих людей напал на моих, после продажи земли с тебя еще двести рубликов, — усмехнулся Иван нарочито спокойно, будто хозяин положения.

А затем развернулся и пошел прочь.

Плевать он хотел на то, что Мартын с переломанной, скорее всего, челюстью, ибо хруст был отчетливый, что еще один молчаливый бандит всё ещё, вероятно, лежит с разбитой головой. Иван потенциально заработал двести рублей. А Понтер, как я думаю, получит разве что выволочку, что подставился. Может быть, я больше и не увижу лысого с загнутыми усами а-ля Эркюль Пуаро. Слез лить по этому поводу точно не стану.

Не дожидаясь, когда бандиты все же уедут, а мужики разойдутся, я закрыл глаза и, выдохнув, уснул. Но дадут ли мне в этой жизни поспать?

— Вот, барин, выгнали татей! — будто бы принес благую весть о победе над несметными полчищами врага, говорил Емельян.

Управляющий снова вошел ко мне в комнату, а за его спиной толпились мужики. Часть из них смущалась и чувствовала себя явно не в своей тарелке, но были и те, кто держал нос кверху. Не такие уж и забитые крепостные у меня. Что? Распустились? Или не все крестьяне-рабы знали, что они рабы и есть?

— Спасибо, мужики! Я поправлю положение и дам денег. Пока мне еще своя война за имение предстоит. Но таких гостей более не нужно. Встречать их велю на подступах да мне докладывать. А уже потом я буду решать, пускать ли. Как же так, что меня, больного, будят тати? Как мне за вас стоять и думать о ваших семьях, коли и вы о мне не попечетесь? — поблагодарив, я отчитывал крестьян.

Можно было более тонко с ними поступить, миндальничать, использовать словесные кружева. Но не до этого.

— Емельян! Каждому дай что-нибудь из моих запасов. Не водки, а поесть, семьям на стол, — приказал я.

— Барин, но как же? У вас же и так мало чего, — воспротивился приказчик.

— Ты чего-то не услышал, Емелька? Люди за меня встали, а я буду закрома свои сберегать? Дай им, что велено, да мне еды принеси, я сколько тут валяюсь, окромя бульону, каким Настасья кормила, и не ел ничего, — привстав и напрягшись, я буквально рычал, а не говорил.

— Батюшка наш, прямо Петр Никифорович, — зашептались мужики.

— Еды мне! И после — спать, меня не беспокоить. В комнату входить запрещаю, стучать — и после приглашения только заходить! — сказав это, я рухнул на подушку без сил.

Как же поспешил я активничать!

Ждать еды, к счастью, долго не пришлось. Стук в дверь раздался минут через десять после того, как мужики-победители скрылись. Я думал, что усну, но трели в животе не дали этого сделать.

— Войди! — сказал я, дверь распахнулась, и в проеме показалась…

Ебипецкая сила! Нет, я сейчас буду воспринимать мою новую жизнь, как нечто нереальное, как выверт сознания. Ну, не может же быть так… Передо мной стояла девушка, точная копия, точнее придумать сложно, той самой фотографии, что была на стене у бабули из будущего. А еще девчонка была сильно похожа и на саму храбрую Марию Всеволодовну.

— Что, барин, что-то не так? — спросила девушка. — Али не признали? Так я Саломея, дочка, стало быть, Козьмы, мастера вашего… вашего батюшки.

— Саломея? — растерянно спросил я.

— Так и есть, барин. Я тута принесла поснедать. Не гневайтеся, разносолов нет, а вот каша с салом да с солеными огурцами и хлебом имеется. Не побрезгуйте. Ну, а скажете чего иного измыслить и приготовить, так я мигом, минута, и все будет, только час нужно, кабы сготовить, — сказала девчонка, готовая уже куда-то бежать.

Я улыбнулся. Рассмешило это «мигом, минута, только нужен час». Но улыбка сразу сошла на нет. Если и Саломея, а она была миловидной девочкой, тоже сералька, то на моей совести повиснет еще одна гиря, а я другие толком не отцепил. И как об этом спросить?

— А с чего ты решила, что я тебя не знаю? — меня терзала догадка, что девчонка подслушала мой разговор с Емельяном или с доктором, и знает про потерю памяти.

— Не серчайте, барин, но только все уже словно сороки судачат о том, что забылися вы. Да и ведете вы себя… Вот и меня курвой по старой привычке не назвали, а еще руки-то ну как есть при себе держите. А батюшка-то мой уехал в Таганрог, повез ножи на торг, чтобы прокормить нас. С барского стола уже худой прокорм стал. Когда батюшка уезжает, вы завсегда, энто… безобразничаете, — девушка покраснела, поняла, видимо, что лишнее болтает. — Я, бывало, что и прячусь от вас.

А может, она испугалась того, что подсказала мне сейчас, что делать. Но я на это только усмехнулся.

— Ставь еду, спасибо. Гречневая каша с салом — самое то, да еще с соленым огурчиком. Поем, посплю, а после придешь ко мне, — увидев, как девушка отшатнулась, словно намереваясь убегать, я быстро добавил: — Трогать тебя не стану, не бойся. Поговорим о твоем отце, я хочу понять, почему это я его опасаюсь.

Действительно, было некое иррациональное чувство, что Саломея не числилась в гареме только потому, что ее отец — не простой человек. Может, он и крепостной, но такой, что за дочь и барина прибьет.

Но каковы же все-таки выверты жизни? Саломея, я почти в этом уверен, это какая-нибудь «прапра-», а, может, еще раз «пра» бабка Марии Всеволодовны. С этими мыслями, сытый от употребленной наваристой каши, я уже вновь засыпал.

Андрей Макарович Жебокрицкий нахмурил брови. Грузный мужчина стучал пальцами по подлокотнику кресла и размышлял. Что-то в его, казалось, идеальном плане шло не так, ощущение тревоги не покидало помещика. Перед хозяином обширного поместья, одетым в байховый красный халат и с чепчиком на голове, стоял мужик.

Крестьянин имения Шабариных, Никитка Глузд, не менял своей полусогнутой в затянувшемся поклоне стойки, исподлобья изучая реакцию грозного хозяина большого двухэтажного дома. Никитка, несмотря на то, что все так к нему обращались, был уже пожилым человеком. Не дорос крестьянин Глузд до того, чтобы его хоть кто-нибудь называл Никитой Авсеевичем.

— И что, прямо-таки стрелял? — после долгой паузы спросил Андрей Макарович.

— Да, барин, стрелял он, непутевый, а еще… — почувствовав свою полезность, Никитка поспешил продолжить, но гневный окрик Жебокрицкого прервал еще только начавшийся рассказ.

— Сучий потрох! Да как ты смеешь на дворянина наговаривать! Не твое рабское дело, путевый он или нет, скотина. Был бы моим крестьянином, забил бы тебя до смерти, дрянь такая! — разъярился отставной полковник интендантской службы.

— Не гневайтеся, барин, я же без умысла дурного, — сказал Никитка, еще сильнее сгибаясь и комкая свою шапку.

Знал Глузд, сколь быстр на расправу барин Жебокрицкий. Об этом в крестьянской среде байки ходили одна страшнее другой. И Никитка не сомневался, что барина не остановит и то, что Глузд — вовсе не его крестьянин.

— Будет тебе, рассказывай, но на дворян рот свой рабский не раскрывай! — будто бы смилостивился Жебокрицкий.

Андрей Макарович прекрасно знал, что крепостной, который у него за шпиона в поместье Шабариных, и муки страшные стерпит, лишь бы получить очередную плату за важные новости. Никитка исправно докладывал, что творится в поместье соседа.

На самом деле крестьянин не был глуп, как могло показаться. Это был ушлый хитрован, пусть и в своей среде, с народной такой хитрецой и пониманием, как правильно угодить. Никитка умел не только добывать информацию, а порой ещё и выдавать зачатки ее анализа. По-своему, наивно — но Жебокрицкий ценил Глузда. Ценит, но никогда этого не признает.

Никитка сам воспитывал троих внуков не старше четырнадцати лет. Зять помер от какой-то простудной болезни, до того по осени схоронил своих родителей, дочка скоро после смерти мужа также преставилась, не разродившись четвертым дитем. Жена есть, но что взять от бабы? Разве же она сможет собрать хоть что-то к приданому за старшую внучку, кроме десятка вышитых рушников да пары подушек?

Лукерье, внучке, как раз и стукнуло четырнадцать годков, и дед задумывался, как же ее отдать замуж. Кто возьмет девку, если за ней и приданого никакого нет? Тут бы если не хату, так корову купить за ней или свиней несколько. Так и найдется добрый хлопец, что внучку в свой дом приведет. Вот и выкручивался мужик, готовый предать любого, но только не своих родных.

Никитке и самому было противно, он понимал, каким делом занимался. Рассказывать про своего барина — это плохо, за это и от соседа по мордам можно получить, но свой-то барчук уже как год ничего не дает, а все требует. А Жебокрицкий хоть и лается, как собака, но платит исправно, не только рубль-другой в месяц даст, а ещё порой то сала отрежут Никитке, то муки дадут. Тем и живут.

— А что Картамонов, не прибил еще твоего барина за то, что тот дочку его, Настасью, стращал? — усмехнулся Жебокрицкий.

— Прибегла, знамо быть, Настасья Матвеевна, когда барина нашли в снегах, все охала да ахала, бульонами потчевала, — отвечал Никитка.

— Ох, и прознает Матвей Иванович о том, что его невенчанная дочка бегала к барчуку, ох и всыплет своему нерадивому крестнику! — сказал Жебокрицкий и рассмеялся.

Никитка смотрел на барина, будто голодный пёс, внутри всеми фибрами своей души ненавидел, но улыбался и ловил любую эмоцию Андрея Макаровича. Такова участь крепостного, быть всегда кротким с барином, чтобы не отхватить батогами али плетьми, а получить кусок сала да ломоть хлеба. А еще серебряный рубль. Глузд рассчитывал, что сегодня ему этот самый рубль и перепадет.

Итого у него будет уже собранными сорок три рубля. Останется рубликов двадцать собрать, да корова будет в приданое. Ну, а породнится он через Лушку с кем из сильных крестьянских родов, так, чай, родственники в беде никогда не оставят.

— Что? Рубль ждешь, стервец? — усмехнулся Жебокрицкий.

— На то воля ваша, барин, — отвечал Никитка.

— Дам тебе, скотина, три рубля. Но отныне следи за барчуком пристально, внимательно. Ты сколько спину ни гни, но я твоего брата знаю. Тут кланяешься да дурня из себя строишь, а сам, небось, не только мне служить готов, абы платили. Ну, да откуда у рабов честь? — Андрей Макарович небрежно махнул рукой. — Пшел вон!

Никитка поспешил выйти из кабинета барина. Он уже знал, что теперь же ждать монетки не надо, тут есть процедура, где получать деньги. Сейчас нужно найти управляющего, и тот выпишет бумажку, с этой бумажкой нужно вновь подойти, а то и подползти к барину, тот поставит свою закорючку на ней, ну, а после уже к казначею, есть и такой у Жебокрицкого.

Отставной офицер очень любил всякого рода бюрократические проволочки, на службе часто ими грешил, используя, где надо и не надо. Вот тоска по документам и подвигла отставного полковника воплотить схожий документооборот в своем имении.

Крестьянин вышел, а Жабокрицкий вновь задумался. Вот оно и есть то, что пошло не по плану. Сучонок выжил. Но как? Барин взял колокольчик и вызвал своего секретаря.

— Найди мне Лавра! — потребовал Андрей Макарович.

— Сей же час, господин, — отозвался секретарь и удалился.

Уже через полчаса тот самый Лавр предстал перед светлые очи своего покровителя. Лавр Петрович Зарипов сам был дворянином. Бедным, без имения. Он являлся, своего рода, если говорить средневековыми категориями, вассалом Жебокрицкого. Зарипову были выделены земли, немного — деревушка в девять домов, но за это он служил отставному полковнику. Не только земля и пользование крестьянами хозяина поместья прельщали Зарипова, он еще и состоял на окладе у Жабокрицкого и часто выполнял такие делишки, о которых нельзя рассказывать.

— Лавр, ты что же творишь? — сразу же, как только Зарипов появился в кабинете, отставной полковник принялся его отчитывать. — Ты доложил, что выродок замерз пьяным в снегу, а ты даже припорошил его снегом, чтобы не нашел никто. И что?

— И что, Андрей Макарович? — будучи уверенным, что сделал грязное дело до конца, Лавр Петрович не стушевался.

— И то, Лавр, что Алексей Шабарин жив и почти здравствует! — закричал Жабокрицкий.

Зарипов опешил. Он видел, знал, он проверял. Мертвее мертвых был непутевый отпрыск знатного казака, ставшего дворянином. Тогда Алексей Петрович Шабарин пришел просить денег, как водится, у соседей. И Жабокрицкий, встретив проигравшегося в пух и прах соседа, ссудил ему аж тысячу триста рублей.

Шабарин был вне себя от радости, а тут подвернулся, будто случайно, Лавр Петрович, предложил выпить за такое дело отличного французского коньяка. Все в округе знали, что слово «французский» на Шабарина-младшего действовало магически, он никогда не отказывался от чего бы то ни было французского. Выпили, потом еще чуть-чуть, а после поехали на тройке покататься. Тут-то снотворное и подействовало.

Зарипов скинул Шабарина в снег, без шубы, в одной рубахе, а сам поехал дальше. Но это было не всё. Часа через три Лавр Петрович отправил своего доверенного человека, тот проверил. Окоченевшее тело явно не подавало признаков жизни. Так бывает, когда выпьет кто, да в снегах замерзнет, редко, но бывает. Конечно же, все деньги вернулись к Жебокрицкому.

— Но нет худа без добра, Лавр. У меня, слава Господу, осталась расписка выродка. Он должен мне тысячу триста рублей. Он должен мне, должен Ивану Ростовскому, даже Картамонову должен. Имение его заложено… Я все равно заполучу себе земли Шабариных, но ты следи за барчуком, мало ли что, — Жебокрицкий, зло нахмурив брови и подавшись вперед в кресле, посмотрел на Лавра. — Еще один промах, и пойдешь искать себе лучшую долю.

Зарипов потупил глаза. Лучшую долю он, как ни ищи, но не найдет. Толком-то ничего и не умеет, служил в армии — да за пьянки и драку с вышестоящим офицером разжаловали в рядовые и с позором выгнали. Так что кормиться он мог только тут, выполняя разную грязную работу на благо отставного полковника, некогда предложившего подпоручику поехать с ним и служить.

— Что с дрянью этой, Машкой Шабариной? Есть вести о матушке барчука? — произнеся последние слова подчеркнуто витиеватым тоном, рассмеялся Жабокрицкий.

— Как уехала в Петербург, так и никаких новостей. Но я знаю Артамона, он пока из нее все деньги не выкачает, не оставит вдовушку, — улыбнулся Лавр Зарипов.

— Ветреная особа. В ее годы поверить в любовь известного кружевного повесы? Экий моветон, — усмехаясь, сказал Жебокрицкий [кружевной повеса — тут отсылка к герою-любовнику сентиментального романа Ричардсона «Кларисса, или история молодой леди»].

— Да, уговорила сына заложить имение — и на вырученные деньги, фьють — отправилась прожигать жизнь в Петербург, оставив ради любви своего непутевого сына одного, — позволил себе усмешку и Зарипов.

— А потому, что Петр Шабарин держал Машку взаперти, а она от скуки начиталась дури всякой французской, да английской, — злорадствовал отставной полковник.

Жебокрицкий вальяжно расселся в кресле и чуть приподнял горделиво подбородок. Он гордился своей интригой, достойной королевских дворов. Так обложить поместье Шабариных, так унизить и, по сути, обокрасть эту семейку смог бы далеко не каждый.

Жебокрицкий вспомнил о Петре Никифоровиче Шабарине и потер шрам на щеке. Дуэль, состоявшаяся еще десять лет назад, оставила три шрама на теле отставного полковника. Они сражались на шпагах, и Андрей Макарович специально выбрал этот вид оружия, так как знал, что Шабарин-отец не только неплохо рубится на саблях, но и превосходно стреляет. А вот шпага часто казаку, как корове седло.

Но прогадал отставной полковник, за что и поплатился. Шабарин просто издевался над соперником на дуэли, не только парируя все выпады и атаки нерасторопного Жебокрицкого, но и нанося унизительные порезы. Теперь у Андрея Макаровича на седалище красовался шрам, да ещё по одному на лице и на груди.

Месть, занявшая его сердце, ждала своего часа, и этот час пробил.

— Что? Опять? — без горечи, а с задорным сарказмом сказал я, когда проснулся.

Да, опять. Вновь я в чужом теле, снова в этой комнате и на кровати с балдахином. А значит, живем! Лучше так, чем любоваться на чертей, греясь на дне сковородки. А надеяться на то, что окажешься в обществе ангелов, не приходится. Грешки имеются, нажил, знаете ли, и по молодости, и после. Но кто без грехов? Я кстати, думаю, что жилплощадь в аду намного дороже, чем в раю, а ипотека — это также одна из вечных, излюбленных чертями адских мук. Она и при жизни мука, она и после жизни, наверняка, не покинет.

Настроение было отличным. Сразу даже и не скажешь, почему бы. Проблем-то — воз и маленькая тележка, а я радуюсь. Ах, да! Я же не чувствую ни боли, ни дискомфорта, напротив, испытываю жажду деятельности.

— Эй, кто там? Барин проснулся! Горшок мне! — выкрикнул я.

Про горшок, вроде бы, и грубо, но куда тогда справить нужду, если хочется? Посмотрел направо, там столик да стул с вычурными ножками. Нет, на стул нельзя. Посмотрел налево — ужасные, ненужные выпуклости торчат из стены, типа колонны. А рядом этот… Ну как его?.. Шифоньер! Точно он, не комод, а именно что шифоньер с зеркалом и с пуфом рядом. Там же шкаф. Я не хулиган какой и воспитание имею, могу потерпеть, так сказать, ' справлять утренний туалет', но в этой мебельной локации хотелось обозначить свое присутствие, пометить, так сказать архитектурно-дизайнерское непотребство. Но мне же здесь жить…

— Есть кто? — еще громче закричал я.

Послышались частые шаги, к двери кто-то подбежал, не пойму пока, мужчина и женщина, может, девушка. Начались перешептывания. Разобрать не получалось, но по голосам я предположил, что там спорят, кому войти.

Раздался стук в дверь.

— Ну же, входите! — сказал я и только сейчас понял, что вообще-то сижу в пижаме.

Хотя… Наверное, так можно. Ко мне же не может войти какой дворянин или дама.

— Дозвольте, барин, — услышал я настороженный голос.

Впрочем, не только услышал, но и увидел его носителя.

— Саломея?

— Так, барин, я и есть, — чуть смелее сказала девица.

— А чего боишься меня? — спросил я.

Вчера я такого страха в Саломее не заметил. Скорее, это меня можно было назвать испуганным, так как уж больно девушка была похожа на ту фотографию у бабули Марии на стене. Она похожа и на саму Марию Всеволодовну. Может, в этом кроется какая-то причина, из-за чего или почему я умер и появился именно здесь? Ну не совпадение же это!

— Барин, вы в ночи кричали шибко, да все бранилися. Слова такие… коробочка, карандаши высыпали, — Саломея сдвинула брови и с натугой вспоминала слова. — Кричали все, Киру звали… Вот, а еще… Убью! Стало быть, снова выстрел и — убью сук!.. Простите, барин.

— А у тебя хорошая память, — чуть растерявшись, отметил я. — И это… Мне бы туалет… Клозет, гальюн, парашу… короче, вот это нужно.

— А! — воскликнула девочка и взмахнула руками. — Так в пуфе, стало быть, и стоит горшок. Его крышка снимается и тама… Это вы сами придумали туда ставить. И не смердит, и не напоказ всем.

Я подошел к пуфу, поднял обитую мягким крышку и… Вуаля! Хошь садись, хошь… нет, лучше сидя, для тех, кто не проходил курсы «туалетных снайперов», чтобы не гадить вокруг.

Тут надо бы подумать. Вот, например, чего стоит провести местную канализацию? Учитывая то, что будет кому вычерпывать субстанцию? Унитазы уже должны быть в этом времени?

— Ну? Может, уйдешь? — сказал я Саломее, что всё стояла и чего-то ждала.

— Раньше так вы не стыдилися, барин, — сказала девушка и юркнула за дверь.

Но когда она уходила, я услышал тихое бурчание девчонки про то, что, мол, я, или тот, кто был тут до меня, удами своими размахивал налево и направо без стеснения, а теперь-то, надо же… М-да. Это уже эксгибиционизм. Еще один грешок мне как официальному правопреемнику.

— Ну и животным же я был раньше! — сказал я, приноравливаясь к «лакшери-горшку».

Переодевшись (все же неловко просить себя еще и одевать), я решил проверить свое тело. Мне был важен уровень физической подготовки.

Понятно, что она была никакая. Однако пока не попробуешь хотя бы отжаться, то и не поймёшь, что можно делать для дальнейшей работы. И вот я в планке и… стою. Но не из-за того, что тело готово к этому универсальному упражнению, а благодаря морально-волевым качествам, которые, хвала Господу, никуда не делись. А это, на мой скромный взгляд, самое главное.

Отжался шесть раз. Я-то продолжал бы, но руки задрожали, подкосились — и я упал, ладно нос успел от пола отвернуть. Пресса нет, но поднять десять раз лежа на полу ноги получилось — отдышался только сперва, потолок посозерцал. Присел только более-менее нормально, пятнадцать раз, на шестнадцатый правую ногу свело судорогой. Вот такой я… никакой.

Вот так развлекшись, я пошел на выход. Дел много, и уж точно пора перестать ограничивать свое пространство одной комнатой, тем более, с пуфиком-сюрпризом в виде писсуара. Я ведь даже дома этого не знаю, не говоря о чем-то большем.

— Барин, сами вышли! Bonjour, стало быть [фр. добрый день], — встретила меня у двери краснощекая девица.

Это что? Бывший хозяин тела настолько обложил себя бабами, что они везде и разных возрастов? Эта была уже хотя бы постарше. Дамочка чуть в теле, мне такие женщины не особо нравились в прошлой жизни, если считать мою нынешнюю реальность вторым жизненным путем. Но глазками своими игривыми так и стреляла, согнулась, зараза, в поклоне так нарочито, чтобы некоторые вторичные половые признаки стали доступны моему взору. И видно, что на то и расчёт у неё.

— Зовут как? — спросил я.

— Так не врут люди, что вы, beau мonsieur, память потеряли? [фр. красивый господин] — сказала все еще не представившаяся девица.

— Правду, но память вернется. И еще… Не нужно французского, по крайней мере, к чему вставлять эти нелепые фразы.

Мне, наконец, удалось узнать имя этой дамы. Итак, она звалась Парашей. Прасковьей, значит.

— Вы не серчайте, барин, что Саломейка при вас была, а меня, стало быть, и не было. Я же это… ну… До родных ходила, вот. Это, мсье, я… — замялась Параша.

— Ну же? — потребовал я.

— Не серчайте только, барин. Я… Ну не могу же не сказать, что прознала, — я состроил недовольное выражение лица, и Прасковья решилась: — Ко мне приходил давеча сын кузнеца Игната, с имения, стало быть, Картамоновых. Так там все знают, что Матвей Иванович прознал, что барыня сбегла до вас. Серчаает! Обещался скоро быть и застрелить вас, барин. Может, сбегти? На время? Матвей Иванович — казак лихой, он может!

Словно на одном дыхании выдала мне информацию Параша.

Что же это такое? Всем я насолил, у всех больные мозоли оттоптал. Но, право слово, не бежать же! Если я правильно разобрался в ситуации, то этот самый Картамонов должен быть нормальным мужиком. Стрелять не будет. Поугрожает, да и объяснимся. Его доча, сказать прямо, не столь хороша, чтобы я польстился. Да она, мля, вообще… большая слишком!

— О том не твоя забота, кто меня убивать будет. И еще… я и далее хочу, чтобы Саломея была при мне чаще, чем ты, — сказал я и уже сделал пару шагов на выход из дома, как расслышал шепот.

— Убью гадюку, — шипела Параша, сама будто змея.

Я обернулся и посмотрел на неё.

— Если с Саломеей что-нибудь случится, то ты будешь не просто выпорота, я придумаю, как именно тебя наказать, чтобы на всю жизнь наукой было. Поняла? — жестко произнёс я.

— Так, а как же? Я же еще при батюшке вашем в дом, стало быть, зашла. Тута и живу, хвранцузский учу, чтобы только угодить, — Прасковья начала всхлипывать.

— Ублажала, значит, отца моего? — всё так же строго спросил я.

Параша замялась, потупила взор, вновь стрельнула глазами, в этот раз уже не столько игриво, сколько удивленно.

— Так и вас, барин, — шепотом сказала баба.

Я не идеалист, и всякое было, особенно во времена бурной молодости, но я принципиально выбирал женщин не показательно распутных, хотя про чертят и тихий омут народная молва не врет. Мне не интересно брать доступное, мне важно взять то, что ко мне само не идет. Или… Впрочем, сейчас вовсе не время морально разлагаться.

Но разговор надо было закончить.

— Живи при доме, я не против. Этими… телесами своими не свети, не доводи до греха. А вот то, что полы не мыты, пыль на шкафу — это меня не устраивает. Если французский учишь, значит, грамотная. Придешь позже, записывать станем, чем меня кормить и что делать дальше. А сейчас или сама, или кого пошли. Мне Емельян нужен, — сказал я и пошел к выходу.

Остановился у двери и осмотрел створку. В принципе, починить можно, петлю одну поменять да доску, что рассохлась, сменить. Только что-то мне подсказывает, что строительный магазин отсюда слишком далеко, как бы расстояние вышло не длинною в сто семьдесят лет. Хотя… что-то мне говорили про мастерскую, ну и кузнец же должен быть.

Вышел на крыльцо… Ох! Грязюка! Снег, замешанный на черной как смоль земле, да еще и на навозе. Только от дома к бане и еще чуть дальше вычищено. Когда с бандитами разбирался, и не видел всего этого безобразия. Впрочем, ночь была, да я на это и не смотрел, другие задачи стояли.

Перемещаться, чтобы не утонуть в грязи, можно было только по выложенным мосткам. Вот я не понимаю, положить дорожки — это менее энергоемко, чем вычистить снег и убрать навоз? Или я не прав, и грязь все равно будет,? Но снег с навозом убирать нужно.

— Ты куда? — спросил я Саломею, как раз выбежавшую из дома.

— Так, барин, ты же сам просил известить Емельяна Даниловича, — отвечала девчушка.

Я не стал одергивать. Прасковья, себе на уме, нашла кого послать. Формально выполнила мою просьбу, нет, мою волю. Хотя дедовщину эту я бы прекратил. После того, как я заметил сходство Саломеи с фотокарточкой из будущего, я проникся интересом к девчонке.

Все же, оглядев ещё раз мостки, я решился пройтись по своим владениям. Справа баня, слева домик небольшой, кирпичный. Это дом для гостей. Дальше небольшое пространство с голыми кустами и высаженными в ряд деревьями. Опачки! Статуи, сразу три рядом стоят, рядом беседка, красивая, белая, с колоннами. А дальше, метрах в двухстах, справа от парковой зоны, большое здание, деревянное, одноэтажное, а еще с пристройками и с водным колесом. Присмотрелся и определил контуры небольшой оледеневшей речушки.

Прошел чуть вперед и увидел слева несколько зданий, с другого окончания парка. Оттуда чуть слышно доносились голоса, а дальше был загон, где на веревке по кругу гоняли молодого жеребца, насколько я понимаю в конях, весьма хорошего и дорогого.

Через минут пятнадцать такой прогулки по мосткам я увидел сани и мощного коня, который их тащил. Емельян, выходит, прибыл. Достаточно быстро, из чего я сделал вывод, что приказчик живет рядом.

— Барин, Алексей Петрович, надежа наша, ты бы дома еще отлежался, — не успев доехать, уже советы раздавал Емельян.

— В дом! — решительно сказал я и сам направился к входной двери в в дом.

Почему-то нервировала шуба управляющего, а вместе с ней и он сам. Я в мехах не силен, но похоже, что это лиса, да с огромным до неприличия бобровым воротником. Мех был почти полностью спрятан под нашитую сверху ткань, но торчал красными топорщащимися волосками. Я слышал, что мехом наружу шубы стали носить только на закате империи. До того так только мужичье носило.

Не знаю, сколько стоит эта шуба, но недешево, точно, а еще сани. Ладно они, но и в санях лежали меха, и шапка на Емельяне была бобровая, как у моего деда, вот один в один. И правил этот позер не сам — на козлах сидел какой-то крестьянин.

— Кто здесь барин? — прочистив горло с холода, спросил я, едва Емельян вошел в мой кабинет.

Оказывается, тут и такое помещение есть, как и с десяток иных «барских покоев».

Управляющий вообще не понимает, что приезжать и красоваться передо мной в дорогих одеждах, не снять и не оставить дома часы на серебряной цепочке — нехорошо? У меня же слишком много вопросов возникнет.

А они возникают, ой как возникают! К примеру, разница между теми часами, что я нашел у себя, и теми, что носит управляющий вовсе незаметна. Шуба, опять же.

— Вы тут барин. А кто же? — недоуменно отвечал управляющий.

— Так почему у меня нет такой шубы? Часы у тебя такие же, как и у меня. А у меня денег нет, — добавляя с каждым словом все больше металла в голос, говорил я.

— Так я же говорил вам, барин, долги у нас, только они, гадины, и есть, долги эти, — вжав голову в плечи, отвечал Емельян. — Да и игрок вы, барин, имение заложено, скоро разбирательство будет, еще и отберут.

Вот же человек. Вижу, что боится меня, не играет, искренне трясется, но все равно лжет. И ложь еще более очевидная, чем страх.

— Значит, так… Емельян Данилыч, — я взял управляющего за грудки…

— А-а-а! — услышал я крики за дверью.

Оттолкнув Емельяна, я быстро подошел к двери и резко ее открыл. Две валькирии сцепились в яростной схватке, в которой выжить должна была только одна. И похоже, что явный аутсайдер совершает сенсацию и точно не проигрывает фавориту схватки. Саломея давала отпор Прасковье. Обе девицы, хотя… одна подросток, а вторую девицей ну никак не поворачивается язык назвать, в общем, эти девушки держались за волосы друг дружки и не сдавались. Мало этого, так Соломея изловчилась как-то разбить нос Параше.

— А ну, угомонились! — гаркнул я.

Амазонки сразу же стали по стойке смирно.

— Что произошло? — задал я вопрос.

— Простите, барин, я же помню, что вы наказывали, — Параша шмыгнула и рукавом вытерла кровь под носом. — Я бегла сказать, что Матвей Иванович прибыли, что его мужики у мастерской придержали и упрашивают не убивать вас. А тут Саломея стоит и зубоскалит на меня.

— И ничего я не зубоскалила, кобыла ты сеновальная, — огрызнулась девочка.

— Ты ополоумела при барине так лаяться, девка? — встрял в разговор управляющий.

— Бегите, барин! — сказала Параша, но было поздно.

— Бабы, вон пошли, курвы! — пробасил некто справа.

Я обернулся. В пяти шагах, у лестницы на второй этаж, стоял мужик. Он был с суровым видом, в собольей, насколько я разбираюсь, шубе, причем мехом как раз наружу, лысоват, но, видно, что стесняется этого, так как остатки волос заглаживает на гладкий лоб. Волосы блестели, будто в солидоле или в жиру, наверное, так и было. Гусиный жир сейчас — главный гель для укладки волос, этой гадостью и мне предлагали «зализаться».

Но Бог с тем, как выглядел Матвей Иванович Картамонов, а никем иным этот пожилой мужик не может быть, важнее, что он держал в руках с кремнёвое ружье, как в фильмах про войну. Какую? Вроде бы, про Крымскую.

— Емелька, а ты чего тут? Пшел вслед за бабами, пес шелудивый, — сказал незваный гость и взвел курок, целясь в меня. — Ну, гад ты неблагодарный. Я же говорил тебе, Лешка, чтобы к Наське ты не совался боле? Мало тебе прошлого раза?

— Погоди, Матвей… — я запнулся, имя как назло помню, а вот отчество запамятовал.

Вот только мужик явно уже сказал все, что хотел, и разводить базар больше не собирался.

— Бух! — прогремел выстрел.

Я чуть пригнулся. Пуля пролетела в полуметре и вошла в стену, будто та из фанеры — легко, не встречая препятствий. Мужик стрелял даже не для виду, заведомо в сторону, он мог и попасть. Но я не согнулся, не побежал прочь, спасаясь. И не только потому, что знал об одном заряде в ружье, я привычный, от звука выстрела в панику не впадаю. Однако и не сказать, что оставался преисполненным спокойствием.

— Да вашу налево, в душу Богу мать анафемой по горбу, — выругался я, и мужик с ружьем замер.

Всегда замечал, что заковыристые ругательства способствуют некоторому снижению накала. Это своего рода система опознавания «свой-чужой». Так что я — наш, даже близкий к народу. Между тем, я не наигранно ругался. Начинает изрядно напрягать то, что ко мне врываются всякие и пукалками грозят, пусть и такими вот громоздкими древними кремнёвыми карамультуками.

— Ну ты, крестник, и дал! Анафемой по горбу… Ха-ха, — произнес Матвей Картамонов.

А звучало-то как умилительно! Словно отец, услышав от сына мат, обнял своего мальчугана и попросил: «А, ну, сынок, скажи еще раз слово ху…, порадуй батю!» Я бы порадовал своего… крестного отца, и на букву «х», и на остальные буквы. А вообще очень интересно получается. Я крестник отца дамочки ста-, нет, «стапятидесятикилограммовочки». И получается, почти по-гоголевски «я тебя породил, я тебя и убью»? Не смог отец во Крещении повлиять на своего крестника, чтобы скотиной не рос, так чего тогда стрелять, без того убогие стены дырявить!

— Удивил… Ранее я только замахнусь, а ты уже слезьми покрылся. А нынче и выстрела будто не заметил. Неужто друга моего, батюшки твоего, Царствия ему Небесного, наследие в тебе пробудилось? Но все едино, вопросов к тебе много, — мужик встряхнул головой, будто прогоняя наваждение, и вновь нахмурил брови.

— Так задайте вопросы, Матвей… — я чуть замялся. — Иванович? Правильно?

— А ранее так дядькой Матвеем звал, — ностальгически заметил мужик, но разряженное ружье продолжал направлять на меня. — Растут детки.

«Особенно твоя дочь» — подумал я, но, естественно, не стал усугублять.

Я присмотрелся к оружию. Нет, это точно не многозарядная винтовка. Пока мне не грозит быть застреленным. И в целом… это было такое большое ружье и такое… неэстетичное, что ли. Оружие, как по мне — это совершенное творение человека. Чтобы убить себе подобного, сотворить непотребство, человек всегда использует лучшие свои качества: ум, креативность, трудолюбие, творчески, с вдохновением подходит к орудиям уничтожения.

— Дядька Матвей, отпустили бы вы ружье, всё одно разряжено! — сказал я.

Мужик посмотрел на свое оружие.

— Вот же анафемой мне по горбу, — делано возмутился мужик и улыбнулся, видимо, ему ну очень понравилось ругательство. — А штык и забыл закрепить. Как же я тебя резать-то буду?

— А у меня нож есть, принести? — пошутил я.

Матвей Иванович опешил, не сразу понял юмора. А мне со своими шуточками поосторожнее нужно быть, а то еще всерьез подумает, что я готов и ножик принести, и тазик подставить, чтобы не пачкать собственной кровью любимого доброго крестного. А он улыбнется мне, мол, где наша не пропала, да перережет горло. Так и закончил бы я свои дни с легкой улыбкой носителя тяжелой формы дебилизма.

— Вот в этом ты весь, Лешка, несурьезный. Еще слов нахватался, лаяться научился по своим книгам французским, а не человеком становишься, а этим… обезьяном, — посетовал Матвей Иванович, бережно приставляя ружье к стене.

«И в каких это книгах так ругаться учатся? Я бы почитал» — подумал я.

Впрочем, в будущем такого творчества хватает.

Я уже было счёл, что все, угроза от неадекватного дядьки миновала, но тут он достал из-за пояса большой кинжал. Вот же, ебипетская сила, неугомонный! Я старость уважаю, но придет же предел терпению — и сломаю нос «воспитателю».

— Заходь в комнату, окоём! — потребовал Матвей Иванович, после подошел к сжавшемуся в комочек у лестницы Емельяну и обратился уже к нему: — А ну-ка, Емелька, принеси-ка мне розги, да смоченные кабы были. Буду твоего барина уму-разуму научать. Давно нужда была выпороть да дурь выбить.

Емельян Данилович было дернулся исполнять волю Матвея, но я остановил.

— А ну, кость моржовая тебе в дышло, стоять! — Емельян посмотрел на Матвея и вновь сделал попытку драпануть. — Стоять, сказал! А то розги для себя принесешь. Или плеть.

Емельян встал, как вкопанный, и только его зрачки бегали то в мою сторону, направо от него, то в сторону Матвея, влево. Как маятник. А что, если сделать себе такие живые часы? Тик-так — и глаза Емельки гуляют туда да сюда. А после о-па… кукареку! Это, стало быть, час прошел! Помещик я или как? Уж всяко, в моем мировоззрении, подобное лучше, чем девочек-малолеток стращать в бане. Наверняка, заслужил Емельян Данилович экзекуцию. О! Какое слово на ум пришло! Обживаюсь в эпохе.

— Ладно, Емелька, не нужно розг, — молчание прервал Матвей Иванович. — Надо будет, так и сам мордасы крестнику разукрашу, чай силушку мою Господь не быстро прибирает.

— Жди меня, Емельян Данилович, внизу. Сбежишь?.. Выпорю, вот как есть и выпорю… и тебя и… всех выпорю, — сказал я и чуть тряхнул управляющего, приводя того в чувства.

— Странный ты, Лешка, ой какой странный! А ну-кася, прочти «символ веры»! — потребовал Матвей, пристально меня рассматривая, как раба перед покупкой.

— Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя… — начал я читать молитву.

Ну вот, ещё один молитвы спрашивает — спасибо бабушке, что я их знаю. Отец-то у меня был коммунистом, он долго противился такому «опиуму для народа», но бабуля, если уже что-то решила, так всегда шла напролом.

— Знаешь молитву и слава Слава Богу. И хляби небесные не разверзлися, и тебя не скрутило, стало быть не бесовский ты, — выдохнул Матвей Иванович. — Но и я же не слепец какой, вижу, как держишься, как смотришь. И ты это, и не ты. Не смотрел ранее ты так. Неужто повзрослел, наконец? Али кровь друга моего, брата названного Петра, в тебе проснулась?

— Может, и так, дядька Матвей. Многое не помню, — уже спокойным тоном говорил я. — Ты проходи в мой кабинет, я с управляющим поговорю и вернусь к тебе, чаю попьем.

— Хм, гляди-ка. Кабинет его. Знал бы ты, как мы бражничали тут с батькой твоим… — пробурчал Матвей и прошел, куда приглашали.

— Эй Проська, Саломея. Чаю принесите, да чего к нему, — выкрикнул я, будучи уверенным, что бабья прислуга ошивается где-то рядом да уши греет. — Лучше всего — к чаю штоф водки несите.

Я оставил Матвея, думаю, что ему стоит остыть, пусть вон без меня пока водки выпьет да на Прасковью попялится. Видно же, что мужик хочет казаться грозным, но на самом деле, я для него не чужой человек.

Я не в обиде на новообъявившегося крестного. Мужика понять можно. Любит дочь, за нее печется. Да и ко мне относится чутко, точно не как к чужому человеку. Было бы иначе, так и не метался бы по дому да не размахивал бы своим стволом… В смысле, ружьем.

— Емельян Данилович! — прокричал я таким тоном, что не сулил ничего хорошего управляющему.

— Звали, барин? — прозвучал глупейший вопрос.

Емельян торчал на первом этаже, рядом с хозяйственной частью дома, где обитала прислуга, располагалась кухня и что-то еще. Я не особо пока дом знаю.

— Звал, — не так чтобы умно ответил я.

Успеем ещё поумничать, когда по делу.

— Так чего изволите? — заискивающие поинтересовался Емельян. — Матвей Иванович всё гневаться изволит? Я как… а он… стрелять. Я же за вас беспокоился. Это же…

— Будет тебе причитать. Слушай сюда… — потребовал я и стал перечислять, чего изволю.

Нельзя терять время, надо сходу озадачить управляющего. Пока он не стряхнул с себя это состояния страха, возникшее благодаря лихости Матвея да и моему нажиму. Вот пусть принесет все учетные книги, или что там есть, чтобы понять состояние дел, а после как хочет приходит в себя, да хоть застрелится сразу. Хотя… даже и ворьё жалко, пусть себе живет.

Я потребовал всех отчетов, всех записей, документов, которые только велись в поместье. Аудиторская проверка моего имения напрашивалась и на первый взгляд, и уж тем более на все последующие. Тут мало того, что очевидное воровство управляющего, есть предположение, что имеет место катастрофическая бесхозяйственность.

Вот я и хочу сперва проверить и узнать, чем владею, чтобы после думать, как поступить. Как выйти из этой ж… животрепещущей ситуации.

— Расскажи о своей семье, — вдруг сменил я не только тему разговора, но и тон.

— А? Не понял, барин, — еще больше растерялся Емельян.

— О семье расскажи, мне же интересно, что да так. Память же потерял, вот, — доброжелательно, будто закадычному другу говорил я. — Ага, ты говори.

— Ну так жонка…- сказал Емельян, но сразу был мной перебит.

— Прасковья! — выкрикнул я. — Емеля, ты продолжай давай, ага.

— Два сына, один в Екатеринославе в классической гимназии, — продолжал свой рассказ управляющий, но вновь был мной перебит.

— Вот так, классической? — спросил я, видимо, еще больше ввергая в недоумение Емельяна Даниловича.

— А младший сын, он…

— Звали, барин? — в этот раз я не успел перебить управляющего, за меня это сделала Параска.

— Петра, того большого, что был, когда бандиты приходили, знаешь? — спросил я и понял, что сглупил.

Эта знала всех, может, не в лицо, а могла распознать, кто есть кто, по другим частям тела, но зато безошибочно. Ну или я наговариваю на девушку, а она пример благочинности и непорочности… ну уж нет.

Вон как разулыбалась.

— Знаю, барин, как же Петро не знать. Сильный парубок, — сказала Прасковья, а мне даже почудилось, что она облизнулась при упоминании этого имени.

— Ну так чего стоишь? Чтобы быстро он был у меня! — прикрикнул я и повернулся к Емельяну. — Ну, так что? Только два сына?

— Нет, дочка есть, а более, так и Господь не дал, — отвечал Емелян.

Меня забавляло говорить с ним о пустом. Нет, то, что я узнал о семье управляющего — важно, но в дальнейшем разговор был о пустом, такой, что я не давал возможности Емельяну подумать и проанализировать ситуацию. Если раньше времени начнет паниковать, что-нибудь начудит. Он так и не понял, что я хочу сделать.

— Звали, барин? — буквально через пять минут появился Петро.

— А ты у меня в усадьбе живешь? — удивился я такой скорости прибытия.

— Да, в мастерских и живу. Кузнец я… А что, барин, и впрямь память потерял? — и этот туда же.

— Сюда иди! — приказал я и попробовал чуть подтолкнуть Петра.

Тот будто и не заметил тычка. Хотя, может, и вправду не заметил. Здоровый лоб. Вон как силы и роста набрался на моих-то на харчах. Видимо, не такой уж я был и плохой, раз такие сытые крестьяне имеются. Хотя… я, может, и не знал ничего, а Петр, скажем, воровал металл да налево чего мастерил.

— Семью Емельяна Даниловича привези ко мне в дом. И после я жду тебя для разговора, — сказал я так, чтобы Емельян не слышал. — Ты понял меня?

Зазвенел металл в голосе, но казалось, что Петро и этого не заметил.

— Как скажете, — сказал кузнец, пожал плечами и пошел прочь.

Я собирался взять в заложники семью управляющего. Ну, как в заложники… так, позвать погостить, но без права отказа. Сразу видно, что Емельян — перец ушлый и может стартануть куда подальше, покая начну его проверять, а после с него требовать.

— Не удеру я, барин. Куда же мне. Ну если только убивать не станете. Да и зачем бежать мне, когда через три недели имение и отобрать могут, — с какой-то болью говорил Емельян. — Зачем всё это, барин, пошто стращаете, если отцовское именьице не ваше скоро будет.

— Подробнее! — потребовал я.

— Ну да, ну да, вы ж не в памяти теперь! — усталым, тоскливым голосом сказал Емельян и начал повествование.

Я читал книги про разных хронопутешественников, начиная с «Янки при дворе короля Артура». И большинство произведений подобного жанра изобилуют героями, у которых сразу же в новом времени появляется из ниоткуда много плюшек. Царями становятся или гаремом обзаводятся. Тьфу ты. Не тот пример. Гарем и у меня есть, неправильный только. Но чего нет, так это спокойствия, определенности.

Вот, вроде бы, попал «в князи», но почему по пояс в грязи? Я тут аудит проводить собрался, а меня за неуплату коммунальных выселяют? В смысле, за то, что заложил имение и не выплатил.

— Так у вас на столе извещение лежит. Через дней десять ехать нужно в Екатеринослав, там слушание будет, — сказал Емельян и посмотрел на меня заискивающе: — Барин, оставьте семью, Христом Богом прошу. Как оно еще сладится со всем. Чего их сюда?

— Погостят. Давай лучше решать, как имение спасать. Что вообще можно сделать? — я начал ходить из стороны в сторону.

— Простите, барин, но… — Емельян замялся. — Хоть бейте, но коли так все, что и родных моих, и… С чего мне думать, как спасать вами проигранное имение?

Сказав это, управляющий оперся спиной о стену и сполз по ней, закрывая голову, будто я сейчас начну его нещадно бить. Что ж, а с ним и не поспоришь. Я, получается, все проср… в смысле, профукал, а стращаю управляющего. Впрочем, долой лирику. На этом управляющем клейма негде ставить. Тоже мне, святоша выискался!

— То есть, ты мне не помощник? Я проверяю тебя, все документы, все твое имущество, после сдаю… куда там? В полицию, забираю все то, чего у тебя не может быть… — я посмотрел на Емельяна, которому, наверное, уже надоело бояться, потому что взгляд управляющего выражал теперь безразличие. — Или ты помогаешь мне. Имение остается у меня, ты тоже остаешься. И все, или почти все тобою у меня наворованное я оставляю тебе, даже если награбил слишком много. Пусть это будет плата за помощь.

Я демонстративно отвернулся и стал рассматривать содержимое шкафа, что был в кабинете, и книжных полок. Нормальную литературу, знакомую мне, не нашел. Хотя… вот один томик Пушкина. Но половина книг — на французском языке.

— Ты решил? — через минут пять после прозвучавшего ультиматума спросил я.

— А выбора-то и нет, — глухо отвечал Емельян Данилович.

— Ничто так не помогает сделать правильный выбор, как нож, приставленный к горлу, — прошептал я себе под нос, но в голос сказал: — Я так понимаю, что нужно ехать в город. Куда там, в Екатеринослав? Рассказывай про город, его правила, что там и как. Будем думать, как выходить из положения.

— Вы бы это, чай, у Матвея Ивановича спросили бы, барин. У него есть кто-то знакомый в губернском городе. А что сказать про уклад городской, слушайте… — Емельян стал мне рассказывать о реалиях этого мира и этого края огромной Российской империи.

Разговор пришлось все же перенести. Я опаздывал в кабинет — уже слышался хмельной голос Матвея, который гонял мою дворню и в хвост и в гриву. Все тут «курвы нерасторопные» и «блудницы вавилонские». Даже бабу Марфу, которая вышла из кухни посмотреть, что твориться, или дабы пополниться курьезными новостями, и ту облаял. Нужно идти к своему крестному, а то наберётся в одно горло, таскай его после да песни подпевай.

— Так чего убивать меня прибыли, дядька Матвей? Я же едва в себя пришёл, многое не помню, — начал я разговор.

— Наська говаривала, ягоза этакая, — слова Матвея прямо сочились любовью к дочери, того смотри и скупую проспиртованную слезу смахнет. — Знаю я, что память ты потерял. А я ей говорю, что давно уж совесть и честь ты свою в карты прогулял. Да память дедовью.

Было неприятно это слышать, но что поделать. Особенно упрек про поруганную память о дедах покоробил. Да я за нее, память эту, в том числе, воевал, я только лишь в День Победы и позволяю себе пустить слезу, а он о памяти дедов!

— Дядька Матвей, ты меня не отчитывай, не это… не брани. Скажи, как оно есть и в чем моя вина. Если видишь выход, так подскажи! Ко мне тут и разбойники приезжали, так прогнали их, но долги же отдавать нужно, — сказал я.

— Слыхал я про тех татей шелудивых. Вот ежели б не прогнал ты их, так точно уже пристрелил бы я тебя, — сказал Матвей и, видимо, для убедительности, еще и пристукнул по столу.

Как бы хлипкая мебель не развалилась от такой проверки на прочность. Трещину на одной из ножек стола я уже заприметил. А у Матвея что, идея фикс такая? Кого-нибудь пристрелить?

— Саблю дедовскую возверни мне! — строго сказал Матвей. — У меня всяко сохраннее будет.

Я не то чтобы растерялся, но категорически не хотелось признаваться, что о сабле ничего не знаю. А еще крайне противно было думать о том, что я, так уж получается, если тут и там отвечаю за чужие грехи, проиграл саблю. Ведь, по логике, так оно, скорее всего, и случилось.

— Не, нет! Ты не молчи, окоём непутевый, не говори, что и саблю дедову, что он у турецкого паши забрал, не пропил? — заволновался Матвей Иванович, путаясь в «не».

— Если и так, то верну! — сказал я, а взгляд так и норовил стыдливо ухнуть в пол.

Матвей встал со стула и начал расхаживать по кабинету, пыхтя, как паровоз.

— Говорил я Петру Никифоровичу, что крестника моего, тебя, охламона, нужно в казацких обычаях воспитывать. А он все хотел, чтобы ты справным барином стал, да вхож был в дома дворянские в Екатеринославе да в Ростове. Все мамка твоя, непутевая, — бормотал себе под нос пожилой казак.

— Ты, дядька Матвей, мамку не трогай. Какая бы ни была, она моя мать, а ты власти над ней не имеешь, — зло сказал я, будто речь шла о моей собственной родной матери.

А, получается сейчас, что и о моей.

— Ты не помнишь? — спросил Матвей Иванович, посмотрел на меня, тяжело вдохнул и сказал. — Оно и лучше, не знать тебе такого позору.

Установилась пауза в разговоре, а в воздухе теперь витала недосказанность.

— Ну? Расскажи! — решил я нарушить тишину.

И Картамонов рассказал… Мать-то моя, если так прикинуть, еще большая сволота, чем тот я, прежний. Оставила меня и отправилась с полюбовником прожигать свою жизнь. Да и попутного бы ей ветра меж ягодиц. Но тут ведь что — она годовой доход с поместья забрала. И доподлинно Матвей Иванович только об этих деньгах знает, но высказал догадку, что Мария Марковна, так зовут мою маму, забрала и сбережения отца.

— Они, понимаешь, должны быть. Петр Никифорович, батька твой, мог и гульнуть, но вместе с тем, рачительный был, деньгу к деньге прикладывал, да в сундук складывал. Твое поместье не хуже моего денег приносило, даже и больше. Так что думай, могу ли я называть Машку курвой али нет, — сказал Матвей.

— Нет, — припечатал я.

— Что нет? — спросил сосед-помещик.

— Не можешь называть ее курвой, — сказал я.

— А ты с каких пор со мной на «ты», да еще и указываешь? Это я буду тебе указывать, шалопай ветреный, — вновь стал закипать мой гость.

— Да хватит уже! — раздраженно выкрикнул я. — Вы мне скажите, есть ли люди, что мне смерти желают? Еще… кроме тех бандитов.

— Жебокрицкий мог чудить. Да, нет, на что ему это? Красницкий? Нет, — размышлял вслух Матвей Иванович, не обращая внимания на меня.

Парашка тем временем принесла нарезанной вареной говядины, кусок жареной колбасы, а еще зачем-то баранок и грубо наколотого сахара, который выглядел серым и будто мокрым, неаппетитно. Ах да, тут же чаевничают, потому и сахар. Правда, в чашке нечто чуть мутноватое, и это точно не чай.

Почему я спросил о том, кто мог желать моей смерти? Так на голове я с утра обнаружил шишку, свидетельствующую о явном ударе. И возникает в целом закономерный вопрос: как я оказался вдали от дома, в снегу, без сознания?

— Наську не трожь, — после перечисления, наверное двадцати, не меньше, фамилий, Матвей вновь поднял тему дочери.

— Ты не серчай, крестный, но девице схуднуть бы, — сказал я и сразу понял, что мои слова — ужасный поклеп, во вселенной Матвея Ивановича, конечно.

Тот выпучил глаза, сжал кулак и снова поднялся со стула.

— Да там каждый фунт веса — все на месте. Что бы ты понимал, охламон. Девка в соку! — закричал гость.

«Ни килограммом меньше! Только в рост!» — наверное, таким может быть девиз семьи Картамоновых.

— Захочет, пусть со мной приходит заниматься, если вы недалеко живете. Вместе стройнеть будем, — сказал я, макая бублик в малиновое варенье и заедая это куском мяса.

Это я так с бубликами и вареньями худеть собрался. Или веду себя, как большинство людей: сейчас наемся вредного, а завтра, все — сажусь на правильное питание.

— Верни саблю да поеду я. Нешто сердце стучит. Немолод, но не помру, пока Наська замуж не выйдет. Вот думал ране, что вы повенчаетесь, а нынче… Завязывал бы ты с играми, да шалости разные вытворять, — сказал Матвей Иванович и встал из-за стола, что чудом, не иначе, всё ещё удерживал самовар. — Понял я, что саблю ты проиграл. Расстроился. Видеть тебя боле не хочу. Вот ей-богу, взял бы грех на душу, убил бы, но Петра Никифоровича, батьку твоего, больно уж любил. Все. Прощевай. Долг в триста рублей прощаю, но появишься рядом с моим домом — заберу твоих коней. Саблю, окоём проклятый, ты проиграл, а коней оставил… Тьфу! Они добрые кони, но сабелька — память родовая!

— Уже уходите, даже чаю не попьете? — в шутливой манере спросил я, но непрозрачно намекая, что пора гостю и честь знать.

— Чаю? Выпью, как водится, — сказал Матвей Иванович и опрокинул в себя почти полную чашку с водкой, да так, что по его залихватским «а-ля казак» усам жидкость стала стекать и капать на пол.

Матвей Иванович посмотрел на оставшуюся в бутыле водку, замер, видимо, размышляя, стоит ли продолжить. После с явным сожалением вздохнул и обратился ко мне:

— Ты, Лешка, что? Думаешь, что имение заложенное — твоя основная головная боль? Али тати игральные, коим деньги должен? Мамка ли твоя непутевая? Нет, — казак поднял указательный палец кверху. — Я скажу, в чем твоя главная проблема…

И он сказал, причем популярно, с красным словцом, объяснил, почему именно так. И что это за пердимонокль такой! Ну, мало мне, что ли, сложностей! Так нате еще пня трухлявого под седалище!

Что может быть более существенным, важным для дворянина, чем даже проигрыш в карты? Казалось, что карточный долг — это дело святое. Но Матвей Иванович мне пояснил, что главное —, дворянину отвечать за свои слова. При этом, как учил меня крестный, казак слово держит так же крепко. М-да! Вот учил бы он меня, вернее, реципиента, подобному раньше — так и не вышло конфуза, который я и не знаю пока, как расхлебывать.

Итак, молодой повеса и мот, господин Алексей Петрович Шабарин на последнем приеме у помещиков Потапенковых подвыпил да и давай фейерверки словесные в потолок запускать.

— Спасибо за прием, а по весне — все ко мне. Я не я буду, если не удивлю вас всех! Вы ещё долго говорить станете о том, что видели у Шабарина! — по словам Матвея Картамонова, именно эти слова прозвучали тогда.

А после, когда меня одернула мать, мол, мы не сможем принять людей, Шабарин-младший, придурок пьяный, отступиться от сказанного уже не смог, и слово дал, и чуть ли на кресте не поклялся, что примет так, что вся губерния о том узнает и сожалеть будет, что у Шабариных не были. А после, что называется, «поутру они проснулись». Эти они, Алексей Петрович Шабарин, попробовали даже как-то отыграть назад, но… Общество приняло приглашение, и сейчас ставки делались даже не на то, чем, аккурат после Пасхи, удивлять будет Шабарин, а на то, не сбежит ли он куда с позором, как и маменька.

Всё ясно — приглашение это было принято специально, чтобы проверить меня на вшивость. А вернее, это была ловушка. Если не дать бал да не придумать, как выкрутиться, то грядут для меня позор и полное забвение со стороны общества. Я просто стану нерукопожатным. Позор, как по мне — дороже денег, но в данном случае он отчасти и равняется деньгам и вообще уровню жизни. Моей и тех, кто от меня зависит. Так что и об этом придется думать.

Трое саней и еще телега мчались к своему счастью, уходя в закат. Ага! Как бы не так! Нет во мне столько саркастической желчи, столько иронии, чтобы описать наше путешествие подобным поэтическим слогом. Рвутся наружу лишь маты, которые более насыщены теми эмоциями, что пришлось пережить.

То снега по пояс — вязнет телега, то грязь, и уже сани не могут проехать. А дороги? Степь да степь кругом! И замерзающих пьяных ямщиков, для разнообразия пейзажа, что-то не видать. Я был в этих краях, это ведь все те же места, где я на пузе с автоматом ползал. И сейчас тут все очень мрачно, не по той причине, как было ранее, бомбы и сражения — это страшно, но хотя бы понятно. Тут безнадега была иной.

Нет, рядом достаточно много городков: Бахмут, Луганск, Дебальцево, Славянск, Старобельск. И все они стоят, в общем-то, недалеко друг от друга. Но когда скорость передвижения составляет в среднем два мата на метр пути, или километр за миллиард сожженных нервных клеток, сложно думать о цивилизации вокруг. Она кажется далекой, как те звезды.

Узнав многое о положении моих дел, я стал догадываться, что время разбирательства по неуплате залога за имение специально было выбрано так, чтобы я, то бишь ответчик, на него не прибыл. По таким дорогам сложно даже морально решиться выехать, не то чтобы вовсе добраться до столицы губернии, Екатеринослава.

Кто-то очень хотел, чтобы меня не было на судилище. В такое время, когда зима понемногу отступает, а весна еще только совершает «потягушечки» в постели и не рвется просыпаться, добрый хозяин и собаку во двор не пустит. Тут бы дома быть, какао с чашечкой кофе попивать, да грелку на все тело, чтобы только приличной была и по любви, а не за страх. И это… чтобы только со мной была, а не как некоторые тут, лишь бы мужик, а какой именно — то вторично.

Но мы, наша дружная группа единомышленников, мои друзья, стойко переживали все тягости и невзгоды. А кто для меня Емельян? Друг, конечно! Из тех, кто уже губы в кровь искусал, борясь с жаждой меня пристукнуть тайком. Но этот ладно, он бурчит, да ничего не предпринимает. А вот Прасковья, которую я взял с собой, так как имел некоторые планы на нее, та прямо революционерка. Заявила мне на первой почтовой станции, что не ляжет со мной в постель, и даже… о Боже… не задерет платье в каком леску по дороге. И это была такая угроза, с таким ожиданием моего раскаяния, что мое: «А я об этом и не думал» повергло дамочку в шок.

Более стойко держался Петро и еще один мужик, взятый и за возницу и для поддержки. Они были из таких, что бабу на скаку остановят и горящую избу станут тушить путем перемещения всего строения на руках в реку. Мощные образины, Вакула и Петро, у обоих лапищи — как три моих. У Патрикея голова, правда, маленькая, ну дак тому мозгу, что был дарован Богом этому мужику, иного вместилища и не нужно. Тупой, молчаливый, исполнительный, половину саней занимает.

Как оказалось, именно Вакула, был самым нужным моим попутчиком. Это он раз за разом вытягивал и сани, и телегу. И Параску раз вытянул, посчитав, что ее голова торчит из снега по причине утопания в оном. Девка-то просто кустиков не нашла, только примостилась, а тут ее цап… и сильные мужские руки уже на поверхность доставили, да с голым задом.

— Пусти, баран-голова! — заорала та, прикрываясь.

Да куда там! До Вакула не сразу и дошло, что вовсе он не помогал Параске, а, как бы, напротив, мешал.

Пять дней ехать там, где я на машине проскочил бы за час! Это сильно! Но добраться нужно. Наверняка мой реципиент все бы и профукал, и это если б в снегах не помер. Случайно ли? Или это тоже так задумано — и меня, сиречь того парня, убили преднамеренно?

Я пока даже не брался выяснять, как мог оказаться в чистом поле, припорошенным снегом. Чтобы не оказаться вновь в чистом поле, но по причине нищеты, нужно быстро, очень быстро действовать. Так что мы два дня готовились к отбытию, и дел было — большой воз и хромая тележка.

Сперва я познакомился с мадам Качка, женой Емельяна Даниловича. А как её было назвать? Ну, ведь сущая же мадам. Вся такая а-ля Монмартр, «Ялисейския огороды», прямо так, жеманясь, мне и сказала:

— Мне сам Наполеон ручку целовал.

— Это какой, простите Наполеон? — ухмыляясь спросил я.

— Хвфранцузский, барин, разумеется! — сказала Качка.

И даже перехотелось уточнять. Я разве что вслух не рассмеялся. При этом ей ещё и поверят. А дамочка же будет иметь в виду того Наполеона, что Бонапарт, «с Березины бежавший». И не в курсе, что есть Луи Наполеон, который сейчас то ли рвется к власти во Франции, то ли уже дорвался. Вот бы он в Крымскую еще нарвался на кулак русский, сволота этакая.

Жена управляющего была женщиной основательной, и даже я растерялся, когда она хозяйским взглядом оценивала свое новое жилище. Баба явно берега попутала. Или Емельян ей небылицы рассказывает, повышая собственное эго и зарабатывая очки уважение у жены? Но женщина вела себя, словно не я барин, а Авдотья Качка — барыня. Но нет худа без добра. Эта дамочка, неустанно проявляющая свое невежество, подбила меня на очень интересный вид заработка.

Дело в том, что моя любвеобильная маман бежала с легким чемоданчиком, в котором была даже не одежда, а только самое главное — драгоценности и деньги. Уж не знаю, почему Мария Марковна Шабарина оставила весь свой гардероб, возможно, решила, что купит нужное в… ну, где она там шлендрает. И Параска уже облизывалась своими пухлыми натруженными губками на эти вещи. Но я принял решение продать всю одежду маман.

Мы с Емелей поработали очень плотно. Настолько, что отсыпались теперь в санях. Сперва я очень быстро нашел по бумагам эпизод воровства, а после, управляющий стал работать, как тот пресловутый «электовеник», с которым меня некогда сравнивала мама… моя истинная мама, которую я, скорее всего больше не увижу.

Оставив проверку на потом, я пообещал амнистию Емельяну, если он окажется полезным и поможет решить хоть часть проблем.

Мы искали все, что только можно продать, но так, чтобы без урона чести. К примеру, у отца был небольшой арсенал, как оказалось. Вооружить, пусть и допотопным оружием, даже для этого времени устаревшим, можно было целый взвод, не меньше. Был и порох, отсыревший, по большей части. Ключи от этого арсенала найти не получилось, но кого здесь это остановит — мы под моим чутким руководством взломали.

По словам Емельяна, я ранее и вовсе не заботился о том, что осталось после отца, а к оружию просто боялся подходить. А еще… Что вызывало подозрение у всех, но услышал я об этом только от бабы Марфы, я раньше периодически заикался. Сейчас, слава Богу, таково за мной не водится. И не заведётся.

Узнав, сколько стоит оружие и что из имеющегося можно продать, я приказал дюжину ружей, а также пять сабель сложить в сани, чтобы взять с собой. Что-то внутри умоляло не продавать больше. Наверное, каждому мужчине, который имел дело с оружием и относился к нему, как к другу, порой наделяя человеческими качествами, сложно расставаться с ружьем, или даже, как оказалось, с саблей. Никогда не питал особой любви к холодному оружию, и вот опять.

Выгребали мы всё, что можно поудачней сбыть. Мало того, двух жеребцов, которых, по словам Емельяна, барин не продал бы даже если бы оказался без куска хлеба, я теперь вез с собой в Екатеринослав. Каждый такой жеребец стоил до трех сотен рублей. Конечно, продать за такую сумму не получится, но все же, триста пятьдесят рублей за двух коней выручить можно.

И теперь мы, наконец, въезжали в Екатеринослав. Как же хотелось найти что-то красивое, величественное, особенное в этом городе. Я ещё задолго ломал глаза, уставясь в горизонт, в неясные очертания поселения. Но увы… А еще говорили, что при новом губернаторе город расцветает, мол, Андрей Яковлевич Фабр вдохнул новую жизнь в город и во всю губернию. Именно так писали в том выпуске «Екатеринославских ведомостей», что мне довелось почитать.

Где эта жизнь и где новое дыхание? Разве что веяло изо рта дышавшего запойным перегаром. Впрочем, может, просто не успел? Все же только год у власти.

Несколько зданий, при подъезде к центру города были вполне себе ничего, в классическом стиле и явно недавно отстроенные. В основном же, так сказать, типичный частный сектор. На окраине глинобитные хаты, а дальше всё чаще встречались дома из кирпича, даже и двухэтажные. Что ж, что-то строилось.

— Прибыли, барин, — вымученно выдохнул Емельян.

— Веселее, Данилович! — подбодрил я своего управляющего и хлопнул его по плечу.

Несмотря на показной оптимизм, я только усилием воли не давал угнетенности заполнить сознание. Вокруг такая тоска, серость, темнота, и солнце село уже, как назло. Еще эта грязь по колено. И это я ещё не начал соображать в каких условиях нам придется жить.

— Завтра же пойду искать квартиру, доходный дом в городе есть, — правильно расценив мой скептический взгляд на гостиный двор, поспешил заверить меня Емельян.

— Смотря что по деньгам, — сказал я, будучи готовым к лишениям и даже к клопам.

— Как же ж? Не должно! Зараз в городе прознают, тут-то почитай живут только пятнадцать тысяч, не больше. Кто разговаривать станет, если остановиться надолго тут? — возмутился Емельян.

— Хороший понт дороже денег, — вырвалась у меня поговорка.

— Что, простите? — не понял моих слов управляющих.

— Ни-че-го… Иди договаривайся на всех, я спать. А тебе еще разгружать и установить дежурство, то бишь караул, у наших вещей, — сказал я и пошел внутрь то ли корчмы, то ли трактира, к которому примыкали номера для съема.

Откуда эта брезгливость появилась? Раньше ничего подобного я за собой не замечал. А тут… стол чуть грязный — и мне противно, есть с глиняной тарелки — не комильфо… вот и это словечко еще. Пришлось себя заставить и поесть, и выпить. То, что называлось «водкой», не было таковой, слабенький напиток какой-то. И вот в этом и есть коварство. Пьешь — словно и не берет, а потом… Я пошел спать на слегка подкашивающихся ногах, краем глаза заметив интерес некоторых особ, бурно гуляющих в трактире.

— Ты чего это? — спросил я у Прасковьи.

— Барин, горько мне, что вы ни разку, сколь ехали, так и не ущипнули даже, так я это… — Параска скинула с себя шубейку, а после и то немногое, что было под ней.

В тусклом свете единственной свечи, мне открылись женские прелести. Выдающиеся. А это томное дыхание и взгляд с поволокой…

— Нет, ну так же невозможно! — сказал я захмелевшим голосом, схватил девку за руку и притянул к себе.

«Почему и нет? Совершеннолетняя, вроде не больная, не требовательная, » — думал я, оправдывая свои действия.

А кровати тут хлипкие! Во всяком случае, мы поломали спальное место в первом же подходе. Так что после пришлось уже проявлять изобретательность, ведь кроме стола, также оказавшегося хлипким и не выдержавшего устроившуюся было на нем Параску, был лишь стул и шкаф.

А поутру мы начали работать. И первым делом я лично отправился в один из двух магазинов модной одежды в Екатеринославе. Это был единственный шанс, чтобы продать вещи матери. Первый-то магазин уже отказал в таком деле.

— Госпожа Тяпкина, ну к кому же я ещё могу пойти кроме как не к вам? Всем же известно, что именно вы являетесь лучшим специалистом в области моды на всю губернию.

— Как вы сказали, пистолистом? — недоуменно переспрашивала женщина за прилавком. — Вы обижаете, сударь, али я чего не поняла?

— Это слово означает, что вы лучшая. Я бы даже больше сказал — вы же эксперт, — я продолжал заливать елей в уши женщины.

— Я эксперд? Всё-то вы, сударь, пользуете незнакомые словеса. Надо же, я — эксперд, — Тяпкина улыбнулась.

Мадам Тяпкина была женщиной, как я понял, по местным меркам, весьма уважаемой и принадлежала к одной из немногих купеческих семей города. Молодая, но ушлая — это меня уже Емельян предупредил. Мой управляющий имел с купцами Тяпкиными сношения… чтобы превратно не звучало… отношения. Но какая же дама не любит, чтобы ей говорили комплименты. Правда, тут приходилось тяжело, ведь нельзя указывать на красоту или намекать на симпатию. Она замужем, только отпугну. Это вам не дама высшего света, с теми вполне можно фривольничать, а в купеческой среде нравы строгие.

— Ну будет вам, Алексей Петрович, словесами заграничными разбрасываться. Я дочка купеческая, да и замужняя за купцом, — не преминула уточнить своё семейное положение Тяпкина. — Скажите, а почему вы не обратились с вашим вопросом к купчихе Картазоновой?

Я всплеснул руками, состроил недоуменную мину на лице и театрально, словно играл спектакль-фарс, воскликнул:

— Ну как вы, госпожа Тяпкина, сравниваете себя с… хм… хм, — я устал хмыкать, пока купчиха сообразит, как именно оскорбить свою главную конкурентку.

— Курвой этой? — наконец, сообразила Олимпия Степановна Тяпкина. — Прошу простить меня, господин Шабарин. Я имела ввиду иное и не желала оскорбить эту… Все сказанное останется между нами?

— Безусловно, мадам Тяпкина, — отвечал я, внутренне потирая ладони.

На самом деле конкурентка Тяпкиной была более прожжённой дамочкой, её ценник на все те товары, что я предлагал, был, мягко сказать, заниженным. Она даже не смотрела на те бирки, которые бабы в поместье с таким трепетом крепили к одежде.

Может быть, я совершил немалую ошибку, когда отправил узнать, не примут ли в лавке одежды купца Картазонова то, что я привёз, что осталось от гулящей матери. Миссия Параши оказалась именно такой, как можно догадаться по названию.

Я ринулся было исправлять допущенный промах, но не удалось. Купчиха Картазонова была статная, в летах, ее нисколько не заинтересовал такой хлыщ как я (а для всех я так и выгляжу). Рядом с мадамой этой находился сынок размером с моего крепостного-телохранителя Петра. Нет, если надо было бы драться, то сынку бы не поздоровилось. Вопрос: надо ли!

Ну а красивые слова и прочие извивания ужом вокруг купчихи бесполезны. Она, может, и поддалась бы, но сын бдил.Вот и выходит, что нужно всё сбагрить через другую купчишку.

Лавка Тяпкиных только называлась лавкой. Я бы назвал бы это бутиком, и примерочные у неё в наличии и даже по отделам торговая площадь зонирована. В магазины работали две дамочки, которые, пыжились казаться воспитанными, жеманными, будто только вчера сбежали со Смольного института благородных девиц, Но для знающего человека подобное поведение выглядело, скорее, комичным. Когда начался серьезный разговор между мной и хозяйкой, дамочки ушли.

Впрочем, тут Шекспиров в оригинале не читают. Тут всё было будто подражанием. И что характерно, мне, например, было сложно определить, где идёт купчиха, а где выхаживает дворянка. Повадки похожие, говор с глухим «г-х» также повсеместен, наряды у женщин — в общем, не различишь. У всех одинаково устаревшее, наполеоновское.

Нет, туалеты моей матери были не таковы. Откуда я это узнал? Полдня я расспрашивал Прасковью, учинял сущий допрос Саломее. После узнал «экспертное» мнение жены управляющей Качки.

Но более остальных мне рассказала бабка Марфа. Вот уж где неугомонный организм! Это та самая бабка, которая меня уже успела отпеть, когда я валялся в снегу. Марфа выложила всё, как на духу и в таких выражениях, что хоть прямо после разговора отправляй ее на порку розгами.

Так вот, непутёвая маман тратила бешеные деньги на то, чтобы одеваться красиво, дорого-богато. Раз в год она обязательно посещала Одессу и там опустошала кошелёк отца, закупая все возможные рюшечки, платьишки, панталончики и иже с ними.

Как известно, Одесса — город портовый. Именно туда приходили, к примеру, многие вещи из Италии, а эту страну ещё долго считали второй после Франции законодательницей мод у нас, даже когда в Европе она сдавала свои позиции.

Так что теперь у меня были аргументы.

— Мадам, — я добавил в свой голос придыхания, некой таинственности. — Взгляните на эту бирку. Да, вот, пришита еще в Париже. Вы умеете читать по-французски?

Олимпия Степановна покачала головой.

— Нет? Как жаль. Если бы вы не были замужем, я бы мог дать вам пару уроков французского, но будьте любезны, взгляните… — я взял какую-то шаль, нашел на ней бирку и показал ее.

Мадам Тяпкина, нахмурив брови, стала рассматривать надпись на дорогой ткани.

Мы пришили бирки почти к каждому платью, шарфику, шали, вуали и другим инструментам женской привлекательности. В шкафу я нашел небольшой отрез ткани, с поистине красивыми узорами, вышитыми золотой нитью, с переплетением с серебряной. Я приказал нещадно резать эту ткань и вышить на ней надписи, причём частично мы эту самую нить из ткани и достали.

Всеми швейными манипуляциями заведовала, к моему удивлению, Саломея, оказавшаяся очень даже мастеровитой рукодельницей. Такая у меня команда из баб: Саломея — рукодельница, Прасковья — рукоблудница, в том смысле, что её руки непригодны к достойным занятиям. Она даже умудрилась порвать золотую нить дважды, а ведь Парашу посадили лишь вытягивать нитку из ткани.

— Никогда подобного не видела, — хмурясь и щурясь так и сяк, отвечала купчиха Тяпкина. — Шитье это очень дорогое. Ума не приложу, зачем брать и делать подобные нашивки на платье. Вещи неплохие, не спорю, но явно уступают той ткани, из которой нашивка.

— Я знал, кому довериться и кто точно определит качество и цену товара! — воскликнул я, прихлопывая руками.

Между тем, модель поведения нужно менять. Я заметил, что игривое настроение у купчихи как-то улетучивается. Видимо, где встает вопрос денег, там финансовое ПВО сбивает всех амурчиков, летающих над головой жены купца. Да и мне самому надоело уже кривляться.

Олимпия Степановна указала на один из цветастых нарядов в красный горошек:

— Будьте любезны, сударь, вот это платье — десять рублей в базарный день, стоить более не может.

— Сто десять, — сказал я.

Тяпкина нахмурила брови и указала на другое платье:

— Семь рублей.

— Сто семь рублей, — вновь я не согласился с ценой.

— Господин Шабарин, если вы просто будете к любой цене прибавлять сто рублей, ценность вещи сама собой не вырастет, — нравоучительным тоном говорила купчиха.

— Я это понимаю. Но и вы, госпожа Тяпкина, не поняли того, что эта вещь, — я указал на лежащее между нами платье в красный горошек, — может стоить и десять рублей, и сто десять рублей. Эта стоит сто десять. Ну, у пусть семьдесят, я готов вам уступить даже так много, но не меньше.

— Странные у вас расчеты. Не может это платье стоить так дорого, — нахмурив брови, говорила Тяпкина.

Вот теперь верю! Сейчас передо мной точно купчиха, а не мещанка, пыжащаяся казаться дворянкой с образованием. Стоит Олимпия Степановна, руки в боки, чуть подалась вперед, лицо сосредоточенное, готовое к бою. А в за что происходят купеческие сражения? За прибыль, естественно.

— Позвольте, госпожа Тяпкина, взгляните на эту бирку! — я указал на пришитую тряпицу. — Тут написано «Ля Франсе». Вещь прямиком доставлена из Парижу. Сперва ее везли в Марсель, после — на корабле в Одессу. И все это только в запечатанном ящике, чтобы всякие шлемазлы не могли открыть и даже подсмотреть фасон. Взгляните, как качественно прошито, ровный шов, а вот здесь…

Шов, кстати, действительно был ровным. А вот модная ли? Эта характеристика была, так сказать, ценообразующей — и в ней, по крайней мере, можно покупателя убедить.

— В Париже только так и ходят. Да, вещь дорогая, — продолжал я. — Но сколько может стоить отличнейшая одежда из Франции? Корабль зафрахтовать нужно, оплатить доставку, хранение. Вот и цена. Хотите дешевле? Езжайте в Париж! А вот бирка… Она же золотом прошита. А что делать французам? Всякий турок так и норовит пошить подделку-подражание на истинную французскую моду.

— А турку-то зачем? — всерьёз озадачилась Олимпия.

— Да и ну его, турка-то. Вы прониклись, поверили? — я поднял бровь. — Это стоит семьдесят рублей. Поставьте эту цену, скажите то, что говорил только что я. И мы заработаем, — сказал я и, наконец, выдохнул.

— Так это всё — обман? — ахнула купчиха.

— Нет, но доказательств моим словам не существует, — сказал я уже тоном человека, уставшего спорить. — Конечно, мы можем заказать во Франции сертификаты подлинности, хотя ваша конкуренты готовы брать и без оных, но допустим!

При слове «конкуренты» купчиха чуть изменилась в лице.

— Бог с вами, с сертификатами. Я же вижу, что одежда дорогущая! Давайте так поступим… — Олимпия задумалась и выдала: — Таких платьев я в Екатеринославе не видела. Шали похожие носят, полушубки такие распространены, но вот платьев нет. Оттого, выходит, — она подняла пальчик вверх, — есть основание говорить об эксклюзиве. Поэтому я готова улучшить предложение, чтобы товар был только у меня в лавке, безо всяких конкурентов, господин Шабарин.

— Вижу в вас коммерческую жилу! Слушаю внимательно.

И купчиха озвучила свое предложение.

— Получается, мадам Тяпкина, что мы сейчас с вами определяем цену, но вы указываете ее сильно выше, создаете зазор для торга, дабы уступить покупателю. И то, что будет выручено сверх оговоренной суммы, вы предлагаете поделить: сорок долей мне, шестьдесят вам? — сформулировал я то, что только что минут десять, не меньше, пространно объясняла купчиха.

— Все верно, господин Шабарин, — улыбнулась Купчинха.

Она серьезно? Уже радуется? Думает, что я соглашусь на первое предложение?

— Семьдесят долей моих, ну и ваших, значит, тридцать, — сказал тогда я, состроил многозначительное выражение лица и быстро добавил: — Да, это очень щедро с моей стороны.

— Нет! — возмутилась Тяпкина. — Из того, что могу вам предложить, это лишь половину.

— Вы правы, — закивал я головой. — Мои восемьдесят, ваши двадцать.

Тяпкина уставилась на меня удивленными глазами.

— Что-то вы, сударь, неправильно торг ведете. Было же сперва от вас семьдесят, — делано возмутилась купчиха.

— Да? Неправильно? — я был сама невинность. — Тогда давайте остановимся на семидесяти.

— Нет же, — всплеснула руками Олимпия Степановна. — Пусть будет пятьдесят три доли ваши.

Я улыбнулся, набрал в легкие воздуха, сам набрался терпения и продолжил торг. Итого: моя доля в том, что можно было назвать «сверхприбыль», составила шестьдесят два процента.

— Утомили вы меня, господин Шабарин. Не припомню дворянина, который бы с этаким усердием вел торг. Обычное дело для дворян — соглашаться на первой, ну пусть, на второй цене, — говорила Тяпкина, тяжело дыша, словно стометровку пробежала.

Хотелось её спросить, а не придёт ли муж её потом с Мишкой под мышкой и с топориком в кармане? Что-то сильно много воли у Олимпии в назначении и снижении доли за реализацию товара. Впрочем, нам ли бояться всяких там прыщавых Мишек с топориками.

— Теперь вас устраивают договоренности? — деловитым тоном спросила купчиха Тяпкина, когда привела свое дыхание в норму.

— Вот бумага, прошу вас, — я подал листы купчихе. — Я посчитал по самым низким ценам стоимость всех аксессуаров…

— Простите, сударь, что вы сказали? Ак-сиси-ары? — дамочка смущённо посмотрела в своё декольте, к слову, неглубокое, и не так чтобы оно скрывало нечто особо выдающееся.

— Мадам Тяпкина… Ак-сиси-ары. Сие слово заморское, означающее некие вещицы, что не являются одеждой, но украшают женщину, — стараясь не засмеяться, сказал я

— Что, к примеру? — спросила купчиха.

Открыв один из сундуков, или, скорее, ящиков, расписанных замысловатыми узорами, я достал оттуда футлярчик, из которого торчали кончики веера.

— Аксессуары, замечу, требуют иной оценки и договоренностей.

Я стал доставать из футляра веер, и что-то упало на столешницу, звонко зазвенело, блеснуло и покатилось по полу.

Тяпкина моментально рванула к блестяшке, не дала той закатиться за половицу. Она лихо подхватила, как оказалось, колечко и поднесла к своим глазам. Очи Тяпкиной стали колючими, она смотрела то на кольцо, то на меня, вновь на кольцо, нахмурив к тому же брови. Застыла, что-то там себе подумала или вспомнила, и опять окатила меня гневным взглядом.

— Мишка! — Тяпкина заорала, как оглашенная.

В зале магазина быстро материализовался державший в руках топор парень, или, скорее, молодой мужчина. Рыжий, с множеством прыщей и веснушек, он хмурил брови и всем своим видом показывал, что готов к действиям.

— Сударь, откуда у вас эта вещичка? — строгим тоном, будто заправский следователь, спросила купчиха.

Я не спешил отвечать. Понятно, что здесь что-то неладно. И это неладное заключается в колечке.

— А вы считаете себя вправе задавать мне вопросы и в чем-то сомневаться? — тянул я время, прикидывая модель поведения.

— Это же кольцо госпожи Кулагиной, жены первого товарища губернатора, — чеканя каждое слово говорила Тяпкина. — Сударь, нужно звать пристава. Мишка, зови!

— Эт я мигом, Олимпия Степановна, — сказал рыжеволосый охранник и выбежал из лавки так быстро, что я не успел его остановить.

— Пристава изволите звать? А он точно передаст кольцо госпоже… Кулагиной? — спросил я, состроив наивное выражение лица.

Я моментально сориентировался и решил отыгрывал теперь роль честного простачка.

— Пристав-то? А зачем ему передавать кольцо? — удивленная моей реакцией, спрашивала Олимпия Степановна. — И, сударь, сохраняйте самообладание, прошу вас. Мы законные купцы, дел с краденым не имеем. Поймите правильно. Вы нашли кольцо, я верю вам, но полиция должна разобраться.

Верит? Ну нет. Купчиха боится того, что осталась наедине со мной, ведь рыжего защитника она отправила искать пристава, это пока своего рода и участковый, и следователь, и опер в одном лице.

Я внутренне улыбнулся. Поймала она вора, ага! Кто сказал, что я украл? Как знать, может, охламон это на самом деле и сделал до моего появления,. Но вряд ли. Все, что я узнал о Лешке Шабарине — это парень такой малахольным, он не решился бы на поступок. Украсть кольцо у некой мадам, которую уважает, если не сказать — не боится купчиха Тяпкина, кольцо самой замгубернаторши — это поступок, пусть дрянной, подсудный, но поступок. И тут нужно решиться. Так что, нет, я почти уверен, что тут не замешан.

— Как хорошо, — сказал я.

— Что хорошего, сударь? — недоуменно спросила Тяпкина.

— Ну, как же, найдя это кольцо в трактире, я тут же предположил, что оно должно принадлежать некой знатной и уважаемой особе. Но где же искать эту хозяйку или хозяина ценной вещицы… — я приблизился к купчихе и поцеловал все еще боязливой и сбитой с толка женщине ручку.

— А вы его разве нашли? — не хотела принимать мою версию появления кольца купчиха, но ее рука оставалась в моей ладони, и женщина не спешила ручку убирать.

— Ну, а то как же! — делано возмутился я. — Вы же не думаете, что?.. О нет! Я дворянин! Как можно? Нет, мадам Тяпкина, это меня оскорбляет. Но вы женщина, красивым женщинам дозволено многое. Лишь требую более бесчестного, худого обо мне не думать. Я нашел это кольцо в трактире! На сём добавить нечего.

Тяпкина еще больше растерялась. Несмотря на то, что она так и не произнесла слово «вор», купчиха ясно дала мне понять ход своих мыслей. Надеюсь, что чувство вины у Олимпии Степановны поможет заработать мне лишний рубль, который в моем положении лишним отнюдь не будет.

На самом деле и у меня случилась некоторая растерянность. И она до конца меня так и не оставила. Я нашелся, не показал своего смущения, но это не значит, что я не сомневаюсь.

Как могло кольцо появиться в футляре вместе с веером? У меня ответ один, если учитывать, что я ничего не находил ранее — колечко было украдено. Вопрос, кем? Маман? Вещи-то ведь её? Да, и, судя по тому, что моя далеко не благодетельная родительница сбежала с любовником в столицу, уже не удивлюсь, если на матушкиной не столь безоблачной, а скорее, пасмурной, репутации ляжет пятном ещё и какое-нибудь преступление. Пусть так. Но стянуть колечко? Не удивился бы какому-то нечаянному проступку Марии Марковны, типа непредумышленного причинения смерти любовнику ввиду избыточной сексуальной активности преступницы. Но воровать? Вряд ли.

— Все, сделал, Олимпия Степановна. Пристав придет уже скоро, — влетев, как ураган в магазин, отчитался Мишка.

А еще он топор с собой притаранил, Аника-воин, мля. Прописать бы лося этому запыхавшемуся салаге! Вот только он, наверное, сам может щелбанов мне надавать. Неделю уже занимаюсь, а результата серьезного не видать, все еще рыхлый. Нет, я понимаю, что работать над собой нужно много, и результат в этом деле нескорый, но хочется ведь не только ощущать себя мужиком, но и физически иметь возможность это доказать.

— И что ж ты нашептал приставу? — спросил я у Мишки.

Тот только смотрел на купчиху и ждал, видимо, от нее разрешения на ответ. Но растерянная женщина молчала.

Маньячина Мишка зло зыркнул на меня, проведя большим пальцем правой руки по лезвию топора, мол, вот щас так, дапо моему горлу. Стоит такой вразвалочку, с чувством превосходства, словно победил одним махом семерых богатырей. Комичный персонаж, прыщавенький, а еще и рябой, весь в веснушках. Видно, что хорохорится, отрабатывает зарплату, такой весь лучший из охранников, защитник. Или у него влажные мечты о Тяпкиной? Она пышка, но миловидная, может вызвать у молодого парня трепет и вожделение. Но это их дело, ну и ещё разве что мужа Олимпии.

— И всё же, сударь, меня терзают сомнения, — не унималась купчиха. — Ни в коем разе не обвиняю вас, но сомнения…

Меня терзают смутные сомнения: у Шпака магнитофон, у кого-то медальон — прямо-таки получалось, будто я какой-то авантюрист. Вряд ли дотягиваю до великого комбинатора, незабвенного Остапа Бендера, но, возможно, за вора-домушника Милославского, представленного в комедии Гайдая, сойду. Вот-вот! Разница лишь во времени. Там к Грозному прыгнули, я же прыгнул, скорее, в лужу с навозом и грязью. Еще и кольцо это…

Первым в магазин вошел сапог, потом появился его носитель. Словно чеканя шаг, как на плацу, лихо, браво, разглаживая свои зализанные усы вошел полицейский.

— Любезная Олимпия Степановна, к вашим услугам, — сказал пристав и залихватски щелкнул каблуками. — Сударь!

Я также удостоился внимания этого персонажа. Грудь колесом, фуражка чуточку, еле заметно, но свернута набекрень. Орел! Не иначе.

— Демьян Тарасович, вот у нас с господином Шабариным вышла неприятность, али приятность, — сказала Тяпкина и зарделась.

В воздухе так и повис вопрос, причем и у пристава, и у прыщавого, явно отягощенного издержками пубертатного периода Миши: «Какие это у вас приятности с Шабариным?»

— Господин пристав, — я поспешил перехватить инициативу. — Я нашел кольцо, хотел бы отдать его хозяину, ну или хозяйке. Вот, любезнейшая Олимпия Степановна и подсказала, что нету более уважаемого, знающего свое дело, верного слову служащего полиции, чем вы. Вот это кольцо, посмотрите.

Если бы вся это лживая лесть про самого-пресамого пристава, самого приставного из всех имеющихся, прозвучала не в присутствии купчихи, то вышло не так бы органично, а, скорее, неуместно. Но тут… Олимпия — явно звезда квартала, ну или приставу очень приятно нравиться каким бы то ни было женщинам. А вот мужу купчихи задуматься следует.

— Прекраснейшая Олимпия Степановна, — вновь крутанув ус, пристав обратился к хозяйке магазина. — Вы подтверждаете слова господина… э…

— Шабарина Алексея Петровича, — подсказал я приставу.

— Да, именно так. Прошу простить меня, сударь, — пристав резко кивнул головой.

Тяпкина посмотрела на меня, нахмурив брови, но быстро выдала:

— Прибыль пятьдесят на пятьдесят.

«Вот же курва!» — мысленно восхитился я.

— Мои шестьдесят два, — решительно, с металлом в голосе, показывая тоном, что готов вовсе прекратить любое общение, сказал я. — И всё, торг закончен. Он был закончен и ранее, это лишь из уважения к вам.

— Все-все, господин Шабарин, шестьдесят два принимается, — с явным удовольствием согласилась купчиха.

А что ей больше удовольствия приносит? Вот это поголовное мужское почитание — или же чуть большая прибыль? Ответ может быть неоднозначным.

— Позвольте вещичку! — сказал пристав.

Он крутил и вертел в руках кольцо, будто бы понимал что-то в драгоценностях. Камушек яркий, зеленый, с правильными гранями, а больше я ничего не мог сказать про кольцо, да и, уверен, пристав далек от профессиональной оценки изделия.

— Вы располагаете временем, господин Шабарин? — спросил пристав.

— Смотря на что, уважаемый Демьян Тарасович, — отвечал я.

— Предлагаю пройти со мной к госпоже Кулагиной, и тогда мы прольем свет на то, что это за кольцо вы… — служитель пристально на меня посмотрел, показывая тем, что не так чтобы верит в мои слова. — Нашли, конечно же.

— Далеко ли дом господина Кулагина? — спросил я.

— Дом сей благородственной особы расположен рядом с домом губернатора, Кулагин, муж ейный, Елизаветы Леонтьевны, стало быть, — первый товарищ батюшки нашего губернатора Андрея Яковлевича Фабра, — с удовольствием, даже со смаком проговорила Олимпия Тяпкина.

Имя губернатора было произнесено с придыханием. Причем и пристав как-то подтянулся и еще больше выкатил колесом грудь. Я и без этой реакции знал, что пока хозяина Екатеринославской губернии в народе весьма почитают, мол, «чего же его не почитать, коли буде фонтану вставить, как у Петербургу».

— Олимпия Степановна, мы договорились с вами, — перед уходом заметил я, но не удержался от шпильки: — Дважды, уверен, что третьего раза не понадобится.

Все же мы ранее ударили по рукам, а когда Тяпкина почувствовала, что может получить больше, надеясь на мое смятение от присутствия пристава, она стала снижать мой процент… Это не по-купечески, неправильно. Запомним — будет чем упрекнуть, но в будущем. Пока ситуация с кольцом была куда важнее.

Дом заместителя, то бишь, товарища губернатора, был двухэтажным, но площадью велик, как бы не больше трех тысяч квадратных метров. Стилизованный под неоклассицизм, с колоннами и треугольным фасадом, он сильно выделялся на фоне иных убогих строений и казался, может, и большим, чем дом губернатора.

— Сообщите госпоже Кулагиной, если она нынче дома, что прибыл пристав Антипенко, — сообщил служитель закона слуге, когда мы подошли к ограде, опоясывающей дом и палисад заместителя губернатора.

— По какому делу? — деловито спросил слуга, будто именно он хозяин положения и, как минимум, и сам дворянин.

— Есть предположение, что найдено ее кольцо, — сообщил пристав.

На не пришлось долго ждать. Напротив, женщина чуть ли не бежала к воротам уже через несколько минут.

Женщина растрепанными волосами, тёмно-русыми, как видно даже с расстояния, с некоторой проседью. Вместе с тем, женщина не казалась пожилой. Такая дама… бальзаковского возраста, пятидесяти ещё нет. Госпожа эта была в темно-синем платье и в пальто, как я уже знаю, весьма модном. Кулагина очень спешила — и волосы в беспорядке, да и пальто не застегнуто.

Едва выдохнув, она произнесла:

— С чем пожаловали, уважаемый?.

— Так вот, госпожа, — растерявшись от некоторого напора и от того, как неприлично выглядела замгубернаторша, пристав Антипенко несмело протянул руку.

На ладони, облаченной в белую перчатку, лежало кольцо.

Глаза Кулагиной округлились, она явно узнала вещицу. Но то, как она повела себя дальше, меня удивило куда сильнее.

— Это не мое! И как вы смеете приходить с этим ко мне домой? Вас манерам научить нужно, любезный? — вызверилась женщина, нависая над растерявшим свою лихость Демьяном.

— Вы? — обратила Кулагина свое внимание на меня. — Я же видела вас на балу у губернатора. Вы… Панарин?

— Алексей Петрович Шабарин, сударыня, к вашим услугам, — отчеканил я, демонстрируя вид «лихой и придурковатый».

В таком состоянии, что сейчас демонстрирует женщина, да еще в присутствии слуг, стоящих чуть поодаль и наверняка всё слышавших, и пристава, я решил пока не обострять.

— В чем причина вашего присутствия здесь, господин Ша-барин? — мою фамилию истеричка произнесла с некоторым пренебрежением.

— Позвольте уточнить, это господин Шабарин нашел кольцо, я лишь сопроводил его, дабы пресечь возможные… — пристав стал оправдываться и словно меня обвинял в неожиданном прибытии к «замгубернаторше».

— Это не мое кольцо. Знать не знаю. И видеть не желаю. Если еще раз с ним придете… — Кулагина еще больше добавила в свой голос металла. — Помните, пристав, что обязаны мужу моему.

Антипенко посмотрел на меня, после на женщину, словно говоря о том, что нельзя было намекать на какую-то связь пристава с товарищем губернатора, и что я стал невольным свидетелем неприятной сцены. Плевать мне на их отношения. С кольцом-то что?

— Позвольте, сударыня! — сказал я и забрал кольцо у Антипенко. — Не буду утруждать вас и оставлю кольцо у себя. Если найдется хозяин, отдам.

Я уже собрался уходить, потому что участвовать в мелодраматических сценах мне не нравилось, но женщина окликнула меня:

— Господин Шабарин, будьте любезны, составьте мне компанию. Ненадолго, десяток шагов совершить, — елейный голосок стервы не мог меня обмануть.

— Вы хотели мне что-то сказать? — спросил я, когда мы отошли с Кулагиной вдоль забора из железных прутьев в сторону.

— Ты где кольцо взял? — жестко спросила Кулагина.

Были бы мы наедине, так уверен, что и за горло бы схватила. С такими глазами, чуть ли не налитыми кровью, люди убивают себе подобных.

— Я прошу вас быть ко мне уважительнее, сударыня, — сказал я не менее жестко, принимая вызов.

Да, она, жена близкого первого товарища губернатора, или по-новому, как называют вице-губернатора, может, в городе и очень серьезная особа, вместе с тем, даже Кулагина не имеет никакого права грубо разговаривать с дворянином.

— Ты кто такой, казачок, что получил дворянство по несовершенству законов? — мадам уже явно понесло. — Много таких развелось, что и достойным потомственным дворянам продыху нет.

— Я пришлю вызов на дуэль вашему супругу, такие оскорбления… — произнёс было я, но был перебит.

Я не знал досконально дуэльного кодекса, и может ли муж отвечать за жену. Но долго ли бросить перчатку самому мужу, если уже слишком припрет дуэлировать. Но раз позволишь с собой так разговаривать, два… А после никто и разговаривать не будет. О чем говорить с человеком, который не ценит свою честь? И это же не только про дворян, это и про нормальных мужчин из будущего.

— Не нужно мужу сообщать. Я прошу… про… прощения, — с трудом выдавила из себя, скрипя зубами, Кулагина.

— Тогда позвольте мне покинуть ваше увлекательное общество, — ерничал я, действительно стремясь быстрее уйти.

— Где Артамон? Признавайтесь! — уже не требовала, а словно молила меня Кулагина.

— Прошу простить меня, но я более не располагаю временем. А супруг ваш, будьте уверены, не узнает ни о кольце, ни о сути нашего разговора, — сказал я, чуть ли не силой перехватив руку Кулагиной, чтобы обозначить приличествующий поцелуй.

Все, домой. Спать хочу, аж мочи нет.

Сложно все как-то, еще и эта Кулагина. Тут явно что-то неладное. Ну не может она быть такой психованной постоянно. Эко её при виде кольца так торкнуло! А о чем более остального переживают женщины? О любви! Ну, это по моему скромному мнению. И это имя — Артамон… Точно! Так жк зовут любовника моей матери, явного альфонса. Значит…

Ебипетская сила! Маман и тут подгадила. Ну не могла выбрать себе постельного героя посвободнее, чтобы он не был таковым еще и для жены заместителя губернатора? Эти мадамы могут за Артамона начать боевые действия. А меня тогда точно заденет — я тут между ними, как почтальон Печкин между разругавшимися котом и собакой. Вот ведь! Пусть сидит мать, твою мать, в Питере, или где она сейчас, и даже не появляется, от греха подальше. Хотя… Судя по всему, она более чем близко с грехом, имя которому Артамон.

Скоро суд — или судилище. Ещё нужно как-то разобраться с бандитами. Оставлять за спиной таких дельцов, как Иван, да даже таких сявок, как Понтер, опасно. Первый может нагадить по-крупному, второй — по-мелкому, но, учитывая его молодость и рвение, он может и по-мелкому, но часто. Так что проблемы нужно решать. Иначе что? А ничего, вообще ничего: ни чести, ни достоинства, ни самоуважения, ни сытой и насыщенной жизни. Но мне и без этого хватало по крышечку, зачем же мне подкидывать еще и Кулагину?

Ну, маман!

— Тарас! — позвала Елизавета Леонтьевна Кулагина своего слугу.

Ну как слугу. На самом деле, Тарас не был только лишь слугой Кулагиной, или даже ее мужа. Он сам по себе, но выполнял многие щекотливые задания. Вице-губернатор не был образцовым чиновников и некоторые дела проворачивал, в чем Тарас и помогал. А еще этот мужик часто столовался со слугами Кулагиной, да и жил рядом.

— Госпожа! — быстро появился мужик, которого уже успели позвать раньше, когда увидели состояние хозяйки.

Кулагина обошла Тараса кругом, нравился он ей. Нет, ни в коем случае она не ляжет с мужиком. Но ничего же не запрещает женщине любоваться сильным своим слугой.

Рослый, на голову выше самой Елизаветы Леонтьевны, барыни статной, Тарас обладал невообразимой силой. Он и гвозди гнул, и кочерги сворачивал. Вице-губернатор, Павел Александрович Кулагин, любил показывать своим гостям Тараса. А Тарасу нравилось получать серебряный рубль, порой и больше, за каждое представление и увеселение гостей хозяина. Пусть себе смеются да улыбаются.

Но еще больше Тарасу нравилось потрафить чем-то госпоже. Он не только за деньги служил ей, хотя Елизавета Леонтьевна неплохо платила мужику за любое дело. Некогда, когда его сыну было плохо, именно госпожа вызвала собственного лекаря, и тот выходил мальчонку, единственного человека, в котором души не чает Тарас. Так что он готов служить и внимает новому приказу.

— Готовься, Тарас, нам нужно вечером, тайно, навестить одного дворянчика из казаков, малахольного, и узнать у него все, что мне нужно, — приказала Кулагина, начиная тем временем размышлять, как объяснить мужу свое отсутствие.

— Чегось, барин, принялись стращать меня, все путать? Был бы злым, так разве же я просила об том? Я же не сказала ничего такого. Он один приходил. Ну, как один… Двое были с ним, так те чернявый и русый, а с конопушками и прыщами, о молодце, что вы спросили, так и не было, — отвечала Саломея.

— Я тебя познакомлю. Орел там, а не парень! — усмехнулся я.

— Не надо мне русых, да и никто не надо. Рано, опосля батюшка справится о замужестве, чего мне тут на рыжих заглядываться? — Саломея решительно отказывалась от знакомства с Мишей, которому я бы дал позывной «Топор».

Нет, тут нужно прибавлять — «Рыжий». Так и будет, Рыжий Топор. Вполне даже и благозвучно звучит.

А почему бы мне и не обучить девчонку немножко, хотя бы самым азам нелегкой профессии секретарши? Может, на что и сгодится. Она грамоту знает, вполне шустрая, сильно передо мной не лебезит — силу внутреннюю имеет, что в моем мировоззрении, скорее, плюс. Впрочем, чего ей пресмыкаться? Она ведь и не крепостная, ее отец у меня на договоре, он один из кузнецов, весьма уважаем, насколько я знаю, был при батюшке. Это я, то есть тот, кто был ранее в этом теле, дурью страдал и приставал к Саломее, а так она вполне себе жила на барских харчах, когда уезжал вдовец Никола по делам своим.

В любом случае, выбирать-то мне не из кого. А то, что порой секретарь нужен — факт. Как минимум, должен быть кто-то, кто скажет, что барин изволил отдыхать, его более не кантовать, а при пожаре выносить первым, как особую реликвию. Но это если я буду часто отдыхать, а, если я буду больше в разъездах да делом занят, то нужен тот, кто всегда будет знать, где я нахожусь — и что можно об этом сказать, а что не стои. Может, Саломея в профессиональном плане дорастет и до составления моего графика рабочего дня.

Вот только то, что она женщина… Могут пойти досужие сплетни, не без этого — но, если надо, так и укоротить можно язык особому сказочнику.

— Так что же хотел купец? — спросил я.

— Так то не знаю, — развела руками Саломея. — Убить вас, как иные? Так вроде же и нет, без ножа да ружжа был.

Интересно получается, что у прислуги уже сложилось мнение, что меня все вокруг только убивать хотят. Однако, приход купца интересен, как бы не ревнивец какой был. Или это из-за кольца?

Вот, почему в голову всегда лезут дурные мысли, как только чего-то толком не знаешь? Как ни гони прочь плохое, но думается почему-то именно о нём. Вот и теперь я думал, не лишнего ли чего я себе позволил с купчихой Тяпкиной. Уж точно я не боюсь купцов, хотя и не вижу никакого прока в ссоре с ними. Опасаюсь разве что того, что ко мне могут прийти по поводу колечка мадам Кулагиной, «вице-губернаторши». Разговор с ней был каким-то… Недосказанным, сумбурным, излишне эмоциональным, хотя дамочка старалась скрыть свою заинтересованность.

— Что ещё? — спросил я.

— Так Емельян, стало быть, Данилович апартаментары… апартаменты нашёл. Только там что-то неладно, сказывал, что особливо с вами поговорит после, — Саломея выложила следующий пласт информации.

— Ещё что? — с нажимом спрашивал я.

Первым делом стоит моего этого малолетнего секретаря научить докладывать. А то вон, клещами нужно тянуть информацию.

— Господа спрашивали про вас, — будто только что вспомнила, проговорила Саломея. — Странные такие. Одежа… по фасону так и не дурная, а заплатки имеются. Ещё коленки протёртые, да пряжка от ремня гвоздём скручена у одного, щеблеты протертые.

— На бандитов похожие? — подобравшись, спросил я.

— Да худые они. Несправные. Не чета тем, что в бане были вами биты, — со знанием дела, будто разбирается в бандитской иерархии, отвечала Саломея.

Я не стал переспрашивать, откуда Саломея знает, кто именно оприходовал братков-шулеров в бане. Думаю, что самое верное — это просто сделать вид, будто я и не услышал ничего. Но к сведению примем — конспирация моя не удалась.

Вряд ли проговорился Емельян. Не удивлюсь, что какая-нибудь бабка Марфа провела собственное расследование, в ходе которого выяснила, что кроме меня и некого признать «банным мстителем». Не думаю, что итоги следственных мероприятий дойдут до Понтера и его дружков. Но всё-таки стало неспокойно.

— Емельян тут? — спросил я, выходя из комнаты.

— Был, так же спать прилег. А господин Тяпкин просил сообщить, когда вы будете готовы к встрече. Тут недалече, я знаю. Можно уж сбегать? — голос девчонки был просящим.

— Что? Денег дал? — усмехнулся я.

Саломея засмущалась. Это хорошо, что не умеет качественно врать.

— Дал, цельную полтину от серебряного рубля, — похвасталась Саломея.

И это учтём.

— Зови его! Я в трактир спущусь. Емельяна Даниловича, как проснется, ко мне, — сказал я и уже собирался пойти, как опомнился. — Мужиков кличь со мной. И где Параска?

Еще большее смущение отразилось на лице Саломеи. Я уже распознавал этот румянец. Так девочка реагировала на что-то похабное. Порой, чтобы досадить девчонке, гадина Параша начинала рассказывать, как правильно мужчину ублажить и чем. Вот тогда Саломея не только смущалась, но и вовсе теряла все свое народное, вместе с тем, искрометное красноречие. Слышал я, как девчонка умеет поставить на место Параску, вот та и выбрала безотказную тактику в спорах.

— Что, эта паскуда нашла кого? — догадался я о причине покрасневших девичьих щек.

Она ничего не сказала, но убедительно, так, что казалось, и голова может слететь, принялась кивать.

Я не так чтобы жеманный в отношениях с женщинами, подчеркиваю, что ни о каких девочках речи не веду, я про женщин. Однако понимать, что та, что ночью была со мной, к вечеру уже неизвестно с кем… Да тут из-за соображения здоровья нужно ограничить общение, по крайней мере, близкотелое. Это же в этом времени сифилис лютует? Вроде бы да, антибиотиков-то нет, а порочных связей хватает.

— Все, я в трактир, — сообщил я и отправился на первый этаж.

Или не развита еще культура русского трактира, или кино вместе с книгами врали и не было никогда заведений с особенным русским колоритом. Трактир, в который я зашел, казался скорее притоном, но не тем местом, где красиво подадут стерлядку или расстегайчик ароматный с пылу с жару предложат на перекус.

— Изволите чего? Водочки? Огурчики имеем с только открытой бочечки… — а половой контрастировал в убогостью трактира, в смысле, официант знал свое дело, был умеренно навязчивым, обходительным, пусть и в заляпанном жиром фартуке.

Может, я не совсем прав, и тут еще неплохо. Половой выглядел, если только не рассматривать фартук, вполне респектабельно, с зализанными темными волосами и залихватскими бакенбардами.

И что меня удивляет, это когда начинают вещи называть уменьшительно-ласкательным тоном. «Водочки», «огурчики», «девочки» — подразумевая под ними красотку в центнер и больше. И сразу как-то проникаешься, подобная манера общения навевает желание уйти в загул, к цыганам. Вот их почему-то не уменьшают. Или тогда получится «к цыганкам».

— Мяса — хорошо прожаренного, а лучше тушеного, и квашеной капусты с хлебом к нему, — сделал я заказ под тщательно скрываемое раздражение полового.

Он, наверное, решил, что я гулять буду. А тут что — только поесть. С такого, с трезвого разве можно взять много чаевых? Впрочем, мне на его бизнес-планы плевать, главное, чтобы мне в тарелку не плюнул.

— Господин Шабарин, какая встреча! — прозвучало за спиной.

«Мля, да мне поесть нормально дадут?» — подумал я, разворачиваясь.

Точно, это те шавки бандитские, которые уже интересовались мной. И ремень, действительно, перекручен гвоздем, как отмечала Саломея, колени на штанах, не так чтобы сильно, но потертые. Однако часы серебряные у одного из подошедших были в наличии.

— Чем могу? — буркнул я, показывая, что не особо доволен, что меня оторвали от важных дел.

Пусть я всего лишь сидел и размышлял, ну так и это дело важное.

— Ну как же, господин Шабарин, — один из подошедших всплеснул картинно руками.

Он был в пиджаке цвета ржавчины, и уж больно этот цвет к нему подходил. Наверняка и ржавая душенка присутствовала.

Мужик попробовал присесть рядом.

— Я что, приглашал? — решительно спросил я и подобрался, размышляя на предмет, как, если вдруг что, защищаться, а лучше атаковать.

— Э… Чо? — опешил тот, который уже мостил свое седалище на лавку напротив.

— Коромысло через плечо, — отвечал я.

Грубо? Обострение конфликта? Так и есть. Но я дворянин, я обязан позиционировать себя, как человек, способный очертить свои границы. Я ограничен рядом правил и обязательств, и попускать такие заходы, когда кто угодно решит, что может без позволения присесть со мной за один стол, просто нельзя.

— Вы же, сударь, господин Шабарин? — спрашивал еще один из тройки.

Этот был одет в темный сюртук получше остальных, даже с часами в кармашке жилета щеголял. А еще был гладко выбрит и не имел усов. Вот большинство мужчин были или с бородой, или с усами, да и я был с усами, а этот нет. И уже отличался от большинства. Может, и мне сбрить усы?

— Да, но с кем имею честь? — чуть сбавив тон, отвечал я.

Двое молодых мужчин, которые со мной разговаривали, и еще один постарше, что стоял в сторонке, синхронно начали друг с другом переглядываться. Они явно не ожидали именно такой моей реакции.

— Кхе, кхе, — в разговор вступил старший, может, и не только по возрасту, но и вожак этой стайки. — Ранее мы имели честь игры в карты с вами. Тут же определенно можно со скуки сгинуть. Выходит, или женское общество может развеять честного человека, или достойная игра в карты на легкий интерес.

Гладко стелет, но все равно заход, как по мне, неудачный. Уже получалось, что, садясь за стол, я оказываюсь один против троих. Предложение от одного человека могло были восприниматься более благосклонно.

— Я рассчитываю съехать из этого места, но сегодня, видимо, еще переночую. Так что в восемь вечера мог бы с вами раскинуть партейку-другую. Играть во что станем? — проговорил я.

— Как угодно вам. Может, штос? — спросил тот, что был во ржавого цвета костюме.

Нет, ну что это, даже неинтересно — какие-то мелкие, неумелые мошенники. Ну кто же предлагает сходу самую «стригущую» игру? Тут нужно начинать с виста, где ставки малы и можно клиента «разогреть».

— Играть будем по-мещански али достойно? — спросил я.

Шулера переглянулись. Нет, они достойно не смогут. Достойно — это значит, что каждая партия будет начинаться с новой, не распакованной колодой карт, а это, как ни крути, уже затратно. А вот в игре «по-мещански» можно играть одной колодой чуть ли не все время.

— Все, господа, — не дождавшись ответа, говорил я. — Более вас не задерживаю. Жду в оговоренное время у себя. Справитесь у хозяина о моей комнате.

Дельцы спешно, с плохо скрываемой радостью покинули меня.

Я тоже с довольной полуулыбкой похлопал себя по колену. Я-то не картёжник, но… Хочу проверить себя. Тут нет места азарту. Я никогда не был азартным человеком — и начинать нечего. Ну, играть-то пробовал. Во время командировок, если находились желающие раскинуть партейку-другую, можно было играть в покер на сигареты, или, к примеру, тушенку, которой часто был избыток. Но на деньги почти что никогда и не играл, не говоря уж про онлайн-казино.

Мой предшественник в доставшемся теле считал себя, видимо, профессиональным игроком, так и не поняв, что его разводили по полной программе. Он вел дневник игрока, где я обнаружил некоторые весьма занимательные данные. Например, там были описаны особо проигрышные для него партии, и неизменно рядом находилась девица, именуемая «моя несравненная Амфи».

Про некую Анфису я знал, мне уже на увлеченность ею указывали. Более того, при упоминании этого имени чуть быстрее начинало стучать сердце — и никакое переселение душ этому не мешало. Парнишка был влюблен, как видать, в шкуру-бабу, что подыгрывала шулерам. Если она сидела рядом, то вполне могла и знаком указать, какие карты у меня на руках. А уж этот-то влюбленный болван наверняка делал самые необдуманные ставки именно под влиянием дамочки.

Что ж, вот мы и проверим, как там физика с лирикой, то есть, с новой душой уживаются, а заодно полюбопытствуем, как же мухлюют карточные шулера. Решать проблему с карточным долгом всё равно нужно, но нельзя просто ворваться и всех положить — хотя лично я бы такое и предпочёл. А вот если поймать на шулерстве за карточным столом, то некоторая вспыльчивость мне простится. Хотя убивать и в таком случае нельзя.

На себя я мог надеяться — я всё-таки снайпер и детали подмечать умею, да и терпения мне не занимать. Надеюсь, что смогу распознать те манипуляции, к которым прибегают шулеры.

Между тем, принесли мясо, и оно мне показалось вполне съедобным. Кусок тушеной говядины с морковью, луком и чесноком был ароматный и, пусть не то что прямо таял во рту, но жевался без предварительной тренировки. Квашенная капуста явно требовала столовую ложку сахара и быть политой растительным маслицем, но и без того была сносной.

Я же не привереда в еде. Единственным моим требованием к пище является то, чтобы она была менее жирной, более белковой. Работа над собой продолжалась и в этом деле, ведь питание — это половина успеха. А так — есть результаты. Стыдно сказать, но я отжимаюсь сейчас в подходе по пятнадцать раз, приседаю по двадцать раз, в планке стою по минуте или около того. Так как стрелки секундной не имею на часах, то тут приходится обходиться приблизительными подсчётами.

— Вы господин Шабарин? — спросил меня какой-то бородатый мужик, когда я уже собирался расплатиться за обед и отправиться будить Емельяна.

Положительно, приёмный день ещё не кончился.

— С кем имею честь? — спросил я.

— Иван Савельевич Тяпкин, — ответил мужик.

Я привстал, указал рукой на лавку рядом.

— Присядете? — спросил я.

— Благодарствую, — сказал купец и уместился напротив.

Он был невысокого роста, вполне соответствовал тому представлению о купеческом сословии, что у меня уже сложилось. С небольшим, но заметным животом, с прилизанными и обмазанными жиром волосами, причем, как по мне, неприлично длинными, нестриженными, по плечи. Хотя и плечи его росли будто бы почти сразу из головы, шеи почти и не видно.

— Что вызвало ваш интерес к моей персоне? — спросил я.

— Вы заключили сделку с моей женой, — осторожно начал разговор Иван Савельевич. — Не поймите меня неправильно, но есть обстоятельства, которые меня смущают.

— Не стесняйтесь их озвучить, — подтолкнул я к разговору купца.

Тяпкин замялся, пару раз разгладил бороду, нахмурил брови. За время паузы, было дело, подскочил половой, но я жестом указал тому убраться. Если и заказывать что-то, то после.

— Этот гардероб… Платья и все с ними… Это ж ведь уже одёванные вещи? — с опаской спрашивал Иван Савельевич. — Вы не поймите превратно, но имя купеческое стоит дорого. Я должен знать. Моя жена была в своем праве, я таковое ей даровал. Захотела баба торговать женскими вещами, пусть так, у меня иные заботы. Однако…

Я чуть задумался. На самом деле, купец уверен в том, что я дал ему на реализацию, как сказали бы в будущем, «секонд хенд». Опасался задеть честь мою дворянскую. Но и свою честь бережет, а это всё-таки вызывает уважение.

— Вещи эти не одевались. Они из последней партии, что заказала моя матушка, прежде чем уехать на долгое время в столицу, — стал я говорить полуправду. — То, что вещи из Франции и Италии — могу вас заверить, что так и есть.

— Жаль… — сказал купец, чем меня удивил.

— Простите? Не совсем понял, о чем вы сожалеете, — сказал я.

Купец чуть замялся.

— Знаете ли… Эти нашивки, или как их обозвать, где написано на французском языке, да вкупе с тем, что моя жена была уверена в том, что продает истинно французские туалеты, потому была убедительной… Так скажу, что вызвали спрос на платья. В нашем губернском городе не столь знающие дамы проживают, но многие решили купить себе именно что такие вещи. А я, на самом деле, знавал вашего батюшку, ну и матушку видел. Как их здоровье? Прошу простить меня за неучтивость, — торопясь, говорил Иван Савельевич.

— Батюшка преставился, Царствия ему Небесного, — сказал я, не став уточнять про маман.

Мы перекрестились.

— Так вот, господин Шабарин. Я решил принести лично вам ваши деньги, вырученные от туалетов. Поймите, что я беспокоюсь, как бы в будущем не пришли дамы, потратившие большие деньги на наряды, и не высказали то, что… — купец замялся, не желая вещи называть своими именами.

— Не придут, — с уверенностью в голосе сказал я.

— Благодарю, — сказал Тяпкин и выложил на стол ассигнации, обернутые в тряпицу.

Однако вставать, да и убирать ладонь со свёртка, не торопился. Я поднял бровь, показывая ему, что готов его слушать и дальше.

— У меня к вам еще одно дело, — наконец, вымолвил тот. — Дело в том, что по осени ваш приказчик приезжал в Екатеринослав и продал Моисею Михельсону партию кос и плугов. Нет ли у вас на продажу такого же товара? Поверьте, я могу дать сумму чуть большую, чем жидовский лавочник.

Я напрягся, но тут же себя одёрнул — потому что Иван Савельевич сейчас не оскорбил некоего Михельсона. Вполне было нормально называть евреев жидами, люди не вкладывали в это слово столь много негатива, как в будущем.

И более того, я знал о такой сделке, она была записана в одном из журналов, который предоставил Емельян мне на проверку. Можно не скрываться и ничего не изображать, а начинать деловые переговоры.

— И сколько вы положите, скажем, за плуг? — с неподдельным интересом спросил я.

— За Бобринский-то? Одиннадцать с полтиной серебром, — гордо сказал купец, будто назвал мне астрономическую сумму [имеется в виду плуг, сконструированный в имении Алексея Бобринского, известного сахородела и успешного помещика].

Я не смог сдержать свою ухмылку, расцененную собеседником неверно.

— Господин Шабарин, ну полтину еще накину до дюжины рублей… серебром же, не ассигнациями. Это точно более на рубль с полтиной, чем положил Мехельсон, — поспешил торговаться купец.

А усмешка моя была не о том. По бумагам-то выходило, что плуги из моего поместья по осени сторгованы по восемь рублей с полтиной. Ну и что мне делать с Емелькой? Ну дал он мне триста пятнадцать рублей, побожился, что более краденного нет. А тут опять… И не глупый же он, ушлый, с понятием в торговле и делах. Не выгонять же такого. Если из России всех казнокрадов выгнать, города опустеют. Но наказывать все равно нужно.

— Батюшка мой ранее занимался такими делами. Я лишь начинаю вникать. Не могу ответить вам о плугах и иных изделиях, — почти что и не соврал я.

На самом же деле в том месте, что складом зовется, было пусто, как в голове у нерадивого студента. Это называется «кошка с дому, мыши в пляс». Не стало хозяина, батюшки моего, так все товары быстро «сделали ноги». Но мастерская стоит, люди там есть, сам видел, что и металл имеется, закупленный на Луганском заводе. Так что навести порядок нужно, и вон оно как выходит — торговать и зарабатывать очень даже можно.

— Мы продадим всё то, что вы предложили в лавке одежды, в надежде, что иные дела с нами вести станете, — уже с некоторым нажимом сказал Иван Савельевич.

— При обоюдной выгоде, — сказал я и чуть кивнул.

— Тогда позвольте я что-то вам скажу… — тон купца стал заговорщицким. — За нами наблюдает Тарас. Это темная личность, даже я иногда приплачиваю ему за то, чтобы не пакостничал.

Я и ранее заметил мужика, ростом и статями не уступающего моим громилам Петру и Вакуле. Однако сперва думал, что эта морда посматривает на меня лишь потому, что в таком мутном заведении я один выгляжу прилично и тем самым выделяюсь. Теперь же я глянул на него повнимательнее, и чуйка подсказывала, что тут что-то неладно.

— На сём откланяюсь. Мой приказчик принесет расчетную книгу с цифрами продаж и вашей долей, — сказал Иван Савельевич Тяпкин, бросил быстрый взгляд в сторону Тараса и поспешил уйти.

Купец ушел, а я остался. Слова Тяпкина про некоего криминального, или около того, элемента не могли не взволновать. Более того, если этот Тарас будет проявлять ко мне излишнее внимание, нужно действовать на опережение. Ладно бы какой пристав, служитель закона, а бандита-то можно и прижать.

— Отчего так долго? — спросил я, когда пришли, наконец, Петро и Вакула.

Я пока не уверен в себе. Дело не в психологии, а в том, что тело ещё не готово к драке. Так что разум подсказывал: без поддержки справиться с кем угодно, а особенно кто больше и сильнее меня, не получится. Теперь же, с появлением моей пары так называемых телохранителей, можно было и нагло посмотреть в сторону Тараса. Что я и попробовал сделать, но… Его на месте уже не было.

— Идем в мою комнату, есть разговор, — сказал я, первым выходя из трактира.

Нужно было бы дать нормально поесть бедолагам, но… Без всяких «но». Такие телеса без топлива оставлять нельзя. Настроение больших людей бывает сильно зависимо от еды. Если не дать вовремя им пообедать, они могут и на меня посматривать с интересом, определяя часть тела, что более всего вкусная. Вон как Петро посмотрел на проходящего мимо полового, в руках которого был поднос с жаренными колбасами. А потом… на меня. На официанта удаляющегося… и на меня.

— Половой! Принеси мяса моим людям! — поспешил выкрикнуть я, мало ли.

— Благодарствуем, барин, то по-людски, — пробасил Вакула.

— Ты остаешься и ждешь заказа. Вот полтина на еду, но без водки, — я протянул Вакуле монету, после обратился к Петру. — Ты со мной, потом придешь поесть.

Было у меня предчувствие, что неприятности могут настигнуть в самый неудобный момент, например, когда буду возвращаться в тот клоповник, что «нумером гостиным» зовется. Как вспомню, аж вздрогну. Не смогу все же добровольно становиться жертвой каких-то ритуалов клопов. Да, я к ним начинаю относится, как к паразитирующему обществу на моем теле. Клоповья цивилизация, основанная на крови одного, может, не самого плохого, человека. А что если… И мы, люди, вот такие паразиты перед лицом каких-нибудь высших существ? Что-то меня не туда понесло.

Пока мы шли с Петром в номер, я ощущал чужой тяжелый взгляд, но не подал вида. Все же не зря взял поддержку. Вероятно, меня ожидали и хотели… Вот тут у меня четкого ответа не было. Что именно хочет Тарас и его команда — а он не один, двоих его подельников я рассмотрел в таверне отчетливо — можно только догадываться. Явно не для того поджидают, чтобы подружиться. Скорее всего, интерес местных связан или с кольцом, или… как бы не еще какими грешками из прошлого.

— Скажи мне, друг ситный, Емельян Данилович, а что там за история с плугами, что продавались Михельсону? — спросил я у Емельяна, который заявился сразу после моего возвращения в номер.

— А что не так, барин? — состроил невинное лицо Емеля.

Пальцы непроизвольно стали сжиматься в кулак, и в этот раз не особо помогало знание курса этики деловых отношений.

— Емелька, ты разве кот? — спросил я.

— С чего это, барин? — недоуменно вопросил управляющий.

— Говорят, что у котов девять жизней. А если их девять, так чего беречь? Вот и я думаю, что ты не ценишь свою жизнь и здоровье, — я взял за отворот рубахи управляющего и дёрнул его к себе.

Табурет, на котором сидел Емельян, заскрипел, а после так и вовсе развалился, и Емелька кулём рухнул на колени.

— Да что ж с этим стулом-то не так⁈ — сказал я в сердцах и отпустил рубаху управляющего.

Привстав со своего табурета, я пошатал его и понял, что и эта мебель вот-вот развалится, как его ни чини. Между тем, Емельян так и не вставал с колен, принимая новую порцию выволочки.

— Ты продал плуги жиду Мойше по десять рублей за штуку. По этим же бумагам, — я взял со стола тетрадь и потряс ею в воздухе, — еврейский купец принял каждый плуг за восемь рублей с полтиной. Стервец ты эдакий! Коромыслом тебе по горбу! Ты что творишь, тать?

— Так, барин, завсегда же так было. А доля моя? Я же кормился с доли, — попытался найти оправдание Емельян.

— Ты меня за дурня не считай, а то посчитаю твои зубы. В бумагах прописана и твоя доля, которую ты взял из тех восьми с половиной рублей, — сказал я, замахиваясь кулаком на так и стоящего на коленях управляющего.

Бить не стал. Не было никакого практического толка от этого. Да и чего калечить своего же управляющего? Да, Емельян так им и остается. Но, на кого мне еще положиться? Как будто у меня есть большая очередь претендентов на вакансию и резерв кадров на десять страниц мелким почерком?

Да и сколько пытались на Руси бороться с казнокрадством? Только жесткими мерами и неусыпным контролем можно уменьшить эту скверну, но победить ее нельзя, причем не только в России. Так устроена сущность человеческая и вместе с нею любая государственная система.

— Завтра же поутру ты напишешь мне о всех подобных делах. Учти, Емелька, — я погрозил кулаком. — Это про плуги я прознал да рассказал тебе, но это же не значит, что я не знаю о другом. Знаю, потому и хочу проверить честность твою. Если признаешься как есть, так начнем все с чистого листа.

— Барин, так я же дал вам уже более трех сотен рублей в счет грехов моих, а вы сказали, что начнем изнова работать, без плутовства и обману.

— Так ты, шельмец, мне не все рассказал. Как же начинать с чистого листа работу, когда такие подробности всплывают, как с плугами и с…? А с чем иным, ты мне сам напишешь. Али всё же за дурня меня держишь? — сказал я, подошел к столу и резким движением плеснул из графина себе воды.

— Как же, дурень. И когда ж умником таким стал, да все знающим, — бормотал себе под нос Емельян, а я сделал вид, что не услышал его.

— Так, вставай с колен, экзекуция закончилась. Завтра жду от тебя бумаги прямо с рассветом. Рассказывай теперича, что там с квартирой, — сменил я тон с требовательного на деловой.

Емельян встал, отряхнулся и начал было говорить, но замялся, даже румянец появился на его гладко выбритых щеках.

— Мадам Эльза Шварцберг, это хозяйка доходного дома, сказала так… — управляющий вновь замялся, сделал большой вдох и выдал: — «Коли барин твой молодой да без жены, то могу поселить его в своей квартире, а остальным плату уменьшить за постой, если барин пригожий да ладный будет».

— Ебипецкая сила! — сказал я и рассмеялся. — Вдовая хоть, или при живом муже? Ха-ха!

— Так и есть, вдовая. Ейный муж преставился уже как лет шесть назад. Да ей-то и годков всего-навсего двадцать семь, — ответил Емельян, будто уговаривая меня быть покладистым с мадам.

И что же здесь за места такие, где сплошь и рядом сексуально неудовлетворенные люди? Может, я в прошлой жизни не замечал, что подобное повсеместно встречается и в будущем? В молодости казалось, что так и есть, и все только и думают, как бы поддаться инстинктам размножения, но только слегка обмануть природу и лишь получить удовольствие от процесса. А после, уже со взрослением, напротив, казалось, что моральные принципы у людей появляются. Или все же казалось?

Но вот чего я точно не хочу, так это расплачиваться своим телом будь с какой вдовушкой. Организм мой молодой, и я уже чувствую определенное отличие от себя прежнего. Этому телу нужно больше женского внимания. Возможно, потому, что это тело не так сильно было занято делами, но тем не менее. Но какой бы ни была Шварцберг — приближаться к ней на расстояние рукопожатий микробов не планирую. Уж тем более делать это за деньги и прочие дисконты. Нет, увольте!..

— Делай, что хочешь, но завтра утром мы должны заселяться в нормальные квартиры. Хоть сам согрей кровать вдовушке, — сказал я управляющему, сделал еще пару глотков застоялой воды из графина и продолжил, сменив тему. — А сегодня вечером я буду играть.

— Помилуйте, барин, но только не это! Богом молю вас, — начал причитать Емельян Данилович.

И он, конечно же, прав. Вот только нужно себя проверить.

— А я еще, дурень, рассказывал вам про правила игр в карты. Вот забылися — и все, чего было вспоминать! — не унимался управляющий.

— Все! — прикрикнул я. — Емельян! Пора тебе начинать верить в меня. Я думаю, как выпутываться из всего этого… Да чего я объясняю! Это ты мне поутру объясни, как плуги, да и все остальное продавал и насколько обворовывал отца моего. Иди… С мадам этой… Шварцберг договаривайся. Не договоришься, пойдем в гостиницу, а там цены знаешь какие. Я-то поселюсь, а вот вы… Впрочем, конюшни при гостиницах наверняка не сильно холодные.

Емельян вышел, а я, в уме прикинув схему своей игры в карты, позвал Саломею да и попросил, чтобы она пропажу нашу, Параску, с собой захватила. Было дело и до одной, и до второй. Проигрывать я никак не хотел, даже по мелочи. А проверить некоторые приемы отвлечения внимания стоило.

Шёл когда-то сериал про шулеров, так и назывался, вроде бы. Там были интересные моменты, как можно было обдурить падких до карт советских граждан. Смотрел я и видео с фокусами и шулерскими приемами, благо подобного контента в оставленном мной будущем хватало. Нет, давать бой шулерам на их поле — это не особо разумно. Но своего врага нужно изучить.

Тройка игроков пришла ко мне в номер точно в обозначенное время. Они, наконец, представились, и явно не своими именами. Имена звучали весьма благозвучно. Ну не был Вениамин Янович таковым, он, скорее, был каким-нибудь Степаном Ивановичем, может, и крепостным беглым, скрывающимся под вымышленным именем. Но в эту подноготную я пока лезть не стал; принял то, как себя обозвали игроки, и началась та самая игра.

Первой была партия в вист, так, для разогрева. И я, к своему удивлению, ее выиграл. Вернее, не столько я, сколько мы, так как в этой игре нужно делиться на пары. Моим карточным партнером стал тот мужик, что одет попрезентабельнее и даже с серебряными часами ходит. Он представился как Константин Иванович Райский. Наверняка из этого можно было бы поверить только в «Иванович», хотя мужик и неплохо держался в образе интеллигента.

В игре вист нужна память, а еще некоторая ловкость рук, так как удержать тринадцать или более розданных карт, чтобы еще их все видеть, не так-то и легко. Я взял более остальных, аж пять взяток, так что мы выиграли и забрали куш в виде… всего двух рублей. По рублю мне и Константину Ивановичу.

А дальше, состроив скучное выражение лица, Вениамин Янович предложил, наконец, игру в штос. Вот тут уже можно было сильно проиграться. Герман, со своими «тройкой, семеркой и тузом» в «Пиковой даме» именно в штос, он же фараон, проигрался.

— Господа, предлагаю начать с рубля с полтиной, — весело и задорно сказал тот делец, что был в таверне в ржавом костюме, да и теперь не сменил своего наряда.

— Поддерживаю! — сказал я.

Возле стола маячила туда-сюда Прасковья, одетая в платье с глубоким декольте и несколько подтянувшая нужным способом свои выдающиеся формы, чтобы они точно бросались в глаза. Даже сосредоточенные на игре трое шулеров то и дело отвлекались.

Кстати, играть мы должны были впятером, но какой-то господин не смог прийти в самый последний момент. Надо же, какая неожиданность! Я только усмехнулся подобному обстоятельству. Психологи, мля. Это они так не хотели меня спугнуть, вроде бы, я буду не единственным дворянином за столом. Ну а когда пришли, то куда деваться — нужно играть.

И всё-таки играть в покер намного интереснее и содержательнее. В этом времени игры были или подобие пасьянса, предтечи покера, или вист, когда главным становится наблюдательность и память, так как нужно запомнить карты у соперников и класть такую, чтобы не отдать взятку.

Но в висте развести клиента крайне сложно. Тут и ставки не повысишь, да и партия длится достаточно долгое время — двадцать, а то и тридцать минут, что не возбуждает азарта. Так что подобная игра — это времяпровождение неазартного человека в близкой компании, сродни тому, чтобы поиграть в домашнее лото, скоротать время скучным вечерком.

Другое дело — это воспетый Пушкиным и Лермонтовым штос. Это тот самый «фараон», в который играли ещё в самом конце XVII века. Игра непритязательная на право считаться умной, что позволяло играть и выигрывать многим.

— Господин Шабарин, прошу, — сказал один из бандитов, тот, который был с неплохими серебряными часами, мнимый Константин Иванович.

Он лихо поддел своей картой мою колоду. Я снял с колоды шапку, которая отделилась посредством манипуляций соперника.

— Господа, прошу, переверните свои карты, — сказал я, и трое дельцов почти синхронно показали те карты, которые они выбрали.

Я заметил, что в этот раз мои соперники выбрали «картинки», сплошь дам и королей. При этом, когда представившийся мне Константином Ивановичем Райским стоял на банке, то есть раздавал и играл со всеми, один из его подельников выбирал или семёрку, или тройку, а раз — восьмерку.

И вот сейчас, когда я банкомёт, а мои соперники понтеры, кажется, что игра всё-таки идёт по-честному.

— Господин Шабарин, ну же, смелее, мы ждём ваш первый абцуг, — с неким озорством в голосе произнёс Николай Петрович, третий персонаж, до того мной незамеченный, так как был молчалив и несловоохотлив даже при знакомстве в трактире.

Между тем, как только сели за стол, то и Николай Петрович и Константин Иванович, и Вениамин Янович, — все преобразились. Словно начался спектакль, они принялись отыгрывать свои роли. Подванивало неким местечковым любительским театром.

От меня не укрылись их переглядывания и якобы тайные знаки. То один нос потрёт указательным пальцем, а после разгладит левый ус, то второй что-то пристукнет по хлипкому столу, будто выдавая барабанную дробь. Я же наблюдал и пытался сопоставить действия с теми знаками, которые составляли невербальный обмен сведениями моих соперников.

— Первый абцуг, господа, — сказал я, перевернул свою колоду карт и чуть отодвинул первую карту в сторону, чтобы видеть вторую.

Первая карта — это лоб, вторая же карта называлась соником. И если первая карта совпадёт с той картой, что выбрал кто-либо из моих соперников, то выигрыш мой, но не весь — лишь у того самого соперника. Либо же наоборот. Здесь не нужно было смотреть на масть карты, так как совпасть должны только сами значения. На столе перевёрнутыми лежали дама, король и туз.

Первый абцуг, то есть две показанных карты из моей колоды, не принёс никому победы. Следом последовал второй абцуг…

— Господа, а мне сегодня везёт! — сказал Константин Иванович.

Он потер свои часы, будто стирая грязь, и улыбнулся.

Действительно, второй картой-соником выпал король. Короля же выбрал и мой соперник. Я, отыгрывая раздражение и разочарование, передал десять рублей выигравшему Константину Ивановичу. Ставки уже были достаточно велики. И, видимо, теперь и наступал тот самый кульминационный момент, после которого меня разденут до нитки, ведь по договорённости именно на следующие раскладки банковать будет Константин Иванович — как мне представляется, наиболее опытный шулер из всей тройки.

— Третий абцуг, господа! — провозгласил я и раскрыл новые две карты.

Пусто, никто не выиграл.

Ещё два абцуга не принесли никому победы. А вот третий позволил уже мне забрать десять рублей у одного из соперников.

— Что ж, господа, возможно, госпожа Фортуна повернулась мне к своим лицом? Несколько надоело видеть её спину, знаете ли, — сказал я, улыбаясь и забирая себе десять рублей серебром, хотя ассигнациями тут было больше тридцати.

На столе оставался перевёрнутым валет того игрока, кто назвался Вениамином Яновичем. И вот уже третий абцуг, то есть две перевёрнутые карты, поставили точку в этой партии. Лобовая карта была валетом, значит, мой выигрыш. Что ж, плюс десять рублей в моей копилке. А всего я заработал одиннадцать рублей с полтиной.

Это должно было бы подстегнуть увлекающегося человека. У прежнего Алексея Петровича Шабарина, наверняка, отключалось в такие моменты рациональное мышление — выигранные денежки грели карман и будораживали мысли.

— Это я приношу вам удачу! — проворковала Параска, сидящая рядом со мной по правую руку.

Курва… погладила меня по колену. Ну что за баба? Не меня она должна была отвлекать, а этих дельцов, что решили на мне заработать. Впрочем, движения девки не остались без внимания и моих соперников. Виниамин, тот что помоложе, явно позавидовал.

— Несомненно, душа моя. Там, где ты — там удача! — сказал я, поцеловал ей ручку, но другой рукой смахнул ладонь Прасковьи со своих ног.

Вместе с тем нельзя было не признать, что Параска отыгрывала свою роль намного лучше, чем раскрывали своих персонажей мои соперники за карточным столом. То хихикнет, то кружевом в вырезе поиграет, то прядочкой волос встряхнет, а то серьёзной станет, как сама судьба. Или девка была сама собой, и вполне могла бы вписываться в подобные компании, даря любовь тому, кто сегодня нежится в объятьях фортуны?

— Что ж, господа, — сказал Константин Иванович, беря свои карты и перемешивая пятидесятидвухкарточную колоду. — Нынче моя очередь настала быть на банке.

Ага, вот и поворот в игре. Ведь, по сути, получается таким образом, что у шулеров единый бюджет, если кто-то из них будет выигрывать, то выигрывает вся тройка. Но вопрос состоит в том, чтобы проиграл именно я — свою-то деньгу что им туда-сюда передавать, им нужна моя. И я догадываюсь, что именно будет происходить.

Пришло время для очковтирательства.

— Господа, предлагаю выпить перед тем, как продолжить, — сказал я, и, не встретив возражений, позвал Саломею и дал ей указания принести водки.

Это не только сигнал внести рюмки — причём в моей должна быть налита вода. Это условный приказ. Теперь стоило приготовиться Петру и Вакуле — и, как только я прокричу о шулерстве, они вломятся в комнату, и, как водится, всех «мордой в пол». Нужно только увидеть, как именно шулера будут мухлевать.

— Иди погуляй! — приказал я Прасковье, и та поспешила уйти, понимая, что и вправду лучше ей дальнейшее не видеть.

Да и не подставлять же девку под удар. Мало ли как пройдет силовая часть плана.

Ну вот, и началось. Константин Иванович потер лоб, а пристально наблюдавший за действиями своего подельника Вениамин Янович выбрал тройку. Оставшийся шулер играл на короля. Я выбрал даму, уж больно колоритно пиковая была нарисована. «Тройка, семерка, туз», как в «Пиковой даме», не получались. Вот только, как и в нетленке Александра Сергеевича, тоже хотелось кого-то убить. Старушки-графини не было, а вот нищенствующие игроки — в избытке.

— Первый абцуг, господа, — торжественно произнес Константин Иванович.

Ожидаемо, показанные банкометом две карты не совпали по достоинству с теми, что были на столе. Впрочем и второй, и третий, и даже пятый абцуги не приносили никому победы. А ставки на столе росли. Вот уже по тридцать рублей. На моей карте, пиковой даме, также красовались монеты достоинством более шестидесяти рублей ассигнациями. Так в этом времени было, что серебряный рубль ценился более чем в три раза дороже бумажного.

Логично было бы меня раздевать тогда, как я был на банке. Банкомет же может проиграть за одну партию всем сразу — и должен выплатить ставки соперникам. А в таком случае, если я понтер, и остальные играют свои карты, то проиграю лишь те самые тридцать рублей серебром. Это много, но точно не достаточно, чтобы шулера подняли куш.

— Шестой абцуг, господа, — сказал банкомет Константин Иванович, показал нам две карты и…

«Ух ты жулик!» — мысленно сказал я.

Банкомет быстро, ловко потер карту о скатерть, постеленную на столе, и продемонстрировал… тройку. Выиграл Вениамин, после выиграл банкомет. Это так, чтобы складывалось впечатление, что игра честная, и лишь дружки не выигрывают. А потом…

— Отпускаю даму, господа! — торжественно произнес Константин Иванович, когда выпала дама «в лоб», то есть выигрывал именно банкомет.

Все, можно брать тепленькими, карта была подменена, иные карты, номиналом без «картинок», замазаны раствором и подрисованы. Поэтому и тер карту Константин Иванович, или как его там. Так изменяется номинал, а иногда и масть. Если взять колоды шулеров да потереть тройки, восьмерки и, вероятно, девятки, то они превратятся в нечто иное. Не в тузы с дамами и с королями, но из восьмерки шестерка или девятка получаются легко.

— Я поздравляю вас! — сказал я, передавая бумажки, что деньгами зовутся, Константину Ивановичу.

— Продолжим? — спросил банкомет, явно не удовлетворившись тем, что обул меня только лишь на тридцать рублей.

У меня на языке вертелись заготовленные слова: шельмовство и обман! Я уже почти видел, как Саломея, должная стоять за дверью, сразу пойдет в соседний номер, где в нетерпении пребывали Вакула и Петро. Вот они врываются в комнату и…

Дверь резко распахнулась, ударяясь о стену, и в комнату вихрем влетели три мужика. Первый, без слов и сомнений, кистенем бьет Константина Ивановича, второй подсекает табурет под Вениамином Яновичем, и тот заваливается на пол.

Я, конечно, ожидал чего-то похожего, да вот только это были не мои люди.

— Какого хрена? — только и произнёс я.

— Барчук, не дергайся! — прорычал мужик.

Я пока и не дергался. Глупо. Мои партнеры по игре уже лежали на полу. Двое были без сознания, а Константин Иванович только поднял голову, вытирая кровь, обильно вытекающую из носа. И рассчитывать на то, что я смогу в одиночку одолеть ворвавшихся мужиков, не приходилось.

— Бера, смотри за дверью! — приказал Тарас, и один из его бойцов пошел к выходу.

Да, это был он, тот мужик, на которого в трактире указал купец Тяпкин. Память на лица у меня хорошая, а такую морду увидишь — так и не забудешь больше. Мало того, если человек со слабой психикой, так к нему этот монстр еще и во сне будет приходить.

— Мойша, тута девка, — сказал тот, кого Тарас назвал Берой.

А Тараса называют Мойшей. Чудаки на букву «м». Как будто я не узнаю их имен, шифруются под евреев. Да я уже кое-что знаю о том, кто такой Тарас. Он тут фигура вполне известная. При этом не совсем понятная. То ли бандит, то ли… борец с бандитизмом. Сложновато все, но, думаю, что в будущем стоит разобраться в городских раскладах.

— Саломея, анафемой тебя по горбу! — голосом, полным сожаления, сказал я. — Я же сказал, чтобы ты шла… Отсюда.

Тот, которого назвали Берой, вел, почти что нес, как шкодливого котенка за холку, Саломею. Да и перепугана она была — как раз как тот котёнок. И вот это начало более остального бесить. Шутливость и юмор возможны там, где бьют шулеров, или даже разносят в щепки место обиталища клопов, вроде моей кровати. Но точно не тогда, как обижают людей, по отношению к которым я чувствую ответственность.

— Слышь, Бера, или как тебя! Отпусти девочку! — потребовал я.

— А то что, барчук? Мы прознали про тебя, — ухмылялся обидчик Саломеи. — Ты же тот, что денег должен Ивану, а еще…

— Бера, рот свой прикрой! — потребовал Тарас.

— Я тебе, Бера, руку сломаю, которой ты сейчас её держишь, если не отпустишь, — с предельной серьезностью в голосе сказал я.

— Слышь, Мойша, этот мне угрожает! — рассмеялся Бера.

— А что? Тарас тебе за мамку? Жалуешься, что обижают взрослые парни? — сказал я, готовясь действовать.

— Почем меня знаешь? — спросил Тарас, но я уже не собирался его слушать.

Резко встав с табурета, я подхватил этот немудреный предмет мебели за ножку и решительно сделал два шага в сторону Беры.

— Бум, — прилетело в голову грубияну и обидчику Саломеи.

А не надо с девушками так грубо себя вести!

А звук-то какой глухой был, словно я ударил по пустой кастрюле. Может, под черепом этого мужика — действительно вакуум?

— Ах ты ж! — развернулся Бера и прочертил воздух своей лапищей.

Как будто не ему только что по тыкве прилетело. Как так-то? Я же добротно лупанул его табуретом, прямо в щепки тот разлетелся. Иного и повалило бы.

— Не пришиби там барчука, к нему вопросы есть, — с ленцой, будто собираясь зевать, сказал Тарас.

— Ух, — новый взмах руки, как оглобли.

Я просто отступаю, так как попасть под удар этого Беры, пусть и на блок принимать — это как поезду подножку поставить. Оно-то можно попробовать, но результат и тут, и там так себе получится.

— Беги, дура! — закричал я Саломее и сразу же изменил свой приказ. — В угол спрячься!

Всё потому, что изменилась обстановка. В дверном проеме показались новые действующие лица. Теперь, правда, это были уже мои два молодца, почти что одинаковых… и с лица, и по другим параметрам — к сожалению, парни не страдают излишним интеллектом, иначе уже давно помогали бы разбираться с ситуацией.

— Барин? — прозвучал самый глупый вопрос от Вакулы.

— Да мочи их… бей их! — закричал я.

И что нужно было ответить на вопрос «Барин?» «Да, так и есть, мальчик Вакула, слушаю тебя внимательно, ты правильно заметил, что барин тут — именно я». А в это время Петро, сразу сцепившегося с Тарасом, уже батюшка отпевает.

— Ах ты барская морда! — прошипел Бера и рванул на меня.

— На! — с ноги, пыром, со всей дури, что доступна этому телу, я влупил промеж ног громиле.

— С-сука-а барская! — прошипел бугай, заваливаясь с грохотом на пол и держа, словно лопнувшую хрустальную вазу, руками то место, в которое я попал.

— Сука барская? — выкрикнул я. — Ах ты, мля, революционер недоделанный, я тебе дам, морда буржуинская… тьфу, запутался с тобой, за кого я вообще сейчас.

Красные? Белые? Точно не за голубых.

Но эмоции девать уже было некуда, так что этому Бере, будь он буржуй или большевик, влетело ещё несколько раз. Краем глаза я отмечал, что ситуация изменилась, и мои бойцы хоть и не выигрывали вчистую в своих поединках, то уж точно не позволяли налетчикам чувствовать себя хозяевами положения. Подучить бы еще бойцов, а то своими кувалдами, что по ошибке руками называют, машут куда попало. О-па! Тарасу как раз и попало — в голову от Петра.

— Все, говорить давай, барин! — закричал Тарас.

На него с еще большим остервенением наседал Петро, также пропустивший удар. Шельма Саломея, оказавшись рядом с главарем налетчиков, за его спиной, огрела Тараса бутылкой, то есть штофом водки, по голове. Тарас не потерял сознание, но чуточку поплыл, и тут же Петро дважды прописал тому в челюсть.

А третьего добивал…

— А ну, Константин Иванович, слезай с человека, хватит в него тыкать своим этим… ножичком. Если порезал его, я тебя сам тогда на ремни порежу, — сказал я. — Мне еще не хватало тут крови и проблем с законом.

Вакула, получив неплохо так по своей голове, должен был быть благодарен шулеру за то, что тот поставил подножку сопернику моего человека. Подельник Тараса запутался в своих и чужих ногах и рухнул, чуть не вызвав локальное землетрясение. А уже потом шулер, представившийся мне Константином Ивановичем, залез верхом на упавшего быка, это если использовать близкие мне определения из девяностых… Если что, я не про 1790-е, там были свои лихие времена.

— Давай говорить! — настаивал Тарас, понимая, что против двоих, а к Петро, наконец, присоединился еще и Вакула, ему не выстоять точно.

— Не я пришел к тебе, ты пришел ко мне. Может, я и говорить не хочу? — сказал я, еще раз хорошенько ударив ногой Беру и становясь рядом с Вакулой. — Вот помнем тебе бока, а после уже и говорить будем. Только вопросы задавать стану я.

С этими словами я сделал вид, что атакую Тараса, тот отреагировал на меня, но навстречу левому глазу так горячо желавшего поговорить мужика уже летел пудовый кулак Петро.

— Бам! — прозвучал грохот падающего тела.

К счастью, на кровать, вот только та не оценила такого к себе отношения и окончательно сломалась.

Эх, где те поборники сохранения флоры и фауны? Сейчас бы верещали, что колонию клопов мы, изверги бесчеловечные, оставили без жилья. Впрочем, есть у меня одна идея завиральная. Пусть обживались бы клопы в Новом Свете, колонизировали новые территории.

А я… нет, мне не приличествует, пусть Емелька будет для них своим Клопом Колумбовичем, что отнесет клопов в постель хозяина гостиного двора. Это за то, что он сам — паразит, раз предоставляет низкокачественные, даже опасные услуги. Ну и потому, что тут ходят всякие — между прочим, аж по третьему этажу, на котором мы жили, и все мимо кого-то вроде вахтера или консьержа. И никто этих пришлых не останавливает, или хотя бы не предупреждает меня.

— Вяжите их! — сказал я и подошел к уже стоящему на ногах Константину Ивановичу. — Ну что? Поговорим?

Уже очнулась тройка налетчиков, что-то там мычала, будучи связанной между собой по рукам и ногам, да с кляпами во рту. А я все слушал Митрофана Ивановича, так, на самом деле, звали шулера.

Нет, он не стал мне выкладывать биографию в стиле Дэвида Копперфильда: дескать, родился, в четыре месяца прорезался первый зуб и так далее. Мне интересно было иное.

— Значит, ты всего лишь платишь Ивану за то, что работаешь по Екатеринославской губернии, и больше с ним дел не имеешь? — переспрашивал я главаря шулеров.

— Так и есть. Нужно заплатить за работу двадцать рублей, а после часть взятого отдавать, — отвечал Митрофан.

— Иван такой один? — последовал мой следующий вопрос.

Мужик зыркнул в сторону связанных налетчиков, после посмотрел на моих людей. Тем самым показывал мне, что такие разговоры лучше вести наедине.

— А ты ничего пока и не рассказал, чтобы секретничать, — сказал я и повторил свой вопрос.

— Нет, у них сходка Иванов… Ну, они все Иваны. Если что, так называются перед полицией: «Иван, не помнящий родства», разрывают все связи с семьей и становятся вожаками, — сказал Митрофан.

— Ты же не глупый, образование есть. Кто ты? — спросил я.

— А о том я тебе рассказывать не стану, не на исповеди, — буркнул Митрофан.

— Ну так я тебя сдам в полицию, да и все. Ты — шулер, дружки твои также. Работать по Екатеринославской губернии больше точно не будешь. И все… — сказал я, развернулся, но не спешил отходить.

— Сто двадцать пять рублей. Это все, что у нас есть. И если бы не Тарас… Он — пес губернского начальника. Ты не Тараса опасайся, а того, кто его прислал. Потому и стали нас бить, что лицензию не получили мы еще и у местных чиновников, — сказал Митрофан.

— Так они по твою душу пришли? — спросил я удивленно, так как был уверен, что это ко мне пожаловали налетчики.

— Видать, что не только, — ответил шулер. — Так что, краями расходимся?

Я задумался. Вообще не хотелось, чтобы сегодняшняя история вылезла наружу. Это сильно навредит мне. Например, семейство Тяпкиных задумается о целесообразности сотрудничества с раздолбаем, который в карты с жульём садится играть. Ведь Шабарин тогда, выходит… лох, его разводят. А ещё ведь суд впереди. Так что я склонялся к тому, чтобы все же разойтись краями, как выразился Митрофан.

— Деньги давай, забирай своих подельников… еще часы, и ступай себе по дорожке своей кривой, — сказал я.

— Вот барин, хитрый же ты… Мне сказали, что раздеть тебя легче легкого. Вопросы будут к таким говорунам, — прошипел Митрофан, доставая деньги и отстегивая цепочку с серебряными часами.

Я принял свою компенсацию за моральный или какой-нибудь еще ущерб, понял, что меня несколько обманули, ибо с последними деньгами так относительно легко не прощаются. Но внимание свое быстро перенаправил в сторону налетчиков.

— Я говорить стану только наедине, — прорычал Тарас, когда у него вынули кляп изо рта.

— А мне зачем это? — спросил я.

— Если не ответишь на вопросы, то придут иные, которые все равно спросят, — сказал мужик.

Подумав, потом еще раз поразмыслив, я дал добро на разговор наедине.

— Так как же? — возмутился Петро.

— Все хорошо, — сказал я, уходя в другой номер.

Да, я решился поговорить с ним без свидетелей. Ну не чувствовал я опасности. Тем более, что руки у Тараса были связаны.

— О, Емельян Данилович! — усмехнулся я, как только вошел в соседнюю комнату и увидел управляющего. — И на помощь не пришел к своему барину, а?

— Да где же мне на кулачках-то? Я и по молодости на Пасху первый в кулачных боях ложился, ну, не боец, — оправдывался тот.

— Пиши своё признание, тать! — сказал я Емельяну и жестом показал ему на дверь.

«В этот раз переночую здесь», — подумал я, оглядывая помещение.

Оно мне показалось не хуже моей комнаты. Если тут еще и клопов нет, так и вовсе — спальня лакшери-люкс уровня в пять звезд.

— Как у тебя появилось кольцо? — спросил Тарас.

— Нет, ну что ты за человек? Разве же я обещал, что стану отвечать на твои вопросы? Впрочем, — я задумался. — Ладно. Согласен задавать вопросы по очереди. Первый задам я.

Мне нечего было скрывать, могу про кольцо рассказывать хоть полуправду, а пусть и правду. Она такая, правда эта, что меня не задевает. А маман? Так у меня к ней свои вопросы. И не мама она мне.

Тарас показал мне на руки, мол, развяжи, но я только покачал головой.

— Твоя госпожа — это Кулагина, и она влюблена в некоего Артамона, а ты должен был прижать меня и допросить, где тот может находиться. Так? — спросил я.

— Длинный вопрос, но это всё ты сам догадался, я такого не говорил, — уклончиво ответил Тарас. — И да, откуда у вас, барин, кольцо-то? От Артамона? Где искать его? И что из вещей этого татя, что были дарованы ему, у вас есть еще? Он… кое-что важное забрал, и даже не у госпожи, а… Так было что еще?

— Давай-ка все по порядку, — сказал я, присаживаясь на стул.

Вот оно как! У меня в комнате только табуреты разломанные, а тут целый стул!

Мы с Емельяном шли в здание, где заседал Верхний земский суд. Именно под его юрисдикцией меня и должны были судить. Я был настроен на то, чтобы провести, так сказать, рекогносцировку на месте предполагаемого сражения. Может, удастся каким-то образом поговорить с судьей. Перекупить его вряд ли получится — денег не хватит, тут уж если предлагать, так, поди, не одну тысячу рублей.

Понятно же, что против меня играют. Собранная информация о положении дел в хозяйственном праве Российской империи к началу 1848 года, в котором, собственно, я проживаю, просто-таки кричала, что меня разводят. Ну не может банк, в котором заложено имение, требовать выплат в течение года после получения залога. Вернее, не годами тут всё меряется, а урожаями. И в договоре о залоге, который я смог найти, есть только одна позиция, которая меня смущала.

В ней написано, что банк вправе потребовать денег, если заемщик, то бишь я, заведомо не может оплатить. Прописывалось также, какие могут быть причины — например, долгов много или есть займы в других банках. Вот и хотелось бы узнать, что именно в моем деле значится, по какой такой норме отжимают поместье.

Здание земского суда оказалось на вид непрезентабельным. Деревянный, пусть и добротный дом, в один этаж, но длинный. Тут было немноголюдно, наверняка, судебных дел не так чтобы и много, или они разбираются, когда снизойдёт до работы председатель суда, он же земский исправник. Это уже второй раз, когда я прихожу к дому земского суда. В первый раз дверь была закрыта, а внутри не было никого, кто мог бы не то что впустить, а хотя бы прояснить вопрос, где находятся чиновники. О табличке с графиком работы молчу, я подобное видел только в лавке купцов Тяпкиных.

Это что за расхлябанность? Беспредел, но здесь и сейчас это норма, даже при Николае Павловиче, который еще хоть какие-то порядки наводил. Его называли «Палкиным»? Так чиновников не палками, а, как говорила моя бабушка, ссанными тряпками по мордасам гонять надо.

— Господин земский исправник, Молчанов Яков Андреевич, примет вас, как только будет свободен, — ответили мне у приемной земского исправника.

Мы ждали. Нагруженные многими бумагами, журналами по хозяйственной деятельности поместья. Тут были собраны доказательства, что имение приносит чистого дохода более пяти тысяч рублей. Сумма залога, с которой маман поехала «выгуливать» любовника Артамона, составляла шесть тысяч пятьсот рублей. Много, больше, чем годовой доход, но точно меньше, чем двухгодичный. Я, конечно, не думал, что все доказательства будут сразу же приняты — не дурачок. Но попытаться решить все в правовом поле нужно.

Вот мы и сидели на стульях у кабинета чиновника. Через несколько минут туда не торопясь занесли кофе, через некоторое время в кабинет доставили пирожные. Трудная, видимо, работа у земского исправника, много калорий сжигает, раз нужно есть сладкое целыми подносами.

А я устало думал о том, каким сумбурным оказался вчерашний день. Нет, даже не день, а еще предшествовавшие ему вечер и ночь. Шулеров я отпустил. Правильно ли сделал? Не уверен. Но опасался огласки пикантных подробностей. Тем более, что на этой истории я всё-таки нажился. Сто двадцать пять рублей в плюсе — это не так и мало, а в моем случае даже много.

Конечно, в целом я должен куда как больше денег, но, как в народе говорят, курочка по зернышку клюет. Вот и я: там клюну, тут откушу, и получатся какие-то деньги.

— Уважаемый, мы уже около часа сидим. Не подскажете, когда нас примут? — задал я вопрос, начиная терять терпение.

— Ожидайте! — сказал мелкий служащий и понес на сей раз в кабинет воду, как бы и не дорогущую сельтерскую, которую привозят из Швейцарии.

Мы, повздыхав, ожидали дальше. Терпение и еще раз терпение.

— Я видел, когда мы шли, одного из тех татей, что вчера были у нас, что вы побили, — сказал Емельян.

Я промолчал. Конкретно с Тарасом я вчера все уладил. Вернее, так: мы с ним вместе состряпали сюжет для замгубернаторши. Да, его нанимательшей все-таки была именно она. Тарас и вовсе несколько расслабился, когда узнал, что у меня лишь кольцо, а чего-то там, действительно важного, и нет. Я догадывался, что речь идет о неких бумагах. Артамошка, видимо, подстраховался — или решил шантажировать еще одну свою любовницу важными документами. Ну, пусть его хоть на костер голым задом сажают, ничего, кроме раздражения, этот персонаж не вызывает.

А касательно Кулагиной и ее порочных связей? Ну нет бы просто поговорить, взять с меня слово, что я никому не расскажу о том, что узнаю. Но нет же, так нельзя, так слишком просто получалось. А еще я сын ее конкурентки — и, значит, что уже потенциальный враг. Правда, насколько я понял, считаться врагом, то есть достойным сопротивляться, подобной особе — это уже немалое достижение. Так что я не враг для нее, а тот, кого можно просто пнуть, как консервную банку, походя. Но только пока, надеюсь.

И тут оказывается, что я не хочу быть битым, как та банка.

Итак, Кулагина искала Артамона Леонтьевича Мижгородского, считавшегося местным художником. На самом деле никакой он не художник, а тот, кто может задурить голову женщине бальзаковского и даже постбальзаковского возраста. Между тем, у меня складывалось впечатление, что отношение Кулагиной к Артамону было таким, будто у властной женщины забрали ее любимую игрушку. Тут не важны были драгоценности, а важен сам факт, что от нее, дескать, не уходят.

Вот и разошлись мы краями с Тарасом, я даже проплатил его услуги по поиску нужной мне информации. Однако стало понятным, что фамилия Кулагиной еще всплывет в моей новой жизни.

— Два часа с четвертью ожидаем! Милостивый государь, извольте все же спросить, буду ли я выслушан его превосходительством, — сказал я, может, и излишне резко.

Но более двух часов ничего не делать, когда дел-то как раз много — это мука. Главное, безусловно, это то дело, что должно решиться внутри этих ветхих стен, но не так же, практически унижать… У меня уже было четкое убеждение, что хоть пять часов тут просиди, толку не будет. И не уходить же без того, чтобы посмотреть на вершителя моей судьбы?

— Почему шум на вверенной мне территории? — спросил мужчина, выходящий из кабинета Молчанова.

Нетрудно было догадаться, что это он и есть.

Выглядел чиновник… как чиновник, только вес у него был лишний даже для комичного образа начальника. Строгий мундир с изрядным таким холмом в виде пуза, тем не менее, сидел на удивление органично. Есть такие люди, которые умеют носить мундиры, даже невзирая на телосложение. И Яков Андреевич с достоинством носил не только мундир, а еще пышные бакенбарды, зализанные волосы и мелкие, аккуратно стриженные усы, ну, хоть без завитых концов.

Все, как обычно, как и все, только место занимает отличное от многих, прибыльное и неутомительное. Уверен, что Молчанов не сделал ничего полезного за более чем два часа своего драгоценнейшего рабочего времени.

— Ваше превосходительство, я касательно дела моего. Мое имя — Алексей Петрович Шабарин, — представился я, посматривая на дверь в кабинет, будучи уверенным, что сейчас меня туда пригласят.

— Ах вы шельмец! Да как вы посмели прийти сюда? Вы лишь присутствием своим оскверняете храм Немезиды, богини правосудия. Мот! Игрок! — оскорбления из дурно пахнувшего рта земского исправника сыпались одно за одним.

— Я имею честь вызвать вас, — прошипел я сквозь зубы.

Ну нельзя же мне было оставлять «негодяя, подлеца» и целую серию иных оскорблений без внимания.

— Я при исполнении. А горячность свою нужно было раньше проявлять, в делах для государства. Вот что вы, охламон и дармоед, сделали для процветания империи? — не унимался чинуша.

— Съел полпуда пирожных за два часа, — сказал я.

До Молчанова не сразу дошел мой намек. Но когда все же он понял…

— Пошли вон, или пристава позову, и за оскорбления моей особы вы будете наказаны! — выкрикнул земский исправник.

— Вы, сударь, так же не расслабляйте свой сфинктер, подобные вольности в словах не всегда спускаются с рук, — сказал я и щелкнул залихватски каблуками. — Честь имею.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев День, — пробурчал я, когда спешно вышел из земского суда.

— Барин, поглядите! — заговорщицким тоном сказал Емельян и повернулся спиной ко входу в земский суд.

Я так же отвернулся и даже сделал пару шагов в сторону. После обернулся, посмотрел на подъехавшую карету… И что? Мужик как мужик. Под стать чинуше. У них, возможно, тут съезд любителей пирожных, так как приехавший не страдал худобой, напротив, был румяный и толстощекий.

— Ну и что? — просил я, не поняв намёков Емельяна.

— Так как же, барин. Это же он, — Емельян махнул рукой в сторону входа в суд. — Господин, что вышел из кареты. Теперь понятно… все пропало…

Вальяжно, будто хозяин положения, с чем я не согласен, из кареты выходил…

— Жебокрицкий! — с нотками отчаяния сказал Емельян.

Этот господин, с гордо поднятой головой, заходил в здание суда. Я провожал его взглядом. Вот он повернулся и наши глаза встретились. Удивление, после разочарование и брезгливость — вот те эмоции, что я считал со взгляда Жебокрицкого.

— Неча зыркать! Ещё посмотрим чья возьмёт, — сказал я.

Мы заселялись на новое место жительства. Доходный дом Эльзы Шварцберг был построен почти в центре, если только считать центром локацию с административными зданиями и сооружениями. Весьма удобно. При этом, если оплачивать сразу на две недели, то выходило дешевле, чем в любой респектабельной гостинице, которые в городе имелись.

Нет, я мог поселиться в шикарном номере, наверняка такие здесь есть. Мало того, по слухам, в гостинице «Франция» есть ватерклозет на каждом этаже. Это, чтобы было понимание — повод для гордости и для обязательного упоминания в рекламных открытках. Я — мог позволить себе! И жабка только чуть бы придушила, так, в порыве страсти. А вот если селить своих людей, то — нет, уже не мог, жаба натурально задавила бы. Вышло бы до полутора сотен рублей. Для того, кто в долгах как в шелках — слишком много.

Тут же получалось снять квартиру в три комнаты на полмесяца всего за десять рублей. Как удалось договориться Емельяну? Даже думать не хочу, а то ведь могу и позавидовать. Вдовушка оказалась весьма привлекательной особой. И я, вроде бы как, приглянулся ей. Но держусь. Любовная связь — это не только удовольствие, это еще уязвимость. Без обязательств? Почему бы и да. С претензиями на нечто? Никак нет.

— Хотелось на коня, оказался под конем, — пробормотал я. — Если б я имел коня, это был бы номер, если б конь… М-да.

— Что, барин, сказали что-то? Про коня? — спрашивал меня Емельян. — Вы про коней своих? Да, жалко. Но триста пятьдесят три рублика — это, я вам скажу, неплохо. Жаль только, что поместье…

— А ну, прекратить думать о дурном! Через час всех собирай, совещаться будем, — сказал я.

— Коли барин с крестьянами совет держит, то все еще хуже самого худого, — пробормотал управляющий.

Я не стал одергивать Емельяна. Он, как увидел моего соседа Жебокрицкого у земского суда, вовсе осунулся, считая, что все проиграно. Безусловно, стало ясно, что он играет против меня, этот господин Жаба… крицкий. Категорически не хочу называть его фамилию через букву «е». Он не «Жеба-», а самая что ни на есть жаба. Да и чёрт с ним. Понятно же было сразу, что кто-то замешан в деле отъема у меня поместья.

На «совет в Филях» были, как и сетовал Емельян, приглашены все. У каждого своя задача, и мне приходилось доверяться этим людям. Одному не сдюжить.

— Ну, а теперь давайте подумаем, что ещё можно сделать — или что мы не учли, — сказал я после почти часового совещания, точнее, раздачи заданий. — И только не нужно больше сомнений — ой, да выйдет ли, то, сё. Есть предложения, как лучше сделать? Говорите! Нет? Исполняйте!

Было бы с кем совещаться! Однако нужно играть теми картами, которые выпали на стол, если в рукаве не затесался козырный туз. Вот и я играл с далеко не лучшей раздачей. Между тем, кое-что вырисовывалось. Контуры, так сказать, неплохой или даже дерзкой интриги.

— А я должна, барин, ублажить этого, — замялась, в коем веке смущаясь, Параска. — Газетчика? Я же… не за деньги, то мне не нужно, барин.

На моём нынешнем веке смущение у этой девушки я видел впервые.

— Да, и не ублажить, а обольстить да опоить его надо всего-то. А утром расплакаться, грозясь жаловаться. Помни, чему учил и кого тебе изображать. Ты знаешь, что я пообещал. Исполнишь, все будет. Про твои действия мы еще поговорим позже, — сказал я ей.

И после обратился к Емельяну:

— Про пирожные для чиновника выяснил?

— Как есть выяснил, — с неудовлетворением в голосе отвечал тот. — В сахарных лавках господина Бергмана Молчанов с завидным постоянством покупает, через своих слуг, многие сахарные пирожные. В одно и то же время, неизменно, только лишь меняются сами сладости. Повару Бергмана приходится на час раньше приходить в лавку, чтобы там подготовить персональный заказ господину Молчанову. И так каждый день, за вычетом тех дней, когда он и господин в городе.

— Саломея? Аптека как? Ты купила для своего батюшки микстуру? — спросил я.

— Завтрева обещались приготовить, — отчиталась девочка.

Нехорошо использовать детский труд и вовлекать заведомо несовершеннолетних в дурнопахнущие, причем в данном случаене только иносказательно, дела. Однако Саломея лучше остальных сыграть сумеет, да на нее никто и не подумает, что такая ясноокая девочка может покупать некое средство для чего-то, кроме лечения родных. Тут так не принято.

На сбор информации о всех интересующих меня личностях, так или иначе замешанных в деле предстоящего суда, ушло два дня, а также немалая сумма денег — тридцать шесть рублей. Большая часть суммы пошла на уплату услуг того самого Тараса, который знал многое о делах в городе, и если не о всех личностях, то почти о всех. Конечно, он сообщал мне только те сведения, которые напрямую его не касаются, а также не должны причинить какого-либо видного ущерба его покровителям. Хотя, положа руку на сердце, я как фигура в их глазах ещё слишком слаб, чтобы даже думать о том, чтобы потягаться и помериться харизмами с самим вице-губернатором Кулагиным. Потому нужно становиться сильнее. Только так.

Моя цель — превратить суд, и без того абсурдный, в полный фарс. Добиться правовыми мерами хоть сколь-нибудь справедливого разбирательства дела о моих землях не представлялось никакой возможности. Это было видно из поведения и судьи Молчанова, и уже потому, что чёртов Жопокрицкий два дня развлекал председателя Земского суда, оплачивая походы по Екатеринославским ресторациям, а также вылазку в баню с двумя дамами, как сказали бы в будущем, низкой социальной ответственности.

Информацию такую мне добыли… Пацаны. Обыкновенные беспризорники, которые у той самой бани частенько ожидали подаяний от особо захмелевшего клиента. А еще они веники продавали. Спрашивал у этих информаторов, понятное дело, не я, а люди Тараса. Тем не менее, и такая информация есть. И мало того, она будет использована, добавляя фарса и абсурда на судилище.

Жена Молчанова была дочкой одного далеко не бедного помещика, чьи владения расположены на южной окраине Киевской губернии. Мария Аркадьевна, в девичестве Горецкая, была под стать своему мужу. И не только в телосложении и любви к обильной и вкусной еде. Она, после Кулагиной, как бы не второй по влиянию женщиной в городе являлась. Все знали, что между супругами есть некоторые противоречия, но разойтись они и не думали. Уж больно всем родственникам такой союз полезен. Вот мы и посмотрим, как Мария Аркадьевна отреагирует на записку от некоей дамы, которая приведёт, так сказать, некоторые данные?

Так что к спектаклю я готовился со всем тщанием. Единственное, о чём размышлял, так это — приплетать ли к делу губернатора. Пока пришёл к мнению, что этого делать не стоит.

— Что ж, — подводил я итоги совещания. — Я сегодня ужинаю в ресторации с молодым дарованием, надеждой русской журналистики, Прасковья со мной. Емельян, на тебе те, кхм, дамы, что были в бане с Жебокрицким и Молчановым. Саломея — аптека. И средства, что купишь, проверь на хозяйке доходного дома. Достала вдова меня, сил больше нет! Тьфу, да шучу я.

Совещание закончилось, все разошлись по своим делам, а я принялся за комплекс упражнений. Наметилось, пусть пока и скромное, но все же расширение моих физических возможностей.

Прибавляя каждый день к количеству отжиманий по два-три, а также увеличивая частоту подходов, я добился того, что теперь вполне могу отжаться двадцать раз за один подход. Примерно так же дело шло и с прессом. Если раньше лёжа на полу я мог от силы три-четыре раза поднять ноги, а потом наблюдал круги перед глазами, то теперь делаю это уже по десять раз за подход.

Или мне чудится, или тело хлипкого реципиента быстрее ожидаемого приходит в норму. Возможно, причина в том, что мой мозг знает, как должно быть, и стремится повлиять на весь организм, чтобы тот окреп — ну, сколько же можно жить как хлюпик?. А может, это эффект низкой базы, ведь я-то с самого детства отжимался и подтягивался всегда больше раз, чем достаточно.

И удар я себе ставлю быстро. Зала с грушей тут нет, но даже элементарное битье в стену даёт результаты. Главное, что я помню, как правильно. А чем сильнее будут становиться руки и ноги, тем лучше я смогу и за себя постоять, и за других. А что до груши, так вернусь в свое имение, и поставлю. Следаю даже не грушу, а целый тренировочный городок построю.

Стук в дверь прервал мои занятия. Не дожидаясь моего разрешения войти в апартаменты из трёх комнат, в квартиру вплыла богиня. По крайней мере, так она себя позиционировала. Возможно, хозяйка доходного дома совершенно искренне считала себя таковой. И не сказать, что это было очень большим преувеличением.

— Нет, прошу вас, господин Шабарин, продолжайте заниматься тем же, — попросила женщина, усаживаясь в кресло и не сводя с меня глаз.

— Фрау Эльза, — взмолился я. — Сударыня, я нахожусь в неприличествующем виде в присутствии такой женственной и прекрасной особы, как вы. Это меня смущает и…

— И это должно смущать меня, — улыбнулась хозяйка дома. — Но… нет, не смущает.

— Вы слишком откровенны, — усмехнулся я.

Все же в этом обществе, сплошь противоречивом, могут быть серальки, любовники, супружеские измены — но всё это под покровом тайны, тьмы и недомолвок. А вот так прямо сказать мужчине те слова, что я услышал — это выбивалось за рамки приличий.

— Да оставьте вы уже свои ужимки, господин Шабарин, поверьте, вы нисколько меня не смущаете, — сказала женщина, даже не помыслив хотя бы отвернуться. — Напротив, Алексей Петрович, столь мало мужчин, которые заботятся о своём теле и здоровье, что мне отрадно наблюдать за вами.

Фрау Эльза была немкой по национальности, как и многие проживающие в Екатеринославской губернии. Но она уже родилась здесь, на русской земле, в Малороссии. Оттого говорила без какого-либо акцента, порой, я её даже видел в русском сарафане и с платком на голове, как носят мещанки или крестьянки. В таком наряде она могла работать в своем немалом доходном доме, заботясь о порядке и экономя на прислуге.

Тёмно-русая, с приятным, даже слегка забавным курносым носиком, Шварцберг не выделялась особыми формами, при этом имела тело, которое условно можно было бы назвать «спортивным». Несмотря на то, что, как я уже успел узнать, хозяйка пансиона или доходного дома не чуралась физической работы, я отмечал у нее всегда ухоженные руки и даже маникюр. Чем и как она подпиливала себе ногти, остаётся только догадываться, вроде бы в этом времени ещё не существует пилочки для ногтей. Между тем, именно эта особенность почему-то сильно цепляла мой взгляд, как человека из будущего. Из-за одной только этой детали вдовушка Эльза казалась мне женщиной уходенной.

Я застыл с голым торсом и всё никак не решался одеться и на том заканчивать свою тренировку. Может, нужно было не замечать Эльзу и продолжить занятие? Всё же выбрал первый вариант. Хотя не такое уж и стеснение я испытывал. Хотел подразнить Эльзу, нравилась мне эта игра.

Было для меня что-то такое притягательное в этой женщине, будила она во мне позёра. Да и тренить при этой незкомке? Я же там то и дело говорю всякиеглупости, веду себя, словно пятилетний ребёнок. Мол, «иди сюда, моя тень, я тебе пропишу», или — «соберись, тряпка, еще два подхода». Это слишком личное.

— Алексей, могу ли я задать вам более личный вопрос? — спросила хозяйка доходного дома, но, не дождавшись моего ответа, в своей уже привычной для меня манере Эльза продолжила: — Вам ведь уже двадцать два года? И за вас ещё никого не сватали?

— Простите, фрау, но я подобные вопросы не хотел бы прямо сейчас обсуждать, — я оставался предельно вежливым, но всячески давал понять, что излишне интимный разговор меня утомляет.

— А когда вы готовы обсуждать подобный вопрос? — спросила молодая женщина, рассмеявшись.

Всё она прекрасно понимает, и то, как ведёт себя, и то, как я реагирую на неё. Возможно, если бы я действительно хотел избавиться от этой женщины, она бы это почувствовала, сама ушла бы. Но мне, если уж честно признаваться, несколько нравились наши пикировки и её наглость.

— Вы будете одеваться, господин Шабарин? Вам приготовлен завтрак. В точности, как вы того и просили. Овсяная каша, три сваренных вкрутую яйца, квашеная капуста. И как вы это всё едите? Не делаете вы себе праздника, Алёша. Жизнь так скучна, в ней столько одиночества, что порою только вкусной едой и напитками можно несколько разукрасить серость будней, — поэтически заметила хозяйка доходного дома.

— Вы не думали стать поэтессой? — спросил я, умываясь над ведром с водой.

— Я? женщина? Поэтессой? Алёшенька, кто же будет стихи мои печатать? — усмехнулась Эльза.

Я промолчал. Поймал себя на том, что я для неё уже стал Алёшенькой. Трансформация из господина Шабарина в Алёшеньку произошла как-то незаметно для меня. Правы те, кто говорит, что если женщина чего-то хочет, то мужчине проще сдаться, чем вести с ней изнурительную войну. Но я пока держался.

— Всё, Алёша, я жду вас внизу. Или?.. Нет? Тогда позже об этом. Ваши люди уже завтракают в столовой для слуг. И смею заметить, господин Шабарин, что ваша прислуга как бы ни лучше питается, чем вы, — женщина направилась уже к выходу, но вернулась. — Не верьте россказням про меня. Я была верна своему мужу, я и нынче не стала ручной. Вместе с тем, как и многие русские дворянки, к слову, я могу тоже чувствовать.

— Ох, фрау Эльза, все же дошутитесь, — усмехнулся я.

— Может, я того и хочу, — лукаво усмехнулась женщина и прикусила нижнюю губу зубками.

— Порой наши самые сокровенные желания могут сбываться, — продолжил я пикировку.

Эльза резко развернулась и направилась к двери.

— Эмансипация, мля! — озвучил я свой вердикт.

Двадцать восемь лет этой женщине. Возраст, когда некоторые барышни из будущего только задумываются о том, чтобы как-нибудь годика через два, а то и три, всё-таки выйти замуж. Ну а Эльза уже вдова, и женщина такого возраста, которой выйти замуж, ну, крайне сложно, если только нет действительно серьёзного приданого. У Эльзы такое приданое есть. Чего только стоит её доходный дом, в котором четырнадцать квартир, две из них даже трёхкомнатные. Мало того, эта женщина уже собралась проводить у себя в доме ватерклозет. Вот, ей Богу, был бы у неё здесь унитаз, из-за него только бы и женился. Машины, электроника, телекоммуникации — всё это ничто, когда нет качественного, удобного для заседаний белого друга.

— Так вы хотите стать знаменитым? — чуть ли не выкрикивал я.

— Конечно же. Ну не прозябать же мне тут, уж простите, вы же тутошний… — Александр Сергеевич Хвастовский закрыл рот рукой. — Вот… тутошний. Я уже говорю, как все вокруг. А я же столичный! Мне в Москву нужно. Но никто не берет ни в журнал, ни в газету, вот и работаю в «Екатеринославских ведомостях». Платят сносно, но…

Мой собеседник прочувствованно вздохнул.

— Как я вас понимаю. Столица… Петербург… Погулять по улице Миллионной, выйти на Дворцовую набережную, вдохнуть морского бриза, доносящегося с Балтики. И вновь Исакий в облаченье из литого серебра. Стынет в грозном нетерпенье конь великого Петра… — начал я декламировать стихи Анны Ахматовой [Анна Ахматова «Стихи о Петербурге»].

— Прекрасно, как же это прекрасно! — воскликнул журналист Хвастовский. — За моего друга, господина Алексея Петровича Шабарина!

Молодой парень, впрочем, не младше меня нынешнего, опрокинул стопку в грамм сто водки и сразу же откусил вяленой буженины, что на вилочке заботливо предоставила парню Прасковья. Тот откусил, а эта «светская львица» хоп себе в рот остаток — и давай жевать да причмокивать. Стыдоба, да и только. А ведь проходила инструктаж перед тем, как пойти в ресторацию.

Да, мы были в ресторации гостиницы «Морица». Это один из самых престижных, вероятно все же, лучший ресторан Екатеринослава. Да и гостиница весьма ценилась. Были у меня сперва намерения поселиться именно здесь. Уверен, что прежний я, даже с учетом крайне истощенного финансового ресурса, коим я обладал по приезду в город, все равно заплатил бы баснословные деньги, но остался в «Морице». Но нет. Мне нужно было было меньше привлекать внимание, а тут не обошлось бы и без ресторана каждый день. А как было бы отказать какому офицеру, стремящемуся в Одессу или Яссы, где происходила концентрация русской армии.

Начала хождение, как некоторые писали в газетах, революционная чума европейская. Вот государь и озаботился тем, чтобы не допустить «заразу» в Россию. Из послезнания я мог почерпнуть, что уже скоро русские войска придут на помощь правящему дому Габсбургов и подавят национальное движение в Венгрии. А нам, России, злом отплатят за «предобрейшее». Ну да ладно, решить бы свои проблемы, а после… Другие свои проблемы. Вот потом и посмотрим, как сослужить службу России: товарами какими или еще чем.

— Увольте, Алексей Петрович, но подобного же никто и не делал, — отнекивался от моего предложения Хвастовский.

— Не хочется быть первым? И разве мала плата за это? — спросил я.

— Плата бесценна, смею заметить, но… — все равно сомневалась «надежда русской журналистики».

— Но разрешил же государь «Ревизора» Николая Васильевича Гоголя. Ваш… наш фельетон точно не будет затерт. А еще — стихи. Для вашего старта я подарю вам стихи про Петербург. Вы сразу же станете знаменитым, — пошел я уже по третьему кругу в сложном деле уговоров экзальтированной личности журналиста.

Я предполагал задействовать Хвастовского на суде. Он показался мне единственным претендентом, который мог бы помочь превратить заседание в фарс. Дело в том, что журналист должен был стать полной неожиданностью для Молчанова, ну и Жебокрицкого. Они-то думали все по-тихому провернуть и отжать у меня земли. Но я сделаю так, что по-тихому не получится, по крайней мере, все задействованные особы должны быть в этом уверены.

Хвастовский должен прийти со мной, я, кстати, имею право привести какого-либо свидетеля. Все узнают, если еще не в курсе, что он журналист и пожелал пойти по стопам Гоголя, который, по слухам, описал в своем «Ревизоре» реальную историю. Раз сам государь разрешил и даже поощрил постановку произведения на сцене, а цензура не чинила препятствий в увеличении тиража книги, то нет сомнения — все так и было, и теперь эти чиновники из города N наверняка на каторге.

Осмелятся ли в таком случае чинить беспредел? Сомневаюсь я. Так это или нет, но на журналисте держится большая часть плана.

Его могли бы перекупить. Да, если бы узнали о моем коварстве. Поэтому я ему не только денег ссужу, как тогда говорили, а ещё дарю ему стихи о Петербурге Анны Ахматовой, которые вспомнил. Хватовский считает себя гением-поэтом. Непризнанным, конечно, а каким же ещё — его стихи не берут в печать в видных издательствах, а руководство «Екатеринославских ведомостей» и вовсе посылает к черту поэта, заставляя писать только канцелярщину.

Так что несколько стихов, явно хороших, а к ним он еще свои приложит… Я убедил его в том, что это сработает, ну а после пусть себе пишет что вздумается, когда имя Хвастовского прогремит на всю Россию. Кто хочет поверить в небылицу, тот всегда так и поступит. И Александр Сергеевич хотел.

— Представляете, как совпало: два величайших поэта России, и оба Александры Сергеевичи! — не забывал я подливать масло в огонь.

Вечер близился к логическому своему завершению, и Прасковья, больше молчавшая и только хмурившаяся, когда я ее одергивал, чтобы не пила много вина, все приближала свой стул к молодому дарованию.

Улучив момент, я дал последние наставления девице, которая только что не облизывалась на такого завидного молодца, как Хвастовский.

— Не нужно с ним… ты поняла, что именно. В номере нальешь еще стакан водки и предложишь выпить за свою красоту. Все… он более не вынесет, рухнет и уснет. Просыпаешься, одеваешься, корчишь из себя обиженную и обесчещенную барышню — и уходишь, — с ударением на последнем инструктировал я Параску.

Ее я представил как внебрачную дочь отца, то есть свою незаконнорожденную сестренку. Что, мол, вот — выгуливаю девицу, платьишки покупаю. Так что некое чувство вины у Сашки Хвастовского она вызовет. Он как миленький будет присутствовать на заседании и стращать коррупционеров в зале суда.

— Господин Шабарин? — половой, одетый во фрак, словно пэр Франции, обратился ко мне.

— Слушаю! — отвечал я.

— С вами желает конфиденциально поговорить некий господин… господин вице-губернатор Кулагин Андрей Васильевич, — сказал половой и указал рукой в сторону. — Прошу.

Так-с. Приплыли…

Такое предложение нельзя просто проигнорировать. В голове промелькнула мысль бежать куда подальше. Благо какая-никакая, но сумма денег после продаж платьев, пусть еще не и всех, а также за коней и с шулеров, скопилась. Можно было быстро сбагрить свое поместье, тот же Жебокрицкий остался бы доволен, а я — в Петербург, покорять столицу.

Можно? Нельзя.

Дело не только в самоуважении или в людях, за которых я уже начинаю чувствовать ответственность. Чем я тогда стану отличаться от продажных чиновников из любых времен? Вот мне неведомые силы вручили зону ответственности — поместье. И в Петербург я могу, конечно, уехать, но только после того, как на вверенном участке наведу порядок.

А еще я ведь понимаю, где мне выпало иметь мои земли. Признаться, так при возможности и сам бы прикупил еще землицы. Скоро уголь стране понадобится ого-го как. А мое поместье… да, наверное, копнуть чуть поглубже, чем на лопату, и то будет уголь. Так что нашли тут Буратино, что свой же нос отпилит за три сольдо. Нетушки.

Вице-губернатор ужинал, вроде бы, в гордом одиночестве. Хотя мне кажется, что в его обеденной комнате, полностью изолированной от общего зала, могло происходить все, что угодно. Не сомневаюсь, что в гостинице «Морица» есть и те, кто за деньги может устроить это самое «что угодно».

Дверь мне открыл рослый мужчина с явно армейской выправкой, но носивший мундир служащего. Сейчас время такое, когда все ходят в мундирах. Кроме таких, как я, которые для родины ничего не делают. Ничего, когда получится выбраться из ямы, свою лепту внесу и я. Как? Еще не знаю, но придумаю. Мысли-то есть, появились бы возможности их реализовать.

— Вы Шабарин? — спросил мужчина, не вставая со стула и даже не отложив ножа с вилкой.

Причины такого пренебрежительного отношения крылись не в том, что кусок телятины на тарелке Кулагина выглядел очень уж аппетитно и, наверняка, был изысканно прожарен. Откуда-то из уголков памяти всплыло то, что сам великий доктор Пирогов отмечал необыкновенный вкус телятины, приготовленной именно в ресторане «Морица». Но передо мной сидел не гурман, а человек, который считает себя хозяином положения, тот, кто уверен, что все вокруг — не более чем грязь под его ногтями. Хотелось бы посмотреть на то, как Кулагин гнет спину и пресмыкается перед губернатором Фабром. Такие, как вице-губернатор, сами умеют быть грязью, когда им это необходимо, но лишь с более влиятельными людьми.

— Так понимаю, что я преисполнен радости от того, что разговариваю с вице-губернатором Екатеринославской губернии? — сказал я, чувствуя себя если не оскорбленным, то близко к этому.

— Дерзите, молодой человек! — с усмешкой сказал один из главных чиновников не только города, но и всей губернии. — Прошу!

Кулагин указал мне на стул, который я занял незамедлительно, после чего почувствовал себя чуть менее напряженно и раздраженно.

— У вас, ваше превосходительство, ко мне есть вопросы? — спросил я, желая побыстрее закончить этот разговор.

Признаться, я так и не успел выработать четкую стратегию, как вести себя с подобным власть имущим человеком. Нужно помнить о собственной чести, но нельзя и наживать на пустом месте, от одной гордости, себе врагов. А такие люди, как этот Кулагин, крайне бережно относятся к своему положению, и тем, кто готов оспаривать право приказывать — они враги.

— С какой целью вы встречались с моей супругой? — с металлом в голосе спросил тем временем Кулагин.

«Да это же ревность!» — подумал я и даже порадовался подобному выводу.

— Госпожа Тяпкина… — начал я рассказывать правду про кольцо, но был перебит.

— Тяпкина? И вдруг госпожа? — чиновник рассмеялся. — Впрочем, продолжайте!

Я и продолжил. В принципе, рассказал почти все. Кроме того, что жена вице-губернатора живо интересовалась неким художником-ловеласом. Мол, кольцо нашел, такое бывает. Вот, с купчихой Тяпкиной мы и подумали, что это может быть драгоценность, несомненно, самой красивой, изящной и… бла-бла-бла жены Кулагина — единственной, у кого вообще могут быть подобные украшения. Ну, да, немного, или даже много, польстил, приукрасил.

Невысокого роста мужчина, худощавого телосложения, с пышными бакенбардами, а именно так выглядел Кулагин, встал со стула, оперся руками на стол и чуть ли не прорычал:

— Если увижу еще раз рядом с женой в городе без моего присутствия…

— Я вас услышал и притязаний никаких не имею, и не имел в прошлом, — поспешил ответить я, хотя внутренне даже повеселился.

Но где я, такой весь молодой и красивый, а где госпожа Кулагина? Видимо, муж-рогоносец о своей жене что-то знает. И теперь любой мужчина рядом с ней — в его глазах потенциальный любовник. Нет большей слабости у мужчины, чем его женщина!

Кулагин резко сменил настроение, присел обратно на стул, отпил вина и, словно нехотя, проговорил:

— Я тут недавно одно дело одно на рассмотрении видел. Догадываюсь, что речь идет о вашем имении.

— Так и есть, ваше превосходительство, — кивнув, отвечал я.

— У меня есть предложение к вам, господин помещик, — слова Кулагина буквально сочились иронией.

— Я весь во внимании, — сказал я.

— Вам заплатят шесть тысяч рублей и решат все ваши залоговые проблемы. Само собой, имение — мое, — озвучил свое предложение вице-губернатор.

Мне не нужно было даже и задумываться над тем, продавать или не продавать поместье. У меня были планы по развитию этой маленькой, но все же части моей страны. Нельзя пасовать перед проблемами, тем более, что чем же этот чинуша отличается от того Ухватова, оставленного мной в будущем? И речь здесь не о внешности, даже не столько о характере, так как Кулагин все же казался сильным человеком, речь о коррупции в среде чиновников.

Я прекрасно понимаю конъюнктуру, не настолько уж и идеалист. Возможно, если не буду видеть иных вариантов, обязательно во благо каким-нибудь свершениям я сам дам взятку или организую откат. Но не хочу прожигать вторую жизнь. Первую я сперва прожигал, после — воевал, потом, преисполненный желанием менять систему… Не вышло, не дали, решили уничтожить наверняка. И вот второй шанс.

— Не хотелось бы вас огорчать, но я все же откажусь. Бесчестно было бы мне пасовать перед сложностями, — отвечал я.

— Благородство не всегда во благо. Но… — Кулагин улыбнулся. — Хозяин-барин… господин Шабарин.

— Я могу откланяться? — спросил я.

— Пожалуй, что и да, — ответил чиновник.

Выходил я из кабинета с тяжелым сердцем. Я гнал сомнения, получится ли выкрутиться с имением и не потерять его, но прогнать их было нелегко.

«Эх, живем один раз, так что чему быть, того не миновать, но барахтаться и бороться нужно всегда», — подумал я, самим своим существованием здесь противореча постулату о единственной жизни.

— О! Вы вернулись, ик, — встречал меня несостоявшийся поэт Хвастовский.

— Вернулся, — констатировал я.

Посмотрев на Прасковью, я сделал ей знак, чтобы она уже приступала к своей работе. Клиент созрел — и как бы не перезрел. Никакой опасности для чести Параски тут нет, Саша Хвастовский не сможет, если только Параша сама не поможет. Фи, как это может звучать двусмысленно.

Я не слушал, что говорила Прасковья, как она отправила молодое дарование к нумер, только проводил ее взглядом, когда девка с плохо скрываемым озорством проследовала за пошатывавшимся Хвастовским. Уверен, что она справится с заданием, после еще и я со своей дуэлью подскочу. Но… к вящему удовольствию сторон, я возьму лишь слово, что журналист отыграет свою роль и придет посмотреть на происходящее в суде, дабы собрать материал на фельетон. Ведь несостоявшийся писатель почти уверен, что ему удастся повторить успех Николая Васильевича Гоголя и изобличить чиновничий беспредел.

Наивный. Конечно, я его подставляю. Да и Гоголь был бы предан забвению, если бы только один-единственный человек во всей империи не вступился за писателя, дерзнувшего высмеять уездных чиновников. Благо, что этим человеком был сам император Николай I.

Андрей Васильевич Кулагин взял колокольчик и дважды тряхнул его в руке. В кабинет тут же вошел помощник вице-губернатора, увидел, что его начальник все еще в гордом одиночестве, и отправился звать полового.

— Да выходи уже, Яков Андреевич! — с усмешкой говорил Кулагин. — Ушел Шабарин.

Из-за ширмы вначале показалось пузо, ну а после уже весь оставшийся организм земского исправника.

— Ты будто бы боишься его, — продолжал веселиться вице-губернатор.

— Никак нет, ваше превосходительство, — отчеканил Яков Андреевич.

— Экий стервец ты, Молчанов, как на плац-параде мне отвечаешь, а ведь службы военной и не знаешь, — лицо Кулагина стало серьезным, в глазах блеснула ярость. — Сукин ты сын. Ты почему мне раньше не сообщил, что дела касаются земель западнее Железной слободы [соврем. Горловка]?

— Дак… нынче же! — выкрикнул Молчанов.

Он никогда не забывал завет Петра Великого, по которому подчиненному перед лицом начальствующем следует иметь вид лихой и… придурковатый.

— Оглашенный! Не горлопань! Говори лучше, как землю там приобрести, да побольше чтобы, — сказал Кулагин, допивая вино.

Молчанов мигом подсуетился и налил начальствующему лицу, и вместе с тем своему покровителю, вина в бокал. Если бы не Кулагин, который и поставил на эту позицию Молчанова, вернее, сделал все, чтобы тот был избран земским исправником еще до прихода нового губернатора, прозябать бы ему в мелких чинах. Теперь стало возможным проворачивать некоторые дела даже при вроде бы как порядочном хозяине губернии. Хотя Кулагин был уверен, что Фабр еще просто не освоился, потому и не ворует. Каждый же меряет по себе.

— Я уже докладывал вам, что ко мне обратился помещик Жебокрицкий. Мы имели с ним некоторые сношения, еще когда тот служил при интендантстве. Вот он и предложил немного, м-м-м, своих средств, чтобы все вышло наверняка, — поспешил вновь рассказать всю историю Яков Андреевич.

— Я уже это слышал. А с банком он как договорился? — уже ради праздного любопытства интересовался вице-губернатор.

— Так и там у Жебокрицкого знакомцы есть. Поставили дату только лишь на закладной, что она вручена была еще два года назад, и по ней выплат не производилось, — объяснял суть аферы земский исправник.

— Грязно это. Если что вскроется… Тебя просто не станет. А то начнешь песни петь губернатору и про меня, — угрожающим тоном сказал Кулагин.

Молчанов поморщился и еще сильнее сгорбился.

— Все пройти должно гладко, — чуть ли не плача, проговорил исправник.

На самом деле Молчанов уже не одну аферу провернул и своего благодетеля в известность не ставил. А зачем? Делиться? Так Яков Андреевич считал, что уже то, как он унижается перед этим человеком — могло быть платой его перед тем. И не думал же исправник, что сам и оскорбляется, а Андрей Васильевич Кулагин не так чтобы и заставлял перед собой пресмыкаться.

— Ты, дружок, уже в баню с бабами сходил. Так чуть не убил одну, — проявил осведомленность вице-губернатор, мол, большой брат за тобой наблюдает.

— Так то же гулящие, чего с них? — усмехнулся Молчанов и резко вернулся в прежнее сгорбленно-униженное состояние.

Кулагин промолчал. Он не собирался объяснять прописные истины этому дураку, который, между тем, как та курица из сказки, приносит пока что золотые яйца. Если дурак выгодный, то его не отпускают и до поры даже сильно не ругают. Так, журят. Вот и вице-губернатор решил лишь пожурить исправника, на рублей так… пятьсот.

А в остальном Андрей Васильевич решил пока не проявлять слишком явно своего интереса к землям в той стороне, где было имение и у Шабарина. Хотя этот интерес для людей умных должен быть очевидным.

Век пара наступает. Это стало понятным в последние годы, хоть и далеко не всем. Но за паровыми машинами будущее. В Англии уже вовсю строят железные дороги, в Германии, даже в России уже есть. И ясно, как Божий день, что железнодорожный транспорт — это будущее.

Опять же, пароходы. Пока для Черноморского флота достаточно того угля, что добывается в Лисьей Балке. Между тем губернатор Андрей Яковлевич Фабр, прибывший управлять Екатеринославской губернией из Одессы, тесно общавшийся с самим Воронцовым, рассказывал об этом кое-что.

Русский парусный флот планируется за десять лет почти полностью заменить на паровые корабли. На Балтике — раньше, но в начале пятидесятых годов и на Черном море будет ходить немало русских пароходов. Где они будут брать уголь?

Потому в скором времени и прибудут разные геологи из Петербурга, которым и работы особой нет. Крестьяне же повсеместно в тех краях, где поместье у Шабарина, норы угольные роют да топятся тем углем. Что тут исследовать? Бери да шахту закладывай. Только лишь договорись с владельцем земли.

Вот оно… Земля там должна стоить ой как дорого, и скоро. А если еще когда-нибудь построится железная дорога, например, от Воронежа на Азов и дальше, на Крым?..

Подумав об этом, чаще всего сохранявший самообладание Кулагин, расцвел в улыбке. Его сыночку, Мише, точно на жизнь хватит, да и Аннушка-доченька приданое получит, что хоть за графа, хоть за князя замуж выдавать.

— В этом я тебе не советчик. Решил так поступать, пробуй. Но с тебя вот что — проработать всех помещиков, кто рядом с Шабариным и с этим Жебокрицким. Сколько земли у них, какое состояние дел, сколь людишек, из них крепостных и вольных на аренде. Все хочу знать, — сказал Кулагин и зазвенел в колокольчик.

Его помощник почти мгновенно материализовался в кабинете.

— Чего изволите? — спросил он.

— Проверь, где Шабарин! — повелел вице-губернатор.

— Так ушли-с. Девка только отправилась с молодым, не знаю его, но раз видел в издательстве, — доложился помощник.

— Иди, Яков Андреевич, с глаз моих домой. И помни — завтра поутру деньги за твои дела темные должны быть у меня, — сказал Кулагин и небрежно махнул рукой.

— А к земле в тех местах нужно присматриваться, — пробурчал вице-губернатор, позволив себе опрокинуть в рот стопочку водки.

Я пришел на квартиру, именно так, с предлогом «на», тут говорят. Поздно вечером. Отчего-то сперва не мог найти извозчика, они все будто под землю разом провалились, после решил проехаться по городу. Даже почудилось, что за мной кто-то следит. Но нет, слежки не было. А вот усталость присутствовала. Ну да еще никто не придумал ни в будущем, ни в настоящем более действенного способа, чем сон.

Раздевшись до исподнего, я стал отжиматься и решил еще немного отработать удары ногами, чуточку уделить внимания растяжке, а потом и спать.

Стук в дверь. Удивившись, я инстинктивно подтянул к глазам левую руку, но часов, что закономерно, там не было. Между тем не нужно и смотреть на время, чтобы понять, сколь оно позднее для визитов.

— Кто? — спросил я.

— Пасхальный заяц! — прошептали за дверью.

— Кто? — переспросил я, уже открывая дверь, так как голос я узнал.

В квартиру прошмыгнула Эльза.

— А ты, Алеша, кого-то иного ждал? Если свою… Прасковью, так она не вернулась с тобой, мне доложили. Так что… Только я, — сказала хозяйка доходного дома.

Несмотря на то, что она храбрилась, даже шутила, вон как про зайца задвинула с иронией, Эльзу заметно потряхивало. Нет, не обычное для нее это дело — проситься к мужчине ночью. Что же сегодня подтолкнуло её? Или это я так на нее действую?

— Ты считаешь меня ветреной, легкомысленной? — спросила женщина.

Так и подмывало ответить, как в фильме «Ирония судьбы, или с легким паром». Легкомысленная? Время покажет! Нет, время ничего не покажет, потому как я не вижу своего будущего рядом с Эльзой. Между тем разве в такие моменты хочется думать о будущем?

Женщина встала, закрыла глаза, словно от страха, и резким, но всё равно удивительно плавным и манким движением скинула шёлковый халат. Под ним ничего не было. Я, начиная тяжело дышать, обошел ее по кругу, рассматривая молодое тело. Не пышное, стройное и без каких-либо признаков старения. Она молода, она не рожала, Бог не дал, и она красива.

— Ты смущаешь меня! — чуть ли не выкрикнула Эльза, прикрыв руками некоторые особо интересные места.

— Должен же я отплатить тебе за те смущения, что ты мне чинила в последние дни, — сказал я, взял руку женщины и притянул к себе.

Горячее, нетерпеливое дыхание обжигало мое ухо, когда я стал ее целовать.

— Кровати-то тут крепкие, хозяюшка? — спросил я.

— Не знаю, — с придыханием отвечала Эльза.

— Вот сейчас и проверим, — сказал я, заваливая женщину на кровать.

Вот это тренировка! Отличное кардио, нужно сказать. И очень приятное.

Мы лежали, полностью обнаженные и обессиленные, просто выбрали каждый себе точку на полотке и в свете всего-то двух свечей смотрели куда-то. Молчали.

— Умирает! Умирает! — закричали в коридоре. — Емельян Данилович умирает!

— Да что же это такое? — выкрикнул я в сердцах.

Я бросил беглый взгляд на так и не шелохнувшуюся, лежащую с глупой улыбкой обнаженную Эльзу и выбежал в коридор, благо, что вспомнил и быстро натянул штаны.

— Кто ещё умирает? — спросил я, едва выскочив из спальни.

— Емельян Данилович, — плача, сказала Саломея.

Услышав такое, я вернулся в квартиру, спешно накинул рубаху и ринулся в комнату к Емельяну.

— Что случилось? — спросила Эльза.

— Я разберусь! — сказал я и вышел.

Наверняка, вдовая красотка ждала каких-то других слов. Не верю, что есть столь эмансипированные женщины, которым не нужно сказать нечто обнадеживающее, правильное после того, как она и душой телом отдалась. Но… Емельян же умирает. Во что, кстати, верилось с трудом — я уже догадывался, что именно с ним случилось.

Я вошел, изо всех сил стараясь не смеяться вслух — впрочем, ухмылку согнать с лица не удавалось, тем более, что я в пару мгновений понял, что был прав. Голос Емельки, огражденного ширмой, звучал приглушенно, хотя причитал он довольно громко.

— Умираю! Как же такое? Не было никогда же! Лекаря кликните кто! — охал управляющий, перемежая всё это со стонами.

Понятное дело, что за ширмой сидел он без порток и занимался крайне важным и, что главное, очень срочным делом.

— А нечего было есть пирожные! — пряча смех, сказал я.

— Самолея, курва малая, я же выпорю тебя! — уже стонал Емельян.

— Никого ты не выпорешь. Что ты делал в комнате Саломеи и Прасковьи? Параску искал? Скучно тебе, охальнику, было? Так то Бог тебя за греховные мысли и наказал, — отчитывал я управляющего.

Ничего страшного, на самом деле, не произошло. Пирожные, которые были куплены на послезавтра, уже спрыснули из того флакончика, который вечером принесла, как я и планировал, Саломея из аптеки. Предполагалось, конечно, дать кому-то на пробу такое, чтобы понять эффект действия, хоть и жалко мне было людей. Думал я даже умерить вопли совести и скормить одно пирожное Вакуле или Петро, а тут вот как вышло.

Получается, и я греха не совершил, и тать наказан.

— Сколько ж пирожных съел? — спрашивал я уже подчеркнуто деловым тоном, будто доктор.

— Пять, — простонал Емельян.

— Это плохо, — сказал я, не став уточнять, чем именно это плохо.

Всего исправник Молчанов заказывал дюжину пирожных за раз. Все или почти все он съедал. Если такой эффект от пяти, то от двенадцати пирожных можно и… Убить-то вряд ли, но сильно, хоть и временно, подкосить здоровье Молчанова. А это не на пользу. Мне нужен такой эффект, чтобы его пучило, мешало, чтобы нельзя было определить добавленное вещество, а подумать лишь о несвежем.

— Бумаги ты подготовил? — спросил я, отвернувшись от ширмы, за которой скрючился Емельян.

— На столе! А-ах, — одновременно со стоном выпалил управляющий.

Все с ним будет в порядке, уже сейчас ясно. Посидит-посидит в кабинете раздумий — да и выйдет.

А вот бумаги, если уже не довелось мне поспать, было интересно почитать.

— Я у себя в квартире. И кто ночь не спал, днем выспаться. Послезавтра… Уже завтра у нас тяжелый день, многое решающий, — сказал я и отправился к себе.

Эльзы уже не было. Как-то всё с нею неправильно вышло. Хотя и в самом ее приходе ко мне правильного было не так чтобы много, особенно в существующих реалиях, когда разврат странным для меня образом сочетается с некоторым ханжеством и понятиями о женской чести.

Я засел за бумаги. Первое же, что бросилось в глаза — это некоторое несоответствие арендной платы и прописанных в признании Емельяна сумм. Получалось, что семьи, что заключили договор на аренду с моим отцом, платили деньгами и еще два дня отрабатывали на барщине. И деньги они платили управляющему, который сразу же завысил оплату на десять процентов, о чем прописано в договоре.

Десять процентов — это не много, так кажется. Вот только у меня сорок шесть таких семей. И это дополнительно в карман управляющего ложилось до ста рублей в год. Тоже, кажется, деньги невелики, если только не сравнивать. Вот та же корова — это до сорока рублей, неплохая лошадь — до ста рублей.

Весьма занятно мне было разбираться в делах мастерской. Мой отец, судя по всему, хотел создать чуть ли не завод. Он собирал мастеровых, им платились очень даже приличные деньги, по тридцать рублей в месяц и еще процент с продаж. И занимались мастера не только созданием плугов и иного сельхозинвентаря. Тут чинили и оружие, которое везли в том числе из земель Всевеликого Войска Донского. Пусть подобное делалось только, так сказать, «для своих», и никаких долгосрочных контрактов не имелось, но все же…

Я думал о том, чем могу помочь государству, людям, за которых несу ответственность, и как себя не забыть. И вижу, что уже многим могу.

Я загорелся идеей развить дело отца. Скоро начнутся неспокойные времена. Уже в этом году русские войска отправятся делать грязную работу за австрийцев и приводить к порядку взбунтовавшихся венгров. Признаться, так я бы, напротив, больше обрадовался, если б венгры добились не двуединой монархии, а полной независимости, становясь ярыми антагонистами австриякам. Но не на русской крови, точно.

Смогу ли предотвратить ввод русских войск в Венгрию? Думал об этом. Но… Ничего путного не придумал. Писать письмо Николаю Павловичу, милостивейшему государю нашему? Я такое считаю неразумным. Не поверит. Может, его убиенный батюшка и мог поверить в сказки, всякого рода предсказания, но не Николай. Да и политическая ситуация такова, что России выгодно помочь Австрии, чтобы не ослабить вероятного союзника в деле окончательного решения «турецкого вопроса». Кто же сейчас поверит в то, что австрияки окажутся бесчестно неблагодарными? А после начнется Крымская война…

Так вот, война — это много оружия, как своего поломанного — так и трофейного. Казачки точно хоть что-то, но затрофеят. Так что именно тут, рядом с казаками, по дороге к театру военных действий, оружейная мастерская может стать весьма важным и прибыльным делом. И нельзя допустить, чтобы мастеровые разбежались. Условия на Луганском заводе куда как хуже, но мои мастера не получали жалование уже три месяца, и, как уже знают все, даже Прасковья, многие по весне, как чуть зазеленеет травка, уйдут. Ну нет. Не уйдут!

Эльза избегала меня, за что ей превеликое спасибо. Люблю, знаете ли, когда люди, с которыми есть некоторые сложности в общении, начинают что-то вроде бойкота. Мол, сам меня найди и спроси, почему я не хочу с тобой поговорить! И она, конечно, не ответит, или ответ будет в духе «все нормально», что по смыслу «всё ужасно, но я тебе не скажу, так как гордая». Зачем такие сложности? Так что я благодарен Эльзе, что могу сконцентрироваться на своих вопросах.

Потому и день протекал без лишних эмоциональных качелей. Я сходил к Тяпкиным и уточнил, что там по продажам маменькиного гардероба. Идут продажи. Покупают, и задорого, и даже… Кулагина заглядывала и два платья купила. Но пока рано окончательно судить, все ли удалось. Как по мне, так мало рекламы. Поставить бы у магазина большой баннер с надписью: «Прямые поставки из Франции», так быстро найдутся покупатели. А то пока это сарафанное радио разнесет весть… Это о каком-нибудь пикантном скандале — моментально все узнают, а вот о платьях, то нет. Зачем соседке рассказывать, чтобы она тоже нарядилась во французское? Пусть на ближайшем приеме только одна красотка остается.

После пришлось встретиться с женщиной низкой социальной ответственности. Нет, я не собирался проверять уровень профессионализма местных жриц любви. Я должен был купить девицу для деля.

— Сударь, я готова была бы и без оплаты помочь вам, — едва войдя, ошарашила меня девица. — Вы же каким-то образом хотите насолить Молчанову, земскому исправнику?.

Во-первых, я ожидал встретить каких-нибудь… опошленных, распутных девок, которые ходят с голыми… разными частями своего тела. Встретил же я милую на вид девушку. Во-вторых, она строила предложения и фразы очень грамотно, я почти уверен, что у Марты, как представилась девушка, имеется даже какое-то образование за плечами. Гетера. Точно, это явно не проститутка, а гетера, с которой можно провести вечер и даже поговорить о поэзии, или о чем ином возвышенном, а уж потом, познакомившись поближе, предаться наслаждению.

— Исправник Молчанов — подлец. Так и есть, он избил мою подругу, она чуть не умерла. Нынче все еще дома, на ноги не встать ей, с переломами и синяками. Благо мне достался господин Жебокрицкий, — сжав ручки в кулачки, говорила Марта, а я уже положил второй серебряный рубль на столик, за которым мы разговаривали.

— И что Жебокрицкий? — ну чисто любопытство обуяло.

А вдруг у того, кто явно записался ко мне во враги, есть особенные извращения или предпочтения? Подобное же можно использовать. Вот, к примеру, ежели он мазохист, так на каком-то приеме можно рассказать о том, что, дескать, ученые доказали, что те, кому нравится боль при утехах интимного характера — не люди, ибо не владеют своим сознанием. И после обратиться к жабе: «А вы, господин Жебокрицкий, как считаете?» Ох, хотел бы я посмотреть на него.

— Ну, боль любит, или чтобы его рабом называли, может, содомит, или ещё что… — распалялся я, пытаясь выудить информацию.

— А месье знает толк в извращениях! — усмехнулась проститутка.

— Право слово, — рассмеялся я. — Увлекся. Так что? Ничего с ним?

— Почти что и ничего… два вздоха, два крика, и дальше пить водку, — вздохнула Марта.

Впрочем, это она уже сказала с улыбкой. Очевидно, Жебокрицкий всё-таки был, что называется, легким клиентом, а вот каких иных могло и достаться девушке за её же услуги.

Я не знаю, и почему мне с ней так легко говорить? Ни в коем случае общаться с дамочкой не следует, но когда о некоторых интимных, запретных темах можно поговорить открыто, это несколько располагает. Все же в будущем запретных тем меньше, и женщины более раскованы, причём вовсе и не обязательно, что при этом распущены.

— Ты будешь на суде? — спросил я уже напрямую.

— Да. Но кем? Заседания не публичные, — спросила Марта. — И еще, барин…. — Марта опустила взгляд, но тут же подняла его, распрямила плечи и произнесла твердо: — мне после этого не будет места в городе. Я же это понимаю. Тех сорока рублей не хватит, чтобы начать новую жизнь, даже с моими сбережениями. Мне еще сто рублей мадам отдать, чтобы выкупиться.

— И откуда ты такая взялась? — спросил я, продолжая удивляться рассудительности Марты.

— Из тех ворот, что и весь народ! Повидали б вы с моё, — сказала девушка, с виду совсем молодая.

— На земле же ты работать не будешь? А денег больше дать, у меня и будет, — сказал я, предполагая даже предложить Марте переселиться к мне в имение.

— У вас хватит смелости пойти против… сильных людей в губернии? — спросила с надеждой в голосе Марта. — Если не оставите меня, я хоть на земле, хоть… но более за деньги не лягу ни с кем. Обрыдло все это, мочи нет.

Я задумался. Почему-то сразу пришел в голову образ Кулагина. Создается впечатление, что именно этот чиновник — теневой хозяин города. И такая девица, как Марта, не может не быть в поле зрения такого дельца, как Кулагин.

— Тогда давай договоримся без денег. Ты сделаешь все, и отыграешь свою роль так, как если бы играла в Мариинском театре. После тайно, сразу же после суда, уезжаешь из города. Ждать тебя буду на почтовой станции в Якимовке. Лучше, чтобы ты сама меня там ждала. Крышу над головой обещаю, еду также. А дальше посмотрим, но ремесло свое забудешь. Вот мои условия, — сказал я.

— Согласна, — моментально выпалила девушка. — За таким ремеслом, барин, в очереди не стоят. А лишь берут, если это последнее осталось.

Я посмотрел на нее, и внутреннее чутье подсказало, что некоторый геморрой я себе приобрел. Нет, скорее, не с Мартой, которую наверняка и зовут иначе, а с людьми, которые к ней ходят. Милая девушка, даже очень. Светленькая, голубоглазая, внешность ангелочка и голос под стать, звонкий. Мужиков должно заводить такое сочетание невинности и порочности.

Не знал бы, что проститутка, вероятно, заинтересовался бы. А так… нет. Для серьезных отношений, если такие когда и случатся, нужна девушка без скелетов во всех шкафах и сундуках. Это даже не моя прихоть, это общество требует. Общество… еще ведь мне как-то бал давать.

— Пиши письмо! — сказал я, уже уверенный, что и писать она умеет, и даже почерк у неё красивый.

— Уважаемая… и девица та нынче избитая при смерти лежит, как муж ваш оставил, так и была без сознания… — диктовал я письмо жене земского исправника.

На том и расстались, еще раз подтвердив, что все договоренности в силе. Марта даже неловко, будто бы смущаясь, предложила мне свои услуги, но я отказался. Вот же! Стеснительная проститутка! Нонсенс. Хотя я и в прошлой жизни не знавал жриц любви, не довелось как-то, да и в этой хватает куда деть свою сексуальную энергию.

— Ну, Емельян Многосралович, полегчало? — спросил я своего управляющего, когда моя команда собралась для крайнего совещания.

— Все добре, — пробурчал обиженным тоном Данилович.

М-да… Авторитет его несколько пострадал. И тут даже бессмысленно просить не рассказывать ничего в поместье, все равно известно станет. Та же Параска не выдержит.

Кстати, о Параске.

— Был блуд? — спросил я строго у Прасковьи, вернувшейся только к полудню.

Та молчала.

— И как я теперь буду к стенке журналиста прижимать, если ты дозволила сама себя прижать? — начинал закипать я.

— Он все сделает, — с уверенностью в голосе отвечала блудница.

Вот сравнить Марту и Параску, поставить рядом и задать одни и те же вопросы, так почему-то сдаётся мне, что за особу низкой социальной ответственности скорее примут Прасковью.

— У нас… лямур, — сказала Параша, будто оправдываясь.

— Мне без особой разницы. Но он должен сделать все, что нужно, — сказал я.

Вечер, уже утром все должно начаться. Само заседание назначено на десять часов. Операция же начнется в половину девятого.

Еще раз все оговорив, я отправился на тренировку, прихватив с собой и Петра, и Вакулу. Пора и парням что-то показать. По крайней мере, я должен быть уверен, что курьера из пекарни Бергмана они не убьют. Никаких увечий, тем более смертей быть не должно.

Ну и мне пора бы уже начать не с тенью отрабатывать приемы, а с партнерами.

Стук в дверь раздался, когда уже закончилась тренировка и я уже почти уговорил свои мысли утихнуть, а организм — уснуть. Этот шум выбил из сна.

— Алеша! Это я, — услышал я голос Эльзы.

Рука дернулась к замку, чтобы открыть, но…

— Не сегодня, мне нужно спать, — жестко ответил я женщине.

Обидел, наверное. Но завтра такой день, что решит многое в моей участи.

— Ну и чего он к тебе приходил? — спросил Андрей Васильевич Кулагин.

— А зачем ко мне приходят? — с вызовом отвечала девушка.

— Машка, не дерзи мне! Мало тебе девкой постельной быть? Или в бордель хочешь снова? — сказал вице-губернатор, расстегивая штаны.

— Простите, ваше превосходительство, — повинилась Мария Александровна Садовая. — А от батюшки моего нет вестей.

— Жив и здоров. Не так и легко его оттуда вытянуть. Далеко нынче каторги, — сказал мужчина и указал рукой, на что именно сейчас нужно обратить внимание милой девчонке.

Марии хотелось сделать больно этому ужасному человеку, который походя разрушил её жизнь. Но она сдержалась и совершила то, что и всегда при встрече с Кулагиным.

Маша уже знала, что ее отец, которого обещал освободить вице-губернатор, умер. В драке его забили до смерти. Эти вести принес ей одни каторжанин, который свое отбыл и полгода потратил, чтобы найти Машу и передать письмо от отца. Сколько же она слез пролила! Как же она хотела убить Кулагина, и не только его.

Когда прибыл новый губернатор, он стал задавать много вопросов. Особенно Андрей Яковлевич Фабр интересовался освоением денег на строительство города. Денег дали много, но город как был деревней, или отстраивался частными деньгами, так и оставался.

Как так вышло, что главного архитектора Александра Ивановича Садового сделали во всём виновным, Мария не знала. Она вообще мало чего в жизни понимала, живя за спиной, казалось, сильного и всемогущего отца. Оказалось, что жизнь устроена не из книжек, рюшечек и бантов. Она — грязная траурная лента. Именно так оказалось.

Родственников других почти что и не было. Мать умерла родами младшего братишки, так что помыкалась Мария, поголодали они с братцем пяти лет от роду, да и появился покровитель. Кулагин обещал все: и походатайствовать об освобождении отца, убеждая, что может сделать Садового свободным; деньги обещал, устроить брата Марии Александровны, а после и оплатить его обучение.

И тогда… Она легла со своим покровителем, сама тогда решила, он не сильно давил, но намекал. И девушка думала даже, что ей нравится этот сильный мужчина, она тянулась к нему, а он… Однажды он опоил ее и «подарил» другому мужчине. А после еще раз и еще, при этом весьма щедро платя деньги и все более красноречиво убеждая, что всё это лишь во имя свободы батюшки.

Вот и с Жебокрицким было такое. Сам Кулагин приказал влюбить в себя этого помещика, чтобы после иметь свои рычаги воздействия на Жебокрицкого.

— И почему этот помещик еще не у твоих ног? — спросил Андрей Васильевич, после того, как воспользовался услугами Марты.

Марта… Мария принимала этот образ некоей Марты, стремясь огородить от грязи хоть небольшой островок в своей душе. Она уже и не знала порой, кто именно это живёт, ходит, ест и говорит — Мария или Марта.

— Шабарин к тебе приходил, что хотел? — спрашивал Кулагин, кладя пять рублей на стол.

— А что ж от меня еще нужно? — вздохнула Мария.

— Да? А мне он показался… Впрочем, милая, — Кулагин взял девушку за подбородок. — Ты же не можешь не нравиться. Но учти! Я слежу за тобой, не совершай то, о чем пожалеешь. Твой неверный шаг — и отец умрет на каторге. Мне стоит только отписать письмо.

— Я понимаю и благодарна вам, ваше превосходительство. Разве вы не ощутили моей благодарности? — сказала Марта.

— Ощутил. Но завтра, завтра же начнешь работать над Жебокрицким. Он становится интересным для меня, особенно после завтрашнего суда, — сказал Кулагин, посетовал на то, что это был тяжелый день, и отправился домой.

— И нет у меня большего врага, чем ты! — когда вице-губернатор уже ушел, со слезами на глазах проговорила Мария Александровна Садовая. — А завтра я начну твои планы не исполнять, а ломать, господин покровитель Андрей Васильевич Кулагин.

От автора:

Наш современник оказывается в 17 веке и оказывается в самом эпицентре Стрелецкого бунта. Новая работа А. Яманова в жанре АИ https://author.today/work/402986

— Ну? Всё удалось? — спрашивал я у Петро.

— Всё, барин, как и говорено. Но… — Петро замялся.

— Говори! — потребовал я, опасаясь этого самого «но».

— Словно тати какие мы. Я со всем почтением, только же мальчонку мы оглушили, неправильно это. Он же работу выполнял, нес заказ, а мы ему… — сетовал Петро, а Вакула только головой кивал, соглашаясь.

— Тряпицу-то положили ему? — спросил я.

— Как водится, я же и говорю, что сделали все, как велели вы, — отвечал Вакула.

— Ну и все, там десять рублей же. Думаете, не хватит на извинение? — спросил я.

Оба мужика аж глаза закатили. Это же надо, такие деньжищи дать пацану. А у меня только один вопрос в связи с этим крутился: и откуда они такие честные, что не развернули тряпочку с ассигнациями и запиской? Вокруг одно хулиганье разного пошиба, а тут два мужика — и такие оба правильные. Аж глоток воздуха. Это же хорошо, что есть такие люди. Плохо, что я таким себе позволить быть не могу.

Разговор с мужиками был уже у дверей в Земский суд, я просто выжидал время, потому что явился раньше. Входить за полчаса до начала заседания было бы несколько неуместным. Да и все действующие лица не собрались. Не было Марты, или как там зовут эту странную проститутку.

И вот сделан шаг, открылась дверь, за ней небольшой коридор и дальше зал заседаний.

Сперва вошел я, после Емельян и Марта.

Небольшое помещение, где были поставлены в несколько рядов стулья, а перед ними, на небольшом помосте, стояли два стола, застеленные скатертями. Там сидели двое человек. Одного я знал — это исправник Молчанов, вторым был некий Горюнов, старший непременный заседатель, по сути — заместитель председателя суда. Был еще один статист, который ничего и не решал. Он даже и сейчас, когда мы входили, не проявил особого внимания ни на меня, ни на Емельяна. А вот на Марту глянул… Или узнал, или же красота её приковывала взгляд любого здорового мужчины?

— Объясните, господин Шабарин, почему в зале суда находятся люди, присутствие которых не предусмотрено процессом, — потребовал земский исправник Яков Андреевич Молчанов.

И лишь бросил на нас взгляд сидящий в самом углу зала Жебокрицкий. Он, казалось, и не заметил Марту — пока никакой острой реакции у своего гниды-соседа я не увидел.

Я вернул взгляд на Молчанова и не без удовольствия заметил, какое было выражение лица у этого деятеля. Он не то чтобы тяготился всем происходящим, тут другое — его глаза блуждали, и он хотел быстрее убежать. Куда? Думаю, что пироженки он уже съел. Ну так десять часов, а чай у этой особы неизменно в девять тридцать.

Что же, начинался тот самый фарс, который я с тщательно готовил. Пока всё шло гладко — и тут взгляд Молчанова остановился на Марте. Он её узнал. Покрутив головой в разные стороны, будто ожидая осуждения от других членов суда, выполняющих роль больше статистов, исправник сосредоточился на главном.

— Вы имели возможность пригласить людей, которые могли бы за вас поручиться, но об этом нужно было предупреждать суд, в противном случае я могу вам и отказать, — сказал Молчанов и поёрзал на своём стуле.

— А на каком основании? Давайте это обсудим и в журнале записи ведения суда нужно подробным образом изложить, — сказал я, внутрене усмехнувшись, добавил. — Не спеша только, с чувством, толком, расстановкой.

Было видно, что земский исправник говорит со мной из последних сил. Он обильно потел, морщил лицо, а я специально старался затягивать выяснение вопроса о присутствии людей.

— Уберите этих людей, — чуть ли не простонал Молчанов.

— Давайте все запишем в соответствии с правилами, — настаивал я.

Земский судья зажмурил глаза и состроил такую мину на лице, будто нынче испытывает необычайно сильные боли. Но разве можно назвать то, что может чувствовать исправник, болью? Так, неожиданным и несвоевременным недоразумением.

— Господа, я вынужден вас покинуть. Прошу простить меня, но обстоятельства несколько сильнее оказались, — последние слова Молчанов практически выкрикнул. Резко поднявшись со своего стула, он побежал в сторону кабинета.

Мне тоже было нелегко, не так, наверное, как господину земскому судье, но тоже приходилось… сдерживаться, чтобы не засмеяться в полный голос.

«Так тебе, гад!» — подумал я, делая вид, что даже несколько возмущён.

— Господа, я, право слово, ничего не понял, но раз таковы обстоятельства, предлагаю перенести наше заседание на более позднее время, — сказал заместитель земского судьи, непременный заседатель Горюнов.

— Простите, господа, но на более позднее время не получится при всем желании. Дело в том, что у меня запланировано посещение губернатора, и оно должно состояться не позднее, чем через два часа. Так что, простите, не могу быть в двух местах одновременно: и здесь, и в приемной его превосходительства, — сказал я, несколько удивив оставшихся членов суда.

Горюнов посмотрел на меня, на Жебокрицкого, на меня… Заявление серьезное. Они тут хотят лишить меня имения, а я сразу после встречаюсь с губернатором.

Да, конечно, встречу с губернатором я планировал и в этом не солгал. Но это же не значит, что он со мной планировал встретиться. Да, я хотел к заявиться к хозяину губернии. Письмо, которое я написал Якову Андреевичу Фабру, пока не возымело никакого действия. Я ведь хотел всего-то решить сложившуюся ситуацию по-честному, с некоторым участием губернатора, которого, как я уже понял, местные элиты пока ещё опасаются. Не смогли они быстро подобраться к Фабру и включить его в свои преступные схемы. Хотелось бы верить, что это именно так.

— И всё же я бы настраивал подождать возвращения господина земского исправника, — неуверенным тоном сказал старший непременный заседатель Аркадий Иванович Горюнов.

Я уточнял про этого человека, хотел понять, в сговоре ли он с Молчановым и Жебокрицким, или же все-таки большие дяди не взяли в свою песочницу мальчика поиграть.

Именно такое складывалось впечатление: заместитель земского исправника почти наверняка просто состоит на некотором окладе от Молчанова, чтобы его заместитель, избираемый лишь на время заседания суда, молчал и делал всё то, что должно делать по указке исправника. Но вот как поступать, если Молчанов молчит? Точнее сказать, ушёл на рандеву с ночным горшком? И там он явно не молчит, а упражняется в красноречивой лексике, упоминая о том, какой именно нехороший человек — этот самый господин Бергман, в чьей лавке постоянно покупает пирожные земский исправник.

— Господин старший непременный заседатель Земского суда, я свою часть обязательства выполнил. Я здесь и жду честного непредвзятого разбирательства по моему делу. Прошу обеспечить его, или, — я указал рукой на писаря или секретаря. — Я требую записать и указать на нарушение правил проведения суда. Боюсь, что мне придется тогда жаловаться.

Очередной блеф. Ну кому я буду жаловаться, если губернатор не выслушает, а до царя далеко?

Однако пока все работало, и напряжение, как и растерянность, только нарастали. Было видно, насколько растерялся заместитель, а также ещё один человек, который хоть и присутствовал на этом заседании, но разве что то и дело зевал, явно скучая и отыгрывая роль ещё более статичную, чем заместитель. Впрочем, раз главный актёр этого спектакля, Молчанов, несколько приболел заместителю нужно хоть в какой-то степени, но это заседание продолжать.

— Рассматри-вае-е-тся… — вступительное слово непременного заседателя земского суда было тягучим.

Горюнов старался максимально затянуть время, давая возможность своему патрону и начальнику прийти в себя и, наконец-таки, сделать все то, что нужно. Заседателю было более привычно сидеть и многозначительно хмурить брови, Молчанову же нужно многословно, обличая всё плохое во имя всего хорошего, вести заседание суда.

— Перенести заседание мы не можем, я все же попрошу ускорить сегодняшнее разбирательство, — сказал я и словил недовольный взгляд Андрея Макаровича Жебокрицкого.

На самом деле, заседание можно было бы перенести, пусть для этого и должны иметься причины. Но никто не хочет взять на себя такой шаг — все привыкли действовать по указке Тем более, что я здесь, суд собран. Поняв ранее это, я и сделал все возможное, чтобы земский исправник не мог полноценно выполнять свои обязанности.

Между тем, внезапный недуг председателя — это вполне весомая причина для переноса суда. Но разве признается в своем недуге Молчанов? Он только и смог упомянуть, что обстоятельства! Это же первейший впоследствии анекдот Екатеринослава, думаю, что и всей России.

Госпожа Молчанова сидела и молча плакала. Это был один из тех моментов, в какие она, сама того не сознавая, всегда заедала свои проблемы обильной едой. Устала она, её крайне тяготила вся эта городская суета, которая по сравнению с тихим мирным уютным поместьем батюшки казалась чем-то унизительным. В имении она была барыней, которой все кланялись при каждой встрече, а в городе приходится нередко самой гнуть спину, уж больно много здесь людей, которые в чинах выше, чем ее муж.

Когда батюшка её выдавал замуж, то жених казался весьма перспективным, мало того, ещё с возможностью стать вице-губернатором Екатеринославской губернии. Всё вело к тому, что через три-четыре года после замужества супруг Яков Андреевич Молчанов получит куда большую должность, чем земский исправник. Впрочем, у мужа имелось небольшое поместье рядом с землями батюшки, и такой вариант, как присоединить эти угодья к поместью, также устроили отца Евдокии. Вот и выходило, что не могла она выйти замуж за кого-то иного.

Но знала бы она, сколь низкого полета человек будет ее мужем, так уговорила бы батюшку, ведь тот любил дочь. Теперь же Мария Аркадьевна жила при муже в одиночестве, и не могла при этом не замечать, какими делами промышлял ее муж.

А теперь и вовсе перед женщиной лежало письмо. Там описывались такие непотребства, что Евдокия сперва даже плакать не стала, она на некоторое время замерла и замкнулась в себе, а потом оторвалась на служанке, оттаскав ту за космы.

Мария Аркадьевна, в девичестве Горецкая, нынче волей судьбы Молчанова, в один миг поднялась со своего стула. Грузная женщина ударила кулаком по столу.

— У себя в суде, сволота, грешит? Выставить меня дурой хочет? — взъярилась женщина.

Резко, несвойственно своей обычной вальяжной манере, женщина прошла в переднюю, быстро накинула шубу и почти что выбежала из дома. Благо до Земского суда было десять минут ходу. Правда, Мария Аркадьевна не пошла своими ножками. Первый же шаг в грязь заставил ее кликнуть извозчика. Но так еще быстрее может получиться. А там… Она этой курве шаловливой даст. И ему она даст, прелюбодею окаянному.

— Всё, господа, я с вами, — толком не отдышавшись, сказал вернувшийся Молчанов.

Сидящие рядом с ним люди старались не показывать своего недовольства, но всё-таки лица чуть отворачивали. Наверняка от земского исправника пахло вовсе не французской водой.

— Господин Шабарин, мы рассматриваем дело, по которому, — Молчанов вновь скривился, но после некоторой паузы нашёл в себе силы продолжить: — вы должны вернуть деньги в банк, вы же имеете долг и перед господином Жебокрицким. Мы намерены изъять у вас имение в из–за долгов, так как иным образом вам не оплатить долговые обязательства.

Председатель суда говорил далеко не теми словами и не в том порядке, как всё приличествует озвучивать в зале суда. Он так торопился, что не выдержал уже никакого притворства, скинул маску, иуже ни у кого не должно было оставаться иллюзий, что происходит именно отъём имения, а не его конфискация в соответствии с каким-либо законодательством. Молчанов говорил быстро, рваными фразами, то и дело поглядывая в сторону, где сидел помещик Жебокрицкий.

Было видно, что мой соседушка, чтоб пусто ему было, явно нервничает, то и дело закидывает ногу за ногу, а после ставит ноги ровно, чтобы через минуту снова их скрестить, а руками постукивает по спинке соседнего стула. Эдак товарищ станет профессиональным танцором ирландского стиля — ноги так и гуляют сами по себе при серьезной мине у Жебокрицкого. Андрей Макарович уже и на меня не смотрел, а с презрением поглядывал в сторону Молчанова.

— Будьте добры, господин председатель суда, а не подскажете ли тот закон, по которому вы должны будете меня лишить имения? — спросил я.

— Господин Горюнов, будьте так любезны, прочтите господину Шабарину, на каком основании мы здесь вообще собрались, — сказал Молчанов и… спешно вновь покинул зал суда.

Судя по тому, как было от пирожных «весело» Емельяну Даниловичу, часа три, не меньше, должно понадобиться, чтобы действие слабительного начало лишь снижаться. Так что, по моим прогнозам, за время заседания три-четыре раза Молчанов должен будет еще бегать в уборную или в то место, что у них тут заменяет туалет.

Между тем мне зачитали какую-то пространную статью о том, что, если помещик не в состоянии обеспечить своё имение доходом, а закладывает этот доход по различным причинам, то данный помещик должен так или иначе, но выплатить все долги. Если денег у него нет, то он выплачивает имуществом. При этом, о том, что я должен лишиться земель, и разговора не было.

— Господа, а не так ли должно обстоять дело, что я, как собственник земли, крепостных душ, также держащий договоры с арендаторами, имею право и возможность начать выплачивать все свои долги после сбора урожая? Как же мне расплачиваться с банком или с Жебокрицким, если с момента заклада имения прошло менее года? — спрашивал я

И прекрасно знал, что им нечего сказать в ответ.

Господин Горюнов, заместитель председателя Земского суда, заволновался ещё больше, он достал платочек и стал бережно собирать в него все те капельки пота, что проступали у него на лбу. Несмотря на свой явно ещё не старческий возраст, Горюнов обладал внушительной лысиной, поэтому процесс сбора пота мог занимать достаточно продолжительное время.

— Господа, у нас же не так много времени, наш всеми любимый и уважаемый губернатор может в скором времени куда-нибудь отъехать, возможно, и домой, ведь служба у него непроста и требует много сил. Так что я попрошу вас все же войти в мое положение, по которому мне нужно обязательно встретиться с его сиятельством, и ускорить процесс заседания, — сказал я.

— Я понимаю вашу просьбу, господин Шабарин, — нерешительно произнес Горюнов.

— Господа, а мне одному кажется, что сегодняшнее заседание Земского суда несколько, как бы это сказать, похоже на произведение Николая Васильевича Гоголя «Ревизор»? — сказал я, позволив себе ухмылку.

Пусть все понимают, сколь комичным и абсурдным является это судилище. Нет, в иной истории, если бы тут был тот самый Шабарин, готовый на что угодно, только бы достать деньги и со всеми расплатиться, все получилось бы у Жебокрицкого и Молчанова. Но тут нахожусь именно я, и, как им казалось, вполне выгодное предложение по имению мне не интересно. Так что два варианта: продолжать фарс и пробовать меня дожать, а после хлопнуть печатью, что имение забрали — или выйти с хоть каким-то достоинством из положения. И оба варианта все еще возможны.

Новая продолжительная пауза, в ходе которой Горюнов уже просто не знал, что мне ответить, поэтому молчал, затягивалась. Было понятно, что он, в общем-то, и не в курсе, что здесь происходит. Оно и ясно — сидишь себе с умным видом месяц за месяцем, год за годом, и где надо киваешь. А тут такая коллизия — председатель суда куда-то бегает, а судя по тем ароматам, которые он приносит с собой, даже можно догадаться, куда именно.

— Господа, — всё же нужно было использовать отсутствие Молчанова по максимуму. — Я считаю, что на все обвинения, которые могут быть выдвинуты мне, я могу предоставить полную документацию, где выражается характер коммерции моего поместья. По предъявленным мной документам поместье приносит более семи тысяч рублей в год. Так что я способен выплачивать залог и рассчитаться с ним в течение двух лет. Так в чём же в таком случае может быть причина столь рьяной спешки привлечь меня к ответственности? Или же дело должно быть рассмотрено еще и в Сенате?

Горюнов на это только пыхтел всё громче. Третий же присутствующий представитель, вроде бы как от общественности, и вовсе молчал, поглядывая на свои ногти, будто там только вчера был сделан шикарный маникюр, а теперь обнаружился скол на ногте, и ничего важнее тут не происходит и не произойдёт.

Прошла ещё минута, а я не сводил с них глаз.

— Да-да, пожалуйста, предоставьте нам все документы, мы их изучим подробнейшим образом, а само заседание проведём, я думаю, позже, — нашёлся Горюнов. — Нужно же время, чтобы все проверить.

— Боюсь, господа, что подобное невозможно, так как у меня есть некоторые обязательства, как раз-таки направленные на то, чтобы упразднить недоразумение, возникшее с оплатой залога за моё имущество, — поспешил сказать я.

Понятно, что Горюнов уцепился за идею о том, что надо бы все документики по три раза прочесть. И вот в чем «вилка», как сказали бы заядлые шахматисты, — если исследовать документы, то оснований не будет для отъема поместья. Если же этого не делать, то фарс продолжится, и еще непонятно, в какую комедию все происходящее превратится.

Уж это-то Горюнов понимал — весь груз неловкости и позора лежал сейчас на его покатых плечах.

— Прошу выслушать моего управляющего. Он коротко в цифрах поведает, сколь прибыльно мое имение, — сказал я и кивнул Емельяну Даниловичу.

Управляющий мой подготовил короткий, но на зависть емкий доклад. Признаться, я даже задумался, смог ли бы я сам выдать такой спич? Нет, Емельяна прогонять никак нельзя! Вон как воодушевился, красочно, вбивая, словно молотом, каждую цифру, ораторствует:

А прошлого года было произведено тридцать четыре плуга… собрано пшеницы… увеличились головы скота…

По сути, уже после доклада Емельяна снимались все вопросы о моей платежеспособности.

Показалась голова Молчанова, который был хоть и бледным, но уже смотрелся несколько живее, чем ранее. Вот только он едва высунул голову — и резко ее втянул обратно, да еще и дверью хлопнул, вроде бы как убегая.

— Женщину пропустить нужно, молодой человек! — послышался зычный голос во входных дверях.

— Сударыня, я и так опоздал, мне обязательно необходимо присутствовать, — отвечал женщине мужской голос.

— Господин журналист, ну как же так! Вы уже столько пропустили! — театрально взмахнул руками я. — Присаживайтесь и смотрите. Госпожа Молчанова, я рад, что вы решили посетить наше представление. Располагайтесь, уверен, что вам понравится.

«Лед тронулся, господа присяжные, шоу должно продолжаться» — успел подумать я.

— Покиньте зал заседаний! — выкрикнул в ответ на мою реплику Горюнов.

На мадам Молчанову, которая стояла рядом с Хвастовским, он при этом старался не смотреть, отчего приобретал некоторую степень временного косоглазия.

— Простите, но это может мне повелеть только господин земский исправник. И я представляю газету. Буду писать про работу земского суда, — нашелся Хвостовский.

— Прощен, стервец, — пробормотал я, понимая, что ситуация теперь стала патовой для Молчанова.

— А я могу и понаблюдать за работой своего мужа, в своем праве. Где он? — сказала женщина тоном, не предполагающим инакомыслие.

— Может быть, тогда мы выслушаем моих свидетелей? — спросил я, дабы не упустить момент и дожать ситуацию.

— Пожалуй, что да, — нехотя согласился со мной заместитель председателя суда.

— Какие свидетели? — раздалось из-за ещё закрытых дверей.

В помещение вновь зашел Молчанов. Выглядел он, мягко сказать, неважно, смотрел своими усталыми глазами на жену, почти не удивляясь, и шел к своему месту на подкашивающихся ногах.

— Охальник! Изменщик! — закричала Мария Аркадьевна. — Где она, та, с кем ты…

Женщина замялась, осмотрелась, видимо, все же поняла, что здесь, в присутственном месте, с такими выкриками выглядит не лучшим образом. Ай, жалко, такая возможность упущена — сейчас бы заседание переросло вовсе в семейные разборки. Ну ладно. Не все еще карты выложены на стол.

— Господа свидетели не предусмотрены нашим заседанием. Лишь один свидетель, он же и второй истец, у которого есть долговая расписка, — Молчанов на несколько мгновений замолчал и закатил глаза, видимо, перетерпев очередной порыв, или призыв, потом бросил испепеляющий взгляд на жену, но продолжил. — Господин Жебокрицкий, прошу вас, озвучьте свои претензии.

Раздражённо, то и дело поглядывая на Марту и на журналиста Хвостовского, Жебокрицкий встал. Неспешно, словно именно он тут хозяин положения, подошел к столу, за которым заседал суд.

— Вот, господа, прошу вас, ознакомьтесь, — Жебокрицкий подал две бумаги, однако Молчанов их не взял, а жестом показал, чтобы Горюнов посмотрел, что именно там написано.

Наверняка у господина председателя земского суда начинался очередной приступ, а еще он очень хотел бы сбежать от жены. Но едва взглянув на бумаги демонстрируемые Андреем Макаровичем, Молчанова даже просиял лицом. Между тем, не в силах говорить, исправник жестом показал Горюнову озвучить суть документов.

— Господа, я вижу перед собой долговое обязательство господина Шабарина перед господином Жебокрицким. Согласно этому долговому обязательству господин Шабарин задолжал господину Жебокрицкому одну тысячу триста рублей, — говорил Горюнов. — Вскрылись новые обстоятельства дела, усугубляющие положение господина Шабарина.

— Там по другой расписке ещё долговые обязательства его матери, на две тысячи пятьсот рублей, — задыхаясь и явно с большим трудом склеивая слова в какие-то фразы, сказал Молчанов.

— Господин Молчанов, — нашёлся я. — Вы, как я вижу, знали о содержании данных записок. Недаром же, что вы встречались с истцом в ресторане после… бани.

— И я про то же! Охальник! Опозорил и себя, и меня! — вновь взорвалась госпожа Молчанова.

— Да, как вы смеете, совесть есть⁈ Впрочем, есть ли она у вас, мот, картёжник! — выкрикнул Жебокрицкий, при этом не сводя глаз с Марты.

— За неуважение к суду… — начал было Молчанов, но я его перебил.

— Яша, мне больно! — выкрикнул я.

— Ах, ах. Я всё! — выкрикнула Марта.

Молчанов смотрел на всё это с ужасом, пока остальные застыли в немом недоумении. Его взгляд блуждал от Марты к жене, иногда словно бы случайно перекидываясь на меня. Он в одно мгновение понял, о чём идёт речь — понял, что ещё кто-то знает о том, что произошло в бане. Там, где он избил до полусмерти проститутку, которую и вовсе посчитал умершей. Патрон, его покровитель, вице-губернатор Кулагин, обещал дело прикрыть, заставить замолчать всех и каждого. Но что-то пошло не так.

Нет, вряд ли Молчанов боялся суда или преследования полиции. Он сам и есть правосудие. Так чего же бояться самого себя! Между тем, если каким-то образом всплывет история о том, что земский исправник пользовал проституток, бил женщину, пусть и падшую, и чуть одну из них не убил, город ему не простит.

И даже не в том дело, что Марта и Грета были двумя единственными гетерами города, с которыми можно было поговорить о чём угодно, и к услугам которых с большим удовольствием обращались некоторые сильные мужи Екатеринослава. Дело в самом факте посещения проститутки. Нет, это делать можно, но обязательно так, будто этого и не было. При встрече в публичном доме господа не здороваются и забывают об этой встрече.

— Это всё превращается в фарс! Вы, господин Жебокрицкий, посмели в зале суда оскорбить меня и нанести жесточайшую обиду. Я должен был бы вызвать вас на дуэль. Но я следую закону, потому прошу вас или принести мне извинения прямо здесь и сейчас, или принять мой вызов! — сказал я, примечая для себя, что вопрос о моем имении как-то отошёл уже на второй план.

— Не в зале суда, юноша. Не бросайтесь словами, за которые будете отвечать, — Тихо, но так, чтобы я слышал, сказал Жебокрицкий.

— Вы всего лишь струсили, — сказал я.

В ответ на меня лишь посмотрели испепеляющим взглядом, который, впрочем, не возымел должного эффекта и вызвал у меня презрительную улыбку. Мне отказали прилюдно в дуэле… Было бы тут почтенное общество, случился бы конфуз. Но кто же сможет выставить Жебокрицкого трусом?

— Я все слышал, господин… Вы отказали в дуэле, — выкрикнул журналист.

— Так вы еще и трус, господин я быстро все! — рассмеялась Марта, которая, как я погляжу так же входила в кураж.

Мой сосед поморщился, но не ответил.

Я подошёл к столу, где заседали судьи, где корчился, держась за живот, Молчанов, и взял тот самый иск, который и предвещал изъятие у меня имения.

— Господа, мы можем забыть весь этот конфуз, и я, естественно, в самое ближайшее время готов расплатиться со всеми своими долгами. Даже прямо сейчас могу выдать сразу половину суммы по своему долговому обязательству господину Жебокрицкому. Но вот это, — я поднял на вытянутой руке документ. — На этом мы поставим резолюцию: отсрочить все разбирательства сроком в целом на два года. Господа, я ведь не прошу о том, чтобы вы не судили меня. Я прошу об отсрочке, всего на два года, по закону, и я расплачусь со всеми своими долгами!

Скажи я это всё сразу — и надо мной бы посмеялись — громко и хором. Но теперь? Теперь они должны понять, что и для них такое решение –компромисс. И я ждал. Не может сейчас голова Жебокрицкого что-либо вразумительное придумать, а уж голова Молчанова и вовсе думает только об одном — как быстрее добраться до горшка и чтобы голова не встретилась со сковородкой жены, пусть не здесь, так дома. Или чем в этом времени воспитывают непутевых мужей?

— Господа, получится замечательный фельетон! — нарушил тишину журналист Хвастовский. — Эта история достойна пера Николая Васильевича Гоголя.

— Э-э-э, — замялся Молчанов.

Он уже был готов закончить все это, убежать в уборную и подготовиться к выволочке от жены. Но… Видимо, много взял исправник денег Жебокрицкого, не может Молчанов так просто поставить свою резолюцию и отправить меня восвояси.

— Я требую беспристрастного суда, возврата моих денег. И прекратить все это! — выкрикнул Андрей Макарович Жебокрицкий.

Держится мужик. Несмотря на то, что Марта намекнула на конкретный не самый героический эпизод с участием, я бы сказал, очень ярым участием моего соседа, Андрей Макарович не сдается. Уважение у меня это не вызывает, тем более, что он опозорился отказом от дуэли. Так что все едино — тварь. Между тем, характер соседушка имеет, подленький, но проигрывать не умеет, оттого он более серьезный враг, чем ранее я думал. От этого деятеля можно ожидать многого нехорошего.

— Тогда и я требую обеспечить беспристрастность! — выкрикнул я.

— И я требую! — несколько неуместно выкрикнул еще и журналист.

— Могу я попросить вас, господин Жебокрицкий, переговорить со мной? — уже буквально скручиваясь от боли, произнёс Молчанов.

— Я так понимаю, что мне нужно проследовать за вами? — недоуменно спросил мой сосед.

Это выглядело просто возмутительно. То есть, все рамки приличия попраны — ведь они собираются что-то обсуждать без свидетелей. Но я промолчал. Пусть поговорят — и сделают по-моему.

Да, я не тот мальчик для битья, который мог бы проглотить любое решение суда. Это я привел журналиста, я блефовал встречей с губернатором, я создал верные условия для позора Молчанова. Пусть теперь попробуют увильнуть.

— Не смейте! — сказал Жебокрицкий, как только остался наедине с Молчановым.

— Я вынужден! — сказал земский исправник и, удивляя помещика, убежал в соседнюю комнату, а не в кабинет.

Андрей Макарович презрительно скривился, так как некоторые звуки донеслись и до него.

— Я рассчитываю на то, что вы не станете распространяться о том, что я… во время заседания…

— Да не об этом думать нужно! — выкрикнул Жебокрицкий.

— А вы не кричите, Андрей Аркадьевич. Знаете ли, именно вы мне уже принесли некоторые неудобства. Думаете, только вас занимают те земли, что составляют имение Шабарина? — сказал Молчанов и резко замолчал, поняв, что сболтнул лишнего.

— А кого еще? — спросил Жебокрицкий.

— Никого, — спешно ответил Молчанов.

— Так идите и ставьте, наконец, печать. Вы разве не видите, во что превращается заседание? — уже почти кричал помещик. — И девку эту, и всех остальных, всех выгоняйте. Нужно, так и полицейского кликните. Это же сущее безобразие!

Шея Жебокрицкого порозовела.

— Да-а? А журналист потом напишет фильетон — и приедет проверка из Петербурга! — продолжал высказывать свои страхи Молчанов.

— Ничего не будет. Это только спектакль, не более, ну как вас убедить. Раскройте глаза! И вас, возможно, отравили. В полицию обращаться нужно! — продолжал кричать Жебокрицкий.

— Отойдите же от ширмы, я смущаюсь. Да и бог с вами, я выхожу! — сказал исправник и через минуту уже направлялся в зал суда.

Но не успел дойти — у самой двери Молчанову преградил путь Горюнов.

— Вы что тут делаете? — спросил строгим, начальствующим тоном земский исправник.

— А почему вы меня оставляете с ними? Писатель этот уже мне вопросы задает, сколько вы мне денег платите. Вслух так и спросил, можете себе представить! Что происходит? Вы все убегаете. Я не хочу во всем этом участвовать, — чуть ли не плача, причитал Горюнов.

Он привык к размеренной жизни, никогда и никуда не стремился, имел маленький, но верный доход с поместья в двадцать дворов, а тут…

— А вдруг все-таки выйдет позже рассказ про земских чиновников, которые развели такое… мздоимство, — продолжал причитать Горюнов.

— Все. Я нынче же поставлю печать и распишусь. И закончим на этом, — решительно сказал Молчанов, уже было взялся за ручку в двери, но Горюнов вцепился в руку исправника.

— Я не подпишу, так и знайте, — горделиво приподняв подбородок, сказал непременный заседатель.

Молчанов схватил своего подельника за горло, с силой сжал так, что Горюнов захрипел.

— Ты подпишешь все, если нужно будет! — решительно сказал Молчанов.

Я наслаждался моментом. Все происходящее откровенно забавляло, тем более что я уже почти был уверен в том, что все удалось. Особого оптимизма прибавило бегство Горюнова вслед за Молчановым — надо было видеть, как он подбрасывал ноги! Лишь только третий, не проронивший ни слова заседатель, выпучив глаза, недоумевал, что происходит. При этом он даже не делал попытки как-то повлиять на ситуацию. Потекли господа заседатели, уже сами творят комедию.

И я с нетерпением ждал, когда откроется дверь в судебный зал, так как непосредственно возле нее в нетерпении стояла госпожа Молчанова и ждала возвращения своего мужа.

Дверь не заставила себя слишком долго ждать и тут же открылась.

— Хлясь, — ладонь госпожи Молчалиной взметнулась, когда она отвесила пощечину мужу.

На бледном лице исправника сразу же появился отпечаток от руки обиженной женщины.

Мария Аркадьевна успела на повышенных тонах поговорить с Мартой, и та призналась и в том, что она проститутка, и в том, что муж этой видной во всех смыслах женщины избил ее подругу до полусмерти во время супружеской измены.

— Мария! — взревел Молчанов. — Христом Богом прошу, уйди отсюда.

— Я уйду… Я уеду к батюшке! — плача, сказала госпожа Молчанова и выбежала из зала суда.

— Господин Молчанов, а сколько все же вам заплатил господин Жебокрицкий? — выкрикнул журналист.

— Уйдите прочь, или я полицмейстера вызову! — кричал Молчанов.

— Поздно, я уже передал некоторые записи своим друзьям, они, если что, и сами напечатают, — усмехнулся Хвастовский.

На самом деле, конечно, он никому ничего не передавал. Но зал суда покинул Емельян Данилович, и можно было подумать, что именно он и понес некие записи.

Емельяна я отправил в срочном порядке готовиться к отъезду. Он свою миссию выполнил и предоставил отчёт о делах поместья, я же, пока не было Молчанова и Жебокрицкого, лично проконтролировал, чтобы секретарь вписал в протокол пометку о том, что суду были переданы такие-то и такие-то документы. Да, можно порвать и переписать протокол ведения суда, а всё-таки это еще один камушек на чашу весов в пользу того, чтобы все закончилось для меня благополучно.

— Вот деньги! — сказал я, всовывая в руки Жебокрицкому ассигнации. — Я прошу записать, что были переданы шестьсот пятьдесят рублей по долговой расписке.

— Я не принимаю! — выкрикнул мой сосед и бросил деньги на пол.

— Согласно всем правилам вы обязаны принять! — сказал я, указывая пальцем на деньги.

— Да поставьте вы уже печать и давайте заканчивать с этим делом! — выкрикнул Жебокрицкий.

Молчанов подошел к писарю и стал надиктовывать ему текст.

— Это чиновничий произвол! — кричал Хвастовский, а я понял, что рано стал праздновать свою победу.

— Я подписывать не буду! — сказал Горюнов, скрестив руки на груди.

От взгляда Молчанова, непременный заседатель поежился, но кинул загнанный взгляд на журналиста и пока что не отступал от своего.

— Господа, я смею напомнить, что собираюсь посетить губернатора, — сказал я.

Образовалась пауза. Видно было, что сомневается и Молчанов. Он, уже вроде бы показавшийся мне здоровым человеком, опять начал корчиться от боли в животе. А я ждал, чтобы исправник опять побежал бы в свое уже, видимо, излюбленное место уединения.

Нет тут активированного угля. Уверен, что таблеток десять смогли бы изрядно помочь горю Молчанова. Впрочем, нет — и на данный момент это замечательно.

Уже никому ничего не говоря, Молчанов вновь убежал.

— Да что ж такое! — вызверился Жебокрицкий.

Время, я выиграл ещё немного времени. Что делать? Так… Горюнов должен подписать, но он угрожает земскому исправнику, что не будет этого делать. Значит, нужно давить на заседателя.

— Господин Горюнов, я же вижу, что вы человек честный. Подумайте сами, кому быть после этого преступления земским исправником. Я замолвлю за вас словечко перед губернатором, — блефовал я, стараясь надавить на заседателя.

— А вы действительно с в ним встречаетесь? — удивленно и между тем с некоей надеждой спрашивал Горюнов.

— Да ни с кем он не встречается. Это все фарс, блеф, игра! — выкрикнул Жебокрицкий. — Прими уже, Лешка, что ты проиграл.

— Не Лешка, а Алексей Петрович, Андрюша, — ответил я на фамильярность Жебокрицкого.

— Мы еще посмотрим, щенок, кто Андрюша, а кто Лешка, — показывал свое истинное нутро помещик.

И как же мне хотелось съездить ему по наглой роже. Вот не был бы в зале суда, точно сделал бы это. Но нет, драка мою шаткую репутацию не укрепит.

Андрей Яковлевич Фабр рассматривал отчеты инженеров, которые отводили воду из центральной части Екатеринослава, когда к нему вошел личный помощник.

— Что, Дмитрий Иванович? — спросил губернатор.

— А вот и не знаю, как реагировать, ваше превосходительство. Был уверен, что одно письмецо не заслуживает вашего внимания, как… Вот, взгляните, — Дмитрий Иванович Климов протянул лист бумаги. — Вот такие бумаги были разбросаны у крыльца.

Губернатор взял бумагу и прочитал.

— Глупость какая, — сказал Фабр, отбросил бумагу, но…

Его рука вновь потянулась к листку.

Там было написано, что земский исправник Молчанов хочет незаконно забрать у помещика землю.

— Это клевета и поклеп, — сказал Андрей Яковлевич Фабр, будто сам себя же и убеждал. — Если бы такое имело место, то этот помещик, которого обворовывают, пришел бы к вице-губернатору, в ведении которого земельные дела.

Губернатор, говоря это, уже понял, что Кулагин мог бы и не принять просителя. Между тем, и сам Андрей Яковлевич Фабр был занят в последнюю неделю и много работал, а еще вынужден был съездить в Луганск, так как просили знакомые флотские люди повлиять на завод в том городке, что не выполняет обязательство перед флотом в срок.

— Я понял, Дмитрий Иванович, — сказал губернатор, складывая разложенные бумаги.

— Вы не имеете никакого права на то, чтобы подписать этот документ! — жестко говорил я, бывший готовым уже и драться.

Пусть даже меня заберут в околоток, или как тут называется полицейский участок, это даже вариант более выигрышный. Дело при таком раскладе точно станет достоянием общественности.

— Я не подпишу! — говорил Горюнов.

А ведь глядя на него и не заподозришь, что он сможет выстоять и не поддаться.

— Об этом узнает вся страна! — кричал журналист, и его слова доходили до Молчанова, и тот колебался.

Он не хотел ставить печать на уже готовом постановлении, он и сам сопротивлялся нажиму Жебокрицкого. Помещик надавливал на Молчанова с одной стороны, я, Хватовский, даже Марта — с другой стороны влияли на исправника.

— Да это все неправильно! — кричал уже сам Молчанов, но печать в его руках все еще была.

— Что тут происходит? — требовательный голос оборвал все наши споры. — Это что за балаган?

Я резко обернулся. Да не может быть! Губернатор?

От автора: Приключения медика-попаданца на Русско-японской войне. https://author.today/work/392235

— Я спрашиваю, что тут происходит? — требовательный голос оборвал все наши споры. — Это что за балаган? Еще бы пригласили цыган.

— Ваше превосходительство, а, собственно, ничего и не происходит, — сказал Молчанов, опустив руку с с почти уже готовым постановлением и явно разрывая этот несостоявшийся документ на куски.

— Ваше превосходительство, позвольте отрекомендоваться, помещик Алексей Петрович Шабарин. Должен доложить, что все противоречия решены к вящему удовольствию сторон, — отчеканил я, с ухмылкой посматривая на Молчанова, который только кивал на мои слова.

— А я прохожу мимо, а тут крик на весь Екатеринослав. Раз ничего не происходит, то… — сказал губернатор и пристально посмотрел на меня.

Взгляд был колючий, не предвещавший ничего хорошего.

— Я недоволен теми методами, кои вы используете, молодой человек. Мне не нужны никакие гоголевские ревизоры, — вдруг жестко проговорил губернатор. — По глупости, которая присуща молодости, можете наломать дров, что после не разгребемся. Что тут, земский исправник, доложите. Есть решение?

— Господин Шабарин, м-м-м, — Молчанова в этот момент снова скрутило. — Он готов на отсрочку на два года. Прошу простить меня, господа, мне нужно… подготовить постановление.

Сказав это, исправник спешно ушел.

— Не смейте предавать общественности что-либо. А вы, господин журналист, напишите лучше о строительстве канала, — Фабр чуть наклонился к Хвастовскому. — Это понятно? Или мне нужно решить ваше будущее по собственному усмотрению?

— Да, ваше превосходительство! Предельно понятно, — отчеканил, будто солдат на плацу, журналист.

— Позвольте, ваше превосходительство, отметить, что господин Хвастовский, напротив, лишь стремился предотвратить возможное… — я чуть замялся, ну не называть же вещи своими именами. — Нельзя допустить второго «Ревизора».

— Вот тут согласен, — сказал губернатор, окинул всех взглядом, хмыкнул в сторону Марты. — Я более не нужен.

— Премного благодарны, ваше превосходительство! — отчеканил я.

— Хм… вы же не служили? Шабарин? Да? Сегодня жду вас! — произнес высокий худощавый человек с тяжелым взглядом, после развернулся и, больше ничего не говоря, покинул зал заседания.

— Буду рад снова видеть вас, — сказал я вслед уходящему губернатору.

Слухи о благочестивости губернатора, однако, оказались явно преувеличены.

И всё же людей во всех смыслах положительных, наверное, не бывает. Вот и губернатор — непростая персона, и всё зависит от того, как посмотреть. С одной стороны, это человек, который не поленился и пришёл в земский суд, одним своим присутствием решил вопрос. Я ему даже в некоторой степени благодарен за это.

Однако, с другой стороны, он и пришёл-то сюда лишь потому, что кто-то показал ему те записки, что были разбросаны у здания, где заседает администрация. Сор он из избы, видите ли, не хочет выметать. Впрочем, чего я ещё ждал! Фабр хотя бы занимается обустройством города. Однако сейчас я почти уверен, что о делишках Кулагина губернатор если и не знает наверняка, то всяко догадывается.

Я подошёл к Горюнову, который тем временем надиктовывал текст резолюции или, как это, возможно, называется, постановления. Складывалось ощущение, что секретарь настолько хотел завершить спектакль, что набросал бумагу, как не каждый в будущем сможет напечатать документ на компьютере. Быстро и эффективно.

— Вот, господин Шабарин, как вы и говорили, здесь значится отсрочка на два года. И я, признаться, не хотел бы с вами иметь ничего более общего, — сказал Горюнов, предоставляя мне возможность прочитать документ.

— Дайте, я подпишу, — раздражённым голосом сказал вернувшийся Молчанов, быстро поставил, не читая, на документе свою подпись и так ударил печатью, что, казалось, и стол развалит.

Молчанов с ненавистью смотрел на меня.

— Вы осознаете, что после всего произошедшего я не могу вам и руки подать? А еще… Оглядывайтесь, когда по улицам ходите, господин Шабарин, — почти что прошипел исправник.

— Всем нам нужно оглядываться, вам также не помешает. А что до произошедшего… Вы рассчитывали, что я просто отдам отцовское поместье? — я посмотрел прямо в глаза Молчанову. — У вас есть ко мне обида? Мы можем решить спор, как достойные дворяне. Как дело чести.

Исправник тяжело дышал. Я не сделал вызова на дуэль, но дал ясно понять, что больше угроз или оскорблений терпеть не стану.

Я призывно махнул рукой Хвастовскому и Марте и пошёл к выходу. Никакого желания находиться более положенного в этом театре абсурда я не испытывал. Вот только жаль, что для меня оказалось незамеченным, как зал суда покинул Жебокрицкий. А я ведь хотел ему напомнить про дуэль. В любом случае, за то, что он собирался сотворить, нужно отвечать — ему, разумеется. Как именно, я ещё не знал, нообязательно придумаю.

— Как я и обещал, господин Хвастовский, стихи абсолютно ваши, — сказал я, пожимая руку журналисту. — Уверен, что после их публикации, на вас обратят внимание и ваши стихи, все, что вы напишите, будут заучивать девицы и мечтать увидеть столь пылкого поэта.

— Благодарю, хотелось бы, чтобы так и произошло. Но могу ли я узнать, как можно встретиться с вашей сводной сестрой? Признаться, сия прекрасная нимфа сильно… запала мне в душу, — осведомился Хвастовский.

— Боюсь, это будет крайне сложно сделать. Мы уже сегодня отбываем в поместье, — уклончиво ответил я.

Обменявшись ещё парой незначительных фраз и выслушав, насколько огорчена надежда российской журналистики, что не может встретиться с Параской, которая у Хвастовского была то богиня, то нимфа, то ангел, я поспешил подальше отойти от здания Земского суда.

— Как мы и договаривались, я буду ждать вас на станции в Белоречке, — сказал я Марте и поднял руку.

Почти в тот же момент из-за угла соседнего здания тронулась пошарпанная карета, возницей на которой восседал могучий Петро. Срочно нужно ехать за вещами в доходный дом — да и прочь из города. Придет еще время, я вернусь сюда без долгов, но с четкими деловыми предложениями. В целом, понятны расклады, и мне в них жить и работать.

— Вы так скоро покидаете меня, — тоном человека, познавшего вселенское горе, говорила Эльза.

Как же я хотел избежать этих ненужных прощальных сцен. Был уверен, что эмансипированная мадам не станет себя вести подобным образом. Пускать слезу и вызывать жалость — это не для сильных женщин. Ну, было и было, чего же горевать? Ведь было хорошо! Нет, нужны эти мелодраматические сцены. И я же не железный, чувствую сейчас себя чуть ли не предателем.

— Жизнь может по-разному сложиться, дорогая Эльза, — пытался я подобрать слова утешения. — Я тебя точно не забуду. Но ты же всё понимаешь…

Нравится мне эта фраза, которую я произнёс последней. Она такая многозначительная, избавляющая от многих словоблудий. И пусть женщина придумает сама, что именно она должна понять. И вот провалиться мне под землю, если я не хочу вновь оказаться в постели с ней. Но… Я же всё понимаю…

Эльза всё же расплакалась и убежала прочь. Вот знал, что надо было оставаться стойким оловянным солдатиком и не поддаваться на чары соблазнения, не открывать дверь хозяйке доходного дома. Ну да ладно, у меня ещё слишком много вопросов, на которые я пока не знаю ответов, и целый ворох проблем, которые ещё предстоит решать.

Хоть уже и собравшись, мы не поехали сразу из города. Если губернатор сказал быть у него, значит, нужно явиться, если только я не собираюсь переносить свое имение спешно куда-нибудь в Сибирь. Так что карета и телега стояли на улице, а я сидел в приемной губернатора.

Будучи морально готовым к тому, что меня промурыжат до заката, как давеча у приснопамятного Молчанова, я был приятно удивлен, когда всего-то через две четверти часа был приглашен в кабинет.

Войдя, я хотел себя проявить истинным православным человеком, что должно располагать, и стал искать красный угол, который мог быть даже и в кабинете у чиновника. И чуть не перекрестился на портрет государя-императора. Был бы анекдот еще тот.

— На службе образов не держу, — понял мое замешательство губернатор.

Хозяин губернии сидел, я покамест стоял. Андрей Яковлевич будто не замечал этого конфуза. Проучить, видимо, хотел. Я не его подчиненный, я дворянин, шапку мять в руках не должен.

— Прошу! — соизволил указать мне на стул Фабр. — Вы рвались ко мне на прием. Слушаю!

— Все, слава Богу, решилось, ваше превосходительство. Вопрос улажен, — сказал я.

Фабр, до того выглядевший хмурым и недружелюбным, улыбнулся.

— А вот это правильно. Не стоит лишнее болтать, — удовлетворенно сказал губернатор.

— И в мыслях не было, — слукавил я.

— Да, да. А что это за женские туалеты, что купцы Тяпкины продают? Я, знаете ли, долго прожил в Одессе, в Симферополе. Тут эти нашивки, или как их называть… Модницы городские уже ждут нового товара. Уж не подведите, — сказал губернатор.

— Не извольте беспокоиться, — отчеканил я.

— Вот мне весьма любопытно… — губернатор поиграл желваками сжал пальцы в кулак и снова разжал. — С кем вы решили тягаться? Осознаете?

— Ваше превосходительство, но я же не мог позволить случиться тому, чтобы у меня отняли отцовское имение. Мой дед бил Наполеона и тем заслужил великую славу, деньги, и ему высочайшим повелением даровали право быть дворянином и приобрести поместье. Мне быть потомком такого великого пращура, а при том всё потерять? Сие есть бесчестие, — выдал я речь.

— И то верно, — задумчиво сказал Андрей Яковлевич. — Расскажите-ка о своём имении.

Я кратко описал, что есть на моих землях, чем занимался мой отец и чем могу заниматься я в своем поместье. Без излишних подробностей и пока еще заоблачных прожектов. При этом я понимал, на чем можно совершенно безопасно сделать акцент в своем рассказе и что посулить, хоть бы и губернатору.

Ещё во время поездки в Екатеринослав я узнал от управляющего Емельяна прелюбопытнейшую информацию. Оказывается, что в это время, а вернее, даже с года так 1842 идёт неустанная борьба за картошку. Которую, кстати, не так чтобы и выигрывает государство. Император Николай Павлович старается административными методами накормить этим овощем всю империю, но подобное вызывает лишь так называемые «картофельные бунты» или приводит к отпискам с фальсификацией губернских отчетов.

В этом ключе Екатеринославская губерния, как и другие губернии Новороссии, находится и вовсе в отстающих. Ну не сеют тут картофель, как ни бейся. Может быть, Фабр просто не умеет делать приписки, или дело в чём-то ином. Однако картошки выращивается в Екатеринославе крайне и крайне мало. Да никто не хочет её здесь садить, так как хлебные места и выгоднее, где-то проще, а, главное, привычнее, засевать поля злаками. А ещё для крестьян представляется немалым трудом выращивание картофеля, так как это нужно делать ручками. Втыкают, что ли, они картошку в землю?

Выходит, что мало кто толком знает, как культивировать картошку, а что ещё важнее, как её можно с пользой для дела употреблять.

— Видите ли, молодой человек, я тут не так чтобы давно, и хотелось бы заручиться определённой поддержкой не только в городе, но и на остальных землях большой губернии. Должен быть честным с вами и сказать, что какой-либо серьёзной помощи от меня в вашем деле противостояния… кхм, некоторым людям вы получить не сможете. Вместе с тем, если будете оказывать особое чаяние к делам губернии, то и вы не окажетесь без моего внимания, — витиевато говорил губернатор.

— Могу ли я спросить вас напрямую, ваше превосходительство? — подумав, сказал я.

— Пожалуй, — нахмурил брови губернатор.

Наверняка, прямых разговоров Андрей Яковлевич старался избегать — экивоки ему нравились больше. Но мне нужно было расставить все точки над i.

— Вы предполагаете, что некие господа могут меня преследовать? И в таком случае предлагаете мне лишь обороняться от них? При этом я должен что-то сделать, чтобы помочь родной губернии? — не без скепсиса спросил я.

— Сохраните для начала свои земли. В этом я также заинтересован. Вы осознаете ценность земли в тех краях, где находится ваше имение? — я кивнул. — Учитывая ваши находчивость и изобретательность, смею надеяться, что земли останутся у их владельца. Пожалуй, мне больше нечего вам сказать, Алексей Петрович.

Но я не спешил покидать его кабинет — когда ещё представится шанс на аудиенцию.

— Мне же есть что предложить вам. Я собираюсь посадить некоторое количество картофеля и даже, если будет угодно, что-то сдать губернии. Для отчетности… — сказал я.

— Я не ошибся, посчитав вас ушлым малым. Да, мне нужен этот черт… потат. Я куплю немного его у вас. Если у вас не случится бунта по этому поводу, то я останусь довольным, — сказал губернатор.

— Не сомневаюсь, ваше превосходительство, что ваше удовольствие принесет подобное состояние души и мне, — я демонстрировал, что так же умею строить фразы, вуалью покрытые.

— Рассчитываю, что вы с честью выйдете из круговорота сложностей, — сказал Фабр и протянул мне руку.

— Честь имею, ваше превосходительство, — отчеканил я, резко кивнул и даже…

По-строевому развернулся. Старые, мля, привычки при общении с офицером старше по званию. Наверное, это выглядело… мягко сказать, неуместным.

Выйдя из кабинета, я постарался не показать своего удивления. Может, так оно и нормально? Прийти, ничего не сказать, ничего толкового не услышать — и уйти? Но не устраивать же допрос, почему и зачем. Может, оно и к лучшему. Хочу уже уехать домой, да, именно что, домой. Там дел непочатый край, давно пора засучить рукава.

Вот только, если разобрать разговор, то выходит, что губернатор, вроде бы, и предупреждает меня о том, что я заимел проблемы, однако при этом разве что желает мне из них выпутаться. Помогать не хочет, чтобы не засветиться, но и насолить своему ближнему губернскому кругу он не прочь. Ну а мне некуда деваться? Или пан, или пропал. Я же барин — значит, пан!

— Ваше превосходительство, могу ли я поинтересоваться? — осторожно спрашивал Дмитрий Иванович Климов, личный секретарь и помощник губернатора Екатеринославской губернии.

— Вы, позволю высказать догадку, думаете, зачем я вызвал этого молодого помещика? — догадался о причине некоторого замешательства своего секретаря Фабр.

— Если сочтете нужным рассказать, — уклончиво сказал секретарь.

— Сочту. Вам, Дмитрий Иванович, скажу. Как вы думаете, что могут подумать многие, когда узнают, что я привечал некоего молодого и дерзкого дворянина, который весьма своеобразными действиями пытался защититься от Молчанова? — с ухмылкой говорил Андрей Яковлевич.

— Многое могут подумать. Очевидно одно — внимание к этому Шабарину от некоторых лиц будет обеспечено, — догадывался секретарь.

Ведь не было никаких действительно важных тем, которые мог бы поднять с Шабариным губернатор. Нужен был лишь сам факт вызова в кабинет. Теперь местные элиты могут заволноваться. Фабру нужно было показывать какую-нибудь деятельность в отношении этого тесного сообщества — слишком тесного. Он не шел ни с кем на конфликт, понимая, что связи некоторых личностей довольно обширны. Не хотел он и портить отношения с креатурой бывшего губернатора, Андрея Александровича Пеутлинга.

Тем более, что были дела, в которых замешаны весьма важные для Фабра люди, например, тот же князь Михаил Семенович Воронцов, благодаря которому карьера Андрея Яковлевича пошла резко в гору. Немало чего знал Фабр, но всегда предпочитал дистанцироваться, активно не бороться с чиновничьим злом. Вот речку спрятать, канал провести, Соборную улицу отстроить — то наилучшие занятия, которые для себя определил Фабр. Этому он и посвящал свое время.

— Может, все же разогнать всех? — спросил Дмитрий Иванович, понимая настроение своего начальника.

— Да? И где новых набрать? Особенно здесь. Вот представьте, что я разогнал всех чиновников, а если начинать эту работу, то иначе и не получится… — Фабр рукой сделал такой знак, чтобы секретарь сам догадался.

— Город обезлюдеет, — усмехнулся Климов.

— Вот-вот! — и губернатор позволил себе улыбку. — А так, все работают. Да, бывает, как с этим Швабриным… Шабариным. Но все же, даже у Молчанова с документами хорошо, жалоб не было. И он работает. А начни казнокрадов убирать, ничего работать не будет. Но держать татей нужно вот так, в напряжении.

Дмитрий Иванович Климов имел несколько иную точку зрения, но не высказывал ее. Этот конформизм губернатора ему не был понятен. Ведь понятно, что вокруг ворье, как же мириться с этим? Вот только Климов знал крайне мало чиновников, которые были бы столь эффективны и делали на своих местах больше, чем Андрей Яковлевич Фабр. Получается, что губернатор прав. Но… Нет, все равно Климов не принимал подобное.

— Господин Шабарин? — окликнули меня при выходе из здания администрации губернатора. Свами хотят поговорить.

Когда я слышу такие слова, в особенности если никаких планов на переговоры не было, невольно начинаю думать: в нос или в ухо. В ухо — оно всяко больнее выходит. А если ударить в нос, то человек может потеряться на некоторое время, и там бей куда видишь. Нет, всё же в челюсть.

Настроение было несколько сумбурным. Я просто не понимал, зачем меня вызвал губернатор. Ну не для того ведь, чтобы намекнуть, чтобы я не распространялся о творившемся в Земском суде. Ощущение было, что я становлюсь маленькой фигуркой на шахматной доске, в партии, которую могут разыграть гроссмейстеры. Я отнюдь не против интеллектуальных игр, но только тогда, когда я хочу играть и когда я — сам игрок. Так что смахну-ка все фигуры с шахматной доски и поеду к себе в поместье. Дел там столько, что все не переделать, а надо. Мне еще миру прогресс являть, в меру своих сил и способностей.

— Господин Шабарин, эта встреча много времени не займёт, — настаивал этот некто, так как я пока не дал своего ответа и не двинулся с места.

Рядом стояла вполне себе презентабельного вида карета, и нетрудно было догадаться, что именно там меня ждёт некий Мистер Икс, не желающий представляться, вместе с тем отчего-то жаждущий со мной поговорить, иначе к крыльцу Губернаторского Дома не подкатил бы — а ведь карету тут могут и узнать.

Слуга любезно приоткрыл мне дверцу кареты, и я оглядел полутёмное внутреннее пространство.

— Несколько удивлён, мадам, — сказал я, увидев, кто именно жаждал со мной встретиться.

Я никак не ожидал увидеть эту женщину.

От автора:

Он попал в 1942 год на поля сражений минувшей войны, превратившись в настоящий кошмар для фашистов. Его оружие — тёмная магия, зло во имя добра.

https://author.today/work/358686

В карете, куда через завешенные шторками окошки в дверцах проникал лишь неяркий лучик молодого, уже весеннего солнца, сидела госпожа Елизавета Леонтьевна Кулагина собственной персоной.

— Признаться, я удивлен вашим вниманием к моей персоне, –сказал я.

— А мне так казалось, господин Шабарин, что тот, кто умеет и любит удивлять, сам удивляться не должен, — улыбнулась мне мадам Кулагина. — Будьте добры, зайдите внутрь.

— Чем обязан? — спросил я, присаживаясь на мягкий диван напротив женщины.

— Вы уж, сударь, простите, но мне присуще, пожалуй, как и любой женщине, любопытство. В нашу первую и — до нынешнего момента — единственную встречу я так и не разглядела в вас возмутителя спокойствия, — Кулагина пристально на меня посмотрела. — Надо же, сколько уже слухов и домыслов ходит о том, что именно произошло в суде, что сам губернатор приходил разбираться. И не беспокойтесь, я не буду вас спрашивать о том спектакле, что вы учинили. Мне лишь любопытно посмотреть на вас. Вы вот так запросто бросаете вызов сильным мира сего?

Тон женщины мне показался игривым. Ее забавляла ситуация. Уж не собирается ли самая важная госпожа в городе, учитывая, что Фабр не женат и даже не имеет детей, закрутить со мной адюльтер? Я еще раз попытался рассмотреть дамочку, пришёл к выводу, что она, конечно, недурна собой для своих лет, но для меня, к счастью, сия особа не кажется сколь-либо привлекательной. Так что — нет, категорически нет.

Или все же?.. Нет, точно, нет! Если только изрядно выпить, да и не в этой реальности со странными межполовыми отношениями, где место найдется и разврату, и пуританской морали. И не всегда пока еще понятно: что хорошо и для некоторых частей тела даже очень, но после начинаются проблемы; а когда однозначно плохо.

— Вы, верно, не совсем поняли, что я имела в виду, — верно истолковав природу моего молчания, заливисто рассмеялась хозяйка кареты. — Хотя… Вы милый и загадочный, но нет. Не судите обо мне лишь по тому, что я влюблена, как вы не могли не понять, в любовника вашей матери. Боже! Это достойно пера писателя!

— Да уж, — не выдержал я и также рассмеялся.

— Знаете ли, мне даже составило некоторое удовольствие наблюдать за теми метаниями и переживаниями, что нынче испытывает мой любезный супруг, вот я и решила посмотреть на вас ещё раз, понять, в чем я ошиблась, приняв вас ранее за легкомысленного повесу. И кстати, поведаете ли, о чём у вас велась беседа с губернатором?

— Пожалуй, что и нет. Уж простите, госпожа Кулагина, но наши разговоры с его превосходительством останутся только нашими, — вполне любезными словами, но достаточно однозначно отбрил я любопытствующую особу.

— Нет-нет, не извольте беспокоиться. Я, признаться, и не рассчитывала на то, что вы мне откроетесь. И если вам будет интересно моё мнение, то что бы ни говорил вам Андрей Яковлевич в стенах своего кабинета, действительно не стоит об этом никому и ничего рассказывать. Даже если там был весьма содержательный разговор о погоде, — довольно серьёзным тоном сказала Кулагина.

— Я услышал вас, — сухо ответил я.

— Я бы хотела, господин Шабарин… Если я не ошибаюсь, то Алексей Петрович? Так вот, чтобы вы понимали, народная поговорка, про то, что муж и жена — есть суть одна сатана, не совсем подходит к нашей семье. Потому если мой супруг может поступать тем или иным способом образом, то поверьте, Алексей Петрович, далеко не всегда я разделяю мнение своего мужа. Далеко… не всегда… — Кулагина посмотрела на меня, как мне показалось, полными тоской глазами. — Я надеюсь, Алексей Петрович, что вы правильно меня поймёте и сделаете нужные выводы. Поверьте, обманутая, обиженная и оскорблённая женщина — это тоже человек, которому хочется некоторой сатисфакции. А еще… Если некоторая особа, нам обоим известная, покинет город, я вам даже буду благодарна. Девочка, конечно, почти ни в чём не виновата, но… видеть её не могу, уже и убила бы. Так что берегите Машеньку! Она не плохая, она заплутавшая в жизни и обманутая… Словно и… впрочем, это уже слишком personnel для нашего с вами разговора [фр. personnel — личное].

Я кивнул, не потому что был со всем согласен — но, сумбурно и с недоговорками, мысль она свою донесла, и я её понял.

— В свою очередь, Елизавета Леонтьевна, я хотел бы сказать вам, что некий господин, коим вы интересовались, верно, должен нынче, кхм, проматывать свою жизнь Петербурге. А того, о чём вы так беспокоились, у меня не имеется. Что бы это ни было, но если я в предстоящие дни это найду, пусть не обещаю, но весьма вероятно, что предложу вам выкупить, — сказал я.

Припоминаю, что Кулагина сильно беспокоилась о каком-то блокноте, который должен быть у ее любовника, получается, что теперь — у альфонса моей матери, Артамона.

— Ах, к чему. Если вы найдёте, то просто сожгите, — только для вида манерничая, жестко сказала Кулагина.

— Там будет видно, — уклончиво сказал я. — На сём, я так предполагаю, я могу позволить себе откланяться?

— Пожалуй, что и так, — проявляя показное безразличие, ответила Кулагина

— Честь имею, Елизавета Леонтьевна. Я, признаться, вынужден пересмотреть свое мнение о вас… В лучшую сторону, — сказал я и спешно вышел из кареты.

После такого уютного транспорта, как карета Кулагиной, садиться в явно повидавшего вида собственное средство передвижения было некомфортно. Но ничего. Еще будет у меня свой «Майбах», пусть здешний. Однако сама жена вице-губернатора впечатлила меня больше, чем её карета. Это она что же? Играет против своего мужа? Обиделась за что-то на супруга? Хотя, уверен, у такой властной женщины причины ненавидеть Кулагина найдутся. Но Марта… Она же Мария…

Я поразмыслил ещё, уже забираясь в свой тарантас. Не получаю ли я новый клубок проблем с этой девицей?

— Гони, Петро, из этого города. Домой хочу! — сказал я, закрывая дверцы в карету.

Мне казалось, что из города мне будет сложно выбраться. Я даже готовился к тому, что придётся отстреливаться, поэтому два пистолета всегда были заряжены и при мне. Но вот город остался позади, а старенькая, скрипучая карета, которую получилось выменять на двое саней, с пробуксовками, кое-как, но всё же двигалась вперед. Следом тянулась телега, груженная нужными вещами и купленными семенами. Я почувствовал, как расслабляются плечи, и даже чуть улыбнулся, глядя в окно на унылый дорожный пейзаж.

— Ты встретился с Тяпкиным? — спросил я у Емельяна, который вместе с Саломеей и Прасковьей составлял мне компанию в карете.

— Им весьма по душе пришлась ваша идея о большой вывеске, — тут же отвечал управляющий.

— Попробуем вести все дела через этого купца. Если Михельсон или кто-то другой в городе захочет перебить цену Тяпкина, посылать всех на… Покуда Тяпкин честно дела ведет, с ним и будем договариваться, — сказал я.

Когда я уезжал, Тяпкины уже почти весь гардероб маменькин распродали. Идея с бирками купеческому семейству так понравилась, что не удивлюсь, если в Екатеринославе скоро появится некий бренд «Ля Франсе» или «Пари».

Идея ведь, по сути, не так чтобы и мошенническая. В Одессу действительно приходят корабли из Франции. Конечно, весьма вероятно, что эти корабли скоро перестанут приходить в русские порты. И дело даже не в том, что начнется Крымская война, до нее еще лет пять, если история будет двигаться таким же образом, как в учебниках, но на другом конце этой цепочки, во Франции сейчас будут серьезные потрясения. Революсьены очередные. Неймется французам, дай им только марсельезу поорать, да хламом перегородить улицы городов. А потом… Придет Луи Бонапарт, скотина еще та, для России так уж точно.

Но то еще случится относительно нескоро. Да и мне рано думать категориями вершителя судеб народов. Пока что мысли более приземлённые: попробовать изучить, как в этом времени шьют. Еда, одежда, жилье — это то, что нужно человеку в любые времена при любых кризисах. Не замахнуться ли мне на изготовление джинсы? Чем больше будут строить пароходов, тем меньше нужна будет парусина. Одену своих крестьян в джинсы, пусть «модничают». Да, якобы одежда для рабов, но практичная же.

Но прежде всего нужно осмотреть оборудование мастерской. Я туда заглядывал уже, но не увидел станков с ЧПУ и вышел. Шутка, конечно, откуда там станки с ЧПУ? Я искал в мастерской промышленный цифровой принтер… Странно, но не нашел. Так что нужно разбираться, что за материально-техническая база мне досталась.

В общем, направлений, о которых стоило бы подумать, хватает. Ведь не так и просто, например, правильно засеять поля. А будем сыты, будем живы!

Поэтому я не стал ждать нашего приезда, чтобы выдать следующее ценное указание.

— Емельян, сразу по возвращению ты отправляешься в Одессу. И только попробуй приехать без доброго семенного картофеля! — сказал я, стараясь добавить в голос металла.

— Барин, погутарить с людьми нужно. Кабы чего не вышло дурного, вот у помещика Штафенбаха крестьяне бунтовали, потат не хотели высаживать, — начал было очередную байку мне рассказывать Емеля.

— Потому что Штафенбах тот — еврей, вот и бунтуют православные, — сделал я умозаключение, почти что и не слушая Емельяновы рассказы.

— С чего он еврей? Немец, как есть, от екатерининских лет пожаловал сюда. Да и кто еврею поместье даст в собственность? Им же на земле нельзя быть, — сказал удивленный Емельян.

— Антисемит ты, Емельян Данилыч, как есть антисемит, — усмехнулся я. — А картошку садить будем. Я еще удивлю вас, что можно из нее сделать. Потом сам придешь с предложением сеять больше картошки.

Казалось бы, ведь еще Петр Великий привез картошку сюда. Екатерина Великая, судя по всему, повсеместно ее внедряла. И вот поди ж ты — здесь этот корнеплод до сих пор не оценен ни крестьянами, ни помещиками, и даже клубы, вроде бы как, дворянские создаются — противников картофеля. Между тем, думаю, что это трусливая форма политического протеста, а вовсе не про саму картошку. Мне в ресторане хотелось на гарнир простого картофельного пюре или хоть чего-нибудь «картошечного». Не вышло. Нет в меню, оказывается, картошки.

Настроение становилось все лучше и лучше. Весь день светило мягкое солнышко, согревая не сильно, оберегало нас, чтобы слишком много радости не случилось. Мол, вот вам лучик солнца, но морозный ветер в лицо подует, будто приговаривая: «Не расслабляйся, ты в России, да еще степь кругом, ямщики замерзают».

Впрочем, медвежья шкура грела надежно. Она, конечно, слегка пованивала, но при этом лучше с ней, чем без неё. И я, по разным причинам, в том числе из-за скуки в карете и храпа Параски, часть пути до почтовой станции в Белоречке просидел на месте возничего. Чувствовал себя ребёнком, который смотрит, как папа лихо управляет автомобилем. Вот такой автомобиль, мощностью в две лошадиных силы, и тянул мою карету довольно споро. Лишь изредка пофыркивая, словно сломанный мотор, и махая хвостами. А ещё чуть реже… Из-под хвоста… Впрочем, здесь это такая обыденность. Некоторые любители всего живого против всего мертво-железного умилялись бы таким естественным процессам, приговаривая про озоновые дыры, планетарное потепление и прилет с планеты Нибиру с аннунаками.

Ничто, казалось, не могло мне испортить настроение. Я сделал большой шаг. Пусть всего лишь отсрочил выплаты по своим долгам, даже части долгов, но мне есть куда возвращаться, есть и понимание, что делать и как.

Это было то же ощущение, с которым я, преисполненный желанием творить всё лучшее против всего плохого, ехал в регион, от которого должен был баллотироваться в органы республиканского самоуправления. Точно я не знал, скорее, верил в то, что всё удастся, всё получится.

Неплохое это дело — почтовая станция. Как бы без них смогла существовать Россия, ума не приложу. Поездка в поместье из Екатеринослава в такую погоду была бы лотереей, где больше шансов умереть, чем доехать. А станции спасают.

Почтовая станция в Белоречке была достаточно большой относительно других, которые я уже успел увидеть. Тут даже был небольшой трактир с комнатами для проживания. Денег на кармане, если бы только не довлели долговые обязательства, было более чем достаточно, даже для того, чтобы закутить на пару неделек, а на такой станции — так и уйти в длительный запой.

Конечно, я не собирался этого делать, но от сытного ужина точно не отказался бы. Мы уже останавливались два часа назад, в десяти верстах от Екатеринослава, в живописнейшем месте на берегу Днепра. Тут, по-селянски, употребили добрый шмоток сала с краюхой хлеба, прикусывая всё это дело луком.

Зря, конечно. Стоял после перекуса такой штын в карете, что мне пришлось сесть рядом с Петро и наблюдать за движением хвостов тех самых «двух лошадиных сил».

Так что первым делом — в трактир, поесть чего. Тут-то уже ждала меня Марта.

— Я рад, Марта, что тебе удалось вырваться из города. Познакомь меня с этим хмурым молодым человеком, — сказал я.

После подошел к столику у входа в трактир, где и сидела Марта с до предела серьёзным, на грани комичного, мальчиком лет пяти-шести.

— Твое решение, Марта, я так понимаю, что окончательное? Рядом со мной возврата к прежнему у тебя не будет. Хочешь? Прямо сейчас уходи, — жестко сказал я, расставляя все по полочкам без политесов.

— Не будет возврата. Я понимаю, что не вправе просить вас о том, чтобы вы не напоминали мне о моём прошлом. Я хотела бы всё забыть как страшный сон. Могу ли я на это рассчитывать, на ваше молчание? — понурив голову, сказала Марта.

Я посмотрел на девушку, стараясь, чтобы мой взгляд не показался сальным, похотливым. Хороша всё-таки блондиночка. Вот познакомился бы с ней при иных обстоятельствах, не зная, чем барышня промышляла… Впрочем, как ни крути, я всё это знаю и вычеркнуть из памяти не смогу.

Нет, я не считал себя снобом, да и не был им. Я даже не особо предосудительно отношусь… относился… к женским вольностям, что позволяла мораль двадцать первого века. Ну вот никуда не деться, но осуждаю проституцию, и всё тут! Не могу понять, как вообще можно до этого додуматься — торговать своим телом. Я уверен, что не только тело продаётся, но, когда совершается подобная сделка, товаром выступает и душа.

— Не могу обещать, Мария, но постараюсь, — уклончиво сказал я. — Так как всё-таки зовут этого серьезного молодого человека?

— Позвольте представиться, Арсений Александрович Садовой. Имею честь быть братом Марии Александровны Садовой, — представился мальчуган, вызывая у меня приступ смеха.

— Серьёзный какой! Защитник сестры! — сквозь смех сказал я, но быстро посерьезнел, понимая, что предстоит серьезный разговор с Машей. — Не будете ли вы возражать, сударь, если я переговорю с вашей сестрой с глазу на глаз?

— Если только Мария Александровна не будет против, — нашёлся мальчуган.

Я кивнул парнишке и за локоть отвел Марту в сторонку, к угловому столику.

— Мария Александровна, если вы не хотите оставаться Мартой, то я жду от вас откровения, чего мне следует ожидать и к чему готовиться, — с металлом голосе спрашивал я.

Я внимательно выслушал историю Маши. Да, называть её Мартой у меня пропало всякое желание. А вот с желанием быть наедине с Машей я боролся всё сильнее. Только окончательно и бесповоротно любящий мужчина или же больной, мог испытывать иное отношение к этой девушке, чем желать ее. Однако, избавившись от одного гарема из малолеток, я не собираюсь выстраивать новый гарем, пусть он будет даже из совершеннолетних.

История Марии меня не то чтобы поразила, и в прошлой жизни знавал я разные сюжеты нелёгких судеб. Вон, взять даже бабулю, дом которой сгорел вместе со мной. Всю семью потеряла. Но… Всеволодовна не стала бы торговать телом. Она скорее бы пристрелила Кулагина и пошла бы по этапу вслед за отцом. Брат? Да, проблема, но также решаемая.

Однако насторожиться история эта заставила. Не знаю, позволил ли бы я Маше уехать ко мне в поместье, если бы был более информирован заранее.

Не покидало предчувствие, замешанное на логике и знании характеров людей, что вице-губернатор Кулагин захочет вернуть свою игрушку. Если подходить к делу цинично и предельно рационально, то я должен был оставить Машу здесь, в Белоречке, и отправиться в поместье со свободными руками, уже точно без неё. Но мой взгляд то и дело устремлялся в сторону серьёзного, воспитанного и не по возрасту самостоятельного мальчугана, который точно ни в чём не виноват. Виновата ли Мария? Разум мне подсказывал, что нет. Разве что она могла бы отказаться, не пойти на поводу Кулагина, Найти возможность и способ сбежать намного раньше.

— Господин Шабарин, я не сочту вас человеком без чести, напротив с пониманием отнесусь к тому, что откажете в покровительстве. И была бы я одна, уже давно сбежала бы либо наложила на себя руки. Но я несу ответственность за своего брата. А ещё до недавнего времени я искренне надеялась, что и мой отец жив, что я смогу его вызволить с каторги. Так что… можете оставить меня, я прокажённая, за мною ходят несчастья, — сказала Мария и заплакала.

— Прекращайте немедленно лить слёзы. Мало того, что меня сейчас ваш брат вызовет на дуэль, вон он как на нас смотрит — так и я не люблю женских слёз. Я никаких слёз не люблю. Они никогда не помогают делу, — сказал я.

— Не буду. Простите меня за слабость, — будто бы обижено сказала Маша.

Я не стал реагировать на эти женские уловки или обвинять Марию в манипуляции. Наверняка подобное в исполнении Марии происходило интуитивно. Но я — не её мужчина, она не моя содержанка, не любовница, не сестра. Так что магия женская не действует.

— Вы приехали сюда раньше меня, что же, уже определились с постоем? Вы же забрали одну из комнат? — спросил я.

— Да, мы с братом заняли небольшую комнатку, — отвечала Маша.

— Дело решено. Я буду ночевать с вами, — заявил я и не сразу понял, почему Мария так скривила своё лицо.

А вот теперь мне стало стыдно. Нет, не потому что, вроде бы как, я какую-то непристойность предложил девушке, между прочим, проститутке, а потому что рядом с привлекательной особой думал больше о безопасности этой самой девушки, а не о том, что она привлекательна. Ну и что это за мужик, что не замечает женщину! Или же всё же я правильный мужчина?

Банально не хватает все места в комнатах. Как заботливый барин, я мог бы послать своих людей спать на конюшне. Там много сена, наверняка, мягко будет спать, а ещё и свежо. Где-то минут семь градусов это не мороз — это ведь свежесть. Но я видимо не заботливый барин, не думаю о том, как бы заколять своих людей.

— Только, пожалуйста, я вас очень прошу, не при Александре, — словно чужим голосом произнесла Мария. — Я… окажусь благодарной, но после… Никогда.

— Дура-баба! Ты если решила завязывать с древнейшей профессией, если что, то я о проституции, значит завязывай с этим! В гостином дворе нету места, выбирать не приходится — постояльцы тут без нас наличествуют. А морозить своих людей я тоже не хочу. Они мне нужны, как здоровые работники, а не калеченные, — с металлом в голосе сказал я.

Уснуть никак не получалось. Чувствовалась некая неловкость. Те мужики, которым пришлось именно что спать рядом с красивой женщиной, но при этом даже не попытаться реализовать с ней свои фантазии, меня поймут. Ощущение не из приятных. Так что ворочался на своей медвежьей шкуре, а уснуть так и не вышло.

В полной тишине я водил пальцем по половице и старался ни о чём не думать.

Чуть слышный скрип открывающийся двери показался мне раскатистым грохотом. Если б это свои пожаловали, то никто бы не решился вот так войти. Значит, не подвела меня чуйка. Что ж, похоже, придется проверить на деле, действительно ли ко мне возвращаются навыки из прошлой жизни, а изнеженное тело становится мужским.

— Бэра, тут, кажись, окромя девки и ейного сына кто-то есть, — прошептал голос у дверей.

— Тебе не всё ли едино? — отвечал мой старый знакомец Бэра. — Барчук должен же был мять курву, вот он и спит опосля работы. Хлипкий, я бы мял такую цацу всю ночь. Все, ты девку бери, я мальца. Нынче только с барчуком разберусь.

Медленно, чтобы никак себя не обнаружить, ни шорохом, ни скрипом половицы, я вытянул вперёд руку — туда, где, прикрытая шкурой, лежала небольшая дубинка.

Ситуацию осложняло то, что я лежал и чтобы подняться, нужно потратить не менее нескольких секунд, если не больше, ведь еще откинуть одеяло придется. Но очень хотелось нанести хоть какой-нибудь урон Бэре. Второй раз он встает у меня на пути. Где-то, наверное, здесь еще и Тарас. Его же банда.

Безусловно, в условиях ринга я бы с удовольствием встретился с этим самым Бэрой и попробовал бы свои силы именно на нём. Вот только сейчас нет ни судей, ни правил. Я почти уверен, что ночные гости отважатся и на то, чтобы всадить перо под рёбра, что еще важнее — не только мне. Если игрушка Кулагина, Мария, не будет доставлена, наверняка, ее могут и убить, по принципу «так не достанься ж ты никому», так точно подмеченному Островским в своей пьесе.

Стараюсь сконцентрироваться и точно понять, как и где стоит ближайший противник. Не сдерживаю ухмылку, понимая, что рядом со мной, в метре, хотя в такой маленькой комнате всё рядом, как раз нога Бэры.

Изворачиваюсь и, не поднимаясь, наношу удар дубинкой по этой самой выставленной ноге. Хруст сломанных костей вражины — словно мед для моих ушей. Сперва только этот звук нарушает тишину, а после…

— А-а-а! — рев раненного зверя окончательно разбивает благочиние ночи.

Я бил наверняка, без оглядки, здесь и сейчас я не думал о том, что будет после. Понятно, что, убив человека, я приобрету себе кучу проблем, между тем, и проявление осторожности может выйти мне боком. Проблемы? Или полное их отсутствие в связи со смертью? При таких раскладах я выбираю проблемы.

Огромное тело, заваливается и начинает корчиться на полу, задевая и меня своей второй ногой, пока еще целой. Хочется это недоразумение поправить, но ситуация развивалась стремительно, да и уже нарисовалось еще одно действующее лицо.

— Ах ты ж тать! — прошипел второй разбойник, наверное, забыв о том, что самый настоящий тать — это он сам.

Его замах с ноги я и почувствовал, и даже успел рассмотреть. Вот только сделать уже ничего не мог, пойди-ка поотбивайся полулёжа. Да и пространство крайне узкое, стесненное еще и стонущим Бэрой. Так что…

— Ух, мать! — выкрикнул я, когда отправился в полёт.

Надо сказать, что в не такой уж и дальний полёт меня отправила нога разбойника, я даже не успел, подобно Юрию Алексеевичу Гагарину, выкрикнуть: «Поехали». Тут уже без шуток стало больно. Меня ударили незатейливо, пыром, но, как видно, от всей души.

— Что там? — спросил еще один налетчик, стоявший на пороге.

Коридор был все же чуть освещен двумя лампадками, потому из него не видно было ничего из того, что происходило внутри тёмной комнаты. Глаза налетчиков не сразу привыкали к почти что кромешной тьме.

— Кто вы такие? — выкрикнула Маша, отбиваясь от бандита, у которого никак не получалось ее скрутить.

— Кричи на помощь! — прошипел я, переваривая свою боль в рёбрах и поднимаясь, насколько это у меня получалось из-за последствий от пропущенного удара.

— Помогите! — всё же сориентировалась Мария и закричала так, как того и требуют обстоятельства — словно оглашенная, на разрыв голосовых связок.

— Закрой рот девке! — последовал приказ от нераспознанного мной голоса.

Прямо рядом со мной корчась от боли, причитая и поминая все неприличное, о чем в благородном обществе и подумать должно быть стыдно, все еще валялся Бэра. Он встать не мог, но я уже поднимался.

На руку мне пошла моя бессонница — хотя бы силуэты налетчиков, но я видел. Различил и то, что Маше уже заткнули рот, и один из бандитов вытаскивал её, в одной ночной рубашке, в коридор. Мне путь преграждал невысокого роста, но с явно выдающимися плечами крепыш.

— И тебя, барчук, велено было помять. Чтобы кровью все свои нужды справлял с седмицу, не менее, — с каким-то предвкушением сказал мой противник.

Низкорослый боец вытянул вперёд руки, будто собираясь взять меня в борцовский захват. Я отметил для себя, что приёмам борьбы уделяю непростительно мало времени. Однако никакого желания бороться не было.

— Подъём! Тревога! — заорал вместо этого я, надеясь, что Петро и Вакула проснутся.

Однако, одновременно с призывами о помощи к своим двум бойцам, начал действовать и сам. Правой ногой пробиваю лоукик. Успеваю уловить вопрос внутри себя: «а кому сейчас больнее? Моей ноге или ляжке бандита⁈» Главное, что после этого удара я не потерял равновесие и смог сразу же ударить прямым в нос налетчика.

В иной жизни после подобного удара мой противник должен был свалиться кулём и, что называется, уснуть. Этот устоял на ногах. Но я сломал ему нос, и теперь, как бы дальше ни складывались события, противник уже не сможет использовать все свои навыки, отвлекаясь на льющуюся ручьем кровь. Второй мой удар боковым слева, правда, не возымел должного эффекта, а пришёлся в щеку бандиту, по касательной.

— На! — выкрикиваю тогда я и с замаха пробиваю налётчику ногой в пах.

Не теряя времени, бью сгорбившегося противника коленом в голову и уже собираюсь выбегать на улицу. Вот только цепкие руки охватывают сзади и начинают сжимать мою грудь.

— Сукин выродок! — шипит Бэра, который всё же поднялся, несмотря на явно сломанную ногу.

Рёбра, и до того уже пострадавшие, начинают трещать, сжатые в тиски рук разозленного бугая. Да чтоб тебя, этот может даже и продавить грудную клетку таким хватом.

Но я помню про его ногу. Опора у моего очередного противника шаткая, а теперь он и вовсе навалился и удерживается благодаря мне же. Вот тут я и сыграю. Отталкиваюсь ногами и заваливаюсь вместе с бандитом на спину. Что-то хрустит, и сперва непонятно: раздавили мы кровать или же кости моего противника. Мне тоже достается, в боку начинает еще больше болеть, но я пока в сознании, а вот захват Бэры разжат.

— Бах! — моя дубинка, которая ранее закатилась под кровать, приземляется на голову бандита.

— Ты молодец! — растерянно похвалил я мальчика.

Неправильно это, когда дети участвуют в разборках взрослых. Но и нельзя ведь не оценить такого поступка!

— Дяденька, Христом Богом заклинаю, вызволите сестрицу мою! — дрожащим голосом попросил меня мальчик.

Он был сильно испуган, но силился оставаться мужественным.

— Что стряслось? — решительно и по-деловому спросил Петро, влетая в маленькую комнатушку, в которой уже и шага ступить было нельзя, чтобы не наткнуться на корчащихся бандитов.

— Беги во двор! Маша у них — бей, не жалея. Слово своё даю, если вдруг что, всю вину на себя возьму, — сказал я.

Понятно, что Петро быстрее успеет добраться до налётчиков, я-то из-за своего ребра теперь хожу как Квазимодо, благо, что не пою про любовь к Эсмеральде.

Следом за моим кузнецом-телохранителем появился еще спаситель —, не Вакула, которого я прежде всего ожидал, а Саломея. Понятливая девчонка моментально взяла в охапку мальчика, и, несмотря на свой тщедушный рост, поволокла довольно рослого Александра прочь из комнаты. Стрессоустойчивая девочка, молодец. Было от кого генов стойкости понабраться бабуле Марии Всеволодовне из будущего.

Держась за бок и дыша через раз, я всё же бегу во двор почтовой станции.

Вижу, что один из налетчиков уже катается в грязи с Петро. И ночной тать заваливает моего кузнеца, взгромоздясь сверху и начиная молотить Петро чередой ударов.

— На! — с лету пробил я уже побеждающему татю в голову, от чего он заваливается на бок.

— Опять ты? — вызверился я на Тараса, который встал передо мной, загораживая Машу, будто бы и не я её вызволяю, а он защищает.

— Бабах! — гремит выстрел, и я, уже почти не обращая внимания на боль, ещё больше ускоряюсь.

Пистолеты в ход пошли? Если это так, то без смертей сегодня не обойдётся. Но кто стрелял?

— Я сказал, тати ночные, кабы все стояли на месте. У меня и два пистоля есть, — сперва услышал я грозный голос, а потом и увидел станционного смотрителя.

Он выходил из-за угла, держа под прицелом… Всех, и меня, казалось, тоже.

Пожилой мужик, прихрамывавший на левую ногу… на часть ноги, так как голень была у него ампутирована, и он использовал деревянный примитивный протез, выглядел решительным.

Я кивнул ему и бросил взгляд на одного из налетчиков, что стоял в стороне и все еще держал перекинутую через плечо, как мешок картошки, слабо трепыхающуюся Марию.

— Отпусти ее! — потребовал я.

— Да, окоём, отпусти девицу! — вторил мне начальник станции.

Перед тем, как пойти спать, я обменялся с этим человеком парой слов. Начальник станции показался мне адекватным человеком.

— Батька, не чуди! Серьёзные люди девку стребовали, не чета нам с тобой, — хмыкнул, объясняя, Тарас.

— Ба! Знакомые всё люди, — воскликнул я, будто в драке и не узнал Тараса. — Или не люди, а НЕлюди, кои девиц скрадывают! — сказал я, отходя от конюшни, возле который стояли бандиты, дистанцируясь от них.

— Дед, то же не девица! Она… — начал было говорить мужик, который и держал Марию, но Тарас на него зыркнул, и тот мужик закашлялся на полуслове.

— Стой, барин, где стоишь, — сказал начальник почтовой станции уже мне. — Я ещё не понял, кто за кого. Кто за правду, а кто над девкой глумиться вздумал. На моей станции такому не бывать. Хорунжий Никитин баб в обиду не даёт. Хорунжий Никитин баб всяко любит.

Станционный смотритель сам же рассмеялся со своей шутки, но вновь стал серьёзным.

— Ты что, не понял, что произошло? — переспросил я у него. — Думаешь, что я мог девицу стращать? Питая уважение к сединам твоим и явным былым заслугам во служении Отечеству, я не стану тебя винить, хорунжий Никитин.

— Так что же, барин, случилось-то? Отчего я ночью крики слышу? — спросил начальник почтовой станции.

К слову сказать, весьма неплохой станции. Худо-бедно, но всё здесь чистое, клопов не обнаружено, еда хоть и простая, но мясо доброе и вполне съедобное, а капустка квашеная приятно хрустела на зубах. И медовуха была вкусна, правда, я только лишь чуточку пригубил, но решил подобного напитка даже прикупить себе в поместье.

— Как на духу скажу, и, коли ты человек смелый, и черта лысого не убоишься, то не дашь в обиду девицу, — сказал я, бодаясь взглядами с Тарасом. — Эти тати творят гнусности и всякие непотребства в угоду своему хозяину, которому только что ноги не лижут.

Не называя имён, я, как мог кратко, поведал о ситуации, не упомянув только о том, что Мария — женщина падшая, но зато подчеркнул, что некий чиновник хочет над девкой поглумиться, вот и прислал своих прихвостней, чтобы те привели девицу для блуда. А я ее защищал.

В моих руках уже оказались два пистолета, переданные припозднившимся Вакулой. Это придавало мне уверенности. Где он был, после выясню, пока что иные проблемы.

Бравада и лихость начальника почтовой станции сменились недоумением и растерянностью, когда прозвучало-таки имя вице-губернатора Кулагина. Станция находилась в тридцати — тридцати трех верстах от Екатеринослава, видимо, о раскладах в городе и в целом в губерении что-то старому казаку всё же было известно.

— Это… стало быть… Хлопцы, ступайте подобру-поздорову! Ворота, так и быть, сам отремонтирую, — говорил, отворачивая стыдливо глаза, начальник почтовой станции.

— А тебе ли решать, казак? Тут моя правда, — сказал я. — Воно на конюшне их и прикрыть.

Никитин потупился и оружие опустил. Сдал дед все же свои позиции, решил отпускать татей. Может, он побеспокоился больше и не за себя, а за жену и трёх детей, среди которых были двойняшки-парни, лет десяти, а также четырнадцатилетняя, развитая не по годам дочка. Мне хотелось найти оправдание для этого человека, который только что проявил отвагу, решительность, но всё же сдался. Вроде бы, это называется «испанский стыд», когда смущаешься из-за действий других людей.

Что же касается налетчиков, то придется и вправду их отпустить. Мало того, что подобные выходки, как налет и похищение девицы, и в городе сошли бы им с рук, так кому жаловаться здесь, на станции? Прибить и закопать? Ну, понятно же, что и это не вариант. Так что только отпустить и думать о том, что же адекватное сотворить, чтобы для всех, а для Кулагина в первую очередь, стало понятно: в эти жестокие игры можно играть вдвоем, и доминантом в положении могу ведь быть и я. Подумаю… хорошенько подумаю.

Маша уже прижималась к моей спине и дрожала, наверняка, не только от морозного воздуха, который должен был пронизывать её, одетую лишь в одну льняную ночную рубашку. Я был бы рад накинуть на женщину хоть что-нибудь, но и сам в похожей рубахе стою.

Я уже выставил оба пистолета в сторону налетчиков, к которым присоединились выведенные из дома бандиты. Их, в итоге, оказалось пятеро. Всё было под контролем, и я готов стрелять, хотя бы и по ногам, если добром не уйдут.

— Погоди, Тарас! — сказал я.

Может, даже грубовато, но я оттолкнул Машу и решительно подошёл к Тарасу.

— Мы же говорили уже с тобой. И вновь ты здесь, — прошипел я, ударяя джебом верного пса Кулагиных.

Тарас пошатнулся. Удар у меня вышел неплохой, и я не ставил целью свалить большого человека. Хотя… всегда же есть к чему стремиться в своем развитии, силенок подкопить еще нужно, чтобы после их преумножить.

— Всё правильно делаешь, — чуть слышно, чтобы слышал только я, сказал Тарас, вытирая кровь, сочившуюся изо рта, и сплевывая обломок зуба. — У меня так в оное время не вышло, сдался.

Предводитель налётчиков махнул рукой остальным, и те направились мимо своих добротных телег, на которых, видимо, и приехали. Бэра, опираясь на своих подельников, прыгал н одной уцелевшей ноге. Они шли в конюшню, будто на званый ужин к самому государю.

— Спалят, как пить дать, спалят станцию, — причитал старый казак, смотря вслед уходящим бандитам.

— Не робей, хорунжий. Перед врагом не робел же? А тут перед татями, — попытался я поддержать начальника станции. — Ты же ранения получил, не с бабами кувыркаясь, а в бою. И что? Такие мрази будут говорить тебе, что и как делать?

— Эх! Там враг и все понятно, а тут… Семья и хотя скудный, но заработок на станции, — в сердцах махнул рукой казак, перекрестился и молча побрёл в небольшой домик, который, видимо, был жилищем его семьи.

— На замок их, хорунжий Никитин, да ключи мне дай, чтобы к тебе вопросов было меньше, — сказал я, а после выкрикнул: — Разберите их телеги так, чтобы долго после собирали, да коней распрягите, накормите их от пуза, дабы идти не могли.

А после еще громче выкрикнул, что и «конюшенные тати» слышали.

— Все восемь пистолетов чтобы были заряжены впредь!

Жестом показав всем своим людям подойди поближе, я раздал и им приказы.

— Час на сборы, идём в поместье не напрямую, а сворачиваем в сторону Харькова, — приказным тоном сказал я, приобнял дрожащую Марию и направился в дом.

— Поутру я покину вас, не хочу, чтобы вы ещё раз ощутили неудобство из-за моего присутствия, — сказала девушка, когда мы уже вошли в комнату.

— А вот теперь ты никуда не уйдёшь. Я спину гнуть и подставляться хоть Кулагину, да будь кому угодно, не собираюсь. Тебе занятия в своей усадьбе я найду, — говорил я, припечатывая каждое слово. — И метаться хватит. Приняла решение — стой на своем. Тебе еще в брате своем мужчину воспитывать.

То, что я обзавёлся врагами, уже не новость. Истинным является ещё и то, что на поклон к ним я идти не собираюсь, а отступать они также не будут. И тут дело не только в Марии, Она лишь довесок к вороху неприятностей, которые уже возникли, и которые, я не сомневаюсь, возникнут в будущем между мной и… Наверное, всё же Кулагиным, именно его я вижу во главе этой враждебной для меня коррупционной пирамиды.

Так что отступать некуда, за мной моё поместье и мои люди. Очень рассчитываю на то, что эти самые люди не станут хотя бы сами для меня дополнительной проблемой, а то ведь ещё придётся их уговаривать ту самую картошку высаживать. Настращали меня Емельян и губернатор картофельными бунтами.

— Я не знаю, чем вам оплатить за вашу помощь, — смущаясь, сказала Мария.

Моё мужское естество было встрепенулось, единственно правильно, в соответствии с мужским мышлением расценив намёк женщины. Вот только принимать подобные благодарности посчитал ниже своего достоинства.

— Меняться! А не искать выход из положение старыми методами! — решительно сказал я.

После позвал Параску, чтобы та поспешила и собрала все мои вещи, а после еще Саломею озадачил тем, чтобы закупить впрок еды. Я предполагал, что нам не стоит останавливаться на ближайшей почтовой станции, чтобы затруднить вероятную погоню. А потому и еды должно быть на три дня. Мало ли…

Семь дней добирались мы домой, вместо пяти отведенных для этого. Пришлось дать серьезный крюк и чуть ли не выйти на Харьков, чтобы после свернуть на Изюм и по славяносербским землям спускаться, забирая юго-западнее. Две ночи провели во встреченных на пути селах и даже немного расслабились, попели песни.

Когда я, будучи уверенным, что эта песня всяко уже придумана и народом поётся завел «Ойся, ты ойся»… ответом мне стала тишина. И смотрели на меня с выпученными глазами. Я же не особо задумывался над словами «будет правда на земли, будет и свобода». А там, оказывается, хватает и других вольных мыслей. Но нет, не в том ключе я думал. Эту песню никто не знал. Даже один дед в деревушке, которого так и называли, старый казак, и тот не слышал.

Я специально не останавливался у помещиков, как, между прочим, можно было поступать без какой-либо урона чести. Многие дворяне целыми семействами разрабатывали заранее маршрут, чтобы оказываться каждый день у того или иного помещика. По негласным правилам, таких путешественников принимали в усадьбе, за своим барским столом, метая на скатерть лучшие блюда, а после предоставляя ночлег. Так чего же не ездить?

Вот я и НЕ ездил. Тем более, что мне ещё давать бал в своем поместье, а я пока даже не знаю, как это обставить, и отказаться категорически нельзя. Ничего, сделаю ремонт, постараюсь пристроить к дому просторную веранду…

— Барин, земли уже наши, — растерянно говорил Емельян.

— Так это же хорошо! — улыбнулся я, не понимая тревоги управляющего.

— Так… это… может, и почудилось… — мялся Емельян.

— Ну же? — выкрикнул я, начиная ощущать нарастающую тревогу.

— Дым почудился мне, где имение ваше, — выпалил управляющий.

— Петро! Гони в усадьбу! — выкрикнул я.

Лошади взяли хороший темп, а сердце все больше щемило. Вот уже и пару верст осталось и… Да, вот он — легкий дымок, как бывает, когда до конца не залитый костер пробует бороться за свою живучесть с водой.

— А что же деется! — заорала Прасковья.

Саломея тихо плакала в сторонке, Петр и Вакула стыдливо отворачивали свои глаза, а я… Я стоял на пепелище своего дома и едва сдерживался, чтобы не рассмеяться в голос. Нет, не от радости, просто всё это было уже чересчур.

— Убью сук… — сказал я, цепляясь глазами за бочку со смолой, рядом с которой валялась красная ленточка.

Да ладно… Вот как? Поджогом мне отплатили?

Я стоял у пепелища и размышлял. Кто же со мной так играет? Кто провоцирует или что сподвигает людей строить мне такие козни? Какие это силы? Бог? Что же… Не обещаю следовать правилам этой игры, но одно могу сказать: вызов принят!

Дом в два этажа с колоннами выгорел почти полностью. Да и леший с ним. Не рыдать же! Тем более, что в доме нужно было делать ремонт и вкладываться в него так, что, как знать, может, и проще было бы отстроить новый. Хотя подобные слова — это часто лишь фигура речи, а уж ресурсы всегда есть куда потратить. Да, школу поставить было бы куда лучше, или же производство какое наладить в доме. Одно дело, если бы я сам поднес факел, чтобы посмотреть зрелище. Подобно Нерону, бегать рядом с пожаром, да стихи читать, например матершинные. Весело.

Но это же сделали мои враги. Это они наслаждались, а меня лишили меня во всех смыслах фееричного шоу, мне остался лишь дым и пепел. И не совсем полезно, уже и голова от угарного газа кружиться. За это, в том числе ответят.

Мысли метались в голове, а сквозь них то и дело врывались в голову причитания Марфы. Умеет же эта баба довести и без того ужасающую обстановку до абсурда. Человек с нестабильной психикой на фоне бабьего плача и картины апокалипсиса уже и сам бы себя поджег, лишь бы этого не слышать и не видеть. Но я-то покрепче, меня так просто не заловишь. Нужно думать о мести не в порыве гнева и отчаяния, а с холодной головой.

— Как же оно так, осиротели мы! По миру пойдем побираться на старость летов своих седых! — кричала Марфа. — А барин-то наш и не жив, и не мертв. Эка молчит, родненький!

Рядом тихо плакала Саломея, подрагивали плечи и у Параски, она также сильно переживала о потерянном доме и рыдала в кулак. Эти две мои служанки жили в барских покоях и привыкли к ним. Особенно Параска боится, видимо, думает, что отправлю её в отчую хату.

— Все ли живы? — спросил я у Емельяна, которого сразу послал хоть что-нибудь узнать о случившемся и обстоятельствах.

— Да! Только Марфа в доме и была. Успела выйти. А мужики быстро прибежали и пробовали потушить, но скоро стали уже спасать не дом, а баню да мастерские с конюшней, чтобы туда огонь не перешел, — с явными нотками сочувствия говорил Емельян.

— Ну, так радоваться же нужно! — ошарашил я всех, кто с любопытством и нетерпением ожидал моей реакции.

— Барин, с вами все хорошо, али надышались дыму? Видано ли дело! Радоваться-то чему? — спросил недоуменно Емельян.

— А что живы все остались. А дом… В бане пока поживу или на конюшне. Что? Охапку сена не найдем, чтобы временно пожить в условиях, в каких Иисус родился? В сене и с животными? — пытался я храбриться, но выходило как-то так себе.

— У меня пожить можете, барин, — предложил Емельян.

— О том после, но за предложение спасибо. А гляньте внимательно, вот это чьё может быть? — спросил я, показывая шелковую красную ленточку Емельяну.

— Шелк недешев, но такие были… Так это, у сералек ваших, — сказал Емельян.

Интересное кино намечается.

— Всех их сюда! — тут же сказал я управляющему.

Тем более, что эта версия совпала с тем, о чём я сам только что подумал. У этих девчонок мотивов хоть отбавляй.

С одной стороны, могут мстить за то, что я некогда принуждал их к всяким непотребствам. Не я, конечно, но они-то этого не знают — и не узнают. С другой же стороны, могут мстить, напротив, потому что в одночасье отказал им и потребовал вернуться в семьи. Наверное, психика девчонок должна быть сломана, и после такого не каждая будет готова к сложному крестьянскому труду. Да и осуждать же будут в деревне, обзывать. Родные, и те падших дочерей могут не принять. Это пока они кормили семьи, так все молчали в тряпочку, а после молчать не будут, только и станут упражняться, кто заковыристее оскорбит, по сути, бывших барских подстилок.

И все-таки серальки ли, юные робкие девочки? Да ещё ровно тогда, когда я вернулся из суда, а вернее — пока петлял по дорогам? Нет, другие версии в этом расследовании тоже отбрасывать не будем.

Да, я собирался учинить расследование. Сегодня — дом, хотя и это уже слишком серьезно, но завтра меня просто убьют. Мало мне врагов? Нужно еще от каждого крестьянина ожидать в прямом смысле удара в спину? Мне нужно выстраивать систему безопасности своего поместья и готовиться чуть ли не к осадному положению, а не видеть в каждом человеке убийцу.

— Так… девуш… барыш… кхм, как устроились? — спрашивал я у девушек, которых быстренько привели пред светлые очи мои.

Странный, наверное, прозвучал вопрос от того, кто сидит на лавке прямо под небом и вдыхает угарный газ, все еще чадящий от сожженного дома. Самому бы устроиться.

— Благодарствуем, барин, — отвечала одна из девушек, на вид самая взрослая, возможно, даже лет шестнадцати. — Токмо голодно стало. Может, мы… возвернемся. Думали, что приедете, все по-старому будет. И семьи наши… они примут, коли мы приносить будем еду. А так… кто же опозоренную замуж возьмет? Если приданного доброго не будет.

Она сжала бледные губы, уткнула взгляд в землю и замолчала. Ну, ясно — всё, как я и опасался.

— Я услышал тебя. Буду думать, что с вами делать. Подойдете к Саломее, заполните анкету… Она знает, что это такое, поможет. Там разберемся. Каждой дам пока по пять рублей, — сказал я.

Непросто мне с ними разговаривать. Завлёк и обижал их другой, а я не сделал ничего плохого девчонкам, но все равно стыдно. Испанский стыд, точно.

— Все принесли красные ленты, которые я раньше дарил? — спросил я.

Мои бывшие, даже об этом думать не хочется, девочки почти синхронно достали красные ленточки. Я уже знал, что подобным украшением были обеспечены все серальки. На самом деле это было не для красоты, а своего рода элемент униформы. Я посмотрел на лоскуток ткани, что показывали девчонки, и ту ленточку, что была у меня в руках, и покачал головой. Они абсолютно не были похожи, ни по длине, ни по ширине.

Я относился к ленточке, как к важной улике. Во-первых, подобные вещи просто так не теряются. Каждая девочка будет беречь яркую вещицу, особенно шёлковую ленточку, и непременно заплетёт её себе в волосы, когда будет выходить замуж. На сегодняшний день это вещь недешёвая, красивая, цепляющая глаз. Нет, просто так женщина потерять ленту не может. А мужчина? Тоже вряд ли, но ценность предмета для мужика будет явно меньше.

Но я не мог отделаться от мысли, что её и не теряли. Что красная лента будто оставлена специально, чтобы я это увидел. Кто-то кого-то подставляет?

Как знать. Разберемся еще в этом деле, обязательно.

Девчонки обрадовались деньгам, и я даже видел, как они с нетерпением ждали окончания, так сказать, аудиенции. Наверняка, уже их попрекнули в семьях каждым куском хлеба всё-то ездили по ушам о морали. А тут принесут, считай, деньжищи. Сразу забудется грехопадение, и раздражение уступит место благодарности. Голод — не тетка.

Так что я отпустил девчонок. Как только они ушли, моментально подошел управляющий.

— Прикажете чего, барин? — спросил Емельян.

— Прикажу! Емельян Данилович, Петро, вы вдвоём тихо, не привлекая никакого внимания, узнаёте, кто и что видел, или даже что думает. Расспрашивайте всех и каждого. Всё это записывайте на бумаге. Если нужны помощники, привлекайте кого угодно, но по согласованию со мной, чтобы я знал этого человека, — отдавал я распоряжения. — Переговорите со всеми крестьянами, узнайте, может быть, есть те, которые в последнее время несколько обогатились, либо стали жить лучше, чем раньше.

Едва я его отпустил, подошла Мария.

— Алексей Петрович, простите, господин Шабарин, мне, действительно жаль, что так случилось с вашим домом. Если я чем-то могу быть вам полезна, только скажите, и я всё, — Мария Александровна замялась. — Почти всё для вас готова сделать.

— Благодарю вас, Мария Александровна, — стараясь не показать голосом хоть какого-либо сожаления, говорил я. — Дом этот я и так собирался сносить. Стиль архитектурный, знаете ли, уже не модный. Вот, думаю что-то вроде русского дома построить себе. Неорусский стиль.

Мария подняла на меня взгляд.

— Я рада, что вы не теряете духа. Впрочем, с момента нашего знакомства вы его ни разу не теряли, — на выдохе, как-то с сожалением сказала Маша.

— Я думаю, что на первое время я могу вас определить в дом к своему приказчику. Поможете, если потребуется, ему по хозяйству. Знаю, что их младшие дети учатся. Может, в каком предмете подтянете, если вы знаете французский — то в словесности, либо же в других науках, ведь в них вы наверняка столь же преуспели, — сказал я.

— Бедный барин наш, как же так оно случилось! — вроде уже замолчавшая Марфа вновь начала свои причитания.

— Старая, а ну молчать! Горя не случилось никакого, — гаркнул я на Марфу.

— Прошу, знамо быть, прощения, барин, — совершенно спокойным голосом тут же сказала Марфа.

Впрочем, когда я тут помирал, она тоже была непрошибаема. Посмотрев на женщину и припомнив некоторые её таланты узнавать новости, я даже на какую-то минуту подумал, а тому ли человеку поручил добывать информацию для расследования. Впрочем, ведь не обязательно собирать все яйца в корзину — может и Марфа помочь.

— А ну, Марфа, иди сюда, — позвал я женщину. — И не бойся!

— Тю, барин, свое отбоялась. Мне уже не бояться нужно добрых мужиков, а самой хватать их… Ой, простите дуру старую, говорю, как помелом, — Марфа закрыла ладонью рот и стала так часто кланяться, что я испугался за ее здоровье.

А вдруг еще похудеет от таких интенсивных упражнений.

— Будет, тебе, Марфа. Лучше вот что сделай…

Я описал то задание, которое дал Емельяну и Петру, и ожидал, что Марфа сразу отправится куда-то на поиски информации. Где-то же она берёт, собирает эти сплетни. Интересно, где этот инфоцентр? Однако женщина, не сходя с места, почти моментально выдала:

— Так Никитка Глузд же у нас, что с Синьковки, но часто бывает и в барской усадьбе. То дрова поколет, то воду нанесет. Я его привечаю, мужик работящий, только хилый, но я вот что скажу вам, барин…

— По существу говори! — потребовал я.

— Можно и по делу, — будто поняла свою значимость Марфа, даже выпятила грудь да подбоченилась, но я не делал этой женщине замечаний, почувствовав, что узнаю сейчас нечто важное. — Знамо быть, барин, что у Никитки-то внучка на выданье. Простушку-то брать никто не хочет, за ней же не было ни коровы, ни порося какого. А токмо нынче Никитка две коровы прикупил, картуз себе новый, ажно сапоги надел. Вот аккурат перед вашим приездом. Значит, поладили мы с ним в цене, купил картуз и сапоги, и…

— Ты что, Марфа, вещи мои продавала? Откуда у тебя мужские сапоги да картузы? — грозно спросил я.

И тольком потом подумал, что как раз картуза у меня и не должно быть. Это же мужицкий, или мещанский головной убор. А вот сапог было несколько пар, точно. Эх, были да сплыли. Все вещи сгорели. Дом так не жалко, как вещи.

— Обижаете вы меня, барин. Как можно-то, с пожару убежала, чуть сама спаслась. То мужик мой, что преставился ещё по осени, так то всё его одёжа. Справным муж у меня был. Такой жа хилый и малой, как и Никитка Глузд, но справный мужик мой… Был… Вот то и продаю. Покуда не купил Никитка, в поместье, стало быть, и некому купить было. Худо жить стало в последнее время, ранее сытнее жили. Но я не ворую! — обиженным тоном сообщила Марфа.

Просить прощения я не стал, всё же как-никак, но барин — только кивнул повнушительнее, мол, ноль осуждения, одно понимание. Но вот неким Никиткой я сильно заинтересовался. В поместье голодно, по весне так и вовсе никто не покупает себе одёжу — всем бы до лета дожить. На что её покупать? Это с урожайных ещё можно что-то отложить и купить, а по весне так и нет денег у людей. Да, ничего у них нет. Мог ли этот Никитка купить ленточку? Да мог же! Вот своей внучке на приданое и купил, чтоб как у людей всё было.

— Веди к нему! — решительно сказал я.

Поднялся с лавки и показал вперед себя рукой — мол, действуем, откладывать не будем.

— Так что барин, то Никитка поджёг дом? — в глазах Марфы зажёгся огонь интереса. — Этот может. Он в последнее время сам не свой, хмурной ходит, будто вынюхивает чего, даже подворовывать с кухни вашей перестал. А раньше, так, сухарь какой возьмёт, как бы своих покормить, олии мог отлить, крупы в картуз насыпать. Вы простите. Знала я об том, но смолчала, голодали они.

Так Марфа и тараторила всю дорогу. Нужно было всё-таки поехать, хотя бы на какой-нибудь телеге. Одна из моих деревень, под названием Синьковка, располагалась в трёх верстах от усадьбы. Не то чтобы сильно далеко, но и не сказать, что близко. Тем более, что я сам несколько дней в карете трясся, и теперь хотелось только упасть куда-нибудь на перинку — да где ж её взять. Ещё иМарфу было не заткнуть, а грубить ей пока не хотелось. Вот и оказалась дорога тем ещё испытанием.

Между тем даже в этом бубнеже я черпал информацию. Я ведь задавался вопросом о месторасположении инфоцентра? Так сама Марфа — он и есть.

— Лукашка! Лукерья, курва! Барин самолично пришли! — орала Марфа через калитку. — Выходь, коли в хате.

Я не стал дожидаться, пока откроют то, что вообще сложно было назвать калиткой. Небольшое пространство было огорожено выполненным из ивы забором. Вроде бы, это называется обычно тыном. Вошёл внутрь и осмотрелся. Скудно всё здесь, очень скудно. И не дом это был, а две полуземлянки. Даже для нынешних времён, когда точно крестьяне не жируют, двор и жилища выглядели нищими, какими-то доисторическими.

— Глузды? Эй! Есть кто? — продолжала кричать Марфа.

Надо ее попоить холодной водой, если охрипнет хоть на недельку-другую, мне все, кто с Марфой общается, памятник поставят.

— Тетка Марфа, ну чегось горланишь-то? — из одной из хат вышла девушка лет шестнадцати.

Она несколько выбивалась из окружающей обстановки. Девица была в сносном по крестьянским меркам платье, с накинутым на плечи тулупом, и… с аккуратно заплетенной косой, в которой видны были зеленые ленточки.

— Эка цаца! Лукерья, и вырядилась жа! Замуж собралась? — Марфа аж руками всплеснула.

— Так пора уже, тетка Марфа. Шаснаццать годков уже, — весело отвечала девушка.

— Дед твой где? — спросил я.

Из полуземлянки вышел еще парень лет двенадцати. Да, в этом возрасте нынче парень — уже полноценный работник, а не изнеженный ребенок.

— Деда с мужиками пошел говорить, кабы помогли сладить избу добрую, — похвалился парнишка.

Так. Мне стало почти все понятно. Видно, что благополучие семья получила только недавно. И еще не привыкли, упиваются достатком — а скрыть не додумались. Между прочим, это семья крепостных, даже не арендаторов. И как такое возможно, когда все поместье переживает не лучшие времена, да еще и по весне?

— Скажи, что барин зовет всех в усадьбу, помочь нужно убрать следы пожарища, — сказал я и направился обратно. — И еще скажи-ка… Когда в последний раз дед в соседнее имение ходил?

— Так вчерась и ходил, тама у него работа есть. С того найма и живем, — закивала, румянясь, Лукерья.

Нужно было семейству поджигателя лучше учить заветы Ильича. Это я про Ленина, который говорил про конспигацию, причем, судя по всему, повторил слово трижды. Как же просто и наивно сдали сейчас эти детки мне деда!

Жаль, что не получилось застать Никитку. Ну да, впрочем, никуда он не денется. Пошлю сюда Вакулу, пусть перехватит крестьянина.

Работа по расчистке сгоревшего дома уже начались. Мужики то ли сами, то ли по указке управляющего, но пришли и работали, как мне показалось, на совесть, с отдачей.

Много у меня людей. Пришло больше двух сотен мужиков. Столько и не надо, на самом деле.

— Барин, дозвольте обратиться! — ко мне подошел мужик с окладистой бородой лет пятидесяти, с многими морщинами вокруг глаз.

— Ну, обращайся! — сказал я.

— Мы с мужиками погутарили… Так быть каменного дома не отстроим, а вот терем сладим и быстро. Есть у нас свои умельцы, но у Матвея Ивановича Картамонова так и вовсе цельна артель таких умельцев, что в миг наставим домов, — предложил мужик.

— Как зовут? — спросил я.

— Так Потап я… То все знают, да и я печи всё кладу, в бане, стало быть вашей, давеча, по осени клал, да в доме перекладывал, — недоуменно говорил мужик.

— Принимается, Потап. Вот тебе и поручаю все сделать и терем мне поставить. С господином Картамоновым я переговорю, — сказал я.

Стройка. значит. А тут ещё этот бал… Может, отказаться? Услышав про пожар, ведь все поймут?

Но тут я вспомнил только что пережитое судилище. Нет!. Найдутся языки, которые не преминут указать, что Шабарин чуть ли не сам сжег свой дом, чтобы только не уважить достойнейшее общество ближайших соседей-помещиков. Нет, нужно будет придумать нечто, чтобы не только не уронить лицо, но и гордо поднять подбородок.

— Потап… Занимайся. Если нужно что от меня, то обращайся, я все сделаю. Но постройте мне быстро хоть какую хату… Лучше, конечно терем, или нет… хоромы, — я улыбнулся, но тут же резко посерьезнел, так как увидел, как бежит Петро, и он явно чем-то встревожен.

Уже не ожидая ничего хорошего, я направился навстречу Петро. Был готов уже услышать что угодно, даже самое фантастическое. И… услышал.

— Отродясь такого не было, барин, а мужика прибили. Не зверь то, а человек. Голову пробили мужику. Это Никитка Глузд. И кому он сдался? — сообщил Петро.

Ах вы!.. Ниточку оборвали. Но эта красная, кровавая ниточка явно вела к Жебокрицкому. Он ехал прямой дорогой, потому должен был приехать раньше меня и успеть организовать месть.

— Сука мстительная! — вырвалось у меня.

Что ж… Шабарин наносит ответный удар? Нужно все хорошенько обдумать.

Говорят, что можно долго смотреть на работающего человека. Это как с огнем и льющейся водой. Не знаю… Не получается. Просто сидеть и ничего не делать — для меня такая сложная работа, лучше уж трудиться в поте лица.

Так что скоро я уже держался, как Ленин на субботнике, за бревно, когда мужики его несли. Вот… Теперь буду думать о Владимире Ильиче, о его броневике, с которого вождь речь толкал. Пока я вынашиваю план мести, подумаю и о другом.

Фантазий я обладаю достаточной, чтобы придумать что-то такое-эдакое и отомстить соседу соразмерно, а лучше — с лихвой. Но для многих задумок было просто недостаточно информации. Сбором ее я думал заняться, но чуть позже, и не сам. В конце концов, я же командир, у меня есть бойцы. Пусть работают. У меня еще и секретное оружие имеется — баба Марфа называется.

Так что я, пообещав целых пять рублей за ценную и интересную информацию о Жебокрицком Петро, Емельяну, бабе Марфе, принял живейшее участие в разборах завалов в доме и строительстве новой временной избы для собственного проживания.

Из головы никак не выходило, что мне нужно решать вопрос с бандитами. Вместе с тем, именно сейчас абы куда уезжать просто нельзя. Я должен, я обязан участвовать в посевной кампании — мы не можем взять и пропустить сезон. Так что хотя бы недели две, но необходимо побыть в поместье и проконтролировать, как и что высаживается.

Кстати, насчёт высаживания…

— Потап, — кликнул я мужика, когда тот проходил рядом.

— Да, барин, нешта помочь али сделать повелите? — спросил Потап.

Я следил за этим мужиком Впрочем, он вел себя столь резво, что Потапа было невозможно не замечать. Он и доски таскал, он и людей расставлял так, чтобы всё работало И мужики Потапа слушались, даже когда он, на мой взгляд, хватил лишку.

А может, это я — слишком лояльный, а люди в этом времени просто-напросто привыкли, что тумаки им раздают да под задницу сапогом лупят? С сознанием человека из будущего хотелось бы верить, что нет… Что человеческая природа все же не подразумевает работать только под постоянными ударами и унижениями.

Вот как ни относись к большевикам. Да, далеко не все у них получилось, может, и вовсе мало чего удалось, но если при их приходе Россия была такой, как она сейчас… Я понимаю людей, что попытались сделать мир лучше, пусть даже через революцию. Может, мне заделаться революционером? Боже упаси! Но в своем имении строить систему управления на тумаках и страхе я не хочу.

Я не Троекуров, я… Нет, и не Дубровский — обиженный служака, взявшийся за оружие. Вот если бы соединить честь и верность Отечеству Дубровских и стройную систему управления поместьем Собакевича из «Мертвых душ»… Таким хочу стать. А раз хочу, то буду!

— Отдохнули бы вы, барин, нешта чуть ли не спите на ходу, — проявил заботу Потап, когда я несколько потерялся в собственных мыслях.

Не стал объяснять, что тут дело даже не столько в усталости, сколько в том, что я натрясся в дороге, а потом надышался угарным газом, и в голове просто шумит. Нужно было бы и самому уйти, и мужиков отослать. Но будет ли завтра такой вот коллективный порыв у народа? Сами же пришли, а инициативу поощрять нужно. Сейчас пошлю по домам, в следующий раз не придут.

— Потап, Емельяна Даниловича я отправил по делам, так что собери-ка мужиков ты, да и на тебе нынче за ними присмотр. Я говорить хочу, — распорядился я.

Не задавая лишних вопросов, Потап развернулся и давай орать, как оглашенный, созывая всех к барину. Я даже уши чуть прикрыл. Ох и горластый же! Старается не только на пользу дела — всё-таки и выслуживается передо мной. И вот это не сильно мне нравится.

Уже скоро полторы сотни мужиков стояли, взяв меня в кольцо, будто бить собрались. Мало того, многие были с топорами, лопатами, длинными палками. Ну ей-богу, кто со стороны обозрел бы картину, уже б подумал о поминальной кутье на поминках этого барина.

Но мне этих людей бояться было нечего. И разные же это были люди! Некоторые буквально иллюстрировали собою гоголевские контрасты. Были вполне себе рослые мужики с широкими плечами. Взгляд их, что хорошо, не был затравленный, хотя я не чувствовал и пренебрежительного к себе отношения. А был готов и к этому. Всяко мой реципиент успел нагадить мужикам-арендаторам и ремесленным. Были совсем худые мужики в рваных одеждах. Этих я сразу же представлял живущими в этаких землянках, накрытых от дождя лишь полусгнившим сеном. Наверное, последние — крепостные, отчего-то именно так подумалось. Я же еще в лицо не знаю здесь почти никого.

— Мужики! — обратился я к собравшимся. — Знаю я, о чём вы думаете, догадываюсь. Может, некоторые из вас считают, что я будто бы кем проклят? Сглаз на мне? Это не так. Господь не отвернулся от Шабариных. Да, хватает проблем, хватает забот, но услышьте меня сейчас, чтобы потом сказать: барин нас ни в чём не обманул. Вы будете жить лучше. Я смогу стать для вас хозяином. Все беды и невзгоды пройдут, и ваши семьи будут жить сытно, в тепле, одетые и обутые. Дайте срок, мужики! Кто на аренде у меня, не спешите уходить. Ну а крепостным… Некуда вам идти, так что молите Бога и трудитесь.

— Да нешта мы, барин, не понимаем, — сказал кто-то из толпы.

— У церкву сходить, барин, надо всё же вам. Вот Господь и не оставит, — это уже другой мужик отважился сказать.

Кстати, Емельян говорил, что я, то есть, он, не ходил в церковь, отчего народ несколько волновался, иные так и вовсе могли подумать чего дурного. Так что я и в Екатеринославе дважды был в храме, и по приезду обязательно схожу — это всех успокоит. В той же Синьковке стоит деревянная церковь. Да и батюшка отчего-то на меня зол. Вот, по приезду собирался разобраться с проблемой, а тут…

— Верую в Бога нашего, всем сердцем, мужики, верую, — я осенил себя крестным знаменьем.

— Спаси Христос вас, барин, верим. Чай не можете быть нехристем, — поспешил сказать Потап.

А что думал про невезения и благословения я сам? В окопах нет атеистов. И я прихожанин, пусть и знающий только две молитвы, да самую основную обрядность с праздниками.

— Так верите вы, что будет всё хорошо у нас? Но для того трудиться нужно всем. Без труда карася в озере не словишь, верно? Слышал я, мужики, что отец мой, Царствие ему Небесное, — все дружно перекрестились. — Так вот, что он забавлялся, лихих казаков из вас сделать хотел, каким сам был. Верю в то, что многие науку моего отца ещё помнят. Нужно возвернуть то учение и больше заниматься.

— Не серчай, барин, так то было, когда детишек накормить было чем, да батюшка ваш рубель приплачивал за науку, и то ежели во хмели бывал, — сказал один из мужиков, и ему сразу же сосед без замаха ударил под дых.

— Простите дурака, барин, говорит, как помелом, — сокрушаясь за дерзость соседа, сказал Потап.

— Прощаю. И скажу, что неволить никого не встану. Только не забавляться я удумал во хмели али еще как веселиться, а создать отряд и охранять поместье, готовиться, будь с кем биться.

Я с выражением оглядел пепелище и посмотрел на собравшихся, чтобы понять, что они чувствуют сейчас. Проняла ли их моя речь? Раньше не сказать, что отличался особым ораторскими навыками. Правда чему-то, но научили после.

И не увидел одобрения — но не было и скепсиса, протеста.

Меня слушали с вниманием, ждали слова. Возможно, что тут просто не привыкли к таким мотивационным речам и теперь недоумевали. Их просто гнали пинками работать и ни о чем не спрашивали. Но я хотел добиться работы не только через принуждение, это как раз-таки проще всего, я, человек двадцать первого века, хотел увидеть хоть горстку, но единомышленников.

Пусть не обо всех делах, но в некоторых случаях, как показывает опыт иных помещиков, с мужиком всё-таки надо разговаривать, а не только палками его бить. Картофельные бунты, как мне кажется, и возникали не только из-за самой картошки.

Тут и горделивое молчание господ, и… просто накипело. И верхам, и низам понятно, что крепостное право отживает свой век — а мер всё нет. Почти что. Реформа Киселева могла быть весьма эффективной, если бы… случилась лет так на сорок раньше.

И я уже думал даже над тем, чтобы воспользоваться старым законом «О вольных землепашцах» и освободить своих крестьян. Но хорошо ли будет оставить их без хозяина? Они или разбегутся, или по миру пойдут. Если и освобождать, так делать это только постепенно, точечно выбирать те хозяйства, где мужик не пропьёт имущество, где он будет пахать не покладая рук, если только увидит, что его труд может приносить конкретные блага.

А ещё, я осознал, что жить мне приходится, будто в военных условиях — только и ждёшь, что кто-нибудь заявится с пистолями или вот как сейчас, спалит дом. Так ещё и уйдут незамеченными!.

Подобного быть не должно! Наладить тренировки — и взвод охраны моего поместья сможет решить все проблемы с безопасностью. Пусть даже решение будет кардинальным, жёстким, вплоть до смертоубийства, но не могут безнаказанно заявляться ко мне на порог все, кого я видеть и не желаю.

Я должен чувствовать себя хозяином и положения, и земель.

— Так кто, мужики, добровольно, без принуждения войдёт в дружину охраны? — спрашивал я.

Люди молчали. Некоторые прятали глаза, иные пытались скрыться за спинами своих соседей.

Я специально пока не озвучивал никаких условий и тех бонусов, что может дать такая служба. Хотел проверить, насколько можно рассчитывать на человеческий энтузиазм, на искреннее и неподкупное желание помочь своему барину.

Так вот, на эти идеалистические мотивы люди не велись. Не было ни одного, кто бы сделал шаг вперёд и сказал, что он готов служить, хоть бы и просто так. Нет, тут я не таил обид. Простые теперешние мужики, видно, часто принимают слова только так, как они звучат, не видят интонации, не чувствуют сарказма. По крайней мере, мне так казалось. Они просто не поняли, что я все-таки жду положительной реакции.

Тогда поясним, что можно и нужно любить Родину, добро творить, борясь со злом, и защищать барина, но желудок при этом должен быть полным, а штаны не протёртыми и в дырках.

Я заговорил громче и чётче:

— Слушайте. Каждый мужик, который вступит в эту дружину, должен понимать, что я крепко учить буду: как воевать, как охранять, как друг за дружку и за нашего Царя и Отечество стоять. Надо будет, пойдём вольноопределяющимися в армию и будем бить супостата, коли какой Наполеон Новый на Россию-матушку полезет, — сказал я и снова сделал паузу.

Упоминание Царя и Отечества несколько оживило мужиков. В крови нынче у русского человека служение Царю, почитание его, словно некого небожителя. Хотя и сейчас особого блеска в глазах всё едино не было видно. Тем, кто думает, где взять корку хлеба, чтобы покормить детей, да самому поесть, ибо сил на работу не будет, сложно думать о другом, как только не о материальном.

— Тот, кто будет в дружине, станет получать от меня средний доход, который высчитается по поместью. А ещё три дня в седмицу вы будете полдня заниматься своими делами. Мастерить, а кто и землю пахать, коль нужда такая станет. Так что жизнь будете не сильно, но более сыто, чем иные. Только и службу нести надо будет крепко, не жаловаться, а упражняться в науке воинской! — уже кричал я, стараясь донести до всех свою идею.

Установилась пауза. Мужики смотрели друг на друга, будто ожидая поддержки. И я ждал. Никакой коллектив не ждёт каждого. Должен был найтись тот авторитетный человек среди местного крестьянства, который выскажет или одобрение, или, напротив, протест. Возможно, возле спаленного дома все эти слова звучат неправдоподобно, словно прихоть молодого парня, боящегося потерять арендаторов и мастеровых людей. Однако уже сейчас нужно делать то, что в будущем окажется необходимым.

Нет у меня времени для раскачки. Нужен именно такой разговор с людьми, чтобы всем все было понятно и чтобы забрезжила надежда на лучшее. Я думал работу с людьми полностью взгромоздить на Емельяна, но, нет. Сам… Только сам. А управляющий — это после, для контроля.

— Вы не серчайте, барин, — сказал Потап и вышел вперед. — Мужики мы тёмные, не всего и поняли, что вы хотите от нас. Батюшка ваш, отец наш родной, Петр Никифорович, Царствия ему Небесного, платил за то, что упражнялись мы в сабельке да в подлом бою. А кто поколошматил ежели вашего батюшку, уж не серчайте за слова мои, но они сами того требовали, так тому и рублём в морду кинет. Да и сами вы сие знаете. Так что, коли подобное возродить думаете, так я и не против, но оно что — ведь детей кормить нечем нынче.

— О детях заботу справим, мужики, — пообещал я. — Но и вы пойдете на то, что я скажу. Картофель сажать будем! Он с голоду спасет, если урожая зерна не будет.

Еще не хватало, чтобы в моем поместье умирали с голоду дети. В моем миропонимании тот помещик, который такое допускает, а сам так жирует, что, подобно гоголевскому Ноздреву, больше кормит собак, чем детей… Это не человек, такое существо человеком называться не может.

— Поговорите, мужики, меж собой, а через два часа буду ждать вас… — я несколько замялся, а потом улыбнулся. — А в бане ждать и буду. Посплю чуток, а то с дороги так и не отдохнувши.

Я пошёл в баню, но двери там не закрывал. Предполагая, что смогу услышать то, о чём говорят мужики.

Всего не слышал, но главное понял — и, лёжа на лавке и чувствуя, что не могу больше пошевелить ни рукой, ни ногой, тяжко вздохнул. Мужики не поверили мне. Они недоумевают, откуда у их барина-распустёхи такие речи, для них это слишком большие перемены. Ведь Шабарин раньше только бранился на людей, а мог и ударить, само собой, не ожидая от безмолвоного крестьянина ответки, потому и быть храбрым.

Но, посудив-порядив, мне дали шанс… правда, сложно представить, что могло быть иначе. Да, арендаторы сбежали бы, но только по осени. Куда они сейчас, когда нужно сеяться? На новых местах, если их еще и найдешь, время нужно, чтобы обжиться. Весна, выходит, мне на руку сейчас, хоть и промогло, голо и гарью пахнет здесь. А до осени поймут, что я уже иной человек.

— Сугласныя мы. Хлопцы, что обучалися в с батюшкой вашим, тако и с вами станут, коли науку дать сможете, — общее мнение выражал некий старик. — Красно сказали вы, барин, так что доверимся и даже… Потат этот посеем, но долю малую, не серчай, а то и так зерна мало у прошлым годе собрали.

— Я понял. Всем, кто в дружине, первый приказ. Поутру, с рассветом прибыть сюда… — я вновь посмотрел на баню с улыбкой.

Такого худого жилища у меня не было никогда, даже в прошлой жизни, когда всякое бывало, но жить в бане, на голых досках, не доводилось. Фронтовые условия я вывожу за скобки, там свои особенности.

— Сладим дом, барин, — сказал Потап, стоявший за спиной старика.

Если я правильно все сопоставил, то я разговаривал с Пахомом Дмитруком, уважаемым казаком, который, между прочим, был старостой деревушки Новая Лобня.

Ничего не говоря, я поднялся на ноги, взял со стола чертежи и передал старику.

— Такое сладите? — спросил я.

Пахом… точно, это был все же он, а также Потап уставились на чертежи.

— Мудрено-то как! Но красно, красиво, стало быть, — сказал старик, пару раз погладил бороду и с расстановкой произнес: — Оно-то сладить можно. Но мужики наши годны хоть добрые, да простые избы ставить. Вы бы, барин, ко своему крестному отцу обратилися, вот у него есть знатный домовщик, любые хоромы отстроит. А мы подсобим всем, чем нужно.

— Господин Картамонов, стало быть, прибыли, так сразу пошли погорелый дом смотреть. Велели вас будить, вот мы… — говорил Потап.

Легок на помине. Я ждал его приезда, не мог мой крестный не заявиться при таком-то поводе. И я хотел видеть реакцию Матвея Ивановича на случившееся.

Осмотрев масштабы пепелища, Картамонов направился в мою сторону, что я увидел через открытую дверь в баню. Тут же шагнув на порог, я направился навстречу своему крестному отцу, прибывшему, как и в день знакомства, с ружьем, но сейчас он не выражал в мою сторону агрессию.

— В монастыре пожить тебе надобно, Лешка, вот истину говорю, что нужно Богу молиться месяц-другой, — с такими словами встречал меня Матвей Иванович Картамонов.

— И тебе, дядька Матвей, тоже здравствуйте, — усмехнулся я.

— Какое здравие может быть, коли крестник такой… невезучий. Тебя уже не назовёшь охламоном. Ходют слухи по округе, что и суд ты выиграл, и даже что-то там учудил этакое. Байки разные ходят, но многие тебя лихим выставляют. Явно же, что охламон такого бы не сделал, — Картамонов наклонился ко мне и заговорщицким тоном спросил: — Свеча подожгла дом лучина ли, али всё же… кто-то постарался?

— Очевидно же, дядька Матвей, что постарался, — сказал я и предложил присесть на лавку возле бани. — Бочка со смолой была, и сеном обложено.

— Кто? Порубать нужно! — взревел Матвей Иванович, но моментально сбавил свою воинственность, провожая взглядом крестьянскую бабу, которая заносила в баню штоф водки.

Старый казак жадно сглотнул слюну. Ему явно жонка дома не дает расслабиться. Если жена Матвея Ивановича похожа на его дочь… То я не удивлюсь жесточайшему матриархату в семье Картамоновых.

Сообразительная Саломея, где только была, что я её не видел, уже принесла и вино, и мясо варёное нарезанное, и огурчики, да всё это к штофу водочки. Всё это правильно, гость же в доме… хоть и в бане. Вот только я предпочитаю если уж пить, то никогда не с горя, а по радостным поводам. Впрочем, радость же у меня — крёстный приехал!

А между тем, Матвей Иванович всё более и более хмурился, будто впадая в неистовство. Я уже как-то подумал что это именно так и есть, и приготовился сдерживать гнев лихого казака.

— Кто ж это? Знаешь? — сквозь зубы выцеживая слова, сказал Картамонов.

— Догадываюсь, — ответил я.

— Готов красного петуха пустить? Али даже кровь пролить? — всё таким же голосом мне, и без того желающему мести, говорил Матвей Иванович.

— Готов, дядька Матвей! — с уверенностью отвечал я.

Истинно говорят в народе, что нет худа без добра. И даже сгоревший дом — тоже благое дело. Важно обладать гибкой психикой и смотреть на мир то с одного, то с другого ракурса. Вот и я, выйдя во двор после того, как пришлось-таки немного выпить с Матвеем Ивановичем, по зову природы, смотрел в очередной раз на пепелище и думал, как же это здорово, что после такого пожарища можно хотя бы собрать золы, и немало — отлично подойдёт для удобрения.

За неимением азотных или калиевых удобрений, именно навоз, зола и мочевина — наше всё. Это то, что позволит собрать немного больше урожая и жить пусть не то чтобы очень богато, но сытнее, и даже неплохо расторговаться.

Так что вопросу удобрений я потребовал уделять наибольшее внимание, вплоть до того, чтобы ходить по всем хатам и собирать из печей золу, проверять хлева и птичники на предмет навоза, особенно курятники. У меня в подчинении не самые изнеженные люди, они и человеческие отходы жизнедеятельности также собирают в бочку.

Я решил сразу, не откладывая в долгий ящик, создать что-то вроде селитряных ям. Нет, порох мне не нужен. Купить его можно, даже не очень дорого, хоть в Екатеринославе, а хоть бы и в Луганске, наиболее близком ко моему имению городке. Однако если в такую яму накидать каких ещё листьев, перегноя, мочевины, золы, хоть бы и мха, ещё чего-нибудь, то вот таким ядрёным компостом можно будет удобрять почву, чтобы получать чуть ли не вдвое больше урожая.

Но это пока теория. Нужно проверять, как оно сработает. В прошлой жизни я имел лишь косвенное отношение к сельскому хозяйству. У деда с бабушкой дом в деревне, куда меня засылали не только летом, но и чуть ли не каждые выходные весной и осенью. Лоб я был здоровый, сколько себя помню, так что приходилось впахивать на благо семьи, как та ломовая лошадь.

А у деда иначе нельзя было, да я и не филонил. Он для меня — главный авторитет. Три медали «За Отвагу», Орден Красного Знамени, благодарственное письмо от Сталина. Ну и сам дед — кремень-мужик, слабость мог проявлять только к животным да пчелам, но никогда ни к себе, ни к иным людям.

Так что было где набраться кое-какого опыта. Да-а! Деда бы сюда! Вот кто бы уже через пару лет сделал имение не только прибыльным, а передовым.

— Барин, дозвольте забрать моего барина, батюшку нашего Матвея Ивановича, — обратился ко мне слуга, приехавший с Картамоновым.

— Так спит же! — удивился я. — Что будет с того, что отдохнет? Пускай выспится. В бане протоплено, никто его беспокоить не будет.

Но тот не отступал.

— Простите, барин, но у вас и так горе, пожар. Куда Вам ещё одно… — казак лишь чуть замялся. — И неприятность, стало быть, случится, когда проснется батюшка-то наш.

Я понял, на что намекал казак, сопровождавший Матвея Ивановича Картамонова. Буен мой крёстный отец во хмелю. Он всё-таки влил в себя контрольный стакан водки, эта порция и «сморила» крестного, а до того Матвей Иванович уже проявлял свою горячностью. Наверняка, если сейчас его разбудить, то будет, как медведь-шатун, кидаться на всех и каждого.

— Скажи, человек, а чего ж Настасья Матвеевна не приехали? — спросил я.

Не то чтобы я так сильно соскучился. Но помнится, какую заботу, искренние переживания она выказывала, когда я впервые её увидел.

— Может, я и не должен говорить вам, барин, токмо Анастасия Матвеевна нынче уже сговорена. И батюшка наш не хочет изводить девичье сердце, — пряча глаза, нехотя проговорил казак. — Она жа как завидит вас, так…

Наверное, он ждал от меня, что я сейчас дам какой рубль за такие сердечные сведенья. Но у меня пока что не так много тех самых рублей, чтобы раздавать чужим слугам. Вот была бы информация по Жебокрицкому, тогда бы щедро расплатился. Но больше, чем его пьяный хозяин, слуга вряд ли может знать о нашем с Картамоновыми общем соседе.

И все равно как-то не по себе стало от того, что Настасью Матвеевну так быстро предложили другому. Нет, для меня было бы слишком много счастья — связать свою жизнь с этой девушкой. «Много» можно было бы использовать не как фигуру речи, а как определение массы, и не только эмоции. Вместе с тем оказывается, что я — недостойная партия даже для Матвея Картамонова. А ведь отношение крёстного ко мне, как видно, очень даже душевное, как к родному. Что же говорить тогда о других соседях, которые, наверняка, многое знают и уже судачат за обедом и ужином, перемывают мне кости в досужий час.

Вот теперь, наверняка, смеются, что я скоро объявлю: бала не будет. Судят да рядят, скажу ли я это — или промолчу, струсивши. Хрен им! Не далее чем через месяц, черт меня дери, разошлю приглашения. Нужно поставить себя среди соседей и в губернии. Такое отношение ко мне, как теперь, неприемлемо.

И всё-таки пьянка на Руси — это основной канал коммуникации между людьми, особенно близкими. За то время, что мы потребляли водку, запивая квасом и заедая вареной говядиной и вяленым мясом, решены были многие вопросы.

Я бы поднял ещё больше проблем и попробовал бы вытянуть из Картамонова помощь и в иных делах, но уж больно сильно тяготел мой крёстный к алкоголю. Он просто не оставлял мне времени для обсуждения более широкого круга проблем. Я успевал выпить рюмку водки, как он уже вливал, как в бездонную бочку, в себя целый стакан этой жидкости. Впрочем, если бы подобное не происходило, то, скорее всего, на лавке лежал бы сейчас я, а не Картамонов. Или валялись бы мы в обнимку с друг с другом.

А так, сказав, чтобы я собирался и через четверть часа был готов ехать к Жебокрицкому, Матвей Иванович и сомлел. А я понял, что месть — это мое личное дело. Да, Картамонов, может, и суровый мужчина, и готов пустить кровь моему обидчику. Однако наследим мы с ним, если что, ой наследим! Тут же речь не только о законе, хотя, я уверен, кое-кто в Екатеринославе только возрадуется возможности через закон уничтожить меня. Дело еще и в обществе. Всё губернское сообщество помещиков разъярится. Так что нужно всё делать тихо, а не лихим казацким набегом.

И всё же душевный человек этот Матвей Иванович. Когда я, взяв гитару, купленную в Екатеринославе, ударил по струнам, решив проверить на Картамонове песню «Господа офицеры…», Матвей Иванович начал рыдать чуть ли не с первых строк. Он плакал не как ребёнок, а как человек, потерявший абсолютно всё, даже честь и достоинство. Казак не стеснялся своих чувств и меня и совершенно странным образом подкупал этим.

Я не люблю слёзы. А мужские слёзы и вовсе считаю чем-то вопиюще неправильным. А здесь даже проникся. Может, плакал этот казак как-то иначе… А что, если исполнить и другое? А как там в бессмертном музыкальном произведении? «Кольщик, наколи мне купола…» Я так и представляю, что во время исполнения песни Круга, на этих самых словах, выпивший Матвей Иванович рвёт в клочья свою рубашку с криком: «Век воли казацкой не видать». Да, разыгралась фантазия у меня, пока я наблюдал за тем, как «тело» грузят в карету, а оно, в свою очередь, сопротивляется и требует продолжения и новых песен.

— Господин Шабарин, — с придыханием в голосе обращались ко мне. — Это… всё было восхитительно. Я шла попрощаться с вами, сказать, что, действительно, не стану вас стесняться и отправляюсь к управляющему пожить, а тут… музыка, ваше исполнение…

Ну, как бы да… Я был неплох, лучше, чем в иной жизни, точно, тогда у меня и голос был грубее, да и не было его в певческом-то смысле.

Не знаю, не буду судить за все компании, но у нас во дворе среди пацанов чуть ли не каждый третий умел бренчать на гитаре, а каждый пятый что-то к этим переборам исполнял. А каждый десятый — это уже чуть ли не готовый к гастролям шансонье, хоть сразу на сцену выпускай. Я был из тех, что где-то посередке, тянулся к шансонье, при этом свысока посматривал на всех тех, кто только пробовал осваивать инструмент.

Гитару я обнаружил ещё на второй день после своего появления в этом мире. Попробовал семиструнку… Ничего толком не получилось. Но чем больше я бренчал, отдыхая от забот и пытаясь понять, где какая нота находится и как поставить тот или иной аккорд, тем легче пальцы ложились на струны. Будто сами вспомнили, как это должно быть.

А ведь я мог и не прикоснуться к инструменту. А теперь понимаю, что гитара — тоже оружие массового поражения, а на войне все средства хороши. Назовём мои проблемы и вызовы соседей войной, мне так ближе и понятнее. А если так, то есть лишь один вариант — побеждать! Вот чем я могу удивлять людей на балу? Правильно, не хоромами, так в том числе и песнями. Чем снискать к себе интерес у женщины? Чем пробиться через каменную защиту к душе мужчины? Правильно, той же песней «Господа офицеры» — этот знак качества, как оказалось, работает во всех временах и эпохах, где только есть русские офицеры.

Приятней было б спеть что-нибудь из Владимира Семеновича Высоцкого. Но и по юности, и когда я уже связал свою жизнь с армией, пришлось выучить и немало баллад. Нормальные пацаны, которые разучивали тайком от всех любовные песенки, меня поймут. Братве такого не споёшь, не примут. Но приболтать какую-нибудь девчонку — здесь без романтики не обойдёшься. Я же не такой, я, типа, романтик, мля! Послушай песню, там поэт за меня всё сказал! Ну, а после того, как добьёшься от девчонки награды, удовлетворишь то, чего так сильно требовал организм, можно всегда договориться: она не рассказывает про то, что я пою такие душевные романтические песни, а я не хвастаюсь перед пацанами, что у меня с ней что-то было.

Вот такая вот вечная молодость, и всё-таки юность священна, неприкосновенна, почти идеальна, как бы сложно ни было.

— Маша, я обязательно вам ещё что-нибудь спою, именно вам, но это будет гораздо позже, — сказал я, делая логическое ударение на слове «позже».

— Я очень сожалею, Алексей Петрович, очень, — девушка расплакалась, развернулась и убежала прочь.

Чуть в стороне на меня грозно смотрел молодой человек пяти лет от роду, но я лишь пожал плечами: мол, это не я её расстроил, сам не понял, что произошло. Маленький мальчик, что вызвало мою искреннюю улыбку, сообщил мне мимикой и жестом своё согласие: мол, что взять с этих женщин. Может быть, что-то я себе и надумал, но у мальчика очень серьёзный потенциал к личностному росту, и он явно проявляет себя развитым не по годам.

Хотя нет, понимал я, что происходит. Похоже, что принцесса Маша, бывшая в заточении в высокой башне и вынужденная терпеть унижение злодея, если угодно — дракона Кулагина, слишком благодарна тому самому рыцарю, который помог ей из этой башни выбраться. Вот и надумала себе. Сказка!.. В жизни же всё иначе и не так однозначно, и часто рыцарь хочет от принцессы того же самого, что и дракон. Да и Маша никакая не маленькая девочка, а я — не тот самый рыцарь. Не поймет сама, придется в грубой форме указать. А пока слишком много работы, чтобы думать о лямурах. У меня посевная, у меня сбор сведений о Жебокрицком и подготовка к акции.

Если вдруг какие-либо силы вновь перенесут меня в будущее, я знаю, какую общественную инициативу буду продвигать. Даже название слепил: «Учимся работать снова». Надо повышать квалификацию работников, надо систематизировать и упорядочивать труд, создавать новые рабочие места. Всё это важно, но не главное. Главным будет то, что в очерченном проектом регионе полностью должны отрубаться все коммуникации… Да, именно так. Никакого интернета, никакого телевизора, даже радио. Кроме того, я бы ещё и в сельской местности, конечно, после проверки наличия каминов или печей, перекрыл бы газ и обрубил электричество.

Что это даст? Во-первых, демографический всплеск. Людям от нечего делать захочется делать новых людей. Во-вторых, невозможно же просто ничего не делать. Всегда хочется себя развлечь, пройтись, размяться. Да хоть что-нибудь сделать, чтобы убить время. Вот тогда и придет понимание, что лучший способ борьбы со временем — это работа. К чему я о таком думаю? Потому что вижу, что в этом времени лентяев нет, они не выживают просто. Нет электричества, смартфонов с социальными сетями — нет и лентяев.

Все бы ничего, но с такими инициативами хрен куда бы меня выбрали.

Я метался, как белка в колесе. Задницу, перемещаясь часто верхом, отбил себе так… Ну, не будем о моей заднице, — это в прямом смысле больной вопрос. А вот что стоило бы рассказать, так то, как я лично проконтролировал посевную. Удобрение, кислотность почвы, какие растения полезны для худой земли, а какие землю разрыхляют: обо всём этом я рассказывал крестьянам. Конечно, сперва сомневался, так ли много знаю и вообще верно ли всё помню о сельском хозяйстве. Мало ли, а ну как та наука, что я впитывал на сезонных работах на, как дед называл свою землю, «фазенде», неверна. Но я прочитал все книги, что были у Емельяна по сельскому хозяйству, поговорил с ним и специально съездил к управляющему Картамонова, немцу Шварцу. Возникал только вопрос: если написаны уже умные книги, есть даже возможность делиться опытом, то почему до сих пор в поместье не сделано всё по уму?

В один момент всё же удалось устроить «собрание» старших мужиков, в том числе того же Пахома, старика, что слово держал за всех. Пришлось с людьми еще раз поговорить. Потом ещё раз собрались. А после я, поразмыслив о важности эффективной коммуникации, дал в морду одному арендатору, который ну никак не хотел меня слушать… И тут-то всё пошло как по маслу. Стали мужики внимать моим словам, также возросла скорость реакции — каждый старался быстрее кивнуть и согласиться с моим мнением. И почему так? Не дашь в морду — не слушаются…

У каждого из моих арендаторов — по двенадцать-пятнадцать десятин земли. Это примерно привычный нам гектар. Крепостные всё ещё были на барщине, но у каждой семьи имелось около восьми десятин выделенной во временное пользование земли. Моих собственных полей, то есть барских, было более трехсот двадцати гектаров. Сказал бы мне кто-нибудь раньше, что с такого количества земли, такого просторища невозможно прокормиться крестьянину, не поверил бы. Сейчас вот смотрю на всё хозяйство — верю.

Урожайность даже в этих, относительно плодородных и благоприятных по климату землях, редко бывала выше сам–девять. Учитывая то, что помещикам нужно содержать себя, свой дом, ещё много чего, урожай раздавался и продавался очень быстро. Выходило так, что ещё даже не посадили яровые, а какие-то перекупы уже начинают интересоваться, на что им рассчитывать и сколько они купят здесь зерна. Пятьдесят десятин земли я отрядил под посадку картофеля.

Емельяна скоро пришлось отправлять в Одессу, чтобы там приобрести все необходимые семена, прежде всего картофеля, которого все равно не хватает для посадки. Нам не хватало семян даже для посева пшеницы, не говоря уже о чём-то другом. На это ушли почти все деньги.

Зато довольно было плугов. В мастерской было готово восемнадцать изделий, которые планировалось уже в самое ближайшее время отправить на продажу. И не будь посевной, я именно так и поступил бы. Однако мы оказывались будто в той присказке про сапожника, который не имеет собственной обуви. Мои крестьяне — не всегда даже с нормальным насошником из прочного железа, а я, выходит, хорошими добротными плугами торгую. Так не пойдёт.

То объезжая поля, то сидя за книгами, то споря с мужиками до хрипоты, я то и дело думал о Жебокрицком. Этот жук наверняка ожидал от меня импульсивного поступка — и теперь разочаровался. И пусть его.

Эмоции в деле мести нужны, но сдержанные. Я же пока собирал информацию по своему соседу, узнавал всё о его слабых сторонах. Я внимательно слушал, что говорят о хозяине крестьяне — те, кого часто вообще не принимают во внимание.

И вот сегодня ночью месть должна была свершиться…

С новосельем меня! Добротный двухэтажный дом-терем был построен быстро. За две недели! И было кого за это благодарить. И этот человек, вернее, эта персона, жаждала от меня благодарности. Но что же делать, чем отблагодарить? Деньги — банально, себя подарить нельзя, сотрусь, если всем, кому признателен, буду дариться. Так что достаточно было большого человеческого…

— Спасибо, Мария Александровна, уверен, что ваш батюшка гордился бы вами, — сказал я.

Это было явно не то, чего ждала девушка. Но ее территория, как сказали бы в будущем, во френдзоне.

— Это мне многого не стоило. Вы обрисовали проект дома добротно, а Семен с Потапом просто молодцы… Столько мужиков организовать, — скромничала Мария.

— Толпой и батьку бить легче, как в этих краях говорят, — усмехнулся я.

— Никогда не слышала такой присказки. Как, впрочем, не слышала и тех песен, что вы пели…

Маша в какой-то момент сама окунулась в операционные процессы строительства в усадьбе, и, видимо, в ее акваланге оказалось достаточно кислорода, если девушка так и не выныривает. Как знать, может, проснулись гены, или ранее наслушалась и насмотрелась на отцовской работе. Так или иначе, дочка архитектора точно разбирается в чертежах, трижды поправляла мои художества, настаивая на том, что вот так дом может просесть, а вот так — накрениться.

И я думал пристроить Садовую как учительницу или, на крайний случай, швею? Впрочем, знавал я в прошлом одного матёрого бандита, чей отец — полицейский. Все вокруг удивлялись, как такое может быть, пока этого полицейского не взяли на убийстве коллеги. Может, и проститутка может унаследовать талант своего отца и разбираться в строительстве? Видимо, может.

Маша теперь взялась за строительство беседок и других сооружений для будущего бала. Праздник этот должны запомнить, и получится он либо фееричным, либо полным провалом. Нет, только успех, нельзя себя заряжать на неудачи.

— Отчего более не музицируете, Алексей Петрович? Или… я смущаю вас, и вы делаете это, дождавшись, когда я уйду? — видимо, почувствовав мою некую слабину, замешанную на благодарности, Маша вновь решила поднять этот тонкий вопрос.

Да, я более и не пел. Вспоминал песни, переделывал их под современные реалии, если нужно было, но гитару не брал в руки, да и некогда было. Днем работа, ночью… работы еще больше, так как готовиться к акции возмездия приходилось тайком. Спасался я от сонливости разве только тем, что спал в обед полтора часа. Сейчас не до песен, скорее, станешь на Луну выть. Или про Луну петь. Только не Борьки Моисеева «Голубую Луну», тут не поймут подобную шутку.

— Вы молчите… Не хотите об этом говорить — воля ваша. Тогда давайте обсудим проект городка, — уже деловым тоном сказала дочь покойного главного губернского архитектора.

— Опять? Может быть, там уже всё ясно? — с улыбкой взмолился я.

И вновь бумага, карандаш и споры чуть ли не с пеной у рта. Маша взялась за проект рьяно, будто бы ей предложили построить город мечты. У нее было своё видение, и она от него не отступала, так что дискуссия наша казалась мне бесконечной, хоть и продуктивной.

— Я могу остаться у вас сегодня на ночь? — спросила Мария Александровна, как бы между прочим.

— Нет! — моментально ответил я.

— Я не нарушу ваш покой, но войдите в мое положение — мне более часа добираться до любезного Емельяна Даниловича, который приютил меня. Время нынче же уже к ночи клонится. Я не хотела бы вас обременять, но… — Маша посмотрела на меня щенячьими глазами.

Признаться, тут я несколько растерялся. Проблема заключалась не в том, что я каким-то образом опасаюсь оставаться наедине с Машей. Самое главное состояло в том, что у меня на эту ночь были серьёзные планы. Настолько серьёзные, что никто, абсолютно никто не должен был знать о факте моего отсутствия дома, а уж тем более о том, что я под покровом тьмы покинул территорию поместья, а после вернулся.

Уже больше двух недель я предпринимал всевозможные действия, готовясь к акции возмездия. Суд, долги? С этим я справлюсь. Пепелище на месте дома? Хорошо, соседушка, поиграем! Я собирал информацию по Жебокрицкому, его привычках. Мне нужно было знать, что он делает и в какое время.

И вот я уверился, что сам помещик во время посевной дома находиться не должен. Именно в это время он всегда выезжал на встречу со каким-то своим товарищем, и они отправлялись то ли на охоту, то ли ещё куда-то. Это рассказал мне крестный, Матвей Иванович. История такая повторялась каждый год и была известна всем в округе.

Это, кстати, весьма хорошо характеризовало Жебокрицкого как помещика. В тот момент, когда, нужно находиться в поместье и контролировать посевную, он будто сбегает, игнорирует свои обязанности, уезжает куда-то гулять.

От крестьян соседа я понял, что все крепостные Жебокрицкого ждут того дня и часа, когда хозяин уедет, как, наверное, в будущем народ ждёт Нового Года, а в современном мире — Рождества или Пасхи. Они готовятся даже отмечать день отъезда. Меня убеждали, что последние пять лет только так обстоят дела, и ничего и никогда не менялось.

Теперь я смотрел на Марию Садовую и размышлял. Красивая же девка, умная… Не была бы… Но брак — это очень важный момент и тут девица должна быть с хорошей репутацией, да и выгодной партией. А так, когда поматросил и бросил? Так у Маши есть сердце и его разбивать не хочу и не буду, тем более, что она показывает свою полезность.

— Хорошо, Мария Александровна, оставайтесь ночевать. Но учтите, что нынче я даже отпустил слуг, так что вам придётся самой мало того, что подготовить себе постель, так уж, извините, но ночью, да и вечером, я должен побыть один. Не рассчитывайте на компанию, — сказал я.

— Я не буду вам докучать, — с нотками обиды сказала Маша, явно ожидавшая иного.

Я же подумал о другом. Если вдруг что-то вскроется и найдётся тот, кто умеет думать головой, задавать правильные вопросы и сопоставлять факты, то у меня будет алиби. Доказать моё присутствие сможет именно Маша. С ней, наверняка, не составит труда договориться и о том, чтобы она призналась даже в некоторых подробностях нашего с ней гипотетического времяпровождения. Репутация девушки и без того подмочена.

Как только стемнело, я, переодевшись во всё тёмное и собрав вещмешок, отправился в достаточно долгий путь. Сперва мне предстояло пройти, а вернее, пробежать порядка четырёх верст до того места, где в лесу должен оставаться привязанный конь. Наездник из меня аховый, да и седалище болит уже так, что я на коня смотрю как на Гитлера, то есть с ненавистью и хочу убить. Но на своих двоих я до поместья Жебокрицкого смогу добраться только к утру. И то, если постараюсь и с перенапряжением сил.

Однако и теперь предстояло прошагать немало.

Одышка замучила, спасу нет. Если версту я ещё смог пробежать с тем нелегким грузом на спине, что подготовил, то остаток пути просто «добивал» быстрым шагом. Вещмешок, представлявший собой узелок из толстой ткани с пришитыми к нему тесемками, был наполнен необходимым: я нес «кошку» с верёвкой, два пистолета, кувшин на литра два с половиной, заполненный горючей смесью. Когда пот уже залил глаза, а ноги стали чуть подкашиваться, я, наконец, увидел того самого «Гитлера».

— Ух, скотина! — сказал я и, терпя боль, взгромоздился на коня.

Если кто-то думает, что можно сесть на лошадь в первый раз и сразу поскакать, будто лихой казак, то он жестоко заблуждается. По крайней мере, если это не прогулка с инструктором, а реально передвижение на достаточно долгие расстояния. В моем детстве в прошлой жизни у деда в деревне был конь, на котором я по малолетству лет, да и в подростковом возрасте осваивал езду верхом. Но когда это было! Мало того, так нынешнее тело, несмотря на то, что оно существовало именно в то время, когда каждый должен уметь ездить верхом, к подобному было мало приспособлено.

Я не ехал к соседу наобум. Это уже моё третье посещение усадьбы Жебокрицкого. Иначе нельзя было бы узнать и понять, с какой стороны подходить, как и что делать.

К сожалению, дом Жебокрицского был выложен из кирпича, вполне добротного, произведённого на одном из двух кирпичных заводов Луганска. Так что поджечь я предполагал лишь кабинет моего обидчика, надеясь на то, что кроме картин и дорогой мебели там хранятся и хоть какие-то серьёзные деньги. По крайней мере, из тех обрывочных сведений, что мне удалось собрать, можно заключить, что казначей Жебокрицкого приходил именно в кабинет к хозяину, где помещик выдавал порой немалые суммы на деятельность в своём поместье.

Я прокрался к забору, который огораживал барскую усадьбу. Богатая, кованая ограда. И все тут было богато. Статуй только в парке я насчитал более десяти, а ведь это дорогое удовольствие. Но не эстетика усадебного убранства середины девятнадцатого века меня интересовала здесь.

Вот она — моя цель. Оставалось только залезть на второй этаж, открыть окно и облить кабинет горючей смесью, обязательно запалив и массивные шторы, которые спадали тяжелыми фалдами за диваном и столом. Тогда должно все прогореть. Пожар вряд ли распространится дальше, так что лишний, необязательный грех на свою душу я не возьму, и никто из прислуги помещика не пострадает.

Порой очень важно тщательно подойти к делу составления психологического портрета своего противника. Это помогает, даёт возможность ударить именно туда, где наиболее чувствуется боль.

Жебокрицкий любил систему, любил страстно и фанатично у него на каждое слово, на каждое движение были заведены свои бумажки, которые бюрократ лелеял, словно детей родных, и, будто семейный альбом, периодически рассматривал. Вот почему я хотел ударить именно по документообороту моего врага. А потом, деньги. Должны же в кабинете быть деньги.

Но представлять, как горят деньги, мне не нравилось. Забрать их себе? Но это сильно опошлит идею справедливого возмездия. Решил, что, коль попадутся ассигнациями, чтобы легче унести, то заберу. Мало-мальская материальная компенсация для погорельца.

Закинуть «кошку» удалось с первого же раза. Причем не сильно и нашумел. И теперь я, напрягая свои все еще не оформившиеся мускулы, стараясь не издавать лишних звуков, с напряжением сил лез по верёвке. Всего-то второй этаж, но для теперешнего меня — проблема залезть на одних руках, чтобы не раскачивать веревку.

Этому упражнению последние две недели я уделял наибольшее внимание, закидывая «кошку» и лазая по веревке почти каждую ночь. Было бы и смешно, и обидно, если бы сейчас только и смог, что с оглушительным в ночной тишине треском свалиться в какой-нибудь куст.

Проблемой могло стать и окно, если бы эти окна не были столь примитивными. Но тут достаточно было немного подбить деревянную раму по краю стекла, и окошко само вываливалось. После можно было бы его обратно вставить так, что никто и не заподозрит, если только не будет с лупой окна осматривать. Чтобы не попасть впросак на этом этапе плана возмездия, я тренировался на своих окнах. Не скажу, что стал большим спецом, но несколько руку набил.

А впрочем, какие окна! Если тут всё в самом скором времени загорится, то никто не станет смотреть, вставлена ли рама, наверняка и рамы не будет.

В кабинете было темным-темно. Впрочем, я не рассчитывал, что меня здесь будут встречать с огоньком. Огонек я принес с собой.

Сложно было разобраться, что где стоит и лежит, но мне только и нужно, что что-то поджечь. Достав немудреное кресало и специально приготовленную, смоченную в спирте тряпицу, я быстро высек искру, и тряпка загорелась. Подпалив от неё свечку, я прикрыл её ладонью, чтобы со двора не было видно, что в кабинете кто-то хозяйничает.

— Ну, где же ты документы хранишь? — бурчал я себе под нос.

Уже не менее трех минут я осматривал кабинет Жебокрицкого. Изучив его характер, я был уверен, что именно здесь находятся главные документы и деньги. Они не должны были сгореть, так как нужно думать и о том, как дальше противостоять этому помещику. А в документах можно найти много чего интересного, если искать.

Сундук. Именно там и обнаружились бумаги и деньги, хотя последних оказалось не так и много. Замочек, что висел на сундуке, бывшем метр в длину и полметра в ширину, не составило никакого труда вскрыть. Из меня, возможно, вышел бы неплохой домушник, так как, что такое отмычка, я знал, а примитивные современные замки — это вскрыть, как раз плюнуть.

Подобные навыки взлома я получил, когда пробовал в начале нулевых организовать с товарищем фирму и помогал автовладельцам и домовладельцам, которые по своей беспечности теряли ключи от автомобиля или дома. Бизнес через четыре года окончательно прогорел, а вот кое-какие навыки остались.

— Идите к папочке! — прошептал я, засовывая в свой вещмешок всё это бумажное барахло, включая деньги, и впихивая невпихуемое.

Впрочем, место сейчас освободится. Достав запечатанный кувшин с горючей смесью на основе смолы, спирта и керосина, купленного ещё некогда в аптеке в Екатеринославе, я собирался уже хорошенько полить кабинет Жебокрицкого, как вдруг…

— Ты обязан мне, Лавр, потому более ни слова о том, почему ты здесь находишься, — услышал я слова своего соседа и моментально напрягся. — Если я иду в кабинет, то ты идешь следом.

Какого чёрта Жебокрицкого понесло в кабинет, когда уже явно далеко за полночь, и в эти дни⁈ Окно оставалось прикрытым, после того, как я его выбил, обратно же и поставил. Возился я с этим по одной простой причине — нельзя было допустить сквозняков и морозного ветра внутри кабинета. Поэтому быстро сигануть в окно я мог только лишь, если оставлять его приоткрытым. Да и прыгать со второго этажа — не вариант. О чём я, бежать? Не выполнив задуманного? Ну уж нет, с таким фиаско я не смирюсь.

Оставалось три варианта развития событий, и если я не убегаю прямо сейчас, прыгая со второго этажа и скрываясь в ночи, то нужно встретить Жеборицкого и его собеседника и завязать с ними драку. Значит, или умереть, или убить. Однако оставался третий вариант — спрятаться в шкафу. Правда, в таком случае я рисковал быть обнаруженным. Что же, вот тогда и можно будет действовать по второму варианту и биться уже не на жизнь, а насмерть.

Дверь скрипнула и отворилась, но я уже был в невысоком шкафу — застыл в неудобной позе эмбриона, не забыв при этом выставить нож.

— Андрей Макарович, ранее вы говорили, что всё же прислушаетесь к моим словам, так вот… Я вторично советовал бы вам поговорить с младшим Шабариным и утверждать, что его дом спалили не вы! — решительным тоном сказал тот, кто был вместе с Жебокрицким.

— Разговаривать с ним? После того спектакля, что он устроил в Екатеринославе? Он выставил меня дураком! — кричал помещик.

Неужели я ошибся, и Жебокрицкий не поджигал мой дом? Не сам, конечно, а выдав приказ Если бы я услышал это от него, то, скорее всего, и не поверил бы, но здесь и сейчас соседу не было смысла лгать, если он только не знает, что я сижу в шкафу. Но этого знать он не может.

— Прошло больше двух недель с того момента. Я и раньше не верил в то, что этот малахольный способен что-либо сделать. Вот его крёстный отец, Матвей Иванович Картамонов, тот может, — говорил Лавр.

— Ты забываешься! — выкрикнул, скорее, даже провизжал Жебокрицкий. — Тебя не было на том суде. Это нынче совсем другой Шабарин, я сам был ошеломлен. Может, именно из-за моего замешательства этому сосунку и удалось выиграть дело. И да, я жду от него атаки.

— Прошу простить меня, господин Жебокрицкий, но я две недели уже не видел свою семью и не имею возможности заниматься посевной, — голос Лавра стал смиренным и покорным. — Я с вами и жизнь свою положу, если надо, но мы не можем же сидеть в доме и не выходить. Уже больше двух недель!

По шагам и звукам я определил, что разговор ведется возле стола, и, скорее всего, хозяин сидит, ну а холоп стоит. А ведь Лавр — дворянин, а покоряется, словно челядник невольный.

— Ты сетуешь на то, что не видишь семью? Я потерял большее — не поехал, вопреки традиции, к Дмитрию Васильевичу. А ты знаешь, что в это время мы всегда с ним ходим на медведя, и что без Курбацкого было бы сложно… Много чего было сложно. Так что будь рядом и защити меня! Или выплачивай все долги и выдворяйся прочь с моих земель! — продолжал говорить на повышенных тонах Жебокрицкий.

— Простите, — словно проблеял, сказал Лавр.

— Ты выяснил, кто убил этого крестьянина? — уже более спокойным тоном спрашивал Жебокрицкий.

— Я не могу этого сделать, так как постоянно нахожусь при вашей особе. Думаю, что это сделали те, кто поджёг дом Шабарина. А могло быть и простое ограбление. Вы же передали Никитке семьдесят рублей за то, что он спалит мастерскую Шабарина, — сказал Жебокрицкий, и по его шагам я понял, что он приблизился к тому сундуку, что я вскрыл, и на который только лишь повесил замок, не замыкая его.

Я приготовился действовать. Если сейчас хозяин кабинета поймёт, что в его вещах рылись, он обязательно будет осматривать кабинет, найдёт меня, и тогда я могу оказаться в менее выигрышном положении, поэтому нужно решаться и действовать на опережение.

— Все эти ожидания выбивают меня из нормальной жизни! Я даже забыл закрыть замок на сундуке. Может, пора решить вопрос с Шабариным? Убейте его наконец! — выкрикнул хозяин кабинета.

Сидя в шкафу, я выдохнул — мой враг посчитал, что сам растяпа, а внутрь сундука не полез. Ещё бы чуть-чуть, и я выскочил бы, как чёрт из табакерки, и начал убивать. А пока, несмотря на то, что ноги у меня изрядно затекают, а спина побаливает из-за неудобства, я всё ещё считал более верным оставаться этаким невидимкой в шкафу.

— Господин Жебокрицкий, прошу вас, подойдите к окну, — сказал Лавр, а я в очередной раз напрягся. Всё-таки выпрыгивать?

— Что это? — недоумённо спрашивал хозяин кабинета.

— А вот и ответ от младшего Шабарина. Горит ваш главный амбар с зерном, — спокойным, мне даже показалось, что удовлетворённым голосом произнёс Лавр.

— Убей эту тварь! — прошипел Жебокрицкий, а тяжёлые быстрые шаги и хлопок входной двери сказали мне, что помещик со своим телохранителем побежали разбираться с каким-то там пожаром.

Но я шел прямиком сюда и по пути ничего не поджигал! Кто этот чёртов пироман, который принялся жечь костры в округе?

Однако с этим пусть разбирается хозяин. А мне нужно как-то уходить.

Немного поразмыслив, я решил, что лучшим способом покинуть дом Жебокрицкого будет взять и выйти из него через входную дверь. Не парадную, конечно, но все же не лезть в окно, чтобы не быть обнаруженным. Тем более, что мне нужно забрать веревку, да и вообще не оставить следов пребывания тут.

Сжигать или не сжигать кабинет? С одной стороны, такая мера мне казалась теперь чрезмерной. Уже и так некие «доброжелатели» подожгли ему зерновой амбар. Вот только Жебокрицкий не перестал быть моим врагом, да и то, что он обнаружит пропажу денег и документов, мне на пользу не пойдет.

Соорудив не сильно мудрёную конструкцию, когда смоченная тряпка должна загореться, но не сразу, от оставленных самим хозяином кабинета свечей, я осмотрел кабинет. Нет, все правильно. Война не терпит сантиментов. Пожар не должен перекинуться на другие помещения, ну а кабинет — моя личная месть хотя бы даже за то, что Жебокрицкий пробовал отобрать имение, доставшееся мне от отца.

Выждав, когда уже перестали бегать и кричать в самом доме (видимо, и слуги, и хозяева отправились смотреть на горящий амбар или пробовать тушить его), я открыл дверь и вышел из кабинета в коридор.

Есть такое правило: хочешь быть незамеченным, поступай так, как от тебя никто не ожидает. Ну, кто может подумать, что в доме кто-либо находится, а ещё, что этот самый «кто-либо» решил пройтись по коридорам?

Выход, который стоило бы, скорее, назвать хозяйственным, располагался в левом крыле большого, как минимум в два раза больше, чем мой сгоревший дом, здания. Вот туда, прислушиваясь, но не спеша, я и направлялся.

Я не опасался быть услышанным или даже увиденным. Одно дело, что всё мое лицо, естественно, и тело было покрыто тканью, и узнать меня невозможно. Но почти наверняка тут сейчас вообще не души — иначе бы я так и не пошел.

Все жители дома, как хозяева, так и слуги, отправились к амбару с зерном. Уверен, что и крестьяне из соседних деревень, принадлежавших Жебокрицкому, тоже бежали спасать зерно. Это же и их хлеб. Какой скотиной помещик ни был бы, но знает, что свое имущество, то есть крестьян, морить голодом нельзя, иначе помрут — и кому тогда работать. Так что хоть под ссуду, но зерно в трудные времена выдавали все помещики. Особенные идеалисты давали и бесплатно.

Я всё-таки посмотрел, что происходит там, куда бежали сломя голову люди,. Крестьяне сейчас, наверняка, понимали, что, если не удастся ничего спасти из горящего амбара и зерно полностью выгорит, то их дети, да и они сами до урожая будут голодать. Кстати, я сам и не собирался мстить посредством поджога хозяйственных построек. Разве крестьяне виноваты в том, что у них помещик — дурак? Дурак, потому как со мной связался.

На меня, хоть я огибал их не по широкой дуге, а в ста шагах, никто не обращал внимания. Да и заметить кого-то было не так-то и легко. В темноте, а чем дальше от пожарища, тем темнее, я был почти не виден, облачённый в тёмную одежду.

Без проблем я преодолел расстояние в три версты. Там, привязанным в лесу, пасся мой конь. Между прочим, мне пока здорово везло. В округе водятся волки, и я рисковал остаться безлошадным. Но в который раз мне улыбается фортуна, и от волков слышен только вой. Впрочем, я не отличу вой волка и собаки.

Но на удачу надейся, а сам хоть что-нибудь, да делай! Так что я потратил еще минут двадцать для того, чтобы снять капканы, и спрятать их туда, где они уже как пять дней и прятались, в корнях огромного дуба. Шесть капканов с мясом внутри были хоть какой защитой от зверья. Нужно после забрать такое добро, весьма, между прочим, ценное.

А дальше было уже проще. По хорошо знакомой тропе легко добраться до своего поместья. Можно даже в дом не заходить, а сразу же идти к спортивному городку. Все знают, что с рассветом я всегда тренируюсь. Так что особых вопросов это не вызовет. Вот если буду целый день спать, тогда могут возникнуть подозрения. Хотя кому меня подозревать? Маше, разве что. Только она и оставалась в доме. Если дамочка все же решилась сама прийти ко мне в покои, а там меня нет… Да нет, не должна. Это уже будет слишком, она же не вдовушка Шварцберг. Почему-то с Эльзой было проще, как минимум к вдовым в этом времени некоторое снисходительное отношение общества. Да и Маша на путь исправления встала, и ей ещё нужно устраивать судьбу.

Так я и поступил, принялся подтягиваться и качать пресс, до того лишь прикопав под большим камнем все деньги и документы, которые были мною экспроприированы у соседа-помещика. Мало ли, какая ещё полиция приедет с Жебокрицким, будут что-нибудь требовать, устроят обыск. А у меня-то ничего и нет. Так что пускай ищет ветра в поле. А я спал дома, только проснулся — и отправился заниматься интенсивно физкультурой.

— И когда же вы высыпаетесь, господин Шабарин? — потягиваясь, спросила Мария Александровна. — Впрочем, вы так крепко спали, и на стук не ответили мне.

Девушка была в халате с драконом — насколько я знал, это очень модная нынче вещица. В свете яркого весеннего солнца она выглядела прелестно, полыхая ярким пламенем в этом шелку, как тот ночной пожар в амбаре Жебокрицкого.

К слову, не только в амбаре. Я уже из леса, с немалого расстояния, смог увидеть пожар и в доме соседа. М-да… Это получалось, что Жебокрицкий отвесил пощечину, а в ответ получил дубиной по голове.

— Вот, Мария Александровна, не спится, нужно укреплять свое тело. Что же я буду за мужчина, если даже свою женщину не защищу, — сказал я, спрыгивая с брусьев.

— Ах, да, господин Шабарин, всё было как-то недосуг спросить, у вас ведь есть дама сердца? — будто бы невзначай спросила Маша, но сразу после прозвучавшего вопроса замерла в ожидании ответа.

Но я не был настроен дарить сегодня добро, теплоту и ласку. Если только немного огня…

— Мария Александровна, из уважения скажу вам прямо — нам с вами не быть вместе. Я покажусь вам предельно грубым, даже жестоким, но не считаю правильным обманывать себя и ваши ожидания. Замуж я вас не возьму, потому что в жизни вы несколько наследили. В содержанки же брать я вас не желаю, несмотря на всю вашу прелесть и истинную красоту, которая смущает меня и заставляет порой быть нерешительным. Так вот, я хочу научиться вас уважать и быть вам признательным за то, что вы делаете, оставаться другом. Вы умны, вы можете быть мне полезны, я оплачу вам своей признательностью, но, вместе с тем, никак не любовью, — сказал я.

Маша, расплакавшись, убежала в дом. Я продолжил свои упражнения. Да, жаль её, да, мне теперь неловко из-за того, что, вроде бы, обидел хорошую девушку. Но я не мог поступить иначе. Предпочитаю горькую правду, чем лживую лесть и обман. Может, на свою же беду и одиночество, но тут уж ничего не поделать.

Позанимавшись еще минут пятнадцать, без явного огонька, так как ночью была еще та тренировка, я заметил, как на тренировочную площадку трусцой бегут двадцать мужиков. Ни на секунду не забывая о случившемся ночью, я, не сразу рассмотрев в мужиках своих бойцов, даже напрягся. Мало ли, а ну как Жебокрицкий решил нанести сразу же ответный удар.

Мои. У дружины запланирована тренировка. Пока мы занимались общей физической подготовкой и только чуть пробовали осваивать азы единоборств: дыхание, стойки, равновесие. Мужики пробежать версту не могут, куда там что-то серьезное давать. А еще полоса препятствий отстроится, полигона нет, мастерская не выдала гантели и штанги.

Всего в дружине у меня сорок мужиков. Но не все каждодневно тренируются. Вот сегодня два десятка прибежали на спортивную площадку, другие два десятка должны были отправиться на посадку, наконец-таки, картошки. Одолжить клубни потата удалось у Матвея Ивановича и другого соседа. Они, как и многие, получив от губернатора задание высадить корнеплод, манкировали этим делом. Так что только обрадовались, что я готов высадить картофель и даже в будущем отписать некоторую часть урожая на соседей, прикрыв их перед губернским начальством.

— Ну что, мужики? — усмехнулся я дружинники остановились возле меня. — Вот все против того, чтобы картофель мы сажали. Но вы не переживайте не сегодня, но завтра посадим.

— Так мы, барин, не так и переживали за картофель тот, — сказал Петро, как главный в этом мужском собрании, которое пока еще сильно рано называть боевым подразделением.

Я же лично планировал проконтролировать посадку картошки, уж по крайней мере, первой десятины. Дело в том, что крестьяне не знали, что можно высаживать картофель вспашкой. Даже Емельян был уверен, что каждую картофелину нужно вкапывать отдельно, для того подготовив лунку. Поэтому, когда я решил пятьдесят десятин засеять картофелем, местные просто-напросто подумали, что я — какой-то оголтелый деспот.

Но все же просто: плуг подымает пласт земли, туда бережно, или не очень, ложится картофелина или ее часть, другой плуг идет на некотором расстоянии и закрывает ещё одним пластом картошку. Принцип я объяснил, но похоже, что сегодня поучаствовать в этом увлекательном мероприятии не получится.

— Все, нынче серьезно. Ты, Петро, — обратился я к десятнику дружины. — Сегодня все тренировки отменяем, вызывай всех мужиков, которые только способны постоять за себя и за других. Не только дружину, всех привлекаем. Организовываем усиленные караулы, посты, никого на территорию поместья не пускать, — приказал я, потом немного задумался и решил добавить, чтобы объяснить положение: — У господина Жебокрицкого кто-то ночью поджёг амбар с зерном, и мне о том известно. А он может подумать, что это сделали мы.

— Простите, барин, а это сделали не мы? — с хитрым прищуром спрашивал Петро.

Все больше этот большой человек осваивается рядом со мной и проявляет свой сметливый ум.

— Нет! — решительно ответил я. — Кстати, и верно. Пошли кого-нибудь к Жебокрицкому, чтоб ему передали: поджог был сделан не нами, но, если он ещё что-нибудь сделает против меня или моего поместья, моих людей — я сожгу и его дом, и его самого… Нет лучше про дом и его самого не говорить. Просто сообщить, что может случиться непредвиденное.

Сложное решение, конечно, стать на осадное положение в тот момент, когда ещё посевная не закончилась. Но безопасность для меня на первом месте. Нет, не столько я беспокоюсь о себе, сколько о том, что у Жебокрицкого может сорвать крышу, и тогда он развяжет междоусобную войну со смертями, взрывами, стрельбой, засадами и поджогами всего, что горит. Вот этого допустить никак нельзя. Резонанс будет. Случится расследование, и ещё неизвестно, на чью сторону встанет так называемое «местное правосудие». Врагов у меня в городе хватает. Кстати, о них… Что-то молчат, не дергают.

Мог ли Кулагин прислать своих людей сжечь мой дом? Мог, но верится с трудом. Тем более, что в ходе расследования были опрошены станционные смотрители всех почтовых станций в округе, проверены гостиные дома в Луганске, Славяносербске. Не было подозрительных личностей. Всякие обретались в городках и на станциях, но моему описанию Тараса никто не соответствовал.

— Вакула, берёшь свой десяток. У кого есть сабли и кто умеет ими владеть, также быстро вооружиться, и выдвигаемся на дорогу, что ведёт в усадьбу Жебокрицкого, — продолжал приказывать я. — Срочно сообщите о случившемся господину Картомонову, скажете ему, где меня найти.

Голову вдруг пронзила мысль, что, может быть, сегодняшний поджог — дело рук моего крестного. Он немало кричал о том, что нужно сжечь Андрея Макаровича Жебокрицкого вместе с его домом. Я-то воспринимал эти воззвания как браваду, за которой не будет решительных действий. Но кто знает, не случилось ли здесь, как в той поговорке про мальчика, который постоянно кричал, что волки идут грызть овец? И в тот момент, когда и вправду так произошло, мальчику никто не поверил.

— Бах! — грохнул выстрел, когда не сильно спеша, конь-то мой уставший, я ехал к, так сказать, «дальней заставе».

— Быстро за мной! — выкрикнул я, хлестнув коня плеткой в бок.

На моей земле стояло более двадцати конных, при этом у них были ружья. У меня ружье было да два пистолета — вот и всё огнестрельное оружие. Но нельзя показывать своего замешательства. Да и не было растерянности. Уж хотели бы убивать, так стреляли бы в нас. А эти ждут.

— Почему вы на моей земле, еще и с оружием? — выкрикнул я еще за метров тридцать до грозных незнакомых мужиков.

Вперед выехал человек, которого я узнал. Когда собирал сведения о Жебокрицком и его окружении, о Лавре Петровиче Зарипове пришлось также осведомиться. Он был для Жебокрицкого, как, наверное, Тарас для Кулагина. Вот только Зарипов — дворянин, и мне непонятно, почему он терпит унижения от Жебокрицкого. Подслушанный в кабинете соседа-помещика разговор — яркое доказательство, что Лавр не блюдет свою дворянскую честь.

— Господин Шабарин, мы прибыли предупредить вас о том, что отныне вы сильно задолжали господину Андрею Макаровичу Жебокрицкому. Вам следует незамедлительно выплатить… — Лавр замялся.

Возможно, что его смутило мое поведение. Я перекинул правую ногу, принял вызывающий вид, сложа ногу на ногу в седле. А еще я усмехался. Так боязливые барчуки себя не ведут. А я помнил тот скепсис Лавра, что он высказывал своему хозяину в кабинете, что я, дескать, не способен ни на какой серьезный поступок.

— Так сколько же денег хочет мой сосед за то, что… чего я не делал? А вот ему нужно бы заплатить мне за дом, — сказал я.

— Ваш дом сожгли не мы! — выкрикнул раздраженный Лавр.

— Не верю! — солгал я.

— Я дворянин, я вам слово чести даю! — возмутился Лавр Петрович.

Я не мог скрыть пренебрежения во взгляде, да и не хотел этого делать. Человек чести не мог позволить с собой так разговаривать Жебокрицкому.

— Если мы продолжим разговор о доверии, то он ничем иным не кончится, кроме как дуэлью, — сказал я.

— Я прибыл не для того, чтобы с вами дуэлировать, между тем, если обстоятельства сложатся так, что без этого не обойтись, я к вашим услугам, — сказал Зарипов.

Однако! Это неожиданно.

Теперь я посмотрел на него с недопониманием. Меня он не боится вызвать на дуэль, демонстрирует, что дворянская честь для него — не пустой звук. Но почему же тогда разрешает унижать себя?

— Мы отклонились от темы. Правильно ли я понял, что Андрей Макарович Жебокрицкий объявляет мне войну, при этом не считает нужным сделать это лично? — решительным голосом спрашивал я.

— Не совсем так. Война… это слишком, вы не правильно поняли. Вы только лишь должны выплатить господину Жебокрицкому деньги, — смущаясь и пряча глаза, сказал Зарипов.

— Да? Всего-то? Я уже имел дело с тем, чтобы заплатить вашему… Другу? Пусть будет «другу», чтобы не сказать грубость. Так вот… За то, чего не делал я платить не буду. Если решите настаивать… Что тогда? — говорил я.

— И все же слово «война» я бы поостерегся. Я был на войне… — предельно серьезно сказал Зарипов.

Я чуть успел себя одернуть и не сказать, что я тоже был на войне.

А вообще, у меня складывалось ощущение, что в присутствии тех людей, которых сам же и привел, Зарипов не может сказать то, что, возможно, хочет.

— Как вы смотрите на то, чтобы пройтись в стороне и поговорить? — поинтересовался я у Лавра Петровича.

— Пожалуй, если вы на том настаиваете. Я не хотел бы допустить смертоубийства, но ситуация накалена столь сильно, что лишь от нашего благоразумия зависит, сколько людей еще пострадает, — сказал Лавр и первым спрыгнул с коня.

Так же лихо, как мой оппонент, я слезть с лошади не мог. Пусть у меня так и не случился перелом ребер, и бок лишь иногда покалывает, но самой главной причиной моей неуклюжести была та часть тела, на которой нужно держаться в седле. Вот что могу сказать: профессиональные кавалеристы — парни с мощными и, видимо, мозолистыми задницами.

— Сколько ваш господин хочет за то, чего я не делал? — спросил я, как только мы оказались на достаточном расстоянии от наших людей.

— Десять тысяч или поместье, — смущаясь, сказал Лавр.

Я рассмеялся. Настолько требования Жебокрицкого казались нереальными.

— У Андрея Макаровича были сожжены ассигнации. Более чем на десять тысяч рублей серебром, — сообщил мне интересную информацию мой оппонент.

Когда я хватал документы и деньги в кабинете Жебокрицкого, то почти и не смотрел, что беру. Однако почти уверен, то там было меньше десяти тысяч. Так что-либо Жебокрицкий лжет, либо я не все забрал.

— Странная манера держать деньги — в зернохранилище. Мне сорока на хвосте принесла, что у него горел амбар, — сказал я, делано удивляясь.

— Кабинет Андрея Макаровича сгорел, — сказал Лавр.

Я поднял брови, изо всех сил стараясь не переигрывать.

— Послушайте, Лавр… Петрович, уж простите за фамильярность. Но вот это все, — я указал в сторону стоящих друг напротив друга двух групп мужиков. — Неправильно. Какие-то средневековые разборки. Вы не думаете, что против нас играет кто-то иной? Всё ведет к тому, что мы сцепимся, может, и поубиваем друг-друга. И даже не на дуэли, что было бы признаком чести, но господин Жебокрицкий уже манкировал мой прилюдный вызов. Сделал вид, будто и не было такового. И, заметьте, я не вызвал его в присутствии иных дворян на суд чести.

— Это некое недоразумение, — растерянно сказал Лавр.

— Не хочется вам такому человеку служить? Вы же сам честный дворянин, готовы драться со мной. Подумайте над тем, что я могу выделить вам не меньший участок земли. По числу людей мое поместье не уступает соседскому. И у меня вы не будете униженным, — сказал я.

Теперь нужно было ждать реакции от Лавра Петровича.

Я видел, что он терзается, мечется меж своих эмоций и мыслей. Уверен, что Зарипов уже не раз думал о том, чтобы сбежать от Жебокрицкого. Но я не давил более. Решение, если оно всё же будет, должно созреть. Вот сейчас я посадил зернышко. Чем больше Жебокрицкий будет унижать Зарипова, а этот процесс должен был только усиливаться в связи с событиями, тем быстрее станет прорастать зерно.

— Я передам господину Жебокрицкому о том, что вы запросили переговоры. Может, вы правы, и кто-то иной играет против нас. Ну не может человек чести жечь поместье, — громко, чтобы слышали и наши люди, говорил Лавр Петрович.

— Убивать людей — так же бесчестно. Меня вот пытались убить, — вставил я шпильку, будучи уверенным, что без участия Лавра не обошелся тот эпизод, когда убили реципиента.

— Бах-ба-бах! — раздались выстрелы.

Да так часто, будто стрелял не меньше чем взвод.

— Ну, вот и дождались тяжелой кавалерии, — сказал я.

Поголовно в казачьей форме, даже с пиками и ружьями, на перекресток дорог, где и стояли мы с Зариповым и наши люди, с криками и выстрелами в воздух вылетело не менее двух десятков кавалеристов. Сомнений никаких не было, что это Матвей Иванович Картамонов привел своих лихих ребят, которыми едва ли не в каждом разговоре хвастался.

Бытует такое мнение, что поместную конницу отменил еще Петр Первый. После этого бояре уже не могли иметь собственных боевых холопов. Так вот, это неправда. Вот он, боярин Картамонов, а с ним два десятка боевых холопов или детей боярских. А что ему мешает иметь вот такую вот гвардию? Ничего. Оружие носить не возбраняется, учиться сабелькой работать — так тоже вполне невозбранное занятие. Вот по поводу казачьих мундиров я сомневался, можно ли их надевать, не будучи призван под стяги для защиты Родины. А в остальном — охрана поместья от лихих людей. И нет же никаких проверок государственных, чтобы подобное запретить. Здесь вопрос экономический, ведь таких молодцов содержать, да еще тренировать — это стоит никак не меньше шестисот рублей в год на десяток.

— Что удумали? Кровушка в жилах кипит? Драки захотелось? — кричал Картамонов на подходе.

«Кто бы говорил про горячую кровь?» — подумал я.

— Вот, Лавр Петрович, не успели вы уйти, — усмехнулся я.

Между тем, люди Жебокрицкого труса тоже не праздновали. Они сами, без приказа рассредоточились и направили кто ружье, а кто и пистолет в сторону приближающихся казаков. По соотношению сил мой десяток выглядел не то чтобы уныло, нет, мои бойцы рослые и никто никуда не убежал, но вот оружия нам не хватало — сабля против ружья не лиха. Как и слаженности действия, понимания происходящего и, наверное, все же решительности.

Но ещё не вечер я буду все это исправлять.

— Ты ли, Лешка, спалил амбар с зерном? — не обращая внимания на выставленное против него оружие, спрашивал Картамонов. — Коли так, то покусился на святое, хоть в морду Жебокрицкому дай, а людей без зерна не моги оставить. Али сердце у тебя не человечье, смотреть, как дети голодают?

Я выслушал отповедь Картамонова — и добавить было более нечего, кроме как-то, что к поджогу зерна я никоим образом не причастен.

— Я амбара не жег, — чеканя каждое слово, сказал я.

— Верю. Ну не дурак же ты, Алексей Петрович. Вроде бы как, и за ум взялся. Тогда нужно бы нам всем, помещикам, встретиться и поговорить. Отчего ж сам господин Жебокрицкий не прибыл? То-то умно было бы поговорить за штофом водки. Все это приведет к тому, что губернатор вызовет к себе, или, не приведи Господь, вице-губернатор, — выступал он модератором нашего конфликта.

Зарипов, еще недавно показавшийся мне договороспособным, встал в позу и не хотел слышать контраргументов.

— Условия я озвучил, а будут иные, сообщу, — только и твердил Лавр Петрович.

Хотелось у него спросить, каково оно — быть под пятой у кого-то и даже не иметь возможности повлиять на ситуацию. Но я не стал унижать Зарипова при Картамонове. Да, он мудак. Но… не так он прост. Я чувствую порой людей. И Зарипов определённо тяготится своим положением. А мне очень не помешало бы иметь рядом с Жебокрицким своего человека.

Если Лавр умен, то всё услышал и всё понял. Его нынешний хозяин рискует вовсе стать неадекватным человеком. А еще и бедным. Зерно сгорело, деньги… Допустим, что сгорели также. Они просто воскресли у меня в вещмешке, а до этого сгорели. Такие потери в одночасье сложно восполнить, если только нет крупной суммы денег на банковском счету, так что теперь он Лавру вряд ли сможет пообещать награду за пресмыкание. А я могу дать достойные условия для жизни всей семье Зариповых. Амбициозно? Да, сейчас может показаться, что я у разбитого корыта, но вижу намного лучшее будущее своего поместья.

— Все, хватит! — чуть ли не выкрикнул я, когда разговор уже опустился до уровня, когда одна сторона говорит «да», а другая, не приводя новых аргументов, только и талдычит, что «нет».

— И то правда, — поддержал меня крестный. — Ступайте, господин Зарипов, с Богом. А встретиться нужно с господином Жебокрицким.

— Господин Зарипов, я лишь прошу вас, если есть какие сведения, проясните: ведь нужно найти и покарать тех, кто это устроил. Вероятно, нас ссорят намерено, — сказал я уже почти вслед Лавру Петровичу.

Стройно, будто по-армейски, два десятка мужиков, прибывших с Лавром, развернули коней и спокойно, будто и не отступают с поля боя, отправились к себе.

Нахрапом меня взять не вышло, более того, получилась демонстрация моего стратегического союза с Картамоновым. Я и сам ранее не предполагал, что казаки крестного — такие вот бравые на вид. Есть предположение, что не только на вид они лихие, но и с боевым опытом. Говорили мне, что Картамонов будто ест ассигнации или, может, сжигает их — так как его поместье приносит прибыль, но ничего дорогого крестный не покупает, и дом не перестраивает, хотя у него жилище и поменьше моего сгоревшего, можно было бы и расширить. Все дело, видимо, в том, что Матвей Иванович вкладывает деньги в содержание, как он говорит «полушкадрона». И еще поправляет меня, когда я говорю «полуэскадрон».

— Так это не ты, дядька Матвей? — спросил я, когда наши бойцы ушли чуть вперед.

— Нет. Но я ждал этого вопроса. Успел подумать трезвым умом… Ты, что ли, сильно перешел дорожку начальству в губернском городе? — спросил крестный.

— Они подпалили? Я думал об этом. Но дотянуться до нас из Екатеринослава сложно. Я вон больше недели добирался, правда, кружным путем. Да и кто будет это делать? А еще есть у меня лента, ну, я показывал тебе, — сказал я.

Ну не укладывается в голове, что здесь может орудовать команда Кулагина. Сложно появиться какому-нибудь человеку, которого никто не знает, из ниоткуда и подготовить такие акции. Пусть и мой дом, и амбар с зерном Жебокрицкого не охранялись, но все равно… Время на подготовку нужно.

— Проезжало, как мне сообщили, нынче через Луганск ворье, может, из тех, с кем ты связался. Может, они? — спросил Матвей Иванович.

— Меня жечь — ладно, поверю, но Жебокрицкого… Вот если бы они работали на… — я не стал договаривать.

Такие догадки нужно держать при себе, даже и в разговоре с близкими. А у Матвея Ивановича, вроде бы, и по лицу прочесть можно, прямой он человек, но мало ли… Или все же — мало? Пусть знает.

Между тем, я не стал говорить вслух о том, что Кулагин мог связаться хоть бы и с ворами, чтобы сделать заказ. Это бесчестно? Даже казнокрад посчитает ниже своего достоинства связываться с ворами? Ой ли! Тарас и компания, может, и не воры, но те ещё головорезы — и сильно ли далеко ушли они от того же Понтера и Ростовского Ивана?

Женская шелковая лента… А что если это намек на некую Анфису? Ну, ту дамочку, в которую был без ума влюблен реципиент, если верить слухам. Может, он-то сразу бы понял, к чему лента… Ну а Жебокрицкий тогда при чем? Может, потому что и на его земле уголь чуть ли не выходит сам из земли и просится в телегу?

Заказчик, допустим, есть. Получается, и мотив преступления имеется, вероятные исполнители — в наличии. Пока всё сходится. Что же тогда говорит против моей версии? Только лишь понятие дворянской чести и достоинства, коими должен обладать господин вице-губернатор Кулагин. Так что, именно Кулагин становится моим подозреваемым.

— Дядька Матвей, я похоже, что и догадываюсь, кто может быть поджигателем, — сказал я, и крестный даже остановился, приготовившись внимательно меня слушать.

Обернувшись, чтобы точно более никто не слышал, я пересказал свои умозаключения. Когда я это сделал, Картамонов, вопреки моим ожиданиям, недолго сомневался. Вероятно, потому что он еще не столько помещик и дворянин, сколько казак со своим, не обделенным логикой мышлением.

— Коли так, то нужно говорить с Андреем Макаровичем. Он сволота, конечно, еще та… Но я помню, как даже с душегубцами-персами приходилось договариваться во время войны. Если уговор приведет к делу, то пусть так, — проявил мудрость Матвей Иванович.

— А я думал, что ты, дядька Матвей, расположен стрелять да саблей махать, а уже потом, коли будет с кем, разговоры вести, — удивился я.

— Война научит и стрелять, и договариваться, иначе никак, — заметил Картамонов без всяких усмешек и присказок.

— Это да, — поддержал я крестного.

— Что — да? Сказал, будто бы на войне был. Эх, Алексей. А я так и не понял, чему ты можешь научить моих казаков, — сказал Матвей, когда мы прибыли уже ко мне на спортивную площадку.

Я отправил своих людей патрулировать периметр поместья, ну а Картамонов все никак не хотел уходить. Я же не хотел его в очередной раз угощать, ведь без штофа не обойдётся. Нет, мне не жалко. Вопрос в другом, что уже присылала письмо Настасья Матвеевна, обвиняя меня, что ее папку спаиваю. К просьбам такой девицы нужно прислушиваться, а то, не ровен час, сама приедет.

— Батюшка, как прошло-то? Я распереживалась вся! — нам навстречу бежала та самая русская баба, что, если надо, так коня на себе в горящую избу втащит.

— Дочка, ты какого рожна тут? Я же велел тебе оставаться дома! — вот вроде бы и отчитывал дочь Матвей Иванович, но его тон был буквально наполнен любовью и лаской, что иных таким голосом хвалят.

— Ты до того, что я будто к Алексею пришла? — подбежав к нам, девушка зарделась, но одернула себя и решительно продолжила: — Коли сговорена с Николаем Сергеевичем, так тому и быть.

— Ты же моя курочка! — прослезился Картамонов и полез обниматься с дочерью.

Она же выше его. Ну, да счастья Настасье!

— Ну? А нынче же покажи, чему учить вздумал ученых! — сказал Матвей Иванович, будто вызов бросил мне.

И что такого-эдакого показать? Причем из того, что удивит казака?

— Ну, на ком показать? — спросил я.

Вышел вперед самый рослый из всех бойцов Картамонова. Я усмехнулся, но не посчитал уроном чести взять себе в качестве манекена, может, и соперника, казака чуть помельче статями, вровень себе. Это при полном восстановлении моей физической формы можно тягаться и с бойцами в более тяжелой весовой категории, а пока что — не стоит.

— Что ты, казак, сделаешь, чтобы выбить меня? Вот бой, нет ножей, сабель, а нужно выжить, — сформулировал я ситуацию.

— Ну так в глаз дам али в зубы, можно вот сюда вбить, — казак показал на солнечное сплетение.

— А вот так… — после того, как боец перечислил, к слову, немало точек, удары в которые могут выбить противника, начал и я свою науку.

То, что я показывал, называлось, ну или будет называться военно-прикладными ударными техниками. Суть всей системы заключалась в том, чтобы добиться максимальной эффективности в короткий промежуток времени при минимальном вложении сил. Начал я с того, что ударил казака в солнечное сплетение. Так, не удар, а хлопок. Но и этого оказалось достаточно, чтобы у соперника закружилась голова.

— Если ударить чуть сильнее, он свалится. Но и так этот враг уже некоторое время будет неспособен драться. У вас будет десять или более секунд, чтобы с иными расправиться, — поучал я.

Если сперва все присутствующие, даже Настасья, чуть сдерживали смех, мол, что может оболтус, воинскую науку не учивший, показать воинам — то, когда я дважды повалил казака лишь через захват кисти, стали живо интересоваться. Вот вызвался другой казак, когда первого соперника осмеяли. Он взял меня в захват сзади — и получил головой в нос, а после еще пяткой по голени.

Я перехватываю руку казака и завожу на болевой.

— Эко лихо-то как. Батькины ухватки? Петр Никифорович такого не показывал даже мне. Вот же… еще братом названным был, Царствия ему Небесного, — сетовал Матвей Иванович.

— Так что, есть чему мне учить казаков? — спросил я, а бойцы пока что молчали.

Трудно признавать опытным бойцам, что и им есть чему поучиться.

— Батька, дозволь походить да науку принять, коли все же господин Шабарин всё это дать сможет, — попросил, как я понял, старший над «полушкадроном» Картамонова.

— Э… — усмехнулся я. — Это после того, как мы с тобой, дядька Матвей, подпишем бумагу, что вступаем в союз, и твои враги — мои враги.

— Это ты, крестник, лишку хватил. Мои враги — твои враги? Покамест, как я вижу, всё наоборот, — покачал головой Матвей Иванович. — И что это за бумаги такие? Мы что? Цари с королями, что пишем договоры о союзах?

Кажется, Картамонов обиделся.

— Не нужно договора. Я шучу. Ты уже пришел ко мне на помощь, отплачу и я. Так что давай своих бойцов, учиться вместе будем, — я посмотрел на казаков. — А что, станичники, научите и меня своим премудростям?

— Коли, барин, вы не строптивы да работать будете, так и научим, — разгладив бороду, сказал старший казак.

Было чему еще и мне поучиться у казаков. Это, кстати, еще одна из причин, которая сподвигла меня использовать моих дружинников при обучении военному делу.

— В учении строптивость — помеха. За то не беспокойтесь, — сказал я и позвал еще одного бойца, но уже из своих. — Держи, Петро, нож, направляй на меня!

Немного посомневавшись, десятник, а еще и кузнец Петро так и сделал.

— Вот, — быстро забрав нож у Петро, сказал я.

Все достаточно просто, если только противник не ожидает таких действий. Я отвлек Петро толчком в плечо, а после забрал, схватив за лезвие, нож.

— А ну-ка! — все тот же старший над казаками решил так же поиграться ножиком.

Хлопок в бок, и правой рукой я выдергиваю нож из рук казака. В этот раз пришлось чуть сильнее схватиться за лезвие, благо, что до того я надел перчатки, а то здорово рассёк бы пальцы.

— Не… А еще? — недоуменно посмотрев на свою руку, в которой только что держал нож, сказал казак.

Второй раз уже не получилось, только перчатку порезал.

— Вот! — победно воскликнул казак.

— Так-то оно и есть, что «вот». Но ты же во второй раз знал, что я буду делать, вот только и думал о том, сжал нож сильнее. А коли не знаешь? То-то, — я наставительно поднял указательный палец кверху.

Ко мне уже подошел сам Матвей Иванович, видимо, также пожелавший проверить свою, а прежде всего, мою реакцию, но…

— Барин! Вакула с хлопцами скачут, а с ними карета, — прокричал один из мужиков.

Я посмотрел на дорогу, ведущую через парк, где уже были заложены сразу четыре домика. Да, ехала карета, а сопровождали ее пятеро моих дружинников. Но я же сказал, чтобы никого не пропускали? Что за новости! Нопороть горячку я не стал, а решил дождаться, когда подъедут.

Сам подошел к карете, показавшейся мне знакомой. Дверцы отворил мужик-кучер, и оттуда…

— Вы? Тты?.. Что ты тут делаешь? Зачем приехала? — спросил я.

— Вы что, совсем не рады меня видеть? — спросила Эльза.

Я не сразу ответил, а продолжал стоять в некотором недоумении. Первое, что в голову пришло, так это послать чертовку к её братьям-чертям. И несмотря на то, что в голове всплыли подробности нашего времяпровождения с этой привлекательной особой, оказавшейся столь навязчивой, я не не готов был теперь заключить Эльзу Шварцберг в объятия.

— Отойдём немного в сторону, — сказал я, взяв Эльзу за руку, которую перед тем все же удосужился поцеловать, и отведя подальше от любопытствующего народа.

Краем зрения я заметил возмущённое личико Марии, но мне было наплевать в данный момент на чувства и эмоции Марии Александровны. Мы с ней объяснились. Более чем конкретно, я определил свойства наших взаимоотношений и возвращаться к теме более не намерен. Может, такое мое грубое отношение с Машей компенсирует то, что я готов ей предложить работу не на голом энтузиазме, как бы эти слова ни звучали двусмысленно в отношении бывшей проститутки, а на окладе, как архитектору. Надеюсь, что денег у Жебокрицкого я экспроприировал достаточно и для этого тоже.

— Я покажусь вам грубым, но и вы, Эльза, не можете не понимать, что свалиться вот так, как снег на голову, — это нарушить любые рамки приличия. Объяснитесь! — решительно сказал я

Женщина потупила глазки, профессионально играя своей мимикой, демонстрируя мне извечные женские приёмы. Сейчас, по идее, я должен был в полной мере ощутить свою неправоту, вероятно, извиниться за резкость, а после она бы начала вить из меня верёвки.

— Ну вот, ты уже начал называть меня на «вы», — на томном вздохе, с театрально сыгранным разочарованием, сказала Эльза.

— Я не обещал на вас жениться, фрау Шварцберг, вы сами пришли ко мне ночью. Я не вижу ничего, чем мог бы вас обидеть. Более того, мне даже показалось, что это не я воспользовался доверчивостью женщины, а вы сделали то, чего хотели. В тот момент и я этого хотел, ни о чём не жалею, более того, вспоминаю о нашей встрече с теплотой. Но это ничего не меняет. Зачем Вы здесь? — всё с той же настойчивостью говорил я.

— Не извольте беспокоиться, сударь, я к тебе, Алёша, прибыла проездом. Решила уехать во Францию, — сообщила мне бывшая хозяйка доходного дома в Екатеринославе.

— Разве вам не известно, что происходит во Франции? Там же нынче революция. Или же вы столь воспылали стремлением к свободе, равенству и братству? — спрашивал я.

Действительно, начало 1848 года для Франции оказалось бурным временем. Из газет пока только известно, что французы лишь негодуют из-за политики своего короля, прозванным «король-буржуа». Вероятно, здесь я несколько проговорился, зная, чем должно всё дело закончиться. Пока ещё непонятно, какими эти события станут судьбоносными не только для Франции, но и для всей Европы.

Но Эльзу мои знания из будущего не смутили.

— Я к вам с деловым предложением приехала, в том числе. У меня есть свободные средства, а я кое-что помню из того, что вы говорили, как именно собираетесь устраивать своё поместье. Мой отец и мой дед были предприимчивыми немцами, и я тоже чувствую, где может быть выгода. Не согласитесь ли вы принять меня в долю в каком-нибудь из своих прожектов? — сказала Эльза, заставляя меня больше удивиться предложению, нежели даже самому факту её приезда.

Почему-то никак не укладывалось в голове то, что мое поместье, как и я сам, на данный момент кому-то видится перспективным. Нет, я-то уверен в том, что так оно и есть. Вместе с тем, все факты должны указывать иным людям об обратном. По крайней мере, я ещё не расплатился со всеми своими долгами, мой дом сожжён… А тут — прожекты, инвестиции.

— Неожиданно, — выдавил я из себя.

— Когда-то мой покойный муж произнес мудрые слова: нельзя складывать все деньги в один мешок. Есть большая вероятность того, что, отправившись во Францию, я потеряю всё своё не столь и большое состояние. Мне нужно будет куда-то возвращаться, и я хочу быть уверена, что какие-то деньги, мои деньги, находятся в надёжных руках, — будто читала текст или декламировала заученные слова, говорила Эльза.

— О какой сумме может идти речь? — спросил я.

Эльза закусила губу, будто прямо сейчас в уме считала. Вот только у меня складывалось убеждение, что всё уже давно рассчитано, подсчитано, и мне выдаётся лишь ранее выверенная информация.

— Думаю, что двумя тысячами я смогу вложиться. Вы обмолвились мне про то, что хотели бы прикупить у графа Бобринского уже готовый сахарный заводик? Так вот, я узнавала, что это можно сделать за тысячу семьсот рублей серебром, — продолжала удивлять меня своими познаниями Эльза.

Хотя чего ещё ждать от этих православных с протестантской душонкой русских немцев?

Российской империи несказанно повезло, что у неё есть такой внук Екатерины Великой и Григория Орлова, как граф Бобринский. Этот потомок царственного адюльтера — очень грамотный предприниматель и даже, наверное, изобретатель. Именно с его плугами моя мастерская конкурирует в Екатеринославе. Вернее, не совсем так. Пока до того, чтобы стать полноценным конкурентом Бобринскому, мне далеко. Пока…

Между тем, не только изготовлением металлических орудий труда промышляет Бобринский. В своих огромных поместьях, в основном, сконцентрированных в Малороссии, Алексей Алексеевич Бобринский производит невероятное количество сахара, уже выбивая отечественной оглоблей из этого бизнеса и англичан, и французов.

А ещё в чём повезло России, и что далеко не все осознают, — Бобринский готов продавать не только свои изделия, тот же сахар и подсолнечное масло, он предлагает помещикам покупать готовые заводы. То есть не сами здания и сооружения, конечно, а все те механизмы и алгоритмы, которые используются при усовершенствованной Алексеем Алексеевичем технологии изготовления сахара из свёклы.

— Если вы займётесь этим сами, то… — я хотел сказать, что, мол, оставайтесь столько, сколько захотите.

Вот только всё равно что-то не вязалось в словах Эльзы. С чего ей так мне помогать? Или это я просто недооцениваю женские чувства? Ну, так в этом я не специалист. Могу вот только так: рубить правду-матку, отшивая любых, даже весьма миловидных лиц женского пола.

— Я прибыла со своим помощником и помощницей-служанкой. Если вы приютите нас, буквально до того времени, пока не заработает сахарный заводик, я всё сделаю по устройству на ваших землях завода на паях. Мои шестьдесят долей, это в счёт будущей покупки вами сахарной свеклы — такая вот вам щедрость от меня в знак нашей… дружбы. Я имею выходы на графа Бобринского. Его управляющие неоднократно останавливались именно в моём доходном доме.

«И я даже не хочу думать о том, как ты налаживала с ним контакт, используя 'выходы» — волей- неволей пронеслось у меня в голове.

Впрочем, на Эльзу я, может, зря надумывал. Если с Машей было всё понятно — она элитная эскортница Екатеринославской губернии, то об Эльзе Шварцберг лишь ходили слухи, не подкреплённые никаким фактами. Или же эти факты были мне незнакомы.

— А вы занимались когда-нибудь… организацией балов или великосветских, пусть губернских, приемов? — спросил я, задумываясь, как ещё использовать эту неожиданно появившуюся женщину.

— Пожалуй, что и да. Когда устраивал балы вице-губернатор, господин Кулагин, я помогала ресторации Морица с организацией приёма.

— Что ж, отвечу так — не в правилах честного дворянина оставлять людей без крова. Так что милости прошу, живите у меня, мой скромный дом хлебосолен для мимо проезжающих гостей, — я соглашался, но внимательно, старательно расставлял акценты.

На самом деле подобные заявления выглядели достаточно грубо. Эльза могла рассчитывать на некоторое особое положение уже потому, что ранее мы были знакомы.

В дворянской среде принято, что, когда дворяне путешествуют, они имеют возможность остановиться в любой помещицкой усадьбе, даже если хозяева и не дома, правда, последнее — всё же моветон. Этой традицией порой злоупотребляют некоторые не особо богатые помещики, предпочитающие чаще ездить из губернии в губернию, чем находиться у себя.

Вместе с тем, могло случаться и так, что гости останавливались у хозяев на месяц и более. И не видели в том злоупотребления гостеприимством, чаще всего. Подобное можно объяснить не только наглостью дорогих во всех смыслах гостей, но и тем, что жизнь помещиков не всегда изобилует весельем. И возможность поговорить с кем-либо из образованных людей стоит постоя гостей длиною в месяц. Порой помещики обучают своих крепостных крестьян французскому, заставляют читать Вольтера, Шекспира и всех прочих, только бы получить возможность, за ужином основательно подзаправившись, пообщаться на умные темы.

А тут приезжают люди, которые учились чему-нибудь и как-нибудь и могут вставить емкую фразу, специально для того заученную, поддержать практически любой разговор.

А эта гостья ещё и с дополнительным функционалом прибыла… Вот с ней кобениться не стану.

— Ну ты и ходок, Лёшка, — сказал Матвей Иванович, когда я, оставив чуть в стороне Эльзу, вернулся к нему.

И непонятно было мне, чего в этой фразе больше: осуждения или же похвалы, гордости за лихого крестника, который урвал ещё одну девицу.

Я лишь пожал плечами. Объяснять ничего не хотелось. Это моё дело, я никого не обижаю, принуждая жить рядом с собой или вместе со мной. Более того, если даже кажется, что я создаю некий гарем, чтобы компенсировать отсутствие сералек, то это лишь мираж.

Да я даже Параску к себе не призываю, её вовсе пока отстранил от хозяйственных дел. Хотя мужской организм, особенно с началом интенсивных тренировок и с восстановлением той формы, к которой я стремлюсь, требует женского тепла и ласки.

Я отказал Марии Александровне, желая сделать её своим другом, а также использовать девушку по иному назначению: мне кажется, она всё-таки может стать неплохим архитектором, по крайней мере, моего местного помещичьего разлива.

Так что никакого гарема тут нет. Есть только некое недопонимание ситуации, почему это бабы липнут ко мне, как мухи на… нет, лучше другое сравнение, с пчёлами и мёдом. Возможно, я недурен собой, так как всё то щегольское, что во мне было, включая усы, всё сохранено. Вероятно, я стал более решительным в своих делах. А ещё мне кажется, что женщины часто чувствуют сильного мужчину. Вот он может быть неказистым, далеко не красавцем, но при этом у него успех у женщин. Всё потому, что мужик настоящий. Я — настоящий!

— Ах, повеса! Всё-таки, Алексей Петрович, я несказанно рада, что сговорена теперь с достойным человеком, — проворчала Настасья Матвеевна и поспешила за своим отцом, уже повернувшим коня в направлении своего поместья.

— И я рад вашему счастью, любезная Настасья Матвеевна, — вслед девице прокричал я.

Между тем казачки, кто чуть смелее, засмеялись, а моя дружина, отворачивая глаза, улыбалась. Но смотрели мужики на ситуацию даже с некой завистью. Как же… такие бабы, а Настасья для них — вообще сок, едва ли не дерутся за барина. Уверен, что если бы я спросил совета у кого из казачков Картамонова, то мне бы рекомендовали всех баб скопом иметь рядом с собою, чтобы сэкономить на дровах и не топить печь, ибо столько женщин всяко согреет любого мужика. Правда, наверняка тот, кто это посоветовал бы, моментально получил бы в глаз от Матвея Ивановича, так как таким намёком было бы сказано и про его дочь. А потом ещё и плетью был бы отхожен словоблудец.

— Саломея! — прокричал я, подозревая, что девчонка должна быть где-то недалеко.

Она, как и все нормальные девицы, сторонилась большого скопления мужчин. Между тем, если я где не верхом, а возле дома, или обхаживаю ближайшие поля или в мастерской, Саломея обычно где-то рядом.

— Я здеся, барин, — будто бы вынырнула из-за угла дома девчонка.

— Госпожу Эльзу Шварцберг сопроводи в дом, определи ей всю левую половину с тремя комнатами. Людей её рассели в хозяйственных комнатах, — приказывал я и не понимал, почему Саломея потупила глаза и нервно поглаживает ножкой землю.

Пускай девчонка уже оформляется в девушку, но, к своему счастью, да и счастью Саломеи, я не чувствую от неё никаких эмоций, которые могли бы испытывать девочки-подростки ко взрослому мужчине. Тогда в чём же проблема замешательства? Вот я и спросил напрямую.

— Так, барин, постель же… почитай, что большая часть белья вся сгорела. На четыре кровати-то и найдётся, более нема, — объяснила свою жеманность Саломея.

— В тесноте, да не в обиде! — сказал я и направился в дом, чтобы быстрее позавтракать и убегать от общения с женщинами.

Иначе можно в нём завязнуть.

Кстати, вдруг вспомнился такой сериал, как «Великолепный век», про гарем султана Сулеймана Великолепного. Я этот фильм не смотрел, не мой жанр, но, когда приезжал к матери, хотел я того или не хотел, но узнавал весь сюжет. Она просто жила сериалом. Так что я слушал, проявляя уважение к истинно любимой женщине. Так вот у меня возник один вопрос: а как вообще получилось, что Сулейман был прозван Великолепным, если он только и занимался тем, что разгребал интриги и склоки внутри своего гарема? Вот-вот. Что-то наврали сценаристы того фильма. Либо женщины, либо работа.

Наскоро перекусив овсяной кашей и тремя вареными яйцами, я спешно направился прочь из дома.

— Со мной идти не надо! — строго сказал я, когда Петро и ещё пятеро молодцов увязались следом. — Ждите возле мастерской, я скоро туда подойду. В лес сходить мне надобно.

Мужики улыбнулись, но быстро посерьёзнели, наверняка, если бы про посещение леса сказал не я, то последовали бы шуточки про то, чтобы кто за задницу не укусил, когда присяду, или про то, что ещё лопухи не созрели. А я сперва даже и не подумал, чем бы можно оправдать свой уход в лес.

Было одно дело, которое гложило и саднило, любопытство съедало. Я же так и не посмотрел, что именно тогда уволок из кабинета Жебокрицкого. Возможно, стоило бы пару дней подождать, или хотя бы ночью отправиться к тайнику, но я опасался опоздать. Всё шло к тому, что скоро начнётся дождь, а земля и так мокрая, да и добычу я лишь чуть прикопал, и был риск вымочить и документы, и деньги, а возможно, и полностью их испортить. Учитывая современные чернила и то, что мой вещмешок — это всего лишь не сильно плотная шерстяная ткань, я рисковал потерять все то, что с таким огоньком добывал.

Через двадцать минут я уже развязывал тесёмку вещмешка. Отложив в сторону пустой кувшин, из-за которого всё внутри провоняло то ли спиртом, то ли больше смолой, я взял три стопки ассигнаций, перевязанных бечевкой. Деньги, признаюсь, радовали глаз.

По номиналу бумажек и примерному количеству ассигнаций я сделал вывод, что здесь не менее двадцати пяти тысяч рублей ассигнациями. Если весьма грубо разделить это на три с половиной, получится сумма более чем в семь тысяч серебряных рублей. Много, но никак не те десять тысяч, которые мне пытался предъявить Лавр Петрович.

Был бы я податлив на всякую мистику, а с моим перемещением в прошлое немудрено было не только в оккультное уверовать, но и с ума сойти, то подумал бы, что в этих ассигнациях ровно то количество денег, которое мне понадобилось бы для раздачи всех долгов.

Но не так-то просто ими воспользоваться. Если я начну сейчас массово тратить ассигнации или даже переведу их в серебряные рубли, начну тратить на большие покупки, у думающих людей сразу возникнут вопросы. А недооценивать разум человеческий нельзя, особенно алчных людей. Жебокрицкий догадается.

Я не стал тратить время на то, чтобы посчитать деньги. Это было бы долго, а мне ещё нужно было так перепрятать экспроприированное, чтобы оно не подверглось размоканию.

А вот на стопку документов я постарался, пусть и бегло, но всё же обратить свое внимание. Я пролистал какие-то купчие, что-то вроде Инвентаря, из тех, что вводились министром внутренних дел Киселёвым главным документом землепользования в Малороссии и Белоруссии. И всё это мне казалось малозначительным. Однако, уже отложив этот Инвентарь, я вновь взял сшитые три странички, раскрыл их и посмотрел.

— Ох, и ни хрена же себе! — воскликнул я.

Быстро оглядевшись по сторонам, замолчав и прислушавшись к шумам, с облегчением вздохнул — на мой голос пока никто не прибежал. Но всё же вести себя нужно тише.

В Инвентаре, представлявшем собой полное описание поместья Жебокрицкого, с количеством крестьян, домов, сервитутов в виде леса, озера и части реки, орудий труда, скота, была обнаружена прелюбопытнейшая карта…

— А у Жабы-то на моей территории, получается, что деревушка стоит, — со злостью прошептал я.

Вот теперь у меня отлегло с души. То, что я спалил кабинет Жебокрицкого, — вполне адекватный ответ на его деяние. Что взял деньги — тоже.

Что у каждого имения есть чётко очерченные границы, я знал. По тому документу, что я нашёл у себя, который, слава Богу, повез с собой на всякий случай на судебное разбирательство, так что он не сгорел в пожаре, моё поместье как-то неровно отрезано. Будто бы вырезан неслабый такой участок земли. Везде идёт чёткими линиями ромб, но он ломается как раз на одной деревушке с выходом на реку Самару.

Между тем, в Инвентаре Жебокрицкого значится именно прямой ромб или, скорее всего, прямоугольник, и в описании имения соседа этой деревушки нет. Границы чужого имения чётко очерчены прямыми линиями, изгибаясь лишь вдоль речки Самара. Несложно догадаться, что каким-то, явно не законным, образом соседушка заграбастал себе деревушку.

Почему же он тогда не оформил её должным образом? Не успел, поленился? Но ведь Жебокрицкий педант в документах. Или же потому, что не хватило денег на взятку тому же вице-губернатору, ведущему все хозяйственные и земельные дела в губернии?

Уже чуть внимательнее покопавшись в документах, я обнаружил и другую бумагу. Здесь были описаны все деревни, которые принадлежат Жебокрицкому, и поставлена печать с подписью до боли известного мне чиновника, знаменитого теперь наличием слабого желудка. Земский исправник Молчанов подписал документ, в котором, в отличие от Инвентаря, описывается МОЯ деревня, часть леса, реки…

Не сказать, что я стал специалистом в сфере права Российской империи середины девятнадцатого века. Но, насколько я знаю (пришлось почитать об этом перед судом), после реформы Киселёва именно Инвентарь является основополагающим документом при любых земельных спорах. Если бы не было у меня понимания, какое ворьё и жульё сидит на чиновничьих стульях в Екатеринославе, то я сразу подумал бы судиться наново.

Жульё или нет, а я найду возможность, чтобы вернуть своё. Пусть там деревушка всего-то на одиннадцать дворов, но земельки прирезано к ней немало, никак не меньше двух сотен десятин. Да и это не так важно. Просто всё, что моё — должно оставаться моим же.

Завернув деньги и документы в холстину, после ещё раз обмотав шерстяной тканью, в том же вещмешке я вновь зарыл свой клад, или даже сокровище, поглубже, под камень, чтобы меньше промокло.

Не сильно ли я задержался? Впрочем, всякие проблемы могут возникнуть у человека в лесу. Но нужно спешить, мне еще сегодня медогонку и первые рамочные ульи принимать. Нужно же не только забирать деньги у соседей, но и самому зарабатывать. Планов громадье, только не нарушили бы мне их еще каким поджогом.

С этими мыслями я вышел из леса и обрадовался первым каплям, шлёпавшимся мне на темно-русую макушку. Если будет сильный дождь, то даже прихвостни Жебокрицкого не отважатся соваться. Потому пока что я смогу спокойно поработать в мастерской.

Командиром мастеровых, как почему-то принято было называть начальника мастерской, был Козьма Иванович Проташин, отец Саломеи. Стало быть, Саломеи Козьминичны. Проташин — мужик во всех отношениях основательный. Наверное, от этой серьёзности он всегда имел чуть хмурый вид, будто недовольный чем-то. Цену себе знал и не чинился. Можно было подумать о том, что он так ведет себя именно со мной, но я уже знал, что и мой покойный батюшка позволял мастеровому разговаривать с собою почти как с равным.

Рабочая одежда у Козьмы была такой, что не каждый крестьянин позволит себе в праздники надеть: плотная, шерстяная. Козьма был светловолосым, короткостриженым, и бороду тоже стриг. Проташин не выдавался в плечах, как это свойственно многим кузнецам, но был крепким и с немалыми кулаками. Ну, не зря же мой реципиент побаивался отца Саломеи, несмотря на то, что был барином.

Я уже знал всю подноготную, почему этот мастер работает именно в моём поместье, а не где-нибудь, скажем, мастеровым на Луганском заводе или Тульском. Кстати, ранее он и там, и там работал.

Как это часто бывает с русским человеком, виновата слабость мужская перед алкоголем. Слава Богу, что в этом времени пока ещё такого понятия, как женский алкоголизм, не существует.

Вот однажды и попался Козьма Иванович Проташин на глаза высокому начальству — те как раз прибыли из Севастополя, чтобы проконтролировать какой-то из флотских заказов, что был передан Луганскому заводу. И говорили же Козьме, чтобы отсыпался два дня да не показывался ни на заводе, ни вообще на глаза кому-нибудь. А уж то, почему пил крепко раз в год один из уважаемых мастеровых, знали многие, потому и прощалось ему, если не всё, то очень многое.

Но так вышло, что в тот самый год Козьма не допил от чего-то до упаду, принял не ту дозу, которая уже мужика на пол валила, и заиграло в нём чувство долга перед заводом, где он уже был назначен почётным мастеровым, порой заменяя даже начальника смены. Вот и пришёл Козьма Иванович на завод, стал стращать, мол, чего расхлябанные такие, что за день и одной пушки не смогли сладить. Ну, а высокое начальство в аккурат в тот момент пожаловало в цех, где эти самые пушки и нарезают. Что дальше случилось, даже Козьма молчит, хотя в остальном на слова охотлив. Одно только знаю — Козьма Иванович с дочкой своей Саломеей оказались на улице.

И однажды начальник смены, уже трижды ходивший в администрацию завода и просивший за доброго мастерового, но всё безуспешно, посоветовал поговорить с одним помещиком, который удумал у себя наладить добрую мастерскую. Ну, а батюшка мой предложил весьма внушительный оклад Козьме, да ещё и разрешил по надобности приторговывать тем, что сам произведёт. Так что, то ножи, то ещё чего, но Козьма производил. Вот он и ездил продавать чего Емельяну или давал ему, современным языком говоря, на реализацию.

Хотя для меня, кажется, современным постепенно становится здешний язык — со своим темпом, с расстановкой, своими ухватками и витиеватостями.

Жил этот Козьма Иванович здесь и вправду не бедствуя, барин у себя Саломею принял, да науки всякие моя матушка непутёвой девице преподавала. А тут не стало Петра Никифоровича, батюшки моего, и всё изменилось.

— Прими, Иванович, тут сто рублей ассигнациями, тут столько, чтобы было сто рублей серебром, — сказал я, когда вошёл в мастерскую.

— Благодарствую, барин, только знаю я, что погорелый ты, уж простите, что так называю, так что принять все сто рублей не смогу. Да и должон ты, барин, за три месяца мне. Работали мы неладно последние полгода, так что нужно посчитаться по чести, — сказал мастеровой, отсчитал ровно половину ассигнаций, бережно сложил бумажки и обернул в тряпицу.

— То, что работал до того худо, так причины были. А нынче чем порадуешь? — поинтересовался я.

— Вот, смотри. Мудрёна конструхция. Это то, что ты нарисовал. Почитай, за два дня и сладили, — мастер поменялся в лице и нахмурился. — Не забирал бы ты у меня мужиков из мастерской для тех воинских дел, так подобное и за день бы сладили, может, и две штуки.

По-своему, конечно, он был прав, но тут я уступать не намерен.

— Сам же видишь, что времена лихие пришли, будто и закона нет в империи. То-то и Вакула, и Петро, первые помощники твои, сейчас больше мне нужны. Не всегда, но приходится их забирать, — сказал я.

Мастер промолчал. Этот разговор уже повторялся раз пятый. А что ещё можно сделать, если два более-менее толковых мужика, которые могли бы хоть как-то обучиться воинскому делу и встать на охрану поместья, были теми самыми двумя помощниками мастерового Козьмы Проташина. Вместе с тем, это только сегодня они оба, так сказать, подняты к ружью. В иное время мужики дежурят.

Я подошёл к медогонке и стал её крутить. Смазанные жиром шестерёнки без какого-либо особого труда поддавались, и центрифуга вполне споро крутилась. Внутри уже стояли рамки, в которых, как я надеюсь, к началу лета будет мёд.

Мой дед, бывший для меня в прошлой жизни главным примером, увлекался пчеловодством. Я, признаться, не особо любил это дело. Однако, чтобы уважить деда, иногда принимал участие во всех процессах нелегкого дела пчеловодства. Когда-то дед сам, своими руками сооружал медогонки, мужикам на завод отдавал лишь выточить шестерёнки. Трех штук, которые были у деда на восемнадцать-двадцать ульев, хватало даже с избытком. Запомнить конструкцию рамочных ульев было не так сложно. Единственное, что я предложил мужикам, истинным мастерам-деревщикам, так это соорудить не двенадцатирамочный улей, а всего восьмирамочный.

По сути, я повторял лишь то, что зрительно помнил, за малым исключением. Пчелиные домики были из березы, с односкатной крышей. Так и у меня. Вот только краски не было голубой и салатовой для покраски ульев, чтобы уж точно, как у деда.

И вот сейчас две таких конструкции стояли в мастерской. Глядя на них, я почувствовал странное тепло внутри.

— Добрая медогонка, — сказал я, рассмотрев агрегат. — Принимаю работу твою, Козьма.

Несмотря на то, что тот же граф Бобринский вовсю уже производит сахар, мёд всё ещё остаётся главным сладким продуктом для большинства жителей Российской империи. Это и варенье, и брага, и лакомство для детей, и, неизменно, лекарство. Кроме того, пасека — это воск. Я не знаю, изобретён ли уже парафин или что-нибудь похожее на него, что могло бы заменить воск при производстве свечей. Знаю точно, что в Екатеринославе есть небольшой свечной заводик. О свечном заводе толковал и Емельян Данилович, рассказывая, какой это прибыльный бизнес и что можно, мол, чуть ли не озолотиться на продаже свечей. Я ему верил. Пока в широкий обиход не войдут керосиновые лампы, свечи будут оставаться одним из основных товаров широкого потребления. Да, крестьянские хаты всё ещё освещаются лучинами да плошками с жиром. Но даже у крестьян есть свечи, которые по особым случаям, чаще связанным с религиозными праздниками, горят и радуют глаз.

Рамочных же ульев в этом времени, или, может, именно в этих местах, не знали. Однако и то, как здесь добывали мёд, уже нельзя было назвать бортничеством. В лес за медком не ходили, а скопили более сорока больших пней, в которых вырубалась сердцевина, где и селились пчёлы. Продуктивность подобного метода добычи меда оставляла желать лучшего, а то ещё иногда крестьяне так всё выскребут оттуда, что почти ничего и не оставляют самим пчёлкам. Отчего также семьи пчелиные часто гибнут.

Значит, есть куда расти. Увеличение производства меда и воска, если добиться того, чтобы через год в поместье было уже триста ульев, позволит зарабатывать дополнительно до четырех сотен рублей. Это весьма существенно, тем более, что не стоит останавливаться на трех сотнях ульев. Я когда-то читал, что у одного из русских помещиков было до десяти тысяч ульев, возможно, даже в то самое время, в котором я нынче и живу. И был тот помещик весьма и весьма богат. Пока нет парафиновых свечей и производство сахара не вышло на поистине огромные масштабы, сопоставимые с будущим, мед будет оставаться важным продуктом и товаром.

— Добро. Осталось только научить крестьян заниматься пчеловодством, — больше для себя констатировал я.

Легко сказать, а вот сделать… Я поговорил с теми крестьянами, которые приглядывали за пчелиными пнями, не шибко они грамотны и вряд ли что запомнят, чтоб сразу к делу принять. Но не останавливаться же из-за этого?

— Хорошее начинание, барин. Вы, как я вижу, стремитесь наладить дела в поместье. Я потому и остаюсь, не ухожу. Но зовут обратно на Луганский завод, ведь мастеровой я знатный. Оклад ставят уже даже такой, как и вы положили, вернее сказать, что батюшка ваш, Царствие ему Небесное, — предупредил меня Козьма.

Или это он цену себе набивает?

Но я и так уже знал цену этому мастеру, что ушел некогда в запой по причине годовщины смерти жены, да некстати начудил перед посторонними. Пагубная страсть ему мешала, но такие мастера нужны любому заводу, Россия нынче ещё не в том состоянии, чтобы иметь конкуренцию на рынке труда. Этого самого рынка считай что нет. И откуда ему взяться при крепостничестве, когда у большинства работников низкая квалификация, а на заводе порой работают те же люди, что и в поле — сезонно между посевной и уборочной.

— Что по моему второму заказу? По, кхм, пистолю с барабаном? — спросил я.

— Барин, слово «револьвер» мне знакомо. На заводе пробовали наладить что-то похожее, чтобы продавать флотским офицерам, но… — Козьма развел руками.

— Предпочли иностранное? Или ничего не вышло? — спрашивал я.

— Да, и то, и другое. То, что вы нарисовали, мыслю так я, могло бы помочь на заводе сладить свой пистоль с барабаном, но то завод, а то… — сказал Козьма и состроил многозначительную мину.

Моя зрительная память меня не подвела. Я помню чертежи, не все, но образцов знаковых, законодателей моды в оружейной сфере — вполне. Достаточно же пару раз пострелять с того же револьвера, ну а после основательно задолбаться с его чисткой. Может чертеж и не совсем точный вышел, да и не чертеж, а вот рисунок вполне получился. Кстати, мои новые руки вполне могли быть живописца. Странным образом, но рисую сильно лучше, чем в иной жизни.

— Не тяни, мастер! — с некоторым нетерпением сказал я.

— Ствол сладить — не такая проблема. Но по уму, Алексей Петрович, я бы заказал стволы на Луганском заводе. Почему — потому, что они изготовят быстро и много. Мы же по времени даже стволы для револьверов будем делать очень долго. Нарезку сделать я сам смогу. Выточить барабан и просверлить в нём отверстия тоже. Всё смогу сделать, али даже в Луганске частями заказать. Вы добре все описали, с размерами… перевести с хфранцузских цифр нужно, да этот… калибр… в линии, но все едино — пружины надёжной не будет. Вот она, заковырка-то в чем была и в Луганске, когда мы собирали револьверы по образу Кольта, — сказал Козьма и развел руками.

— И что, с пружиной никак не решить? — спросил я, опасаясь того, что затея не выгорит.

— Отчего же? Можно заказать и в Англии, и во Франции. Хотя нет, во Франции нынче нельзя, так как, вроде, бунты начались. А из Англии можно — семь-восемь месяцев будут идти, — отвечал мастер.

Я задумался. Конечно, хотелось бы производить те самые револьверы самостоятельно, но я понимаю, что развитие металлургии в Российской империи оставляет желать лучшего, и в то время, как в Англии уже существуют многие сплавы, в нашем Отечестве лишь копируют их, да и то далеко не сразу.

— Да не расстраивайтесь вы так, барин. Я вам лучше скажу, к чему аглицкие по морю везти? Пружину можно заказать в Туле. Там те же аглицкие имеются. Или в Петербурге. Знаю человека, который за награду, кхм… — он повертел широкой рукою в воздухе, — продаст недорого пружины из Тулы в обход начальства. Еще и быстрее выйдет.

Вот он где, выбор. Сам я, вроде бы, борец со всем плохим во имя всего хорошего и ненавижу коррупцию. Но вот как же поступить человеку, который хочет создать нечто, например, те же русские револьверы для той же самой продажи офицерам морского флота Севастополя? Взятку давать? В обход завода покупать дефицит? А ведь может быть, эти пистолеты в итоге спасут чью-то жизнь, или же чуть больше покрошат английскую и французскую армии во время Крымской войны.

А для этого, выходит, необходимо преступить закон.

— Хорошо, Козьма Иваныч. Давай всё же попробуем сначала купить те самые пружины, али ещё что нужное, в Туле. Я так понимаю, что самое сложное — это нарезка стволов? — подумав, отвечал я.

— Нарезка ствола — сложное дело, но не потому, что требует особых каких станков али инструмента. Я буду день, а то и два, нарезать один ствол для револьвера. Это очень медленно идёт, часто сбиваешься, вот в том и сложность. Я стоял на нарезах пушек на Луганском заводе, так и там одна из двух лишь только получалась. Но все можно сделать. Так что… Высчитайте, барин, будет ли сие выгодно, или часть купить на заводе, там же и отлить, всем заплатить. Ну, и мне… Уж, как ведется, нужно и мне за работу, и тем, кто работать будет, — отвечал Козьма. — И патроны… отлить их можно, хотя в Туле я имел дело только с картоном. Но и ртутную соль нужно купить, пистон же нужно сделать. Ох, сколь работы, барин. И долго, и в разъездах…

— По деньгам не беспокойся. Но займись этим! — решительно сказал я. — Сколько денег нужно для… Пяти десятков револьверов?

Проташин ответил не сразу, а вдруг посмотрел на меня очень внимательно.

— Не мое сие дело… Но вы, барин, что, на войну собрались? Так я с вами! — усмехнулся мастер. — А в том… Патроны сладить нужно, а еще из меди хотите, хотя все нынче картонные пользуют, если вовсе пользуют. С тем ли делом вы связываетесь?

— Ты, как я погляжу, шибко умный, да скорый препираться со мной, — раздражаясь, сказал я. — Если получится, то вместе озолотимся. Так что вот… Я рисунки, ты претворяешь в жизнь. Грамотный же, вон и мне перечить вздумал?

— Учился в школе при заводе, был на стажировке в Туле, — не понял моего сарказма мастер, а намек на угрозу и вовсе проигнорировал.

— Сделай! — настаивал я.

— Вот что я скажу…

Проташин снова переступил с ноги на ногу.

— Ну?

— Перемани, барин, мастерового одного. Я начальствовал над ним, вот кто пистоли ладил на заказ, также и дуэльные. Он смог бы.

Между тем я не собрался ни тешить свое эго при отношениях с Козьмой, ни попрекать его хоть чем-то. Я взял себя в руки и просто успокоился. Дело в том, что я сейчас предлагал не конструкцию Кольта, Адамса или Лефоше, я предлагал чертеж Смита и Вессона, наиболее совершенной конструкции револьвера, чем вероятные предшественники, которые уже должны были быть не только изобретены, но и защищены патентами.

И это, если все получится, только начало. Не вижу серьезных препон, чтобы не создать револьвер братьев Наганов. Но в этой системе патроны — уже более сложные в производстве. А на «Смит и Вессон», надеюсь, что получится отлить медные гильзы и создать то, что Козьма называет «пистон», но я понимаю, что это капсюль.

Выбор револьвера «Смит и Вессон» был обусловлен тем, что, если не так давно создана предшествующая ему линейка револьверов, похожее оружие, то есть и патенты. Тогда на меня могут подать в суд — а я со своими судами только разобрался, да и то лишь на отсрочку вышел. Так что нужно делать другое, что-то не запатентованное еще. И пусть могут быть патенты и на отдельные решения в конструкциях… С другой же стороны, если получится хоть как-то наладить производство этого оружия, то я не поленюсь и сам поеду в Петербург, чтобы представить отечественную разработку.

Так что тысячи рублей, которые я предлагал в быстром порядке предоставить в казну, абсолютно не жалко. Единственное, я, конечно же, попросил сохранять всё это в секрете. С одной стороны, никто не должен знать, о том, что у меня есть деньги, с другой стороны, нужно сохранить и тайну создания самих револьверов.

Да, я помещик, я погорелец, в проблемах, как и в долгах, как в шелках. Но я же и носитель знаний. Ядерную бомбу не создам, но что-то могу же подсказать. Вот что смог бы я предложить своему Отечеству? Бездымный порох. Это же, вроде бы, и не сложно, а дальше ведет к созданию динамита. Что там? Хлопок, и он воспламеняется от азотной кислоты. И то, и другое, насколько я понимаю, достать можно. Если только резко увеличить производство кислоты. Менделеева бы… Но он, насколько я знал, уже во второй половине девятнадцатого века творил.

Я еще несколько часов проработал в мастерской. Хотел сам опробовать станки, прежде всего, фрезерный и сверлильный. Нужна паровая машина… С ней штамповать можно было бы некоторые вещи. Еще полторы тысячи рублей. Благо машину можно заказать весьма близко, в Луганске. Но это еще деньги, ещё траты… Нет, попозже. Нельзя светиться с такими суммами.

День клонился закату, дождь идти не переставал, но мне не так далеко идти до своего терема, метров пятьсот — и я дома. А там новая печь исправно протапливает весь дом… Там еще дожидается грелка почти на все тело… И, признаться, не так чтобы ноги сами несли меня домой, но вопросов к Эльзе несколько накопилось. Я ведь не успел их задать. А если пойдут сложные разговоры, то какая уж тут страсть?.

Так что ночь была… Была, и все тут. Есть, чем похвалиться, но джентльмены своими успехами с женщинами не делятся, если только не с такими же джентльменами, которые могут рассказать пикантную историю. А так, нет… Молчок.

— Всего одна простынь осталась, и имеется еще одна запасная… — вот с таких слов и началась страстная ночь.

Все же дело исключительно в экономии и места, и пространства. Так что мы заняли одну постель… один стол… Было… Как будто в последний раз.

— Я уезжаю скоро, — удивила меня Эльза с утра. — Поеду сперва в Одессу. Нужно же подготовить бал… Я помогу тебе. Сколько на это необходимо денег, не знаю. Потому уговоримся — я оплачу, а ты отдашь потом. Письмо управляющему графа Бобринского я отправила. Будет тебе… нам, сахарный завод.

Женщина говорила, и всё о делах, но как-то жеманно, не прекращая грустить, просто сообщая о событиях, как… как говорят у могилы близкого родственника.

— Что происходит? — спросил я тогда. — Ты приехала не потому, что воспылала желанием начать совместную коммерцию. И, не хочу задеть твои чувства, но и не потому, что любишь меня. Эльза! Ты слишком расчётливая дама, чтобы сорваться с места по одному только зову сердца.

Я задумался, обвинять ли все же ее в чем-то — или подождать. Намеки уже прозвучали, но было достаточно нестыковок и логичных и чуйка мой вопила.

— Тебя кто-то заставил приехать? Молчанов? Кулагин? Зачем? — все же решил я задать вопросы.

— Ах! Ты прости… и все… и никому ничего не говори, даже, если что-то поймешь, — только и сказала Эльза.

Я задавал вопросы, был груб и требователен. Но ответов так и не дождался.

— Сударь… отпустите руку, вы сделали мне больно. Я не одета. Имейте честь и достоинство дать даме одеться, — сказала Эльза и я… отпустил.

Будто сама рука разжалась.

Эльза убежала в комнату, что была ей предложена ранее. Я уже умывался, когда вдруг услышал звуки отъезжающей кареты. Рванув в комнату вдовы, желая убедиться, что это она уехала — или, наконец, объясниться, что это за странное поведение и намеки.

На кровати, между прочим, заправленной белоснежной простыней, лежала записка.

— Тебя собираются убить… Прости… Выживи… Я помогу. Сожги записку. Спасибо, — бормоча себе под нос, прочитал я.

Я сжал пальцы в кулак, сминая бумагу.

Бежать следом? Никогда не бегал за женщинами, не хотелось бы и начинать. За женщиной? За той, которая пришла в мой дом и знает, что меня хотят убить! Так что догнать и спросить!

Я еще немного посомневался, стоит ли догонять Эльзу. Нет, все же нужно больше узнать информации.

Я странным образом не держал на вдовушку зла, если только немного, так и хотелось отшлепать эту девчонку по пухлой заднице. Более того, я даже был несколько рад тем обстоятельствам, что начинают вскрываться. Еще до конца ничего не понятно, между тем, враг нанес удар — и это даже хорошо. Если знаешь точно, кто против тебя действует, можно планировать ответные действия.

Я давно ждал какого-нибудь «привета» от Кулагина и его компании, они должны были действовать. И вот ход врага: меня решили убить. Честно? Даже приятно. Нет, я не схожу с ума. Но когда нет надежных рычагов воздействия, то умный враг, а недооценивать Кулагина и компанию не приходится, действует жестко и рискованно для себя. Если решают убить — значит, не все получилось со мной, не стравили меня с Жебокрицким. Хотя времени еще не так много прошло, может, мы пушки заряжаем, за ракетами координаты в систему вбиваем.

Если понятен ход противника, то можно не только реагировать на выстраиваемые обстоятельства, но и запланировать свои ответные действия. Если в ситуации с поджогами не все понятно, хотя я больше склонялся к причастности того же вице-губернатора, то сейчас, в деле с моим вероятным убийством и вербовкой фрау Шварцберг, есть намеки.

Так что я быстро оседлал коня и чуть было его не загнал, так измучил животное погоней. И то — спасибо плохим дорогам. Быстро карета Эльзы ехать не могла.

— Ах! И все же я была настроена на то, что ты меня не догонишь… Что не станешь догонять. Алеша, ты ставишь меня в опасное положение! После всего того откровения, что было между нами, ради нашей той ночи, отпусти! — прошептала Эльза, когда я остановил ее экипаж и забрался внутрь кареты.

— Что? — удивился я и не сразу сообразил, как вообще ответить на такое заявление. — Ты оставляешь такую записку — и я должен тебя отпустить?

— Прошу, просто отпусти. У меня есть деньги, я готова тебе помочь с балом и — да… с сахарным заводом, но это плата, чтобы ты не задавал мне вопросы, — говорила Эльза, и было видно, что она сама верит в это.

— Ты веришь в то, что предложишь деньги — и я отпущу тебя, не расспросив? — удивленно спрашивал я. — Так нет же. На войне нет места для жеманности и ручкоцелования. Когда меня хотят убить — для меня это война!

— Я тебя не понимаю. Чего ты хочешь? — подрагивающими губами произнесла Эльза. — Разве не понятно, что более, чем написать пару строк, я не могу ничего сделать?

— Если тебя принудили, но ты решила выбрать мою сторону и предупредила, то это одно. Женщины слабы, и я готов защитить не только себя, но и тебя. Расскажи мне всё! — потребовал я.

Она бросила вдруг взгляд в окошко кареты — та давно никуда не ехала, что она там высматривает?

— Мне нечего тебе рассказывать, — выпалила вдруг Эльза, протянула тонкую ручку к дверце и вышла из кареты.

Я последовал за ней.

Шагая, недоумевал — куда она, что изменилось? Ведь уже почти нормально разговаривали.

Кучер… Именно он слез с козел, обошел экипаж и встал сбоку, ближе к оконцу, рядом с которым мы с Эльзой и разговаривали. И, когда это произошло, Эльза сильнее прежнего начала нервничать.

А это интересно. Ранее я не рассматривал тех слуг, что привезла с собой вдова, как некую угрозу. Наверное, на меня уже влияет меняющееся мировосприятие — я перенимаю манеры тех, с кем живу и общаюсь. Вот и теперь подумал: ну, слуги и слуги, чего к ним присматриваться? Не может же такая женщина, как фрау Шварцберг, обходиться без слуг? А ведь тот я, что жил в двадцать первом веке, не смотрел бы на кучера и горничную как на табуретку или же канделябр. Они такие же люди со своими мотивами, и слуга вовсе может быть не слугой, а предателем, скрывающимся под личиной простолюдина.

Возницей у вдовы был рослый крупный мужик, при этом я не увидел на нем лишнего веса — значит, это всё мышцы. То есть, он сытно питается, но тренируется. Я не видел, чтобы Архип… да, именно так его звали, хоть что-то делал для Эльзы. Дрова принесли в терем мои слуги, даже подозреваю, что и конюх мой запрягал лошадей в карету. И все это мне нужно было понять и увидеть ранее. Хотя… я видел женское тело. Так и есть! Мужиков губят женщины!

Эльза отбежала уже от кареты на приличное расстояние, я шел за ней, но в какой-то момент подумал, что дело ведь не в том, догоню ли я Эльзу — конечно, догоню, но она побежит дальше. Не от меня, от этого мужика.

— Эй, человек, поди ко мне! — махнул я кучеру, который таковым, это уже точно ясно, не является.

Нехотя, поиграв желваками, Архип пошел ко мне. Эльза, когда мужик стал приближаться, вздрогнула и стала пятиться спиной вперед, выпучив от страха глаза.

— Чего, барин, изволите? — басовитым голосом, вызывающим тоном спросил Архип, при этом контролируя глазами не меня, а прежде всего Эльзу.

— Сказал подойти, так не смей перечить! — отыгрывал я барчука с задетым самолюбием.

— Так в дорогу нужно нам, барин. Вы бы шли взад, — сказал Архип, еще больше замедляясь.

В зад? Сразу же появилось желание послать мужика в более дальний путь, но быстро вспомнил, что некоторые крестьяне так говорят слово «назад».

— Денег хочу дать тебе, госпожа-то Шварцберг не берет, гордая, так ты возьми, лишними в дороге не будут, — придумал я, как подманить к себе Архипа. — Сто рублей дам.

Мужик задумался. Наверняка, у него были свои инструкции, как поступать и что делать. Вот он подошел ближе, и уже никакого сомнения в том, не оставалось, что мужик этот опасен. И как я раньше этого не смог увидеть? Да потому, что и не смотрел, вернулся в терем уставшим, размышляющим о своей роли в этой жизни, здесь красивое женское тело и… отключение мозга… А вот он — боец. И есть вероятность того, что именно Архип занимался поджогами в моем поместье и у Жебокрицкого.

— Сто рублев? Добре, приму, барин, не извольте беспокоиться, — сказал мужик и, заметив, как я достал свой бумажник, уже без опаски направился ко мне.

Я, будто выискивал нужную купюру, дождался, пока Архип подойдет близко. Удар! Прямым джебом пробиваю мужику в нос. Сразу же бью ногой по его колену и делаю шаг назад, разрывая дистанцию. Делаю три шага назад, чтобы выиграть несколько секунд. Боль от удара в коленную чашечку может не сразу прийти, противнику нужно осознать, насколько неприятные ощущения ему сейчас придется испытывать. Примерно то же самое и с ударом в нос. Чтобы дезориентация нахлынула, нужно ещё дождаться.

— Что же ты, барин, творишь-то, а? — прошипел мужик, припадая на правую ногу.

Я заметил, как глаза Архипа теперь были полны болью и страданием. Знаю, что удар по колену никому удовольствия не приносит. Ну, и времени терять нельзя. Так что более не рассматриваю противника, а делаю два шага навстречу к Архипу и бью его в висок. Дезориентированный боец, который только и думает о своей боли, ничего не смог мне противопоставить. Мужик не только не ушел от удара или поставил блок, так еще просто кулём свалился вниз.

— Эльза, иди ко мне! — выкрикнул я.

— Он убьёт меня! — простонала вдова. — Что же ты наделал! Ты ещё не понял, с кем связался! Я считала, Алёша, что ты более разумный человек. Это ты во всём виноват! Зачем ты тогда остановился у меня в доходном доме? Зачем устроил этот спектакль в Земском суде, о котором до сих пор судачит весь Екатеринослав?

Вполне нормальная реакция женщины, которая мало того, что в расстроенных чувствах, так ещё и наполнена страхом. Так что я не обращал внимание на истерику, а продолжал обезвреживать бандита.

Обшарив карманы Архипа, я вполне ожидаемо нашёл там верёвку. Наверняка, бандит должен был иметь её при себе, чтобы в случае чего связать ту же самую Эльзу. Связав Архипу руки за спиной, я оторвал завязки с его шаровар, так что штанам не на чем было держаться. Теперь мужик никуда сбежать не сможет, элементарно широкие штаны не дадут. В них немудрено и потеряться.

А сам я подошёл к плачущей женщине, практически силой обнял Эльзу, приложив её голову к своей груди. Нужно ещё немного времени, чтобы она успокоилась, после этого можно начинать предметный разговор.

— Ты убил его? — спросила фрау Шварцберг.

— Нет, но собираюсь это сделать, — решительно сказал я.

Женщина уперлась своими руками в мою грудь и попыталась вырваться из цепких объятий. Я не дал ей этого сделать, лишь сильнее прижал в себе. Прошедший вчера сильный дождь, продолжавшийся еще полночи, сильно размягчил землю. Так что, стоя так и обнимая женщину, я уже по щиколотку утопал в грязи.

— Он заставил меня! У Кулагина очень много на меня есть того, что убьет меня, он мог засадить меня в тюрьму или направить на каторгу. Я… замешана в некоторых делах, — всхлипывая, сказала Эльза.

— Мы со всем непременно разберёмся! — сказал я, чуть нагнул голову и заглянул ей в глаза. — Ты веришь мне?

— Я уже никому не верю, — ответила Эльза. — Ты сейчас убьешь Архипа, а меня найдут и спросят. Я не боюсь смерти, я опозоренной не хочу быть… Лучше тогда меня… вместе с Архипом.

— Я так понимаю, что тебе просто не идет арестантская одежда. Ведь в этом все проблемы? — пошутил я.

Эльза сперва не поняла, а после залилась истерическим смехом. Я смотрел на нее и прислушивался, что я чувствую, не руководят ли мною эмоции, а не разум. Нет, только рациональное. И я уже почти определился…

— Кто для тебя служанка? — спросил я.

Именно эта личность до сих пор была мне непонятна. Просто ли прислуживает Эльзе, или…

— Она должна была тебя убить, — выпалила вдовушка.

Я резко оттолкнул Эльзу от себя, она упала в лужу и вновь расплакалась.

— И когда ты собиралась мне об этом рассказать? — жестко спросил я. — Ты написала только, что меня собираются убить, и все… От служанки я меньше всего ожидал опасности.

Я говорил и говорил. Уже начал мычать, приходя в себя, Архип. Эльза все продолжала рыдать. С кем я говорю? В пустоту все слова… Я не слушал ее сперва и даже не подымал из лужи. Но истерики затягивались.

— Хлясь! — прозвучала звонкая целительная пощечина.

Эльза уставилась на меня с непониманием.

— Вы ударили меня? — возмутилась вдова.

Этот конфуз быстро привел в чувство женщину, в которую, видимо, более основательно вбиты правила поведения и то, что может быть дозволено мужчине.

— А вы, руками своей служанки, пытались убить меня, — спокойно сказал я. — Я слушаю всю историю!

Эльза скосила глаза Архипа.

— Не усложняйте всё ещё больше! — выкрикнул я, когда Эльза попыталась меня ударить.

Я понимал, что еще немного и стану вести себя неадекватно, сорвусь. Так что свой голос я максимально наполнял металлом.

— Хорошо же… — зло сказала Эльза. — Помоги даме подняться, уличный хам!

Господи! Какие же эмоциональные качели у этой женщины! Но я подал руку и даже чуть помог ей отряхнуться, хотя толку не было — платье было измазано напрочь.

— С ним решай! — строго сказала вдова.

— Рассказывай! — еще строже повторил я. — О нем более не думай!

Эльза Шварцберг не была такой уж мягкой и пушистой… физиологическое значение фразы было проверено ночью, ну, а переносный смысл, касающийся больше моральных качеств, стал понятен после ее исповеди.

Доходный дом Эльзы Шварцберг был на самом деле много чем. Это и доходный дом, и еще место, куда стекалась информация, куда поставлялись те же проститутки. Тут же опаивались приезжие, у них проверялись документы, редко, но могли и обчистить. Но именно документы становились важнейшим элементом. Я так понимаю, что Кулагин держал руку на пульсе и знал о сути занятий многих купцов и приказчиков в губернии. Кто с кем торгует, как, за сколько, чем…

Он все же был умным человеком, который понял силу знаний всего обо всех. Полученную информацию второй человек в губернии, а по факту — чуть ли не первый, использовал для координации своей деятельности, в том числе и направлял рэкетиров.

Вот так, слова этого нет и ещё долго не будет, а рэкет — есть.

— Почему тогда меня не общипали, не ограбили? — спрашивал я. — Ты же проверила все мои документы?

— Да, проверила, и сообщила!.. — выкрикнула Эльза, будто обвиняя меня в чем-то.

— И? Меня же не трогали, денег не требовали, — недоуменно говорил я.

Не все вязалось в стройную систему организованного криминала Екатеринославской губернии, который сросся с властью.

— Ты… Ты же не должен был выиграть дело. Все было решено, и твои земли доставались бы не только твоему соседу, но и Кулагину. С тебя, Алёша, попросту нечего было взять. А я… — она вздохнула, видно, решив исповедоваться до конца, и проговорила: — Меня он держит крепко… Я убила человека. Меня напоили, может, даже каким-то ядом, после… Меня пытались насиловать. Это был служащий, обязанный всем Кулагину, которого тот вел вверх по службе. Я очнулась уже обнаженная и… Я увидела своего насильника и ударила бутылкой по голове.

Я кивнул. Подстроено было идеально.

— И тогда пришел добрый Кулагин и сделал все, чтобы о твоем преступлении никто не узнал. Ты за это ему была благодарна и прикрывала во многом, в том числе покупала краденное, через тебя какие-то драгоценности могли уходить в другие губернии. Я ничего не забыл? Ах, да! И он направил тебя ко мне, чтобы ты выкрала документы на поместье, ну, и я вдруг, совершенно случайно, именно в этот момент и умер бы, — подводил я итоги всему сказанному.

Эльза смотрела на меня теперь уже с ужасом, так же, как на Архипа ранее, может, даже с еще большим страхом. Она чувствует, или видит по мимике лица, что как раз в это время я думал… а не убрать ли мне Эльзу, так, для верности? Вот правда, ведь самое правильное, казалось, решение. Но нет. Не могу и не хочу. Женщину убивать за ее слабость? За то, что в ее окружении мудаки?

— Что сталось с телом? Ты того убитого видела после? — спросил я, так, проверить догадки.

— Нет… его закопали или утопили… Чтобы полиция… — Эльза тут замолчала, усмехнулась. — Нет, нет, я же видела, как его тащили, он был мертвым.

— Как знать, как знать… — пробормотал я, уже думая о другом.

Закономерно возникал вопрос: зачем же так жёстко решать со мной? Неужели ничего не придумали интереснее, как только убить? Ранее мне показалось, что Кулагин — игрок причем тот, который будет решать проблемы кардинальным образом лишь в самом последнем случае. Однако как только я об этом подумал, сразу в голову полились целым каскадом мысли.

У Аркадия Андреевича Кулагина было немало мотивов, чтобы поступить со мной именно так. И начать их перечислять можно с наиболее эмоциональных. Я практически уверен, что Мария Александровна Садовая была излюбленной игрушкой для этого не совсем психически здорового человека. Возможно, он даже в неё по-своему влюблён. На самом деле, немудрено. Девушка она миловидная, интересная, блондинка. Кстати, может, именно поэтому, так как я всё же предпочитаю брюнеток, получилось сдержаться и не начать крутить шашни с Машей.

И вот я, такой весь из себя для Кулагина хлюст и выскочка, забираю у него любимую игрушку. Не буду вдаваться в подробности, строить из себя великого психолога, утверждая, что у вице-губернатора имеют место некие детские эмоциональные потрясения, но факт остаётся фактом. Я что-то забрал у него, у того, у кого забирать ничего нельзя. И, что главное, отдавать-то я ничего не хочу. Мало того, я чувствую себя тем самым мальчиком, который готов постоять грудью за песочницу и лупануть лопаткой для песка хулигана, который кидается этим самым песком и дразнит девчонок.

Убить меня можно ещё и по другой причине. Опять же, земля. Если по приказу Кулагина был сожжен мой дом, то он мог бы рассчитывать на то, что в доме сгорели и документы. Без документов на поместье, с использованием административного ресурса, которым, несомненно, владеет Кулагин, меня можно было бы просто вышвырнуть из поместья. Но это он делать всё-таки побаивается. Я был на приёме у губернатора, который, несмотря на всю свою нерешительность, всё же понимает, что ему необходимо как-то бороться с существующими реалиями, пусть моими руками или посредством ещё каких-нибудь помещиков, которые могли бы лишь огрызаться, создавая прецедент, когда сам губернатор уже смог бы включиться в борьбу, имея неопровержимые доказательства каких-либо преступлений своего заместителя.

Несколько в стороне стоит вопрос о моей матери. Ведь если меня убивают, то наследует имение именно она. Думаю, практически уверен, что, как только мать появится в поле зрения Кулагина, а к этому времени уже была бы решена проблема со мной, то маменьке оставалось бы жить крайне мало. Правда, надо бы ещё подумать, что именно может искать Кулагин. На какие-то важнейшие документы намекала его жена. И это нечто может храниться у любовника матери, некого Артамона.

И что в этом ключе сделать? Как сказал бы мой дед: что делать, что делать? Снимать трусы и бегать. Учитывая тот факт, что этой ночью я был временно счастлив с Эльзой, а счастливые трусов не надевают, остаётся лишь бегать.

Нужно обращаться к Жебокрицкому. Сложное решение. Но когда на кону стоит моя жизнь, когда против меня уже вполне активно ведут игру, и ставка — жизнь, то, каким бы малодушием это ни звучало, сильный человек будет карабкаться до конца, заключая сделку хоть с самим дьяволом! Я сотру в порошок Жебокрицкого, но сначала хотелось бы поиметь с него кое-каких полезностей. Нужно наносить удар по вице-губернатору. Следует понимать, на что он готов пойти, но при этом показать этому черту, что он уже ловит рыбку, как тот самый Балда из сказки Пушкина, сделавший из черта покорного слугу.

— Значит, так, — я принял решение, а теперь надо было его озвучить. — Ты, Эльза, отправляешься в Одессу, будто бы ничего не произошло. Возничим выделю тебе одного из своих людей. Он же, если что, сможет и защитить. Задачи стоят у тебя те же самые. Ты должна помочь мне организовать бал! Через месяц я жду твоего возвращения, а также чтобы ты прибыла в компании музыкантов, одного артиста и повара. На тебя не должно никаких подозрений пасть, потому как ты будешь поступать в соответствии с их планами.

— Но… как же Архип и Алена? — спросила вдова.

— Ты боишься того, что тебя заподозрят в их убийстве? — спросил я, а когда Эльза кивнула в знак согласия, я ей расписал ситуацию и её в ней роль.

Официальная версия, что случилось с Архипом и со служанкой по имени Алена, будет такова: они попытались меня убить, но в результате завязавшейся между нами драки погибли сами. На мой взгляд, вполне нормальная версия, учитывая то, что на Эльзу, как на собственно убийцу, никакого расчёта не было. С другой стороны, я точно не знаю, что задумали сделать в моём доме. По словам той же Эльзы, у Алены должен быть какой-то хитрый яд, которым она должна была опоить меня. И умереть я должен был не сразу, а в течение нескольких дней, но так, чтоб не выглядеть отравленным.

И выходит, что в доме Эльзы нет, но она сделала всё то, что от неё требовалось, и ввела в мой дом двух убийц. Значит, когда Эльза вернётся, то будет ещё более важной фигурой для Кулагина. Кого-то ещё подводить ко мне может оказаться крайне опасным. Я же могу сыграть роль безумно влюблённого юноши, который простит возлюбленной даже то, что её слуги пытались его убить. Уверен, что это сработает.

А мне нужно наносить удар, быстро и решительно.

Эльза Шварцберг уже успокоилась, и это даже интересно. Я был почти уверен в том, что она выдаст мне новую партию истерики, когда осознает, что я собираюсь убить человека, того самого Архипа, но нет. Напротив, вдова даже немного повеселела, по крайней мере, ее до того бледное лицо немного зарумянилось.

— Ты пошлёшь письмо Кулагину, в котором намекнёшь, что ничего не вышло со мной, но ты готова действовать, если он всё-таки после всего тебя отпустит во Францию или куда-нибудь ещё. Так вот, ты намекнешь ему, что можешь убить меня. Напишешь, мол, Лёшка такой дурак, влюбился в меня как мальчишка и готов верить всему, что ни скажи, что ни сделай, — инструктировал я Эльзу.

— Я не хочу! Ты сказал, что защитишь меня, но теперь хочешь, чтобы я продолжала играть в эти мерзкие игры! — осознав, что ей предстоит и дальше продолжать свою шпионскую деятельность, только уже скорректированную мной, Эльза попыталась противиться.

Но иных вариантов я не видел.

— Я не хочу этого, но тогда мне придётся убить тебя, — сказал я, при этом не удосужившись даже проявить смущение.

— Убить? А если я просто сбегу от тебя? — спросила Эльза.

— Не сбежишь, — ответил я.

— Это ещё почему же? — возмутилась Эльза.

— Ну, начнём с того, что ты прямо сейчас передашь мне десять тысяч рублей из своих денег, — сказал я.

— Откуда ты знаешь, что у меня так много денег? — спросила Эльза. — Ты ночью копался в моих вещах?

Я аккуратно улыбнулась.

— Ещё не так давно я ни о чём не знал. Ты сама только что в этом призналась. Но тебе не нужно столько в Одессе, оставь себе пять тысяч. Я слово тебе даю, что к остальным твоим деньгам я не притронусь. И за безопасность не беспокойся. Всё поместье будет перестроено, словно крепость при осаде. Сюда больше никто не придёт. Вводить войска Кулагин не сможет. Как бы он этого ни хотел, он всё равно не всесилен, — сказал я и посмотрел в сторону Архипа.

Не хотелось убивать этого бандита прямо на глазах у Эльзы. Но то, что его убить нужно, факт. И оставлять просто так тело тоже нельзя… Неподалёку было озеро… Ох, и жирные же караси будут этим летом!

— Иди в карету и переоденься. В таком грязном платье ты путь продолжать не сможешь. Я присоединюсь к тебе и помогу! — сказал я, легонько подталкивая вдову к карете.

Подойдя к Архипу, я мощно ударил его ногой в голову, отключая сознание мужика. После этого я расстегнул всю одежду, что была на бандите. Конечно же, нужно его допросить.

Ударил несколько раз по щекам, зачерпнул ладонью из лужи воды, вылил ее на лицо держиморды.

— Убивать будешь? — прошипел мужик.

— Нет… Если ты мне все расскажешь, — произнёс я.

Архип рассмеялся.

— Ты, барин, за дурня меня не держи. Ты не из тех, кто мараться не будет. Ошибаются в тебе: думают, что барана можно прирезать, но ты — не овечка и не барашек, а волчонок. Убивай, не скажу ничего, — Архип плюнул мне на штаны.

Провоцирует, гад.

— А-а-а, — заорал как резаный Архип.

Впрочем, в этот раз «как резаный» — это не фигура речи. Я всадил нож в коленную чашечку бандита.

— И теперь ничего не скажешь? — ухмыльнулся я, хотя на самом деле мне не было весело, и то, что я делал, удовольствия никакого не приносило, даже напротив.

Тошно и мерзко.

— Нет, — прошипел мужик.

Я наклонился к нему, чтобы сказать что-то грозное, но сорвиголова дернулся и прыгнул на меня. Он сразу же завалился, запутавшись в шароварах. Архип попробовал зубами до меня дотянуться, но я успел убрать голову, выставляя нож вперед. Бандит смог подняться и… рванул на выставленный нож.

Я не успел отвести руку с оружием… В моих планах не было его убивать именно сейчас, или вовсе мог оставить в живых. При этом, Архип представлял для меня ценность, как носитель информации. Если и убить, то явно после допроса… Эх!

Я не чувствовал себя палачом, я уже убивал. Вот Эльзу мне было бы сложнее убить. А мужика, который только что собирался убить меня — нет. Хотя, чего у него не отнять — он вел себя в последние минуты жизни, как боец. На войне, как на войне! А моя война, как видно, не заканчивается.

Оттащив труп мужика в лесок в стороне, я скинул его в небольшой овражек, как мог, быстро закидал тело Архипа листвой и травой. Уже далеко не раннее утро, и сейчас прятать труп в озере бессмысленно — обязательно заметят. Да мне и не стоит задерживаться, не нужно Эльзе видеть то, что только что случилось. Одно дело, что она будет об этом знать как о факте, другое — увидеть.

— Ну, как ты тут, переоделась? — спросил я, открывая дверцу кареты.

Эльза была полностью обнажена, она оперлась руками на кресло внутри кареты и смотрела на меня странным взглядом, полным и страхов, и желания, и, возможно, радости. В любом случае, эмоций у неё накопилось явно слишком много.

Я молча стал раздеваться, не сводя жадного взгляда с её тела. Вот, вроде бы, сегодня ночью занимался тем же, но всё равно насмотреться невозможно.

На секунду я замер, руки сами потянулись к завязкам на штанах. Что я делаю? Не время и не место плотским утехам. Разум сейчас должен быть выше эмоций, желаний и, тем более, инстинктов.

— Не сейчас и, возможно нескоро… — сказал я Эльзе, уловив недопонимание и растерянность в ее глазах.

Вовремя я все же скинул тело Архипа, так как услышал голоса людей. Отдаленный звук словно привел девушку в чувства и она, стала спешно одеваться, видимо, осознав, при этом то и дело, бросая обиженные взгляды в мою сторону.

Ничего более не обсуждая, почти что и молча, я провёл Эльзу до окраины своего поместья, там она осталась ждать Вакулу и Прасковью, которым я приказал сопроводить фрау Шварцберг в Одессу и вообще быть ей верными слугами.

Я так думаю, что главное противодействие любым врагам — это сначала сломать их планы, лишить инициативы и дать понять, что и они уязвимы. И если Кулагин или кто-то другой, играющий против меня, решил, что мы с Жебокрицким должны сейчас вцепиться друг другу в глотку, то этого нельзя ни в коем случае делать. Только договариваться. Пока… договариваться.

— И вы смеете ко мне заявляться? — удивлённо спрашивал Жебокрицкий. — После всего?

— Сударь, нас с вами всеми правдами и неправдами пытаются стравить. Должен оставаться честным, потому скажу, что ваше общество не доставляет мне никакого удовольствия. Между тем я предлагаю вам что-то вроде военного перемирия. Давайте покараем всех тех, кто устраивал пожары, — сказал я, переступая через нарастающий внутри протест.

Жебокрицкий, до того сидевший на стуле, наконец, поднялся и стал расхаживать по комнате, заведя руки за спину и хмуря брови, но ко мне навстречу не шел. Я не препятствовал мысленным процессам в голове своего соседа. Ему есть о чем подумать.

Как только я проводил Эльзу до первого поста на границе моего поместья, на котором дежурили три дружинника, то сразу отправился к домой, оставив вдову дожидаться Вакулу и Прасковью. Тратить еще часа три на то, чтобы составить компанию фрау Шварцберг, было бы не рационально.

Рядом с домом, на спортивной площадке, уже тренировались казаки Картамонова и один десяток моих дружинников. Было видно, как мужики оживились, наверняка все ожидали от меня каких-то новеньких приёмов, очередного шоу, но я разочаровал бойцов. Здесь и сейчас нужно было сопровождение. К Жебокрицкому в одиночку ехать небезопасно.

Взяв с собой, прежде всего, картамоновцев, так как они были поголовно лошадными, я поскакал к своему соседу. Пока я не стал трогать Олену, так как с ней нужно будет вдумчиво поговорить. То же самое следовало сделать и с Архипом, но даже хорошо, что я его по-быстрому отправил к праотцам, не без его же помощи. Как только я скинул мужика в лесной овражек, сразу стали появляться крестьяне. Увидели бы они барина по локотки в крови, а рядом стонущего от невероятной боли мужика, что подумали бы? Того и гляди, что побежали бы жаловаться, благо, что могли быть крепостными.

Ну, а с отравительницей придётся разговаривать очень плотно и предельно жестко. Не люблю эти дела, особенно в отношении женщин, но философия французская здесь мне в помощь! А ля гер ком, а ля гер! Надеюсь, что она не такая упертая, как ее сообщник.

— Вы разве уже знаете, кто против вас и меня играет? — спрашивал Жебокрицкий.

— Кто именно поджигал, полагаю, догадываетесь уже и вы. Не так ли, ведь вам известен факт пребывания в Луганске некоторых сомнительных личностей, которых можно было бы назвать бандитами? Не хотите ли вы, Андрей Макарович, по этим обстоятельствам проглотить обиду? — сказал я

Но по выражению лица своего собеседника быстро понял, что никаких обид он прощать не намерен.

Пусть Жебокрицкий и был трусом, ведь ранее он сделал всё, чтобы якобы не услышать моего вызова на дуэль. Но, как часто это бывает с трусливыми людьми, он был злопамятным и жаждал отомстить и за свой материальный ущерб, и за «душевные» травмы. Но мстить не собственноручно, а посылая, хоть и на убой, иных.

— Кто же за этим стоит? — с нажимом спрашивал Жебокрицкий. — Что вам известно?

— Вам не все ли равно, драгоценный сосед? Я не знаю, — солгал я. — Уберем исполнителей. Нельзя просто так приходить на наши земли и жечь. Благо, что люди не погибли.

Мой спич про людей был явно не понят. Наверное, для Андрея Макаровича лучше сжечь пару человек, чем лишиться большого, доверху наполненного зерном амбара.

И никаких имен сильных мира сего. Я понимал, что если сейчас позволю себе произнести фамилию Кулагина, то напрочь уничтожу тот зародыш решительности, который можно было бы наблюдать в глазах соседа-помещика. Он может строить козни, плести паутину интриг, но Жебокрицкий не боец. Было видно, что его пугает моя напористость и то, что я его призывал решить вопрос с ростовскими бандитами жёстко и наповал.

— Вы, однако, что же, предлагаете просто прийти и перестрелять всех ростовских Иванов? — спросил Андрей Макарович.

— Не сразу, а уличив их в подлоге карт. Я сяду за стол и начну играть. Весьма было бы желательно, чтобы и вы сели рядом со мной. И когда станет понятно, что они втирают карты либо подкладывают их, вот тогда и начнётся ссора и потасовка. Я не намерен, если ситуация того не будет требовать, убивать всех, как вы говорите, Иванов. Они из мужиков, но люди неглупые. Увидят силу, поймут, что сюда соваться больше нельзя. Но одного, я даже знаю, кого именно, я лично допрошу, а после сдам в полицию, — выкладывал я один из самых гуманных вариантов плана действий.

— Я не сяду за игровой стол! — воскликнул Жебокрицкий.

Я не смог скрыть своего презрения, правда, вовремя отвел глаза, чтобы сосед не увидел, каким ничтожеством я его представляю, как смотрю, словно на вещь.

— Хорошо! Я сяду за стол без вас! — с металлом в голосе сказал я. — Вы же дадите своих людей.

— Возьмёте Лавра, — поспешил сказать Жебокрицкий, при этом скрыть свои эмоции ему не удалось.

Наверняка, паразит такой, посчитал, что я за игрой подставлюсь, а ему, если что, удастся выйти из воды сухим. При этом он с лёгкостью жертвует своим человеком, который, случись серьёзная заварушка, и, если местные власти станут на сторону бандитов, окажется преступником. А подозревает ли о подобном сам Лавр⁈

— Завтра же я жду ваших людей у себя в усадьбе. Прошу вас, Андрей Макарович, озаботиться тем, чтобы у них было достаточно провианта и фуража для четырехдневного перехода. Не думаю, что нам следует останавливаться на каждой почтовой станции, чтобы привлекать к себе излишнее внимание, — я сделал вид, что уже собираюсь уходить, но остановился и продолжил. — И да, господин Жебокрицкий, предупредите своих людей, что на время свершения мести они должны меня слушать, как хозяина. Честь имею!

— Алексей Петрович, вы мне даёте слово чести, что вы не причастны к тем поджогам, что случились в моей усадьбе? — когда я был уже у дверей, окликнул Жебокрицкий.

— Слово дворянина! — ничтоже сумняшеся солгал я.

Было еще желание получить с него извинения за те козни, что строил против меня Жебокрицкий, но… Тогда моя месть соседу не должна состояться, ибо я приму извинения — а значит, конфликт исчерпан.

Конечно же, здесь и сейчас я подорвал дворянскую честь, солгал. Ну, а что нужно было делать — рассказать всё то, что произошло? Может, вернуть деньги, документы? Однако, этим признанием не я, а сам сосед сделал бы ещё один шаг навстречу своей смерти. Как я смогу использовать документы, найденные в кабинете Жебокрицкого, если дал слово чести? И до этого их использование было бы бесчестным. И, как минимум, поставило бы большую кляксу на моей репутации, так как понятно, что документы выкрадены. Теперь же, после прозвучавшего слова, клякса превращается в сплошной квадрат Малевича.

У моего соседушки были жена, сын и дочь от порочного контакта с крепостной. Если дочку помещик просто никак не жаловал, может, только она чуть лучше питалась, да платья донашивала за женой Жебокрицкого, то сына любил. И вот сынок являлся тем человеком, что мог бы оказаться в друзьях младшего Шабарина, того, который был до моего появления. Ибо Александр Андреевич был повесой, мотом, слава о похождениях которого бежала далеко, на долгие расстояния из Петербурга до поместья Жебокрицкого.

Жена, между тем, сильно болела, и я предполагал, что у неё запущенная форма сахарного диабета. Она уже практически ничего не видит, крайне мало двигается, а живёт, не выходя из своей комнаты.

И вот не будь у Жебокрицкого наследника, можно было бы пробовать составлять стратегию, чтобы всё его поместье каким-либо образом заполучить мне. Ведь так он хотел поступить со мной? Но с учётом всех факторов нужно действовать крайне и крайне осторожно.

Выйдя из дома Андрея Макаровича Жебокрицкого, я увидел неподалёку Лавра Петровича. Сделав вид, будто даже не узнал его, я проследовал дальше, туда, где был привязан мой конь.

На самом деле с Лавром сегодня я уже не только виделся, но и имел возможность поговорить. Пусть напрямую Лавр и не сообщал мне напрямую, что он согласен переходить на мою сторону, но становилось очевидным, что Зарипов старается быть мне полезным.

Лавр Петрович продемонстрировал свою значимость, когда сообщил мне всё то, что удалось его людям выяснить по поводу поджогов. Если соединить все сведения, мои и Зарипова, то сходились все «крестики с ноликами». Поджигателями были всё-таки бандиты. Мало того, Зарипов неплохо ориентировался в криминальных раскладах Ростова и даже указал на того авторитета, человеком которого должен был быть поджигатель, вернее, тройка поджигателей.

Вернувшись домой, я первым делом отдал указание, чтобы бойцы готовились к первому боевому заданию. Я не мог с собой брать более десяти человек из своей дружины, так как остальные были либо морально не готовы к подобным делам, либо неподготовлены физически. Потому приходилось обращаться к крестному.

Не сказать, что казаки Картамонова оказывались готовыми к разного рода тайным и жестким операциям, да и не казаки они вовсе. Кто-то все же успел повоевать на Кавказе, но таких людей у крестного было вряд ли более четверти от всех. Что же касается формы, которую я принял за истинно казачьи мундиры, то… ряженые они. Это сам Матвей Иванович хотел видеть перед собой будто бы казачий отряд, потому и заказал похожую, но не идентичную форму.

— Саломея, ты сегодня уходишь ночевать к отцу! — сказал я настолько жёстко, чтобы даже мысли не возникало сделать иначе.

Не то чтобы девчонка была бунтаркой и мне требовалось настаивать. Саломея ведёт себя ровно, без особой жеманности или раболепия. А главное, что мне это нравилось.

Я собирался остаться сегодня в своём доме один. Но не абсолютно, ещё одна дамочка должна была также находиться в тереме.

И вот её-то, мнимую служанку Эльзы, я никуда не отпускал. Мало того, приказал своему конюху, Авсею, а к нему еще приставил одного из дружинников, чтобы они будто бы невзначай следили за девицей. Мужики занимались своими делами в конюшне, где всего лишь две лошади и конь, но бдели. Олена не должна никуда уйти. Она и не должна была ничего заподозрить, но мало ли… А мне нужно было все подготовить к разговору с девкой.

Церемониться с отравительницей я не собирался. Точнее сказать, что она именно так и должна думать. И понимал я, что даже на войне нередко действуют высокие принципы, когда женщину нужно и оборонить, и защитить, может, даже где-то пожалеть — но не редкость и то, что эта жалость к слабому полу может сыграть злую шутку. Но не мог я пытать женщину. Заставлял себя забыть, что передо мной девушка, но не мог.

Сейчас ты её пожалел, а через минуту получаешь пулю в затылок. Так что за спиной нельзя оставлять никого, если только не своих товарищей или тех людей, которые тобой неоднократно проверены. Надеюсь, все же, что эта реальность не такая.

Выждав нужное время, я зашел в комнату, где должна была находиться, представляющаяся служанкой, убийца. Сразу же ударил кистенем рядом с дамочкой, делая вид, что промахнулся,

Ещё ранее я подготовил «рабочее место маньяка». Дефицитную простынь постелил на пол, под неё подложил всякой ветоши, чтобы следов крови не было. Рядом был положен «рабочий инструмент». Разложил хорошим таким рядком. Очень надеялся, что когда девка очнется, то посмотрит на все приготовленное и… Расскажет все, что ни спрошу.

И вот именно сюда, в комнату, в которой должна была ночевать Эльза, я привел Олену, оказавшуюся дамой «с тяжелой костью», как говорят о женщинах с излишком веса. Такие весьма ценны в мещанской и крестьянской среде. Так что, если бы она оказала сопротивление, ещё не факт, что мне бы все удалось.

— Ты же не глупа, понимаешь, что я собрался делать? — спросил я, указывая на «инструмент»

И она запела, на радость мне и на спасение моей многогрешной души. Смог бы пытать? Не знаю.

— Я всё сказала, теперь убей меня! — разбитыми губами проговорила отравительница.

Есть у каждого человека определённый порог, за которым жизнь становится не столь важной, а смерть кажется избавлением. Наиболее сильный характером человек приходит к этому пониманию через день издевательств, иногда через два, порой, через большее время, но приходят почти все. Если, конечно, информацию добывают профессионалы своего дела без каких-либо сантиментов, с использованием ещё и психологических приёмов. Олена не оказалась сильной духом. Ей было достаточно демонстрации намерений. Не чета Архипу.

— Передай тому, кто тебя послал, что в ту игру, что он играет, можно играть вдвоем. И что все люди смертные и под Богом ходят. Но я готов говорить. Не о сдаче, а о договоре, — сказал я и, вопреки своим же утверждениям о том, что на войне, как на войне, отпустил Олену.

В таком поступке была своя логика. Во-первых, пусть мой враг не чувствует себя в полной безопасности и оглядывается. Это нервозность, ошибки, возможные ссоры с людьми. Ну и чего скрывать? Не хотел я убивать Олену. Вот и придумал, как е сбагрить.

Из того, что я ещё не знал, было интересным, что Эльза должна была быть также ликвидирована, а её деньги, само собой, изъяты. Как именно это нужно было сделать, Олена и сама ещё не знала. Поручено было действовать по обстоятельствам, но после моего отравления она должна была уехать вслед госпоже Шварцберг и убить ту, только не в поместье.

Олена вообще-то должна была вместе с Архипом выждать момент и пробовать каким-то образом через Эльзу давить на то, чтобы я сцепился с Жебокрицким. И лишь тогда, когда стало понятно, что я не собираюсь идти войной на своего соседа, а тот просто струсил начинать открытые боевые действия, было принято решение меня устранить.

Удивительно было узнать, что создана целая сеть подобных исполнителей. Нет, не во всех городах они существуют, но Олена знала, как минимум, ещё о двух командах. Это люди, которые собирают «дань» с купцов и производителей в пользу того, кто на вершине криминальной пирамиды. И нет, Олена — не специалист по убийствам. У неё лишь был яд, созданный аптекарем в Екатеринославе, она же сама… жена Архипа.

Так что, выходит, я несколько переоценил возможности моего врага. Возможно, я думал о том, что Кулагин действует в большей степени через профессионалов, как это могли бы делать в будущем, но ошибся. Однако лучше переоценить соперника, тогда я буду готовым ко многим сюрпризам, чем его недооценить.

— Возвращайся к тому, от кого пришла на мои земли и передай все то, что я тебе сказал… — немного успокоившись, злобно прошипел я Олене и вышел из комнаты.

Через две недели я стоял на пороге кабака, называемого местными «шинок». Ночь уже вошла в свои права, и вокруг все казалось серым, мрачным, словно кинорежиссер из будущего перестарался и специально нагнетал картинку, подрисовывая на компьютере безнадежность. Впрочем, наверняка в этом месте, в стихийно возникшем квартале рядом с портом, в своего рода трущобах, похожих на бразильские фавелы, даже при ярком солнышке картина не становится менее апокалиптической.

Я сделал шаг и решительно открыл дверь в кабак. Гомон пьяных компаний ударил по ушам. Следом в кабак вошел Петро, который будто прилип ко мне, стал гипертрофированной тенью, повторяющей все мои движения, но выглядящий гораздо больше, чем я сам. Я спустился с четырех ступенек, высматривая, кто же здесь отдыхал. Быстро увидел Понтера и двух его подельников. Вот к ним я и направился.

— Хлясь! — звонкая пощечина врезалась мне в щеку.

Расфуфыренная, но красивая женщина зло смотрела на меня. Я хотел было влепить и ей, но… Нет, начинается большая игра. И нельзя, еще не начав играть свою роль, сразу же испортить весь спектакль.

— После! — сказал я, силой отодвигая рыжую девушку.

Вырисовывались куда как серьезнее проблемы, чем выяснение отношений с женщинами. На меня направили два ствола.

Делаю шаг в сторону, резко вынимая из каждой кобуры по пистолету. Ну что, устроим побоище в стиле Дикого Запада?

— Убей его! — закричал знакомый мне Понтер.

— Не здесь! — прокричали у того места, которое можно было бы назвать раздаточной или барной стойкой.

— Кривой, это не твоё дело. Это из-за этого барчука Иван Портовый на меня взъелся! — кричал Понтер, размахивая пистолетом.

— Успокойся, Понтер. Я пришёл отдать долг. Обещал же, вот и пришел. Но сперва хочу играть, — сказал я, стараясь в свой голос добавить немного страха, растерянности.

Чтобы он сразу понял, как хорошо я подготовился.

Может быть, в той истории, что случилась у меня в поместье в день первого знакомства с местными бандитами, я вел себя слишком… иначе. У криминальных элементов могли возникнуть вопросы, каким-таким образом я изменился и стал не барчуком, что позволяет в отношении себя преступные вольности, а дворянином, связываться с которым не стоит. Ведь так не бывает? Вот я теперь и пробовал отыгрывать роль, рассчитывал, что бандиты будут ко мне относиться всё так же, как избалованному барчуку, которому ну очень хочется отдать свои деньги этой уважаемой компании шулеров.

— Убери свой пистолет! Иначе я с тобой, Алешенька, вовсе не буду разговаривать! — требовательно сказала девица, обращаясь ко мне.

Несложно было догадаться, кто такая эта дамочка. Мне уже не раз указывали на то, что я вроде бы влюблён некую Анфису, явно подложенную мне бандитскими элементами.

И вот она — во всей красе своей! И чего не отнять у неё, курвы — хороша, тварь, спасу нет. Я ощущал нечто иррациональное, то, чего я сам, казалось бы, чувствовать не должен. Эмоции переполняли, в коленях начало подрагивать, будто прямо сейчас главенство над моим сознанием берёт другая личность. Это насколько мой реципиент любил эту стерву, что и умерев, в моей голове пытается воскреснуть?

Что удивительно, когда заговорила эта знойная, рыжеволосая, стройная и с шикарным бюстом дамочка, все вокруг просто замолчали. Складывалось впечатление, что всё собравшиеся вокруг мужики отдают дань гению Анфисы, и если она уже всё-таки вступила в дело, то можно не беспокоиться за то, что клиент будет полностью в её подчинении.

И была некая магия не только в словах, которые даже в моё нутро, того самого человека из будущего, проникали. Не только в голосе магия была — движения дамочки, её пластика, её взгляд, полный страсти и секса… Яд был во всём, что окружало эту женщину.

Я резко встряхнул голову, чтобы выветрилось это наваждение. Получилось, хотя взгляда я так и не смог оторвать от знойной рыжеволосой красотки. Но трезвое понимание, что она живёт, купается в этой грязи, что здесь ее пользует чуть ли не каждый третий, заставляло меня умом всё-таки относиться к женщине презрительно.

Вот так, следовало только подумать о том, что эту красотку согревали многие-многие мужчины, как уже чуток отлегло и выстраивался какой-то ментальный блок. Далее получилось представить её с большой бородавкой, и я уже вовсе начал критично смотреть на вещи. Теперь бы не переборщить и не выказать свою брезгливость в отношении рыжеволосой бестии.

— Н-на! — попробовал меня ударить один из сидевших ранее в компании Пантера.

Машинально я увернулся, но всё-таки постарался сделать эти два шага в сторону как можно нелепее, при этом удостоверяясь, что не получу в ухо.

— Я дворянин и требую себе уважительного отношения! — состроив максимально горделивую мину и выпятив груди, сказал я. — Думалось мне, что я пришел по адресу, чтобы долг свой отдать, но не намерен это сделать, особенно после такой профанации. Только после игры.

Я оценил обстановку и примерное соотношение сил. Ещё ранее, по приезду, мы разделились на группы, стараясь как можно меньше обращать на себя внимание. Остались снимать жильё рядом с этой малиной, которой, несомненно, и являлся кабак.

Выходило, что я, скорее всего, перестарался. Со мной прибыло пятьдесят два человека. Это, возможно, даже чрезмерная сила. Численностью противник был не более пятнадцати бандитских рыл. Остальные — явно какие-то морячки, мещане, может, торговцы. Вообще я думаю, что стычки не произошло только по одной причине, что бандиты пока что сами не хотели особо светиться. Вероятно, Понтер и его команда кого-то в кабаке уже вели. Думаю, что те сорвиголовы, которые сидели рядом с моим знакомцем, точно не шулера. Это силовая поддержка, если нужно кого-то грабануть на улице.

— Вина и мяса! — залихватски прокричал я, стараясь вновь отыгрывать роль расточительного и легкомысленного дурачка-барчука.

Я присел за большой стол, где сидели бандиты, напротив меня расположилась Анфиса, и теперь она всячески делала вид, что обиделась. Ну, а мне приходилось делать вид, что подобные капризы рыжей меня вообще-то задевают. Хотя, стоит себе признаться, эта не женщина — это самый настоящий рыжеволосый сгусток секса.

— Барчук, ты не обижайся, как посмотрю, ты сильно обидчивым стал. Но деньги покажи, — сказал Понтёр, при этом проявляя ко мне ещё больше наигранное уважение.

Я достал пачку денег и показал её Понтеру. Судя по пачке, там должно было быть не менее, чем двенадцать тысяч ассигнациями. Большие, даже огромные деньги. Этого хватило бы с лихвой не только расплатиться полностью с моим долгом, но ещё и здорово так проиграться.

Я видел, как заблестели глаза у всех бандитов, при этом рыжая баба лишь хмыкнула, но… нагнулась, паскуда, демонстрируя манящее декольте. Наверняка, мой реципиент уже должен был поплыть, так что и я расслабился и наслаждался видами лишь чуть прикрытого женского тела. Делал все так, как должен был, чуть ли не пуская слюни. Краем глаза проследил, что реакция правильная и что Анфиса полагает, что отлично сделала свою работу. Мальчик, то бишь я, по мнению бандитов, готов к тому, чтобы его облапошили.

— А где играть будем? И я хотел бы по-крупному! — не отрывая взгляда от женских прелестей, сказал я. — Я хочу большую игру, и чтобы уважаемые люди были, так, чтобы не я один дворянин. Невзирая на то, что будет много игроков, такую игру держать нужно в тайне. Обо мне и так уже много слухов ходит.

— За то не изволь беспокоиться, — сказал Понтер. — Люди будут, но хватит ли тебе, барчук, денег отыграться?

— Пяти тысяч не хватит? — спросил я.

— Ассигнациями? Хватит, — подумав, сказал шулер. — Ты же показывал нынче больше.

— Серебром, — сказал я, а Понтер закашлялся, Анфиса моментально пересела по мне на колени, я насилу уследил за нею, столь паскуда быстрой была.

Сразу же стало несколько не до разговоров. Молодое тело быстро реагировало на манящую теплоту женщины. Сущее испытание для меня — сохранять в таких условиях хоть толику хладнокровия.

Поменялись в лицах и бандиты. У них как-то моментально прошли все обиды, я прямо-таки видел перед собой чуть ли не друзей, так они мне улыбались, стремились угодить, при этом подчеркивая моё превосходство над ними. А почему бы и нет, если на кону такие деньги⁈

Я же показал двенадцать тысяч, но по факту там меньше четырех тысяч. А тут я пообещал, что выплачу все долги, а ещё и сыграю на пять тысяч рублей. Это такой куш, которым заинтересуются самые серьёзные люди Ростова.

Что мне и нужно. А ещё мне бы какого-нибудь серьёзного товарища в помощь. Какого-нибудь бы горячего кавказского князя, который смог бы своими истериками позволить мне сделать нужное. Впрочем, один дворянин со мной за столом играть будет. Это Лавр Петрович.

За те четыре дня, что мы добирались до Ростова, и за время подготовки к выезду, мы с Лавром немало тем обсудили, смогли даже провести своего рода тренировку. Поговорили и о людях, живущих и промышляющих в Ростове, явно криминальном городе, недаром кто-то назвал Ростов Папой, и был этот кто-то явно преисполнен блатной романтики.

Что интересно, одним из моих информаторов по городу стал мастер Козьма. Он уходил от ответа, кому именно продавал свои изделия, но мне так кажется, что случись поножовщина, и у бандитов обнаружатся ножи, что были изготовлены в моей же мастерской. И вот же паразит, только он видел, что я уже начинаю закипать, недовольный, что он гонит заказы «налево», то сразу же начинал закидывать меня добрыми вестями про револьверы. И всё так дозировано, по чуть-чуть.

Я кричу на Козьму, что он связался с криминальными элементами, а он мне отвечает, что уже послал письмо в Тулу. Я ему про то, что и вовсе хозяина обманывать нельзя, а он мне рассказывает, что уже готовы заготовки для барабанов и он начинает их сверлить, а также есть два отлитых вручную патрона. И вот таким образом я, ничего не добившись от мастера, вышел от него удивительно удовлетворённым, даже, можно сказать, счастливым человеком и сейчас могу встретиться с людьми, которых я же сам и вооружаю, пусть и косвенно.

Тем не менее, мастер прощен, он выдал мне вполне грамотный расклад по бандитским группировкам в Ростове. И я, признаться, был даже несколько ошарашен, что в городе, который начал развитие не так давно, уже формируются целые кланы, устанавливаются бандитские традиции.

— Алёшенька, — томным голосом, распространяя свои флюиды не меньше чем на версту, обратилась ко мне Анфиса. — И неужели у тебя нет никакого желания со мной помириться?

И что тут ответить?

— Конечно, я только и мечтаю об этом! — восторженно заверил ее я.

Надо играть роль пацана, которому вот-вот перепадёт подержаться за женскую титьку.

— И какой подарок ты нынче привез? Ты всегда привозил подарки, — всё тем же завораживающим голосом спросила Анфиса.

— Ну, где же я куплю достойное тебя? Не в поместье же своём, которое и так сгорело. Но мне удалось найти тайник своего батюшки, — выкрутился я, одновременно предоставляя всем собравшимся вполне удобоваримую легенду, откуда всё же у меня образовалось только денег.

На самом деле я с собой не брал даже половины из тех денег, что у меня имеются. То, что демонстрировалось бандитам, та пачка ассигнаций — это всего лишь «кукла». То есть внутри была бумага, присмотревшись к которой, можно понять, что она далеко не того качества, на которой печатаются ассигнации.

— Пойми правильно, Алексей Петрович, никакой уважаемый человек не сядет с тобой играть больше, если ты не расплатишься с теми долгами, что уже имеешь. Отдай тысячу рублей, и тогда я сделаю всё по высшему классу. Играть придут уважаемые люди Ростова, — сказал Понтер.

Я ждал, когда вопрос о моём долге вновь всплывёт. Понтер достаточно грамотно себя вёл со мной. Он выждал время, мы с ним выпили пару бокалов вина, после я даже замахнул рюмку водки. И, вот теперь, когда можно было бы подумать, что я уже забыл любые обиды, когда можно было бы уже и самому Понтеру сделать вид, что и он обиды не помнит, вновь прозвучал вопрос о долге. И это хорошо, я-то предполагал, что придётся отдавать сразу полторы тысячи рублей, а Понтер запросил только одну тысячу. У него тут свой расчёт — теперь я, вроде бы, должен смолчать, что на самом деле должен немного больше. Я и промолчу, и не будет счастью моему границ, что останется чуть больше денег, которые я также должен проиграть.

— Знаешь, любовь моя, а я ведь могу сама себе что-нибудь купить, — прошептала мне на ушко Анфиса, после чего прикусила мочку моего уха.

По всему телу замаршировали мурашки. Знает, паскуда, где у меня те самые точки, прикосновение к которым служит рубильником, отключающим работу головного мозга.

— Со мной приехал ещё мой друг, вы не против, если он будет также с нами играть. Смею заметить, что господин Зарипов играет не хуже меня, — сказал я, состроив горделивое лицо.

Понтер и один из него прихлебателей, который все время молчал и со взглядом ленивца наблюдал за мной или, прежде всего, за Анфисой, ухмыльнулся. Не лучшего они мнения о моих навыках карточной игры.

Из другого кармана пиджака, также внутреннего, пришитого Саломеей, я достал другую пачку денег и отсчитал тысячу рублей. Передал эти деньги Понтеру. Тот лихо их завернул в невесть откуда образовавшуюся тряпицу, после я взял из той пачки ещё триста рублей.

— Дорогая, возьми, пожалуйста, эти деньги в знак моей к тебе любви, а сразу после игры, как бы она ни сложилась, на чьей стороне ни была бы удача, я оставлю для тебя еще тысячу рублей, чтобы моя обожаемая нимфа ни в чём не нуждалась, — сказал я.

Внутри всё содрогалось. Как же не хотелось отдавать эти деньги! До зубовного скрежета не хотелось. Но возвращать свое нужно обязательно. Я собирался ещё сгрести со стола все те деньги, что будут, даже не побрезгую залезть карман к кому, но это ведь как — тут как оно ещё сложится.

А сейчас я отдаю свои кровные деньги. По сути, я только что отдал бандитам и проститутке стоимость целого сахарного завода, что мог бы планомерно, много лет обогащать меня и моё поместье.

— Через два дня состоится игра, — серьёзным голосом сказал Понтер.

— В моём номере, — капризным голосом сказал я.

Ну как же не пойти навстречу такому дурачку, которым меня должны видеть все собравшиеся? Хозяева города, чувствующие себя в полной безопасности, без каких-либо особых препирательств согласились, чтобы игра состоялась именно у меня в номере.

Когда вечером ко мне постучали, я знал, кого должен увидеть на пороге. И не ошибся.

— Я могу войти? — спросила огненная бестия.

Она выглядела не просто хорошо, а феноменально грациозно, одетая в строгое платье, с аккуратной причёской. Анфису не отличить сейчас было от великосветской дамы, и более того — в данный момент она всех этих дворянок даже стократно превосходила. Природная ли это способность предлагать себя в разных видах и ипостасях? Или же Анфиса смогла выработать в себе эти уникальные навыки упорными тренировками? Как бы то ни было, но девушка меня поразила.

Когда мы пили вино, закусывали ветчиной и сыром, я ещё думал, а правильно ли поступаю, что уже не мыслю иного продолжения вечера, кроме как затащить эту бестию в свою постель. А когда она начала меня целовать, все мои здравые и нездравые мысли собрали свои немудрёные пожитки и покинули мою голову, направляясь в путешествие куда-то вниз живота. Ну, а когда рыжеволосая выверенными движениями стала снимать с себя одежду, оставляя лишь костюм Евы, я более ни о чём не хотел думать, кроме как о том, как стать её Адамом. Сорвать с дерева это, пусть уже и перезрелое, греховное яблоко, чтобы съесть его вместе с косточками — вот та цель, к которой я всю ночь стремился.

Да, с этой женщиной можно и нужно предаваться греху целую ночь. Она просто не позволяет откинуться на подушку с чувством выполненного долга. И вообще, нужно же было мне каким-то образом отыгрывать весь тот спектакль, в котором я — главный герой-любовник, пусть это частично было и в оправдание своей сиюминутной слабины?

А на второй день, когда Анфисы и след простыл, в номер вновь постучали. Это был человек, присланный даже не Понтером, а Иваном Портовым. Тем самым авторитетом, с которым я уже однажды виделся и, который представлялся мне зверем, чующим опасность.

Двое мужчин примерно одного возраста, в чём-то похожие, но одновременно абсолютно разные внешне, сидели в отдельном кабинете ресторации. Вопреки ожидаемому, за ужином мужчины не улыбались друг другу, не шути+ли, а напротив, источали ненависть и презрение. Главному полицмейстеру Ростова господину Марницкому было не просто неудобно сидеть за одним столом с одним из лидеров преступного мира Ростова, он считал это много ниже своего достоинства. Вот только ситуация вынуждала его поступать именно так и никак иначе.

Сам градоначальник просил Марницкого, чтобы тот провёл дополнительную беседу с бандитом Иваном Портовым, так как дело, которое предстоит развернуть, было крайне важным.

Нет, градоначальнику от того, что должно произойти, выгод не так много. Но ещё три недели назад вестовой, один из ближайших порученцев вице-губернатора Кулагина, самого теневого хозяина губернии, лишь номинально числившийся вице-губернатором, но бывшего на деле чуть ли не важнее самого губернатора, просил посодействовать его кое в чем.

Как именно узнал Кулагин, что помещик Шабарин должен крупную сумму ростовским бандитам, оставалось для главного полицейского города Ростова загадкой. Между тем именно Марницкому предлагалось проследить за встречей, а также прикрыть, если вдруг что случится, некоторых ростовских бандитов.

— Зачем ты меня позвал? Чтобы молчать? — первым нарушил тишину бандит.

— У тебя скоро игра? — спросил нехотя глава городской политики.

Иван Портовый молчал

— Я знаю, что у тебя игра. Главный банкир должен не просто проиграться, а поставить на кон свое поместье, — процедил сквозь зубы Марницкий.

Глава портовой бандитской группировки с презрением посмотрел на этого фараона, который на самом деле немало попил кровушки у бандитского сообщества. Да, твари так и остались безнаказанными, но при этом всем троим Иванам Ростова пришлось выложить кругленькую сумму в серебряных рублях, чтобы полиция не лютовала, мало того, вожаки согласились периодически сдавать мелких своих сообщников, чтобы гончие с царскими нашивками могли хвастать удачами на ниве борьбы с преступностью.

И вот теперь этим двум людям, люто ненавидевшим один другого, приходилось вести разговор.

— Что мне с того будет? — спросил Иван.

— Ты, морда, о выгоде своей печёшься? — разъярился полицмейстер. — Дали бы мне волю, я бы вас всех просто перестрелял!

— Не дадут, — спокойным голосом отвечал Иван. — Так что нынче же скажи мне, что мне с того будет.

— Не стану передавать войсковым клад с контрабандой, который я взял у вас три дня назад, — сжав в кулаки, сквозь зубы процедил начальник городской полиции.

— И то хлеб, — сказал Иван, залпом выпил стакан водки, после перевернул его, поставил на стол и спешно вышел из ресторана через запасной ход.

На самом деле Иван Портовый, не помнящий родства, пусть внешне и был спокойным, но весь словно горел. Он, будто зверь, чуял подставу. Вот только не понять было, откуда ждать угрозы. И потому все же видел именно в Марницком причину своей кричащей чуйки.

Нельзя сказать, что Ростов буквально нашпигован бандитами, как это бывало в девяностые годы двадцатого века практически в любом городе на постсоветском пространстве. Но, наверное, как и в любом портовом городе, тут неизменно встречались и контрабандисты, и любых мастей авантюристы, и игроки, и люди, бегущие от преследования закона. Так что бандитизм не мог не цвести, тем более, при явном попустительстве властей.

В Ростове было три так называемых Ивана. Именно этим именем нарекали главарей бандитских группировок. Каждая группировка, по сути, не была даже организованной группой. К примеру, если нужно сделать какое-то дело, то один Иван мог бы привлечь людей, которые, вроде бы, подчиняются другому Ивану. И те не обязательно имели отчёт перед своим вожаком. То есть тут устоялась некая форма бандитской демократии.

И в этом отношении к дисциплине среди прочих сильно отличался Иван Портовый, серьёзного вида мужик, который некогда столовался у меня в усадьбе. Вот у него, судя по тому, что мне удалось узнать, не забалуешь. Об этом главаре преступного мира по Ростову ходили разные слухи, одни ужаснее других. Вместе с тем, я понимал, у страха глаза велики, да и бандитам даже выгодна некая степень героизации. Так что все байки можно было делить на два.

Однако я ни в коем случае не собирался недооценивать своего, как уже стало понятно, главного врага в Ростове. Как минимум, нужно было принять во внимание факт, что именно людям Ивана Портового удалось сжечь мой дом и амбар в поместье Жебокрицкого. Не такая уж и легкая была задача у бандитов-поджигателей, но они справились с ней.

В преддверии акции острым вопросом стояло отношение местной полиции к криминальным авторитетам. Вот здесь я ничего толком узнать не смог, кроме того, что, вроде бы, с одной стороны, бандитов ловят, избивают, порой отправляют на каторгу; с другой стороны, некоторых из них беспричинно отпускают. Вероятно, всё дело в коррупции. Полиция, выходит, показывает хорошие показатели по поимке бандитов, а вместе с тем в серьёзный клинч с криминальным миром не идёт.

И что будет, когда часть криминальных элементов попросту умрет? Хотя, не попросту, а в ходе масштабной операции? Я не хотел узнавать. Идти на сделку с кем-либо из представителей власти в Ростове нельзя. Административный ресурс едва ли не полностью на стороне моего главного врага — вице-губернатора Кулагина. И противостоять с ним на его же поле? Нет.

Так что подготовке акции я уделял немало внимания. Главным девизом, которым я руководствовался при разработке плана, была известная фраза: «нет тела — нет дела». Если не будут найдены тела, а сама операция пройдёт тихо, без выстрелов, то можно вывезти за город трупы и спрятать их так, чтобы никто не нашел. Вероятно, я даже несколько переоценивал возможности местной сыскной службы. Но вот сами криминальные авторитеты могли начать поиск того, кто покрошил их друзей, и это напрягало. Да, в этом мире бандиты стараются не связываться с дворянами, даже опасаются это делать, но если польется кровь… Все условности и правила будут забыты.

Однако, поразмыслив, я пришел к одному выводу, который меня порадовал: не может быть у Ивана Портового друзей. Судя по всему, он набил оскомину не только местной администрации, но и своим же собратьям по скользкому ремеслу.

Был соблазн войти в сговор с другими криминальными авторитетами. Это было бы вполне логично, так не сразу недруги разберутся, кто именно организовывал акцию, но… я не собирался ни в чём признаваться будь кому. Пусть гадают, что именно произошло.

Перед началом игры немало было обсуждений, где она должна состояться, сколько человек, можно ли кого привести с собой. Всё достаточно серьезно, ну так и деньги были большими. Было принято решение, что игра не может быть ни в гостинице, ни, тем более, в кабаке, даже, если его закрыть на спецобслуживание. Так что была выбрана локация, недалеко и от гостиницы, и от порта. И меня это более чем устроило.

Да, первоначально я настаивал на том, чтобы игра была в моем номере, но после стало понятным, что мало того, что гостиница никак не подходит для силовых операций, так и домик для игры мне понравился, как и нужно был чуть в стороне от дорог и иных построек.

Дом стоял несколько на отшибе, и к нему примыкал лес и овраг. Так что спрятать там бойцов, а после и тела бандитов, было вполне удобно.

За столом, который был накрыт ярко-зелёным сукном, видно, что новеньким, возможно, первый раз использующимся, сидело пять человек. Пятеро — значит, не все игроки будут одновременно задействованы в игре. Только четыре человека могли играть в штос.

Я в игре участвовал точно. Пять тысяч, которые якобы собрался поставить — это большие деньги. И шулера сделают все, даже сами будут отказываться играть, чтобы только я не покидал игрового стола. По сути, едва ли сейчас всё моё поместье могло бы оцениваться в эту сумму. Учитывая, что сгорел дом, возможно, что и в меньшую. Так что бандиты были предельно серьёзными и готовились заполучить большой куш.

А вот кто балагурил, кто казался беззаботной, так это рыжая красотка. Она то и дело липла ко мне, могла то прикусить, то положить руку на ту часть моего тела, куда приличная девушка даже не бросит быстрый взгляд. Так что отвлекала меня всякими способами, но пока не переусердствовала.

— Ой, какой ты молодец! Лешенька, ты выиграл сорок рублей, — радостно провозгласила Анфиса и захлопала в ладоши.

Действительно, на третьем круге выскочила именно моя карта, и на третьем абцуге я выиграл. Однако иллюзий я никаких не питал. И прекрасно осознавал, что мне специально дают выиграть. Или же на данный момент игра ведётся честно, и мне благоволит удача.

Это очень профессионально, очень по-шулерски, дать жертве почувствовать, что она схватила удачу за хвост. Ведь, по логике вещей, я должен прямо сейчас вдохновиться игрой, поверить в себя, а те поражения, неудачи, которые обязательно последуют в будущем, я буду, точнее, должен, оправдывать лихой, недружественной случайностью. Игроки за столом заставляли меня пока что думать, что я могу выиграть.

— Поздравляю вас, господин Шабарин. Если я правильно понял, то вы уже в плюсе. Теперь будете еще больше выигрывать! — сказал Понтер, слишком преобразившийся и старающийся держать маску образованного человека, чуть ли не дворянина.

Он был один одним из тех трёх человек, сидящих за столом, которых я ассоциировал бы с бандитами. Конечно, ни один из них не выглядел так, чтобы по нему можно было бы сразу сказать, что он шулер. Мало того, если Понтер никак не представлялся дворянином, то двое других обозначили, что таковыми являются. И вот что характерно, это именно так и может быть.

История некоторых криминальных персоналий, например, таких, как банда Червовых Валетов, мне сообщала, что дворянское звание ещё отнюдь не гарантирует, что ты честный человек. В той банде, например, был даже представитель известнейшей фамилии Долгоруких. Один Долгорукий генерал-губернатор Москвы, другой — бандит.

Но, что важно, я был уверен, что все те, кто противостоял мне и Лавру Петровичу Зарипову за игровым столом, были знакомы друг с другом. Невооруженным глазом было понятно, что они тщательно, порой даже слишком усердно скрывали, что знакомы друг с другом. Вот только актерскому мастерству шулерам нужно было бы подучиться.

И как же мой реципиент мог быть столь наивным дурачком — ведь он-то вполне им верил, когда для него организовывали такие же игры? Ведь понятно, что здесь обманывают, окручивают и просто раздевают. И эта рыжая паскуда… Впрочем, она даже меня чуть ли не сбивала с толку, заставляя напрягаться. Что говорить о парнишке, который был влюблен в рыжеволосую шаболду? Да влюбленный юнец готов был бы просто отдать деньги, без всякой игры.

— Я тебе сегодня такую ночь устрою, — томно прошептала Анфиса, опять кусая меня за мочку уха. — Все желания исполню, даже те, о которых ты мне и смущаешься думать.

Вот она — рабочая связка. Анфиса меня отвлекла как раз в тот момент, когда бандиты начали проворачивать свои махинации.

— Господа, выигрыш мой! — провозгласил один из подельников Понтера.

Пусть я даже немного и отвлёкся, потому как проигнорировать столь фривольное поведение своей спутницы, сидящей рядом со мной практически впритирку, не смог. Но все равно заметил, как очередною картой при шестом абцуге, выкладке карты, потерли о ткань скатерти.

То есть, был подан знак Анфисе, она сработала, а карту подменили, да еще и «втерли». Это был один из основных способов мухлежа в игре. Сама карта загодя подрисована краской, которая быстро стирается, если пошоркать о сукно. Следовательно, меняется номинал карты.

Уверен, что это был лишь пробный момент, чтобы посмотреть, замечу ли я, определить, работают ли нацеленные на меня чары Анфисы.

Некоторая закономерность была мною замечена. Вот тот, кто раздавал карты, ударил колодой по сукну. И сразу после этого Анфиса еще чуть ближе присела ко мне, прислоняясь своей грудью, а после она целовала мне ухо и обещала всякого рода будоражащие сознание откровения.

— Господа, признаюсь, я в некотором нетерпении, и сегодня, может быть, думал быстрее закончить игру. Но выходить без серьёзного выигрыша я не намерен, — с улыбкой сказал я. — Так что, с целью бы поберечь время, я предлагаю повысить ставки.

— Если вы так настаиваете, господин Шабарин. Но иные господа должны поддержать вас. Я лично не против, — сказал один из игроков, представившийся Николаем Андреевичем Колывановым.

— Господа, если вы не против, и это не противоречит каким-либо правилам, то я бы временно воздержался от игры, — сказал Зарипов. — Простите, но ставки и ранее были велики.

Он покачал головой, а я посмотрел на него с легкой, не нарушающей правил приличия усмешкой.

Лавр Петрович Зарипов отыгрывал сейчас роль осторожного человека, который будет, сам выйдя из игры, впредь несколько неумело одергивать меня, побуждая не делать резких ставок. А еще именно ему нужно покинуть комнату и дать сигнал к началу действий.

— Пятьсот рублей, господа! — я залихватски, горделиво провозгласил новую ставку.

— Господь всемогущий! Что вы делаете, Алексей Петрович, разве же можно так резко повышать ставки? Господа, неужели вы согласитесь? — делано возмутился Зарипов.

— Признаться, господин Шабарин, это, конечно, очень серьёзный ход. Я готов, конечно, его поддержать. Но вы уверены ли сами? — уточнил Колыванов.

Видя эту актёрскую игру шулера, Станиславский воскликнул бы, что не верит ему ни на грош! Слова прозвучали заученно и выверено. Колыванов не отговаривал меня и не покатал ставить большие деньги на кон, он лишь некоторым образом уточнял, готов ли я на это. Уже некоторый укол моему самолюбию должен был чувствоваться после таких слов. Мол, готов ли мальчик играть во взрослые игры?

Молодого Шабарина после такого должно было натурально понести.

— Ты щедрый, ты мужчина! Настоящий рыцарь, — томно, сексуально прошептала мне Анфиса.

Вот, а я-то думал, когда к этому процессу, чтобы я с крючка не выпал, примажется ещё и рыжая бестия.

— Мы играть-то будем? — изобразив раздражение, спросил я. — Неужели, господа, не понятно, что я хотел бы поскорее остаться наедине с Анфисой Игоревной… Ой! Простите… Я сказал пошлость?

— Несколько, да! — сказала громко Анфиса, но после прильнула к моему уху. — Я сама в нетерпении…

— Да, конечно, безусловно, всенепременнейше и прямо сейчас, — провозгласил один из соперников.

— Господа, прошу простить меня, но столь серьёзными ставками я не обладаю, — сказал Понтер и развёл руками.

Хорошо, чертяки, работают! Вот и Понтер, которого я явно идентифицирую с бандитами, даёт заднюю. Мол, я-то организовал игру, но остаются за игровым столом исключительно уважаемые люди, без каких-либо пятен на своей репутации. Или об этих пятнах просто я не знаю. Но эти-то — точно шулера. А, следовательно, они в деле. Вероятно, привлекают таких приличных игроков редко, в особо прибыльных делах.

— Играем! — провозгласил я.

Была моя очередь раскладывать колоду, потому я тщательно перетасовал карты, в чем не было никакой нужды. Это колода для меня уже кое-где помечена. Не все карты, но большая часть из них для меня теперь читаема. Все карты, которые побыли у меня в руках, так или иначе становились краплёными. Я делал маленькие нажимы ногтем в одной стороне сверху и в другой стороне снизу. В зависимости от того, сколько и каких нажимов оставалось, как чуточку был загнут кончик карты, я смог узнать и масть, и номинал этой самой карты.

К сожалению, подобное мало помогало, но я мог увидеть следующую карту, когда отвлекутся мои соперники, и подсунуть её либо наверх, либо вниз, что сделает меня либо проигравшим, либо победителем. Несколько удивляло, что шулера к подобному методу не прибегали. Карты были краплёными, но краской, а значит, только лишь на тех картах, которые не являлись фигурами, то есть ниже десятки.

— Первый абцуг, господа! — когда мои соперники выбрали уже карты, я стал их раскладывать.

Первая пара карт не принесла выигрыша никому. Но, судя по тому, какие карты были выбраны моими противниками, никто и не рассчитывал именно с этой партии взять куш. Это было понятно уже по тому, что оставшиеся двое моих соперников выбрали карты выше десятки. «Втереть» такие, то есть изменить номинал на другой, крайне сложно.

Когда в будущем я слышал слово «очковтирательство», то даже не подозревал, откуда подобное появилось. А вот — именно от этого способа обдурить игрока термин и произошел. Когда «очко втирают», просто нанесённая краска уходит, и карта становится, к примеру, уже не восьмёркой, а семёркой или даже шестёркой.

— Господа, я вновь выиграл! — провозгласил я, резко встал, получилось, что даже задел плечом Анфису.

Я почувствовал нахлынувшую радость.

Безусловно, я понимал, что это лишь игра, что нужно иметь холодную и расчётливую голову, не вдаваться ни в какие восторги, связанные с выигрышем, или огорчения, связанные с проигрышами. И все равно — я всего лишь человек, и мне было крайне приятно, что я вот только что выиграл тысячу рублей!

— По тысяче! Я желаю по тысяче! — закричал один из моих соперников, выкладывая на стол деньги.

— Поддержу, — сказал я.

Я поёрзал на стуле, средним пальцем почесал себе нос. Это был знак.

— Я не могу смотреть на это, господа, — сказал Зарипов и поднялся. — Прошу простить меня, но я ненадолго выйду на воздух.

Нет, не на горшок припёрло Лавра Петровича, а начинается именно та силовая часть операции, к которой мы достаточно долгое время готовились.

— Первый абцуг, — с надрывом в голосе сказал Понтер.

Он не играл, он сидел в стороне и пил вино. Но был столь вовлечен, что именно его словами озвучивалась игра. Этому бандиту игра приносит, возможно, наслаждение сродни даже и сексуальному. Понтера подёргивало, он дрожащими руками подносил бокал с вином ко рту, его нога отстукивала кадриль по взбухшему паркету комнаты.

— Второй абцуг… — с напряжением говорил Понтер.

Воздух в помещении наэлектризовался.

— Люби… — попробовала Анфиса закрыть мне обзор своими пышными волосами.

— Не сейчас, — небрежно оттолкнул я рыжую.

А вот шулер не успел сориентироваться, он изготовился, как только меня отвлекут, шоркнуть картой по сукну.

— Стой! — резко закричал я, вставая. — Подлог! Господа! Вся игра — подлог и обман!

На меня резко уставились все действующие лица. Понтер и двое его подставных потянулись к карманам. Ещё раньше я заметил у них ножи. Пистолетов ни у кого не было, что радовало и огорчало одновременно, ведь и у меня оружия не имелось. Но прямо за дверью находились люди Понтера.

Я сделал шаг вперёд, оказываясь рядом с тем, кто сдавал карты. Тот всё ещё недоумевает, что происходит, что-то пищит сзади меня Анфиса, но я не обращаю на неё внимание. Перехватываю руку сдающего карты, завожу её на болевой приём и ударяю этого дельца мордой в стол.

— Ещё и карты в рукаве? — выкрикиваю я.

Из рукава действительно выпадает две карты.

— Барчук, да отпусти господина Колыванова! — опомнился Понтер.

— Бух! — звук ударов в челюсть послышался за моей спиной.

Я оглянулся и увидел, как Лавр Петрович, быстро вернувшийся в дом, также укладывает своего противника. Того самого молчуна, который был в моих соперниках за карточным столом и который решил обрушиться на меня со спины.

— Барчук, разойдёмся краями! — выкрикивал Понтер, выставляя вперёд нож.

— С тебя шесть тысяч рублей. Нет, семь тысяч — и тогда ты останешься жив, и мы, как говоришь, разойдёмся краями, — сказал я, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью.

— Справитесь, Алексей Петрович? — спросил Зарипов.

— Давай, Лавр Петрович, командуй! — сказал я.

Лавр Петрович Зарипов открыл дверь, звуки борьбы, массовой драки, что происходила за пределами комнаты, на некоторое время оглушили так, что нельзя было говорить внутри комнаты. Но вот массивная дверь закрылась, и теперь можно было бы продолжать разговор.

— Барчук, ты что же задумал? Кто там за дверью бьёт моих людей? — хриплым голосом спрашивал Понтер. — Ты же не против меня идешь, ты…

— Алёшенька, любимый, что же это? А как же я? — встряла в разговор Анфиса.

— Тебе, дура, лучше заткнуться. Или ты считаешь, что если ложишься под всех и каждого, так тебе все и каждый должен? Подстилка кабацкая! — в сердцах ответил я.

Нет, положительно эта дамочка не позволяла оставаться к ней равнодушным.

Анфиса с криком, выставив вперёд свои пальцы, словно когти, устремилась на меня.

Раз! — хлёсткий удар остановил рыжую, которая ушла в нокаут, так и не успев до меня добежать.

Мне было неприятно её бить. Но сейчас она своей истерикой и тем, что накинулась бы на меня, могла бы резко испортить всю картину происходящего.

В этот момент открылась дверь.

— Всё! — сообщил вошедший Зарипов.

— Всех наглухо? — спросил я.

Поняв, о чем это я спрашиваю, Лавр кивнул.

Всё, пролилась кровь, значит, отступать больше некуда, и нужно дело завершать. Я посмотрел на Анфису, ловя себя на мысли, что лишать мир такой красоты, такого идеального воплощения порока, коим является девушка, было бы неправильно, но я иначе не мог. Она сейчас станет свидетелем того, о чём нельзя никому и никогда рассказывать.

От автора:

Попаданец в лихие 90-е становится участником «боев без правил», но спортивной карьере мешает криминал. На всю серию скидки: https://author.today/work/289565

Иван Портовый сидел в карете и ждал результатов игры. Я знал об этом достоверно. Он не показывался в самом доме, не мозолил мне глаза лично, но его карета неизменно находилась рядом с домом, где планировалась игра, или у гостиницы, где я снимал номер. Бывало, что карета появлялась в тех местах, куда я отъезжал, например, очень даже респектабельное средство передвижения криминального деятеля, стояло у ресторана, в котором я ужинал с Анфисой. Портовый, видимо, решил взять свой под полный контроль процесс лишения меня денег. Сумма, на которую можно было меня обыграть была более чем внушительной, но даже при этом условии, такой контроль казался излишним.

— Приехали! — сказал я, запрыгивая внутрь кареты, набившей мне уже оскомину. — Расскажи мне, Иван, от кого тебя поступал приказ спалить мои дом?

Казалось, что Иван Потовый даже не удивился моему появлению. Рядом с ним лежал пистолет, но, видимо, мужик правильно расценил обстановку, не стал палить. А вот я рисковал. Был, словно, на кураже, но контролировал ситуацию. Я открывал дверь, чуть прижимаясь вбок. Так что выстрел мог быть, но мимо.

— Ты, господин Шабарин, ещё не понимаешь, за какой карточный стол сел. Прощения тебе уже не будет. Да и не будет сильных людей, которые могли бы поручиться за тебя. А что до того, кто заказал мне спалить твой дом, так я не скажу тебе об этом, — с вызовом, даже периодически ухмыляясь, говорил Иван Портовый.

Я достал кистень и ударил им криминального вожака. Мешочек с песком врезался в висок Ивана и надёжно отключил сознание бандита. Разговаривать здесь и сейчас с Портовым было нельзя.

— Этого берём с собой, но свяжите его ему и руки, и ноги, вставьте тряпку в рот! — приказал я, и Петро начал исполнять мои указания.

Я вышел из кареты и посмотрел в сторону дома, где ещё минут двадцать назад была игра. Стоящее чуть в стороне от любых построек, здание начинало разгораться. Это значит, что и нам пора уже «делать ноги».

По договоренности, и согласно плану, Лавр Петрович Зарипов сейчас должен находиться в районе порта и там поджигать шалман-кабак, в котором собиралась местная криминальная публика. Ещё одна группа должна была зачищать близких Ивана Портового, местонахождение которых было разведано загодя.

По сути, мы одномоментно выбивали чуть ли не треть всех бандитов Ростова. Терзало ли меня какое-то чувство несправедливости, совести, просыпалось ли человеколюбие? Нет. Нужно всегда выбирать те методы и приёмы борьбы, которые могли бы противостоять принципам и приёмам, что использует противник.

Мало того, я был во-многом в своём праве. Если происходит подобное шулерство за столом, то, конечно же, правила обяжут сдать шулеров в полицию. Но дворянская честь должна быть восстановлена. Да, нечего дворянину делать за игральным столом с заведомо бандитами. Но, если его обманули, то можно стрелять. Это будет самооборона, а власти, напротив, должны встать на сторону поруганного представителя дворянства.

Мало того, для дворянина важнее даже не столько сам факт преступления, а то, как к этому преступлению отнесется общество. И, если дворянское сообщество будет всячески на стороне дворянина, то здесь даже Сибирью не испугать. Но я не собирался доводить дело до того, чтобы меня судили. Прибыл-убыл, ничего ни о ком не знаю. Все.

Ростов — городок ещё маленький, так что выехать из него нам удалось буквально через десять минут, после того, как полноценно загорелся дом. Там оставались игроки, тот же Понтер, его подельник, представившийся Колывановым, еще один их товарищ. Они оглушены и руки их связаны.

Перед тем, как я решился убить и товарищей Понтёра, как и его самого, я всё-таки их хорошенько так спросил, не являются ли господа дворянами. Нет, ни один, ни второй из подставных лиц не был дворянином, что мне в значительной степени облегчало задачу. О каких-то люмпенах-бандитах печалиться власти не станут.

По сути, у меня есть свидетель, который скажет, что, когда я уходил из кабака, среди других игроков начиналось ссора. Я же поспешил уйти потому, что был в проигрыше и не намеревался полностью спускать деньги. А также потому, что меня завлекла рыжеволосая проститутка. Да, это не самая героическая история, но она настолько может оказаться правдивой, что в неё, безусловно, поверят. Осудят, внутри даже посочувствуют, ибо многие могут ошибиться и польститься на прелести рыжеволосой бестии, но поверят, точно.

Ну, а сказанное слово ещё одним дворянином, а Зарипов это слово скажет, даже позволит мне, если полиция поймает, избежать любых наказаний.

Это время — просто рай для любых преступников. Настолько плохо была развита сыскная система, никаких судмедэкспертиз не проводилось вовсе, и какое-то полноценное судебное расследование могло быть только в Москве или в Петербурге, но никак не в Ростове. Тут даже слово дворянина — доказательство.

Так что следствие здесь держалось во многом на честном слове и свидетельских показаниях. И с тем, и с другим у меня нормально. И после пожара будет вообще непонятно, что произошло, и как умерли те люди, что были у карточного стола.

На самом деле, если даже успеют потушить пожар и в доме сохранится возможность зайти на второй этаж, там увидят лишь лежащие тела людей. Сказать о том, что этих мужчин убили, просто невозможно. Нет на них ни следов ножевых ранений или удушения. Ведь они были оглушены, а после отравлены, благо Олена передала мне достаточно яда. Пену у рта, которая могла бы образоваться, можно было счесть из-за отравление угарным газом.

Ну, а кроме тех трёх людей у карточного стола, больше трупов никаких и не было. Игроков получилось почти без следов лишить жизни, а вот их охрану пришлось изрядно так побить, с ножевыми ранениями. И вот эти тела надо было забирать, что в срочном порядке и делалось.

Уже скоро из города в различных направлениях выезжала более двадцати единиц различного транспорта. Это было восемь карет, достаточно неплохих, я бы сказал, которые можно даже продать. Особенно выделялась карета Ивана Понтера. Она и внешне казалась неплохой, а вот внутри… Бархат, прекрасная обшивка деревом, мягкие диваны и даже раскладывающийся столик. Бандит любил роскошь, но старался ее не демонстрировать.

А так же город покидали телеги, гружёные всяко разным. Прежде всего, контрабандой. Что поделать, если я такой мститель, что не хотел бы оставлять ничего ценного у своих врагов. Да, на моём месте, скорее всего, дворянин, мстивший обидчикам, ничего не взял, а лишь была совершена месть.

Вот только и я с несколько иными понятиями, а львиную долю отряда составляли действительные казаки либо те, которые живут ценностями казацкими. А где можно встретить казака, который оставил бы добычу на поле боя? И нынче, если принимать всё происходящее, как войну, а иначе нельзя, то трофеи не оставляют, их тянут за собой.

— Если что-то пойдёт не так просто, убей её! — давал я распоряжения, и делал это нарочито громко, чтобы Анфиса всё слышала.

— Я всё и так бы сделала, — зло прошипела рыжая змеюка. — Ты не оставляешь выбора! Но будешь ли доволен, что вынуждаешь меня быть с иными мужчинами? Разве же я не так хороша?

— Ты меня понял? — спрашивал я одного из бойцов, из картомоновских, игнорируя посылы Анфисы.

А то она верность мне блюла, шелашовка!

— Всё сделаем! — сказал боец.

— Анфиса, сделай то, о чём я тебя просил. И, мало того, что ты останешься в живых, я тебе дам ещё денег на новую жизнь, — сказал я.

В отношении Анфисы я предпочитал действовать и кнутом, и пряником. С одной стороны, я недвусмысленно говорил, что, если она не выполнит моё распоряжение, то будет мертва. С другой же стороны, я давал ей возможность уйти из города и начать новую жизнь. Обещанных мною тысячи рублей должно было хватить для неплохого старта. Но уже зная прелести и таланты Анфисы, я не сомневался, что мог бы её ещё увидеть на каком-нибудь балу в губернском городе. И тысячу рублей я, по сути и не давал. Я просто не забирал эти деньги, бывшие уже у рыжей до того.

— Алексей Петрович, вы действительно считаете, что нужно иметь дело с ростовским Иванами? — уже когда воин с Анфисой удалились, спросил меня Зарипов.

Нет, я не считал, что нужны были сколь плотные отношения с бандитами Ростова. Я лишь хотел предупредить их, чтобы они не делали опрометчивых поступков, не велись на посылы тех нанимателей и заказчиков, которые на меня зуб точат. Уверен, что весь криминальный мир вскоре узнает, что с Шабариным шутки шутить не стоит.

Надеюсь, что без конкретики, но все будут связывать именно со мной уничтожение самой крупной банды Ростова. Я не смогу замести следы так, чтобы вовсе не быть под подозрением. Я могу лишь сделать, чтобы у полиции не было доказательств.

И да, банда Ивана Портового была полностью уничтожена. Сейчас тела бандитов выводятся за город, чтобы именно там от них избавиться. Нельзя, чтобы в городе находили трупы. Юрисдикция полиции Ростова распространялась только на сам город, и то, что будет происходить за его пределами, в какой из речек будут наиболее жирные сомы, никого волновать уже не будет.

Гремели рынды, сообщавшие о пожаре, загорелся лесок рядом с домом, где была игра. И явно было не до того, чтобы кто-то обращал внимание на спокойно едущих людей из города. Три кареты, шесть всадников сопровождения, впереди ещё четыре телеги. Именно таким поездом я и выезжал из Ростова. Причём, я это делал последним, по плану все, кроме троих сопровождающих Анфисы, должны были уже покинуть город.

— Ты мудрый человек, Иван. Расскажи всё, как есть, и я честен буду перед тобой, убью, но мучить не стану. Это такие, как прихлебатели Понтера или ещё кто могут не знать, что у человека, если правильно спрашивать, всегда развяжется язык. Так что сохрани перед смертью хорошее настроение. А хочешь, так и водки прямо сейчас поставлю, если расскажешь обо всем, в чём замешан, — выдал я пространную речь, когда мы уже отъехали на довольно большое расстояние от Ростова и был сделан первый привал для завтрака и отдыха коней.

— Ты думаешь, что убьёшь меня сейчас? Нет ты не убил меня тогда, когда сжёг дом, когда сжёг мой кабак, когда убил моих людей. Даже, если я вернусь в Ростов, меня ждёт позор. Я перестану быть тем, кем был, — Иван задумался, ухмыльнулся. — Ты предлагал штоф водки. Давай её!

Я распорядился, чтобы принесли водку. Иван Портовый начал пить с горла, будто бы и не водку пил, а ключевую водицу. В какой-то момент я выдернул у него бутылку. Ещё не хватало, чтобы он напился до потери сознания и тем самым не смог ничего рассказать.

— Я скажу тебе только об одном, а дальше хоть пытай, хоть режь меня на лоскуты, — сказал изрядно захмелевший Иван.

Он, вероятно, подумал, что я буду спрашивать о его делишках, связи с контрабандой, всех тех тёмных в делах, в которых участвовал Иван и его банда. Не скрою, что мне это было также интересно, но я не собирался становиться во главе криминалитета или же заниматься тёмными делишками.

Так что того, что рассказал Иван, в целом, было достаточно. Да, заказали меня люди из Екатеринослава и, пусть напрямую Иван не знал, кто именно делал заказ, но я смог сопоставить факты и понять, что все ниточки тянулись к Кулагину.

Задача у шулеров стояла достаточно простая. Если бы я был не я, а тот реципиент, в тело которого мне удосужилось попасть, простой элементарный развод на поместье в ходе карточной игры, сработал. Бандиты действовали прямолинейно, пользуясь тем восприятием меня, что было раньше. Они не верили, что я могу быть способен на какой-либо серьезный поступок.

Я отошёл в сторону от того костра, возле которого и был разговор с бандитом, показывая знаком, что больше не хотел бы видеть этого человека живым. Совесть не мучила, сердце не ёкнуло. Я очищал землю от одного преступника, за душой которого были и человеческие погубленные души, и множество экономических преступлений, которые только ослабляют страну.

И была бы у меня хоть какая-то надежда на то, что правосудие сработает, я бы отдал бы Ивана в полицию. Но личность главного полицейского Ростова, некого господина Марницкого, для меня так и не стала понятной. Так что, здесь и сейчас я взял на себя роль палача и судьи.

Далее мы объезжали любые крупные города, такие как Таганрог, Горловка, лишь только дважды останавливались даже не на почтовых станциях, а в деревушках. Там, за деньги мы покупали себе еду и даже получилось сменить часть лошадей. Избегал я общения и со своими коллегами-помещиками. Такие встречи сулили слишком много официоза, обязательные ночёвки, игры, развлечения и всё прочее, прочее и прочее… чего мне хотелось бы именно сейчас избежать. После, когда чуть разгребусь с делами, стоило бы нанести пару-тройку визитов, без которых коммуницировать в обществе никак нельзя. Впрочем, будет бал, вот где «или пан, или пропал».

Так что уже на шестой день после осуществления акции возмездия, я возвращался в свои родные земли.

— Могу ли я рассчитывать на вашу защиту и поддержку? — спросил меня Лавр Петрович, когда мы заехали на мои земли, бывшие на пути к поместью Жебокрицкого.

Мы с Зариповым мало говорили о том, какова дальнейшая судьба этого дворянина, вынужденного подчиняться Жебокрицкому, и что Лавр решил в отношении моего предложения. Ещё ранее я делал намёки на то, что готов предоставить Зарипову и землю в аренду, и даже оклад.

Если ещё недавно я сомневался в том, нужен ли мне такой человек, как Лавр Петрович, ведь, по сути, он будет предателем, то сейчас я уверился, что именно такой мне и нужен., не особо отягощённый пониманием чести дворянской, между тем, готовый действовать крайне жёстко, но тяготясь тем статусом и положением, которые имел у Жебокрицкого.

— У тебя, Лавр, есть что-либо, что может помочь мне? — спросил я.

Конечно, брать к себе Зарипова без того, чтобы он перед уходом от Жебокрицкого сослужил мне службу, я не видел смысла. Любая моя милость должна быть обеспечена делами людей, на которых эта милость будет распространяться. Так что пусть поработает в стане врага.

— У меня есть копия Инвентаря поместья Жебокрицкого, — обрадовал меня Лавр Петрович.

— И? Что в этом Инвентаре особо интересного для меня? — спросил я, прекрасно зная, что именно может быть в этом самом документе.

— Поверьте, Алексей Петрович, там хватает того, чем вы могли бы заинтересоваться. Но, прежде всего, я хотел бы уточнить о своем статусе, о том, как вы можете обеспечить безопасность мне и моей семье. Лично мне преданных людей дюжина, они также перейдут со мной. Так что и для них необходимы какие-то средства к существованию, — начинал торговаться Лавр Петрович Зарипов.

— Сейчас долго общаться нам опасно. Тебе придётся некоторое время побыть ещё у Жебокрицкого, вместе с тем, работать на меня. Я думаю, что это тебе будет выгодно, так и Жебокрицкий будет платить за твои услуги, а я буду платить за них вдвойне. Ты же знаешь, что у меня средств на это хватит, теперь хватит. И по исходу такого сотрудничества, мы и далее построим с тобой отношения, — сказал я, подводя итог этому разговору.

Я был уверен, что теперь мне хватит средств, и на содержание Зарипова с его людьми, и на многое другое. Сколько именно трофеев мы привезли из Ростова, посчитать до сих пор ещё не получилось. Но то, что уже было собрано с игрового стола и забрано у Ивана и его подельников, это уже порядка семи тысяч рублей. Сумма очень даже большая.

Хотя семь тысяч — это, как посмотреть, много это или мало. Даже по приблизительным подсчётам устройство балла мне обойдётся не меньше, чем в эту сумму, как бы не в большую. Но это, если я хочу всё-таки балл провести на хоть каком-то нормальном уровне. А еще нужно выдать серьезные премии за участие в деле. Тут как бы более тысячи рублей не раздать. Но, если вдруг люди посчитают, что их недооценили… Мне нужна команда и деньги — это один из универсальных методов мотивации, благо, что не единственный.

И прав был Матвей Иванович Картамонов, который определил мои главные проблемы, что бал должен состояться. Если не получится этот бал организовать, то я просто стану изгоем, извергом в обществе помещиков, которые не только окружают меня, но и те, которые находятся по всей Екатеринославской губернии, да, и за её пределами.

Ведь понятно, что слух о самодуре, который всех пригласил на бал, но не провел его, будет главным анекдотом в Екатеринославской губернии. По-любому, этот анекдот выйдет и за пределы губернии, возможно, его даже услышат в Петербурге. И после этого… Нет, нужно все устраивать.

И разве такая слава мне нужна? Точно, нет! Напротив, если я хочу дальше двигаться, а я непременно хочу двигаться по социальной лестнице вверх, то мне нужно сделать всё, чтобы приехавшее помещики были довольны встречей. И трофеи из Ростова мне в том помощь.

Ну, что ж. Одно дело сделано, нужно плотненько заняться устройством бала, да и посмотреть, как там дела в моем поместье. Картошку уже нужно бы окучивать.

— Я так за вас волновалась! — как только появился я у порога своего терема, мне навстречу, забыв обо всех нормах приличия, устремилась Мария Александровна Садовая.

— Я рад, сестрёнка, что ты обо мне так печёшься! — сказал я, в очередной раз расставляя все точки над i.

— Да пусть бы и сестрёнка! — воскликнула Маша. — Привыкну и к этому, только слухи такие ходили, что вы едете умирать.

— Не стоит слушать всякие бабские досужие сплетни и разговоры, любезная сестрёнка. Я ехал не чтобы умереть, а чтобы выжить. А планов у меня столь много и они такие великие, что мне умирать никак нельзя. Мне ещё Россию спасать! — усмехнулся я и обнял Машу.

Девушка повисла у меня на плечах, вся меня обвивая — иначе, чем могла бы позволить себе сестра. Я отстранил Машу, при этом улыбнулся и разгладил ее чуть растрепанные светлые кудри. Девушка зажмурила глаза, а я сделал шаг назад от нее.

— Я составила проект вашего будущего дома. Признаться… Я взяла проекты моего отца, которых он разработал множество, но так и не смог реализовать. Если у вас будут деньги, то это будет очень хороший дом, даже с ватерклозетом, — сказала Маша, придя в себя.

— Ты умница, нашла, в чём быть полезной своему брату. Ты ведь готова считать меня своим братом… старшим, который вместо отца может стать? — спрашивал я.

Не знаю, что именно меня сподвигло к тому, чтобы я назвал Машу своей сестрой. Ведь быть братом проститутки — так себе перспектива. Но быть братом девушки, которая уже построила в русском стиле двухэтажный терем, а сейчас строит очень даже симпатичные домики, подготавливаясь к балу, и которая столь искренне печется обо мне… Я, чего таить, действительно хочу считать её своей сестрой. Наверное, мне просто нужно знать, что у меня есть семья, что мне есть о ком заботиться, от кого ожидать такой вот встречи после трудных мероприятий. Да и куда уже деваться, если Кулагин не оставит Машу, а я не оставлю просто так Кулагина? На войне важно не только защищать свои экономические интересы. Очень важно понимать, что ты защищаешь конкретных людей. Вот я защищаю Машу!

— Нужно начинать строить дом! — сказал я, пока Мария Александровна осмысливала и принимала мои слова.

— Готова… я готова принять, что у меня есть старший брат. Но ежели о деле… По какому проекту будем строить? — оживилась девушка.

— По второму… — я задумался, вспоминая предложенные на мое рассмотрение чертежи. — Да, именно по второму.

— Это дорогой дом, — задумчиво сказала Маша. — В четыре с половиной тысячи рублей обойдется только дом, не меньше. Если еще внутреннее убранство считать, то… много средств уйдет и времени.

Я прикинул, сколько у меня денег. Так вышло, что в Ростове я взял чуть более семи тысяч рублей, еще у меня было более восьми тысяч. Так что на дом хватит. Теперь даже можно некоторую сумму легализовать, тем более, я уверен, что при необходимости Эльза Шварцберг подтвердит, что это она передала мне все деньги, даже если это будет сумма в двадцать тысяч. Жебокрицкий не должен заподозрить, что именно я сжег его кабинет, перед этим забрав мне причитающиеся деньги.

— Строимся! — провозгласил я. — С чего нужно начать?

— Ты, братик, — с долей сарказма сказала Мария Александровна, — если доверяешь своей сестре, а родственники должны доверять, то можешь не беспокоится. Нам несколько повезло в том, что в одном дне, пусть двух днях пути расположен Луганск. Там два кирпичных завода простаивают, и у меня нет сомнений, что там дешевле чем где-либо продадут кирпичи. Там же и листы железа для крыши заказать можно.

— А ну-ка! Дай лист бумаги! — я прямо замер на месте, боясь потерять мысль.

Мария, за что ей спасибо, не стала задавать лишних вопросов, а быстро побежала в терем за бумагой и писчими принадлежностями. Я было задумался, откуда она знает, что и где лежит в моем доме, но эти мысли я погнал прочь, чтобы они не вытесняли другие.

— Вот! — сказала мадемуазель Садовая, подсовывая мне бумагу и перо.

Перо… А можно же сделать… Нет, об этом я после подумаю.

Я начал рисовать в духе Пикассо, да простит меня еще не рождённый мастер, но эти кривые линии, что я выводил, можно было бы назвать либо «искусством на дурака», либо первым опытом в рисовании ребенка.

— Что это? — не выдержала Мария, с большим вниманием наблюдавшая за моими манипуляциями.

— Формовочный станок. Самый простой, но действенный, — сказал я.

— Какой? — спросила Маша, нахмурив брови и уставившись на рисунок.

— Для керамической и цементной плитки, ну, и черепицу можно пробовать делать, — сказал я, но после уже так занялся своими набросками, что не отвечал на вопросы девушки.

Сам станок представлял собой то, что с большой натяжкой можно было бы назвать пресс-формой. Это стол, на который опускается формовочная поверхность, и в итоге штампуется необходимое изделие. Но, чтобы изделие получило форму, нужна не просто ровная, а горячая поверхность.

Я думал, что же можно было бы использовать для прогревания поверхностей, которые будут зажимать форму из глины или из цемента. Мой дед некогда сам сделал формовочный станок, примитивнейший, для него он разобрал какие-то старые нагреватели. Их можно было бы заменить раскалённым углем, засыпаемым внутрь полой поверхности, но тогда нужен ещё продув, чтобы угли не остывали быстро. Ну, а после довести форму до готовности можно и в печи.

— Вот так… — рассказав суть технологии и вспомнив, что дед весь свой участок у дома и даже метров сто дороги выложил собственного производства цементной плиткой, я победно вздёрнул палец кверху.

— Сомнительно, — выразила скепсис Мария Александровна.

— Пробовать нужно! — сказал я и с удивлением поймал себя на том ощущении, что готов, словно ребенок, которого не похвалили за хорошее дело, обидеться.

Маша, поняв мое настроение, рассмеялась.

Смеялся и я, думая о том, что бизнес-идея, завязанная на производстве цемента, изделий их него и из керамики — это отличная вещь. Вообще в этом времени странным образом производства, которые не связаны с сельским хозяйством, развивались бойко, но крайне однобоко: металл ли это для разных нужд, или же металл для армии. В остальном Россия, не спешила за открытиями, привозя многое из-за границы, из той же Англии.

— А сколько в империи цементных заводов? — решил уточнить я у девушки, которая, если бы не современный мужской мир, могла бы выбиться в архитекторы.

— Батюшка мой говаривал, что в России — только английский цемент. Вроде бы, еще в столице есть завод… Но я не знаю это не точно, — будто вспоминала, говорила Маша.

Вот еще одно дело. Здесь, на Донбассе, есть каолин — отличная белая глина. Хочешь, унитазы фаянсовые делай, хочешь — еще что. Унитазы — и то бизнес, всем нужно будет такое изделие, если распробуют, а канализации уже есть в каждом крупном городе.

Есть и гипс, я сам видел в будущем гипсовые котлованы под Горловкой. Ну, и клинкер можно обжечь, если глина с известняком найдется. Вот и цемент. Так что почему бы не построить цементный завод? Скоро Крымская война, явно во время ее, англичане резко уменьшат экспорт цемента, да и потом не вдруг возобновят. Учитывая, что Российская империя сейчас достаточно активно строится, цементные заводы Англии обогащаются. А почему всё должно течь в Англию? Не люблю, когда явные выгоды уходят на сторону. Да и чем мы хуже, если купим у англичан то же оборудование? Я не говорю о прогрессорстве, чтобы самим обжигать клинкер, лучше купить уже готовые чертежи устройства печей, ну, и что там необходимо еще.

Эх! Замахнулся на большое дело. Но иначе как? Спрос на цемент есть и будет. Северное Причерноморье строится очень активно, даже те самые оборонительные укрепления в Севастополе, других городах, в Одессе, в Керчи. И все для производства есть на месте. Решено! Тему не забрасываю, ищу компаньонов, по крайней мере, узнаю, на чьих землях есть гипс, договариваюсь с ними. И пусть англичане продадут оборудование, если такое есть. Здесь же нужны особенные печи, наверное.

— Хочется многого, производства, но пойду-ка я картошку окучивать! — усмехнулся я и пошел, правда, не на картофельные поля, а домой.

Все же умыться, дух перевести после дороги нужно, если недолго. А еще необходимо отдать должное и самому съездить к Матвею Ивановичу. Крестный дал своих людей для весьма нечистого дела, а я не выкажу уважения к его сединам и сам не приеду? Неправильно. Нужно ехать. А еще я хотел бы правильно разделить трофеи.

Дело в том, мы взяли у Ивана Портового контрабанду оружия. Немного было ружей, к сожалению. Среди разного рода алкоголя и тканей было всего-то три дюжины ружей, но все английские, чуть ли не прямо с завода. И вышло так, что я недосмотрел, и все взятое у бандитов оружие попало картамонавцам. Ушлые они ребятки! Но ничего, придется делиться. Лучше я шелк отдам за ружья… Нет, шелк мне также нужен.

Скоро Мария Александровна отправилась настройку — она думала, что следить, а я грешным делом подумал, что в первую очередь обогатится её лексикон — ругательствами. Сегодня там работников было крайне мало, но что-то, несмотря на Вербное Воскресенье, нужно было срочно сделать. Душа радовалась и пела, понимая, что хоть в процесс строительства комплекса для приема гостей на бал моего вмешательства не требуется.

Ушла одна сестренка, появилась другая… Саломея, видно, аж бежала ко мне из отчего дома. Вся красная стояла, как помидор.

— Рассказывай, Саломея, как тут без меня жили? — спросил я, когда девочка-помощница уже не только успела прибежать в дом, но и принесла немудреный обед.

— Тяжко без вас, барин. Как вы уехали, словно кормильца мы лишились, — сказала девчонка.

Вот же егоза малая! Уже научилась и лестью речи приправлять. Как же, тяжело им было без меня! Небось, кот из дома — мыши в пляс! Впрочем, я даже в некотором роде солидарен с теми правителями и людьми в социальном отношении чуть пониже, которым лесть нравится, которые на эту самую лесть ведутся. Ну это же приятно, чёрт возьми! Даже если и понятно, что может всё на деле быть ровно наоборот.

— Ты мне по существу говори! — ухмыльнувшись, потребовал я.

— Простите, барин, «по существу» — то как? — переспросила девчонка.

— Что произошло, вернулся ли Емельян Данилович? Должен был вернуться, но мало ли… Как люди ведут себя да что говорят? Как хозяйство ладится, может, кто приезжал в моё отсутствие? Всё рассказывай! — терпеливо объяснил я.

— Так это мы сразу! — обрадовалась девчонка, метнулась куда-то в сторону, выбежав из комнаты, которую можно было бы условно назвать столовой, только коса мелькнула.

— А манерам тебя подучить стоило бы, — заметил себе я, реагируя на метание девчонки.

Через пару минут Саломея вернулась в столовую, держа в руках исписанные листы бумаги. Ещё раньше я наставлял свою помощницу, что всё нужно записывать. В голове информация не всегда может удержаться, можно что-то забыть, не обратить внимание на важное, что сперва покажется незначительным. А вот если записать новость в условном блокноте, то можно каждый день анализировать, что произошло, и отсюда прогнозировать, что будет. Вот, видимо, вняла моим урокам Саломея — и сейчас, нахмурив бровки, силилась разобрать собственный же почерк.

Не сказать, что событий в моё отсутствие было много. В основном, доклад помощницы заключался в том, кто с кем подрался, поссорился, кто кого проклинал. А ещё крестьяне ждали дозволения на помолвку — это она зачитала с особым выражением. Да, я должен был сперва одобрить брак, если крестьяне — мои крепостные.

— В ваше отсутствие прибывали один господин с семьёй. Они направлялись из Харькова в Таврию. Так мужики их остановили, господа те всяко серчали! — продолжала докладывать Соломея.

Это ещё кто… И как здесь можно думать о безусловной безопасности и охране поместья, если никуда не денешь непреложное правило в дворянской среде. Ведь, по сути, дворянская семья путешествовала, направляясь в Крым, а её остановили, хотя должны были провести со всеми почестями. Вот и развернулись, поехали дальше. А должно было быть не так. Помещики даже в моё отсутствие должны были получить кров, питание и, как минимум, одну ночь ночлега. Всё это, замечу, бесплатно.

— Как звали господ? — разочарованно спрашивал я.

Господина звали Антон Васильевич Котов. Нужно запомнить эту фамилию и при ближайшей встрече обязательно извиниться. Ещё не хватало слухов, что молодой Шабарин отказывается следовать непреложному правилу и не предоставляет крова путешествующим дворянам.

С другой же стороны, а кто его знает, кто именно пришёл ко мне в поместье, когда меня нет? В условиях, когда только и жду очередного удара, можно ли впускать будь кого на свои земли? Документов тоже не спросишь, так как это будет уроном чести, недоверием и всё прочее. Так что нужно будет ещё подумать, как поступать в подобных случаях. Но то, что необходимо оказывать гостеприимство различного рода дворянам, факт.

А в целом, я опасался услышать какие-либо иные новости, по принципу той песенки, когда всё сгорело, все помёрзли, а в остальном, прекрасная маркиза, всё хорошо, всё хорошо!

— Записывай мой распорядок дня на сегодня, — быстро я стал планировать остаток дня.

Лежать и ничего не делать, прикрываясь предлогом, что будто бы сильно устал с дороги — это не вариант. Тем более, что прибыл Емельян, и мне нужно было с ним поговорить об итогах его поездки в Одессу. Интересно также, видел ли мой управляющий Эльзу. По нынешним временам, когда города ещё не являются такими огромными муравейниками, как это будет в будущем, узнать человека, если был в том же городе, вполне нормально.

Так что я запланировал встречу с управляющим. А пока он будет ехать, я разомнусь и немного потренируюсь. Ну а после хотелось бы показать крестьянам, что есть такое окучивание картофеля.

Почему-то я до сих пор уверен, что крайне негативное отношение к картошке в обществе связано, как минимум, с двумя факторами. Во-первых, её не умеют выращивать. Я был удивлён, когда картошку просто впихивали в выкопанную небольшую ямку, словно лунку от шарика для гольфа. В таких условиях корнеплод дать урожай может, но столь ограниченный, что он не будет идти ни в какое сравнение с тем, насколько может плодить репа. Во-вторых, как в той рекламе из будущего, о которой молодое поколение в покинутом мной двадцать первом веке уже может и не знать. «Ты не любишь кошек? Просто ты не умеешь их готовить!» — гласила реклама, не помню уже, чего именно.

Да, картофель не умели готовить. А часто крестьяне даже срывали с куста зелёные ягодки — надо ли говорить, что ими просто-напросто травились. Да и вообще, странное было дело. То, что растёт под землёй, то словно дьявольское, так они считали. Но морковь ели все и с большим удовольствием. К сальцу ели и лук, и даже свёклу (и не только ботву, но и корнеплод). А вот картошка — всё равно дьявольское отродие! Ну, не глупость ли?

Ничего, надо просто им показать, что можно из картошки готовить — за уши потом не оттащишь!

Я вздохнул, вспоминая картошку фри — да это же простолакомство, особенно сейчас, когда большой феерии вкусов не наблюдается. Вреднющая эта фри, но вкусная же, зараза. А чипсы? Пусть это ещё больше зло, чем картошка фри, но ведь такой, как здесь говорят, присмак, что сложно не полюбить эту закуску. Так что я был уверен, что, если правильно всё приготовить, если провести что-то вроде семинаров, то можно было бы распространять картошку очень даже лихо. Властям бы это делать не административными методами, не заставляя, а хитро. Ведь можно объявить картошку царским овощем, и тогда крестьяне будут с большим интересом её употреблять — приобщиться к императорскому столу захочется каждому. А можно было бы использовать административный ресурс и обязать каждый ресторан ввести в меню два-три блюда из картофеля. Правда, пока еще мало кто догадывается, сколь вкусные блюда можно изготовить из этого корнеплода. Даже жарить картошку не умеют.

Вот только подумал о картофеле, как срочно захотелось… Нет, не есть, а заняться собой. При похудении или приведении своего тела в норму, пусть даже и лишнего веса особо не наблюдается, важны две вещи: питание и физические нагрузки. Причем, питание — это шаг в километр на пути к достижению цели, а вот физические нагрузки — как стометровка.

И что в этом времени мне нравится — здесь очень просто питаться. Никто не смущает тебя на каждом шагу изобилием сладостей, да и в хлеб не суют обязательно сахар и еще много чего, что не помещается в описании состава в один большой абзац. У меня хлеб такой, что его можно вполне употреблять в пищу, как сложный углевод. Причем, хлебушек-то отрубной. Это, конечно, не заслуга, а, скорее, наоборот, и мне еще предстоит разобраться с мельницей, почему там такой грубый помол зерна, но для питания полезно.

Вот и я, съев три вареных яйца и закусив хлебом, заел все это салатом из черемши и, вполне довольный, пошел заниматься на спортплощадку. Да, это неправильно, после еды заниматься. Но и я больше разминался, делал упражнения не на силу, а на растяжку, да и обед был очень легкий.

Неожиданно к моей тренировке присоединились четыре бойца из тех дружинников, что были оставлены в поместье. Эти мужики старательно пытались делать всё то, что делал я. Порой выходило весьма комично, когда они не могли закинуть ногу на перекладину, поставленную для растяжки, вровень балетному станку.

А вообще я уверен, что поток желающих в дружину будет только увеличиваться, даже из соседних имений придут люди, если они только не крепостные. А ведь здесь соотношение крепостных к свободным землепользователям было только немного в пользу зависимых крестьян. Дело в том, что пришедшие с «дела» мужики несколько поправили свое материальное состояние. Мало того, что они старались, пусть это и сложно, поспевать за казаками Картамонова и взять свою долю трофеев, так и я посулил каждому по десять рублей дать. Так что как замаячила выгода — можно было и раскорячиться да поработать на растяжку.

— Барин, я прибыл! — сообщил очевидное Емельян Данилович.

— Я вижу, — усмехнулся я и обратился к тем троим мужикам. — Все, казаки, дальше сами. Отжимания, подтягивания, лазание по канату. И, вечером всю дружину, кроме постовых на дорогах, жду здесь. Будем пробовать разбираться с ружьями.

Я шагнул к управляющему.

— Давай, Емельян, в карету. Федос уже запряг, поедем к Матвею Ивановичу Картамонову, а по дороге поговорим. Нет времени, чтобы тратить его зазря, — сказал я и направился к бочке с водой, чтобы по-быстрому ополоснуться.

Вот так течет жизнь у деятельного человека: ни минуты покоя. Но, как говорила моя бабушка, выспимся на том свете. Странно, должно быть, это звучит от меня, человека, который, вероятно, и попал на этот свет через тот. Но, видимо, народная мудрость столь непреложна, что работает во все времена и со всеми людьми.

Имение Картамонова было даже чуть меньше моего. Если прибавить еще и ту деревню, что у меня украл Жебокрицкий, так и вовсе. Вместе с тем, порядка здесь было больше, чем у меня. Я проехал одну деревушку и не увидел там, к примеру, ни одной полуземлянки. Глинобитные домики были, не без этого, но не в земле — что, по моему мнению, уже некоторый прогресс.

Сама усадьба Картамонова не отличалась никаким шиком и блеском. Однако во всём видна рука хозяина. И это меня злило. Нет, я не завидовал, я негодовал, что у меня пока иначе. Моё мнение — нужно выводить крестьян на обустройство дорог. Колдобины, ямы — всё это нужно расчистить, засыпать и утрамбовать. Нужно обязательно придумать какую-то программу, которую можно было бы условно назвать «реновация».

Но тут ведь как. Если я начну перестраивать за свой счёт дома одним крестьянам, то недовольство будет у других. Это ведь только видимость, что крестьян можно повсеместно угнетать, лишать всего, играться с ними. Может быть, это и возможно для каких-либо условных Троекуровых, у которых всё держалось бы только на насилии и принуждении. Однако, как показывают факты, крестьяне способны на бунты. Недаром по стране прокатилась череда картофельных бунтов. Я несколько опасаюсь того, что будет, если крестьяне взбунтуют. Что делать, силой их приструнить? Ну, разве же это вариант? Кроме того, я из тех, кто считает, что готовую рыбку на стол нечего класть. Нужно давать удочку. Так что дома нужно строить, но при этом и требовать отдачу, например, какую-либо отработку.

— Лёшка, сам приехал, наконец, а то всё старика заставляешь бегать за собой! — встречал меня у крыльца своего дома Матвей Иванович Картамонов.

— Нечто, дядька Матвей, казачки твои расслабились. Никто меня не встретил у твоего поместья.

— От тебя разве нужно ждать злого умысла? — с ухмылкой спросил старый казак.

— И то правда, — сказал я, вспоминая своё же решение создать общую на два поместья зону ответственности.

— Пошли в дом, я тебе наливки моей налью, вишнёвой аль сливовой. Такого ты точно не пил, — радостно провозгласил Матвей Иванович, видимо, увидев во мне собутыльника.

Я знал, что его дочь, любезная Настасья Матвеевна, лютует, когда Матвей Иванович употребляет. А сосед так любит свою доченьку, что готов подчиняться, словно жене своей.

— Дядька Матвей, я приехал для того, чтобы мы решили вопрос с трофеями. У твоих казаков ружья уже есть, а у моих нет. Дай два десятка, а четыре ружья оставь себе, — сказал я, а Матвей Иванович разом расстроился.

Он рассчитывал на то, что день у него сегодня закончится на хорошей ноте, а, значит, будет добрая пьянка. Глядя на его вытянувшуюся физиономию, и я стал думать о том, чтобы посидеть в хорошей компании да уважить соседа, который уже и так помог преизрядно. А картошка? Ладно, пусть утром будет. Сразу после утренней тренировки и займусь ее окучиванием.

— Лешка, оружие — это… сложная и опасная механизма. Тут нужно уметь… — заюлил Картамонов.

— Не хочешь ли ты, дядька Матвей, отказать мне в праве на долю? Пусть у меня будет пятнадцать ружей, но никак не меньше. Так что, крестный, давай без торга. Какой торг серёд своих? — с улыбкой говорил я.

— С козырей зашел, «своих»! — разгладил усы Матвей Иванович. — А и бери, но токмо отдам все, когда Апанас, он у меня самый умелый с ружьями, скажет, что ты и твои мужики, ряженные под казаков, знают, с какой стороны пуля летит.

Тутя не был против. И сам хотел просить выделить мне инструктора — всё-таки здешне-нынешнее оружие требовало своего подхода. Нет, я уже худо-бедно разбираюсь с заряжанием, стрельбой, даже начинаю привыкать, что после двух выстрелов в безветренную погоду можно окутаться в дымку и ничего не видеть. Но знающий человек нужен.

— Добро, дядька Матвей, я отплачу тебе каретой, хочешь? — спросил я.

— Добытой в бою, это коли не сказать, что краденой? — делано возмутился казак.

Я даже и не понял сперва: гневается он или все же иронизирует.

— Добытое, дядька, у татей взятое, — сказал я несколько даже обиженно.

— А ты не хмурься! Экая обида у него! Казак свое взять завсегда должен. А вот дворянин… — Картамонов рассмеялся, а когда хохот казака закончился, он продолжил. — Дворянин, коли казацкого роду, должен переделать свой трофей, дабы иные не поняли, что к чему. Так что приму, вестимо, карету, да перекрашу, тут да там изменю, упряжь сменю. И никто не скажет, что она… это… И ты не говори! И вовсе… В дом пошли. Наська уже на стол метать должна. Казаком становится мой крестник, то не грех и выпить, а господь… Ты только попу не сказывай, что выпил я в пост.

— Вот чему ты учишь крестника? — рассмеялся я, уж больно заговорщицкое лицо было у Картамонова, когда он говорил о попе.

— Так нынче же Вербное Воскресенье, можно рыбу съесть. А опосля поститься буду на страстную неделю, как водится, стало быть, — с задором говорил Матвей Иванович.

Я не столь религиозный человек, да и пост не соблюдаю. А тут еще и Вербное Воскресенье… Пасха в 1848 году выпадала на двадцать четвертое апреля, и уже сегодня была чуть ли не летняя погода, так что душа все-таки просила отдушины в виде доброго собеседника, богатого стола и штофа водки, ну, или наливки.

— Барин, — когда я уже закусывал после первой здравицы крестного, а Настасья принесла запечённого поросенка, прервал нашу идиллию казак, которого звали Апанасом.

— Чего врываешься, как тать? — взревел негодующе Картамонов.

— Так там прибыли к барину, господину Шабарину. Полицейский, представился как господин… — начал докладывать казак, но осекся, потому что в столовую вперед всякого доклада зашел человек в мундире полицейского начальника, чуть полноватый, с залысиной и с пенсне на носу,.

— Любезный, ты можешь идти, я и сам господам представлюсь! — сказал полицейский, окидывая меня и Картамонова взглядом. — Полицмейстер города Ростова Марницкий Федор Васильевич. И, господа, у меня есть вопросы.

— Чем обязаны? — на правах хозяина первым задал вопрос Матвей Иванович.

Тон Картамонова, правду сказать, был несколько грубым, не сдержался крестный. Хотя кто и когда любил, чтобы к нему на порог приходили полицейские? Бежать к ним за помощью — да, а в остальном — если только хаять и ругать.

— Не ищите во мне врага, господа, — отвечал Марницкий. — Я здесь по долгу службы, но это редкий случай, когда моё любопытство и моя честь не противоречят тому, о чём говорит долг.

— Вы, однако, говорите загадками, — обозначился и я, до того же позволял себе только изучающе смотреть на полицмейстера.

— Присаживайтесь за стол, господин полицмейстер, никто не скажет, что Картамонов не накормил и не оказал должного гостеприимства. Сперва обед, опосля ответ, — сказал Матвей Иванович, указывая непрошенному гостю на стул.

— Да, господин Марницкий, разделите с нами радость, все же Христос в Иерусалим въезжал… И вы приехали… — сказал я, и хорошо, что вовремя остановился.

Хотелось спросить про того осла, верхом на котором приехал полицейский, ну или козла.

— Все разговоры после того, как вы откушаете, чем Бог послал. Не гнушайтесь, господин Морницкий, ибо мы все грешны… — Картамонов указал на стол, который прогибался от многочисленных и отнюдь не скоромных блюд. — Впрочем, и постные имеются. Вот рыбка запечённая. На Вербное Воскресенье рыбку и в пост можно.

— Кто из нас не грешен? — сказал Морницкий, присаживаясь за стол, но при этом не отводя от меня взгляда.

Вот она, разница: если ещё пять минут назад все блюда казались мне вкусными, что ум отъешь, а наливочка — просто лакомством, то сейчас мало что радовало глаз, и будто бы рецепторы обленились или пища стала какой-то пресной. А все приезд полицмейстера виноват.

Некоторое напряжение, безусловно, витало в воздухе. И пусть внешне ни я, ни Картамонов не проявляли никакого беспокойства, но я был уверен, что и в голове старого казака сейчас крутятся множественные мысли, — то ли бежать, то ли за топор хвататься.

— Вы что же, были в моём поместье? — нарушил тишину я.

— Был. Признаться, именно к вам я и направлялся. Было удивительным, что на въезде вашего имения остановили и даже допросили, будто какого-то разбойника, — полицейский натужно улыбнулся. — Вы объясните своим богатырям, чтобы к мундиру уважение имели.

— Не держите зла, господин полицмейстер, сами, наверняка, видели, что моё имение подверглось стихийному бедствию, — сказал я. — Так что все переживают.

— Знатно сгорело, будто бы кто-то помог сему случиться! — заметил Марницкий.

Я улыбнулся и пожал плечами, не комментируя едкое замечание полицейского. Будет конкретный вопрос — на него и отвечу. А пока подробных расспросов, или допросов, не началось, я не видел смысла намекать на то, что впоследствии произошло в Ростове. Не вызывало никаких сомнений, что полицмейстер Ростова прибыл именно по поводу того, что произошло в вверенном ему городе. Только всё больше складывается впечатление, что не допрашивать он сюда прибыл, а ведомый некими иными мотивами.

— Вы решили у нас остановиться, направляетесь, возможно, в Екатеринослав? — будто бы ведя светскую беседу, спросил Картамонов.

— Нет, господа, я ехал целенаправленно и по деловому вопросу. Именно к вам, господин Шабарин. Я не направлялся, — строгим, решительным голосом сказал полицмейстер.

Кто бы сомневался! Ну что ж, у меня готова линии обороны, и даже, если этот полицмейстер меня обвинит в умысле, доказать своё право даже на месть я смогу, если только не включится административный ресурс — представитель губернатора. Однако если такое случится — значит, сделаю ещё ход, привлеку общественное внимание. Можно попробовать срежиссировать что-то подобное тому судилищу, через которое я уже прошёл. Сами рады не будут.

— Господин Картамонов, — обратился я с своему крёстному. — Мы можем с господином полицмейстером занять какую-либо комнату в вашем прекрасном и уютном доме, чтобы там переговорить? Смысла нет оттягивать наш разговор, коли уж нужда в том случилась.

Конечно же, Матвей Иванович предоставил нам место: то ли комнату для разговоров, то ли помещение, похожее на камеру для допроса. Я не тушевался, не опасался каких-либо ударов, как-то это всё уже стало достаточно привычным. Так что больше меня раздирал интерес.

Что-то в поведении, как и в самом приезде полицмейстера Ростова, не укладывалось в то моё представление о том, каким должен быть полицейский в этом времени. Проделать такой огромный путь? Ради чего? И ведь пришёл он не объявить не об аресте, два сопровождающих его полицейских остались снаружи. Так что я больше склонялся к тому, что будет разговор.

— Это вы уничтожили банду Портового? — сходу, как только мы расположились в кабинете у Картамонова, спросил полицмейстер.

— Я ведь имею возможность не отвечать на ваши вопросы? Если это допрос, то наверняка имеется постановление, бумага, которая меня обяжет отвечать, — сказал я.

Марницкий улыбнулся, вольготно, на грани приличия расположился на стуле.

— Заметьте, я проделал достаточно неблизкий путь не для того, чтобы вас арестовывать. Я хотел посмотреть на того человека, кто смог бросить вызов сложившейся обстановке. Не хотите отвечать на предмет того, что вы сделали в Ростове, ответьте тогда на другой вопрос, будьте так любезны. Вы осознаёте, что перешли дорогу очень влиятельным людям в губернии? — говорил полицмейстер, буравя меня взглядом.

Я ещё до конца не понял, что происходит, но заметил такую деталь — Марницкий, видно, тяготится своим положением. Он, скорее всего, вынужден действовать согласно всей той системе, которая выстроилась в Екатеринославской губернии, с её криминальными делишками и административным ресурсом у отъявленных бандитов, но сам не в силах что-либо противопоставить существующим реалиям.

А душа-то просит.

— Прежде чем отвечать на этот вопрос, я задам свой. Вы же не против? — сказал я и, дождавшись кивка, продолжил: — Что бы вы сказали человеку, который сделал то, о чем вы меня спросили, если бы его встретили? Я так понимаю, что бандиты, которые промышляли обманом и кровопролитием и грешили налево да направо, отправлены в ад? Так что для вас истина: справедливость, пусть и такая жестокость, или же законность во всем? Я считаю, что добро должно быть с кулаками!

Мариинский отвечал не сразу. Он всё ещё продолжал буравить меня взглядом, рассматривая и оценивая. Возможно, у полицмейстера случился некоторый когнитивный диссонанс, когда я, этакий щёголь и повеса, общаюсь и веду себя достаточно раскованно, без пиетета и страха, даже самонадеянно тет-а-тет с главным полицейским далеко не самого маленького города Ростова.

— Скажите, господин Шабарин, а коли уж случилось бы так, что того господина, что отправил на Суд Божий самых отъявленных злодеев, попросить сделать то же самое и с другими… — острый взгляд полицмейстера будто физически кололся. — Так что? Этот, безусловно мною уважаемый, господин не откажет в такой услуге?

Это он что, хочет меня в киллеры отрядить?

— Увы, но я не могу говорить за того господина, которого не знаю, как не могу судить о том поступке, на который вы так усердно намекаете. Между тем, не поведаете ли мне суть произошедшего, ежели довелось об этом нам вести разговор? Естественно, разговор предположительный, чистейше умозрительный? — сказал я, стараясь соответствовать взятой манере общения.

Однако можно сколько угодно заниматься словесной эквилибристикой, которую я не очень жалую. А прямого разговора так может и не случиться. Это было бы досадно — но не мне первому выкладывать карты.

А ещё мне не совсем понятен интерес полицмейстера. Чего он хочет добиться чужими руками? Я не исключаю того, что человек, сидящий напротив — не кто иной, как волк в овечьей шкуре. Я убрал его прямого конкурента, Портового, он же, Марницкий, хочет, чтобы я очистил Ростов от криминалитета полностью. Для чего? Чтобы самому стать во главе криминального сообщества?

Хотелось бы ошибаться. Я с превеликим удовольствием узнал бы, что полицмейстер Марницкий, напротив, ратует за то, чтобы в его городе не было криминала. Что он, придя ко мне, вычислив, кто может стоять за теми ликвидациями бандитского элемента, лишь просит о помощи. Как служащий просит, который мучается совестью, для которого честь — не пустой звук.

— Господин Шабарин, Ростов — не такой большой городок, чтобы не узнать, что именно вы находились в городе, когда все произошло. Поймите правильно, но говорить напрямую я не могу, пока не понял, что вы за человек. Посему лишь скажу, что этого выродка, Портового, через которого шла даже частью контрабанда на Кавказ, я хотел собственными руками… Не давали, — сказал Марницкий и замолчал, видимо, ожидая моей реакции.

Слишком он эмоциональный человек. Вот только что говорил о том, что не собирается пока со мной говорить напрямую и откровенно, как тут же выложил, по сути, все, или почти все.

— Не хотите ли вы сказать, господин полицмейстер, что некий бандит занимался контрабандой оружия и оно уходило на кавказскую войну? — я состроил удивлённую мину, стараясь показать, что я крайне возмущён.

— Почем мне знать? Может, и самому Шамилю. Сколь долго уже идет война на Кавказе? Сами горцы пороху не делают. Но куда шло это оружие, выяснить не удалось. Да и не в моих силах это сделать. Контрабандой оружие приходит, а мне же бьют по рукам, чтобы я закрывал на это глаза, — Марницкий встал, сжал кулаки, заиграл желваками. — Так куда ещё пойдёт оружие? Разве же не одолели бы всех непримиримых на Кавказе быстрее, если бы у них не было ружей! Кто их снабжает?

Я смотрел на этого офицера, во всяком случае — человека с истинно офицерской честью и достоинством, и начинал ему верить. Безусловно, можно быть великим актёром, сыграть ту эмоцию, которую я сейчас наблюдал, но хотелось, очень хотелось, верить в то, что передо мной честный человек. Пусть не с кристально чистой репутацией, но не потерянный для общества.

После моего перемещения сюда, в эту эпоху, которая часто в моём воображении героизировалась, как время сплошь честных людей, верных служителей Отечества, я то и дело встречал подонков. Разве Кулагин не подонок, или Молчанов, Жебокрицкий?

Весьма сомнительной личностью мне представляется теперь и губернатор Екатеринославской губернии, господин Фабр, который не находит в себе силы для борьбы с гидрой, что поглотила всю губернию. Впрочем, я почти уверен, что и в других регионах Великой страны хватает лжи, предательства своего же слова, попрания чести. И вот передо мной чиновник, который пытается мне донести, что хочет хоть что-то менять в этой жизни. А я… всё равно не верю.

Человек, наделенный властью, полномочиями, способный решать многие вопросы с преступностью, — он не мог не знать, что творится вокруг…

— Так почему же вы, именно вы, ничего не делаете? Если я правильно понял, то вы многое знали о том человеке, которого называют Портовым. Почему он долгое время жил! — я почувствовал, что меня тоже захлёстывают эмоции. — Я не вижу в вас белоперчаточника, боящегося замараться. Но только кто-то пришел и сделал вашу же работу, избавил мир от подонков. А вы и рады.

Марницкий поник. Из него будто бы вынули стержень. Полицмейстер сел обратно на стул, позволил себе даже сгорбиться, опустил глаза в пол.

— Вы слышали про то, как говорят в народе? Один в поле не воин! Если вы ждёте, что я в одиночку встану на борьбу с бандитами, то поищите-ка того дворянина, который это сделает. А ещё поищите дворянина, который безгрешен, и за всю свою жизнь ни разу не подорвал чести дворянской, — опустошённым голосом говорил полицмейстер.

Я молчал. Даже если и хотелось каким-то образом помочь этому человеку, то я не знал, как. Он — романтик, почти такой же как и я, наверное. Марницкий решил, что нашел способ разобраться с преступностью. Думал, что я стану «бэтменом», ну а полицмейстер останется тем, кем и был — полицейским, который мог бы пользоваться плодами работы «супергероя».

Федор Васильевич пришёл с тем мнением, что я помогу ему вырезать всю преступность в Ростове. Но он же не настолько глупый человек, чтобы не понимать, что преступность невозможно победить. Её нужно лишь держать в таких рамках, чтобы государству не было особого ущерба от подобных Ивану Портовому деятелей. И, да, я всё ещё идеалист, и искренне сочувствую Марницкому, если все его слова, все те эмоции, что мне сейчас продемонстрировал гость — правда. Я всецело на стороне честного человека. Вырезать всю эту гидру и сам хочу, лишить её всех голов. Но поможет ли это?

— Есть ещё одна мудрость, которая гласит: «Рыба гниёт с головы», — отвечал я. — Но на место Портового придут другие, свято место пусто не бывает, прости Господи за богохульство, да еще в праздник. Но если замешаны большие деньги, то по рукам дадут — или пулю в лоб пустят — любому, кто попробует эти деньги забрать.

На несколько секунд воцарилась тишина, так весомо прозвучали мои слова.

— И что же? Ничего не делать? — вновь воспрял с негодованием полицмейстер.

— Отчего же? — на контрасте с выкриками Марницкого, я говорил очень тихо. — Вы же знаете, кто выгодополучатель от всей контрабанды? Если контрабандисты не платят вам, значит, они платят кому-то другому, господин полицмейстер. Иными словами… Градоначальник не может не быть осведомлён о том, что происходит вокруг.

— Вы намекаете на то, что нужно лишить жизни градоначальника? Ну разве я могу так даже думать! Вот вы, или тот господин, на которого мы ссылаемся — пришёл и вырезал всех! Пусть на время, может быть, и ненадолго, но контрабанда резко уменьшится. Таких как Портовый в Ростове мало, да и будут они сейчас глотки друг другу рвать за тёплое место, — сказал Морницкий. — Вот когда время накрыть всех бандитов в городе. Но у меня нет сил, а военных привлекать не могу!

— Я определённо не понимаю, что именно вы хотите от меня, — сказал я, ожидая новых откровений. — Ну и у меня нет солдат.

Разговор стал менее изворотливым, и можно понять, чего именно хочет Федор Васильевич Марницкий, да он и сам не скрывает своих намерений. Вот только, я действительно не могу ему сейчас помочь. Хватает дел. У меня через месяц бал, а еще ничего не готово. Потом, все эти бандиты — после, когда я, наконец, решу свои первоочередные проблемы.

— Если я скажу вам, что запрос на вас, а прежде всего на ваше поместье, пришёл с самого верха, это будет для вас новостью? — спрашивал Федор Васильевич Марницкий.

— В некотором смысле, да, — я решил приврать.

И до Ростова могли донестись слухи, что некому господину, это я так о себе, удалось выиграть безнадёжное дело, когда его хотели лишить поместья. Возможно, мне удалось выйти сухим из воды лишь потому, что в какой-то момент в ситуацию вмешался губернатор, Так что да — я могу набить оскомину на зубах тех хищников, которые считают, что они хозяева в губернии.

— И вы готовы продолжать свою борьбу? — говорил Морницкий таким тоном, будто боялся, что сейчас я откажусь от своих слов.

— Я не вижу, как можно сдаваться без борьбы, — сказал я, наблюдая за тем, как лицо полицмейстера несколько просияло.

Вероятно, я сказал то, что он хотел услышать.

— Так вот, господин Шабарин, вы, конечно, были в Ростове, но я определенно ничего не знаю о вашем участии в деле разгрома банды Портового. Может, так и было, что они сами поубивали друг друга. Могу я поинтересоваться, где спрятано тело Ивана? — последний вопрос Федор Васильевич задал, будто между прочим.

Я рассмеялся. И ведь мог же, стервец, поймать меня на такой простейший трюк. Я даже будто бы набрал воздуха, чтобы ответить, но хорошо, что, опережая ответ, прорвался смех.

— Значит, господин Шабарин, вы признаваться не желаете, но я вижу и знаю, что именно вы причастны. Воля ваша, что не признаетесь. Враг ваш в Екатеринославе, и если есть какая возможность для того, чтобы выжить, то используйте ее. Но еще… У вас есть люди, способные решать задачи. У меня таких людей нет, — начал выкладывать свое предложение Федор Васильевич Морницкий.

— А как работает разведка? Разве это не их дело? — спросил я, даже поудобнее устроившись для такого разговора.

Мне было крайне интересно. Я пока живу в некоем небольшом мирке, в то время, как в России не прекращается война. То, что сейчас происходит на Кавказе — ни что иное, как полноценная война. И выходит, что есть на руку нечистые даже и русские люди, которые потворствуют контрабанде. Что ж… Я бы и не против помочь в деле охранения государства, вот только мои силы пока столь невелики, что следовало бы отказаться. Господин полицмейстер их явно переоценивал.

— Я, как человек, всей душой любящий Россию, не могу оставаться безучастным, но… — я помолчал, подыскивая слова — мне не хотелось в этом признаваться. — Силы мои… У меня нет таких отрядов, чтобы вступать в войну с контрабандой, или даже с бандитами. Но я скажу вам, что это лишь пока… Я рассчитываю иметь добрую охрану и тех, кто мог бы помочь и вам.

— Господин Шабарин, мы оба знаем, что вы, так или иначе, но причастны к случившемуся в Ростове. Вы были в гостинице, мой человек сопровождения даже узнал в одном из охранников, которые меня нынче останавливали на въезде в поместье, того, кто также жил в гостинице в тот промежуток, когда приключились пожары. Я, знаете ли, не столь глуп, чтобы не отслеживать ваше перемещение в городе после того, как мне указали содействовать вашему проигрышу. И я, заметьте, даже не задаюсь вопросом, куда делась небольшая партия оружия, что была на складе, ранее мной опечатанном. Так что извольте всё же со мной сотрудничать. И если мне понадобится ваша помощь, то я буду вынужден обращаться именно к вам, — строго, с нажимом, проговорил теперь полицмейстер.

А вот уже и все карты вскрыты.

— Может, вы, Федор Васильевич, денег желаете за то, чего я не совершал? — сказал я, изготавливаясь к пикировке.

— Не надо меня оскорблять, у меня, знаете ли, шкура толстая, по службе полагается. Деньги не нужны… от вас. И я не стану с вами ссориться из-за того, что вы, к моей грусти, так и не поняли моих мотивов. Но я помню, что такое честь, я хотел бы эту самую честь… восстановить, — отвечал Марницкий, продолжая буравить меня взглядом. — Я должен встать на сторону закона.

— Значит, вы, Фёдор Васильевич, хотите, чтобы я содействовал вам, если на то придёт нужда, участвовать в операциях, кои могут пойти лишь на благо нашему Отечеству? — спросил я.

— Именно так, — отвечал полицмейстер.

— Но я оставляю за собой право выбора: участвовать либо же нет. Одно лишь вам скажу, что если нужно будет для блага Отечества, и я посчитаю, что это именно так, то я всемерно буду помогать, как это сделал бы и любой добропорядочный верноподданный Его Величества, — подумав, отвечал я.

Марницкий рассмеялся. Причём делал он это столь заразительно, что даже вынудил и меня улыбнуться.

— И всё же вы не хотите мне признаться, — отсмеявшись, сказал он. — Вот бумага, ознакомьтесь.

Полицмейстер продемонстрировал мне небрежно скрученный в трубочку лист. Я развернул бумагу, прочитал. Это было постановление главы города Ростова, чтобы полицмейстер провёл расследование и выявил всех, кто стоит за поджогом дома, кабака и не только этих зданий. Между тем, в этой бумаге не сказано было ни слова о том, что поджог — это доказанный факт. Лишь одни предположения и туманные указания.

Самые общие слова — пока что.

— Как вы понимаете, я не буду давать никакого хода этой бумаге, лишь отпишусь о том, что не нашёл никакого вашего злого умысла в случившемся. Так что вот, господин Шабарин, все мои помыслы и все мои предложения к вам. Я призову вас, — сказал Морницкий.

— И я приду, если сочту дело правым, — отвечал я.

— Благодарю за ответ, я услышал, то, за чем приезжал. И я уже сегодня, да чего там, прямо сейчас отправлюсь обратно, но и вы скажете, если нужда будет, что я долго вас спрашивал только лишь по участию… — Марницкий усмехнулся. — Правильно сделали, что вывезли разбойников и спрятали их тела. Теперь, даже при моем особом рвении, я не смог бы доказать вашу причастность. Нет ни свидетелей, ни показаний на вас. Да и остальные Иваны готовы письмо с благодарностью прислать. А вот кое-кого вы сильно разозлили. Знайте это. И, коли помощь понадобится, то и обращайтесь, но знайте, что обращусь и я.

Я не стал разочаровывать полицейского, что его обращение может быть проигнорировано мной. Пусть так думает, а я еще покумекаю.

— На сём откланяюсь, уж не извольте обижаться, — сказал Федор Васильевич привстал, чтобы прощаться.

— Какие обиды, — сказал я, мысленно подгоняя Марницкого прочь.

Уже через полчаса главный полицейский Ростова со своими двумя сопровождающими отправился восвояси. Мы стояли с Матвеем Ивановичем и провожали Марницкого взглядом.

— Чего он хотел? — строго спросил Картамонов.

Я не видел смысла скрывать суть своего сумбурного разговора с полицейским, в ходе которого вроде бы «качали» меня, а в итоге я услышал откровения Марницкого, но не отплатил ему той же монетой. Матвей Иванович задумался.

— То, что он сам верит, что ты с моими людьми побил бандитов, так пусть бы и думал. Думать-то всякому не возбраняется. Доказать не сможет, да и не будет. Никто не станет ворошить это… Дерьмо, которое если ворошить, то воняет пуще прежнего. Ну а люди… Кто у него в подчинении? Не более дюжины человек. А было бы с три десятка, так шороху навел бы Федор Васильевич. Он не худой человек, пусть явно и продался. Тяготится, однако, своим положением, — выдал свое отношение к ситуации Картамонов.

— Дядька, нам… пусть мне, но нужно искать людей, может, каких заплутавших в жизни казаков или мужиков. Нужно сделать роту боевую, — решил я воспользоваться моментом и предложить расширение формата подготовки дружинников.

— Ты, что ль, воевать с кем собрался? — сперва усмехнулся Картамонов, а после, возможно, когда вспомнил, что я покрошил бандитов, осекся. — Кормить чем таких будем? И не думай ты, Лешка, что оставлю тебя. Пока ты делаешь то, чему порадовался бы и батюшка твой, Царствие ему Небесное, я буду поддержкой тебе.

— Так, может, и побьем контрабандистов? — спросил я. — Дело доброе для Отечества сделаем.

— Не… Закон на то нужен. Вот Марницкий — закон. Пусть он и бьется. А мы будем людей готовить. Твои казачата — хоть и лбы здоровые, да все едино, что ни к чему не годные. Нет, Лешка, так выпячиваться нельзя, — нравоучительно говорил крестный.

— Это мы еще посмотрим, — сказал я, но решил сменить тему. — Дядька Матвей, а чем ты мне поможешь с подготовкой бала?

— Экий ушлый! Сам тута кричал, что всех примешь, сам и принимай. Мне уже три семьи соседей наших отписались, приму ли я их, а то боятся, что приедут к Шабарину, да и захудалой комнаты не получат, — сказал Картамонов.

Картошку мы всё-таки окучили. А сколько там той работы! Тремя плугами прошлись, взрыхлили земельку, создали бугорки, чтобы клубням было удобнее плодиться и размножаться — и все. А после, чтобы от работы оставались только положительные впечатления, все участники данного мероприятия, сопровождающегося даже песнями, были награждены драниками, да со шкварками, со сметанкой. Вреднющими, жирными! Но вкусненными!

С каким же страхом крестьяне подходили к этим блюдам, изготовленным на больших жаровнях, что сделаны уже к балу в кузнечной мастерской. Но стоило найтись одному смельчаку, который смог переступить через себя и всё-таки сунуть в рот это чудо-юдо невиданное, какие и иные селяне присоединились к поеданию лакомства. Ну как такая еда может не нравиться⁈ Мало того, мы им и с собой раздали, пусть домочадцев накормят да про картошку расскажут.

Я почти уверен, что драники из картошки, а раньше они такое видали только из репы, придутся по вкусу всем. И вот в упор не вижу сейчас проблемы в том, чтобы высаживать картошку и правильно её растить. Какие бунты? Против чего? Вкусной и сытной пищи? Я бы ещё понял революцию зожника, фаната правильного питания, который встал бы с автоматом в руках за уничтожение крахмалистого картофеля, но — где взяться тут зожникам? Если только что я сам. Но, как партизан на допросе, я промолчу про вредные свойства картошки.

Конечно, мое участие в устройстве хозяйства картошкой не ограничивалось. Я отнюдь не собирался складывать все яйца в одну корзину. Пшеница — это хорошо, но не только ею должно развиваться поместье. Так что частью я посадил даже кукурузу.

Мало того, что я сам очень любил этот продукт, так еще собирался вплотную заняться весьма даже интересным бизнесом. Если вопрос о цементном заводе — это достаточно долгая перспектива, требующая больших вложений, которыми я пока не располагаю, то создать небольшой консервный заводик можно, и даже очень быстро. Дело в том, что на пресловутом Луганском заводе уже однажды открывали линию по производству консервных банок. Да это была не жесть, а лужёное железо, но принципиальной разницы я не видел, разве что банку сложнее вскрывать.

Почему подобным не заинтересовался никто из помещиков, не могу судить. Может, от того, что свиная тушёнка хуже, чем, к примеру, привычное солёное мясо или сало. Или от того, что я, как ни спрашивал Емельяна Даниловича, всё не мог узнать, у кого из моих соседей есть хоть какое серьёзное производство. Хоть бы чего. Даже масло не давят из подсолнуха! Хотя я знал, что такое масло уже есть. Да чего там! Я купил много подсолнечного масла для фритюра, ну и других кулинарных нужд к балу. Я, кстати, пять десятин земли засеял подсолнечником.

Вообще складывалось впечатление, что разведением крупного рогатого скота или хотя бы свиней, занимаются только лишь для удовлетворения собственных нужд. Ну или крайне малыми партиями торгуют с ресторанами. Вместе с тем, неразработанных земель-то хватает.

На мой взгляд, это чрезвычайный объем упущенной выгоды. Но тут возникает вопрос, что выгоднее: отдавать земли под пастбище или же эти земли обрабатывать? Если разводить скот, который будет пастись лишь только на пастбищах, то, возможно, это слишком затратное, малорентабельное дело. Однако, если к этому присовокупить силос, который можно изготовлять из кукурузы, да ещё закупить в Англии пару механических косилок, то я не вижу никаких препятствий в том, чтобы начать выращивать свинок на мясо.

А еще стоит задуматься об искусственном осеменении. Да, процедура для многих крестьян будет неприятной. Нужно же сделать забор спермы, оплодотворить… Не самая приятная процедура, если к этому процессу не относиться, как к простой работе. Я видел, как это делается. Был такой период в моей жизни, когда я пробовал себя в агротуризме. У нас с компаньоном были лошади, которых мы возили на ближайший… ну, как, в двухстах километрах, конезавод. Ближайший и единственный на все тысячу километров. Вот там и наблюдали, как наши кобылки становились мамами. Нелегкий процесс, но весьма возможный. Нужно только придумать, как заменить латексный семясборник.

Так что… В путь. А соли рядом хватает. Причём эта соль, залегающая рядом с Бахмутом, вполне доступна, и даже торгуется по очень низким ценам. А если покупать еще и ту соль, которую не совсем законно добывают промысловики, то и вовсе чуть ли не задаром выходит. Завод, который всё никак не может запустить новую линию по производству консервных банок, также под боком. Так что бери банки, туши мясо, откладывай вкуснейшие куски, запаивай и продавай.

А ведь когда я был в ресторане в городе, там одним из самых недешёвых блюд была именно французская тушёнка из банки. Она была чуть дороже, чем английская тушёнка, стоила столько, что проще было бы заказать три раза тушеную телятину, но не из банки. Так чем же может быть хуже тушёнка, произведённая прямо здесь, на месте?

Вот я и решил, что в самое ближайшее время пошлю того же Емельяна, чтобы он в Харькове или в Воронеже закупил сразу пятьдесят тёлочек и десять быков. Истосковался я, знаете ли, по тёлочкам!

Кроме того, насколько я знаю, в Крыму вполне себе растёт лавровый лист, достать который абсолютно несложно. Перчика еще закупить, вот и получится замечательный продукт, которым можно будет торговать и в мирное время. Но я же знаю, что скоро грянет Крымская война, а когда она начнётся, возникнут серьёзные проблемы с продовольствием, которое будут выгребать под нужды армии.

Как раз у меня будет время, чтобы приумножить своё стадо и наладить производство тушёнки. Ещё нужно посмотреть, может, получится даже сгущёнку делать. Правда, для этого нужен собственный сахар, иначе сгущёнка будет выходить по цене золота. Впрочем, не всё сразу, успеем об этом подумать.

А что касается того, почему до меня многие состоятельные люди не открыли это всё, то объяснение тут простое — я смотрю на вещи иначе.

Да, да. Все проблемы, как и все возможности, существуют прежде всего в голове.

Я достаточно отчётливо помню то время, когда рушился Советский Союз, и миллионы людей, живших ранее от зарплаты до зарплаты и даже считавших, что бизнес — это какое-то ругательное слово (при этом, правда покупая с рук фарцы одежду и обувь), оказались перед лицом, ни много ни мало, слома эпохи и вместе с ней сознания.

И вот тогда, когда обрушился этот мир, многие люди оказались на краю пропасти. И часто падали в эту пропасть Они просто не умели зарабатывать деньги (и вообще не знали, что такое деньги, если это не зарплата), строить бизнес. А многие боялись что-либо начинать, ведь мозги были запрограммированы на иной образ жизни — который казался абсолютно незыблемым.

Так и в этом времени. Люди живут устоявшимися укладами, как заведено предками, не считая при этом себя ретроградами. И лишь единицы видят возможности капитализма. Нет, я не идеализирую капитализм, отнюдь, но ведь нельзя и упускать вероятные возможности, особенно если они могут помочь не только мне, но и моей стране, как бы пафосно это ни звучало.

Я, человек из будущего, вижу, что существует множество возможностей, которых многие наверняка, даже не понимают. Дворянство пребывает в своём мирке, многим, хоть и отнюдь не всем, хватает того, что приносит поместье, даже с самым примитивным хозяйством. Не готовы люди воспринимать что-либо новое, они даже против картошки бунтуют. Только лишь купечество и небольшая прослойка промышленников, часто как раз не местных, а немцев, занимается какими-либо производствами.

Ничего, поправим ситуацию. Я полон мыслей, идей. А еще, что часто является определяющим для успеха — я готов рисковать и менять!

Вице-губернатор Екатеринославской губернии Андрей Васильевич Кулагин не находил себе места. Всё будто бы валилось из рук, ничего не получалось. Ему хотелось бы сконцентрироваться на какой-либо проблеме, но это никак не выходило, мысли блуждали. И всему виной — одна девка.

Кулагин не знал, что такое любовь, не верил в это чувство, считая, что о любви могут только писать либо юные романтики, которые ничего не понимают в жизни, либо прожжённые циники, которые желают на фантазиях девиц заработать себе деньги и славу.

Так что, несмотря на то, что светлые пятнышки на почти что чёрной душе Кулагина затрепетали, и его сердце стало биться чаще, вице-губернатор никак не связывал собственные метаморфозы с тем, что просто любил Машу. Своеобразной, конечно, была любовь Кулагина. Может, это чувство, чтобы не осквернять светлое понятие о любви, и не стоило так называть. Но эмоции в мужчине нынче били через край.

Ещё некогда, даже не спрашивая Марию Александровну Садовую о согласии, Кулагин предложил её отцу очень даже выгодную, по мнению циничного вице-губернатора, сделку. Всего-то и нужно было архитектору Садовому передать свою дочь в пользование Кулагину. Всего-то, ведь в мировоззрении вышеозначенного вице-губернатора дочь — это товар, который нужно выгоднее продать. Пусть эта сделка купли-продажи и называлась… плохо, проституция это, не иначе, но могли же быть и договоры иного характера.

За то, что Александр Садовой «продаст» свою дочь, ему были обещаны заказы на строительство важнейших строений, причем как административного назначения, так и религиозного. Может быть, даже Садового привлекли бы и к строительству военных объектов, госпиталей… Это всё — просто колоссальные деньги, из которых можно почти что незаметно отщипнуть и жить — не тужить, ни в чем не нуждаясь. Да ведь и не только Екатеринослав строился, строительство ширилось и по всей губернии.

Так что Кулагин был уверен, что архитектор Александр Садовой обязательно согласится на такую сделку. Тем более, что его дочь не будет лишена перед обществом своей чести, все встречи станут тайными, частными. Мария стала бы лишь изредка навещать Кулагина, получать от него большие деньги, квартиру и всё, что будет необходимо. Это прилюдно вице-губернатор не мог много тратить, но ведь он был баснословно богатым человеком, чье теневое состояние составляло уже около миллиона рублей серебром.

Архитектор Садовой, по убеждению Кулагина, оказался глупцом, упрямцем и человеком, который не думает ни о себе, ни о дочери, которой всяко будет хорошо в постельных прислужницах у вице-губернатора. На некоторое время, когда последовали отказы со стороны Садового, Кулагин даже растерялся, не понимая, что не понравилось Садовым. Ну ладно бы отказывал какой богатей или дворянин, но разночинец… Садовой же не был дворянского сословия. И даже после того, как Кулагин посулил похлопотать в получении личного дворянства, Садовой все равно не стал говорить о «продажи» своей дочери. И эта ситуация только распаляла желание Кулагина обладать девушкой.

В итоге Садовой посмел не просто отказать Кулагину, он его прилюдно оскорбил. И пусть свидетелями подобного позора были лишь самые близкие друзья-прихлебатели вице-губернатора, всё равно, нельзя позволять, чтобы кто угодно мог поставить под сомнение лидерство Кулагина. А то еще и гляди, подумают, что слабым стал вице-губернатор, начнут за его спиной козни строить.

Мало того, Садовой, уже бывший назначенным, так сказать, авансом перед будущей «сделке по Машеньке», городским архитектором, отказался участвовать в весьма прибыльных для Кулагина делах. Этот самый разночинец не стал подписывать ведомости о постройке и приеме зданий и сооружений, манкировал обязанностью даже рассматривать документы, которые бы свидетельствовали, что в городе построены несколько зданий, которых на самом деле и не было.

Ну, как — не было… Это два ветхих дома, которые то и дело грозило затопить от разлива Днепра. После можно же было просто все списать на стихийное бедствие и вытребовать дополнительное финансирование, но уже на сооружение дамб. И эти деньги пришли бы обязательно. Ну не самолично же Кулагин решается на подобные авантюры. За ним стоят более серьезные личности, из самой столицы.

Это было чересчур. Кулагин почуял опасность — ведь Садовой, прекрасно понявший, что именно от него требуют, начнёт трепаться налево и направо о всех тёмных делишках Кулагина и его команды. И этого архитектора было не угомонить. Присланные «учителя с дубинами» немного лишь поломали архитектора, но тот не сдавался и стоял на своем, пытался, наивный, обращаться к еще прошлому губернатору. А после второй попытки «вразумить» его бешеный Садовой, купивший аж три пистолета, открыл пальбу у самого Губернского Дома в Екатеринославе.

Вице-губернатор знал, что всегда остаётся самый действенный метод, согласно которому проблемы уходят с уходом самого человека. Однако Кулагин никогда не желал бы заливать кровью место, где он живёт. Не напрямую, по крайней мере.

Удалось подстроить драку, в которой Садовой лишь немного помял одного приезжего бедолагу, готового за пять рублей спровоцировать и без того раздраженного архитектора. Ну а то, что этот бедолага якобы умер после драки — заслуга уже людей Кулагина. Это не кровь, это побочный эффект больших дел, свойства масштаба личности. Чтобы всё хитро, подставляя своего врага. Судебное дело завертелось, и архитектора Садового, не без содействия Кулагина, отправили по этапу. Что там случилось, вице-губернатор не знал, но однажды пришли сведения, что Садовой умер. Странная история, на самом деле… Ну да умер, так умер!

Ну а дальше, растерявшуюся девушку, оставшуюся без средств к существованию, было лишь делом техники сделать своей. Но и тут поначалу Кулагин встретился с некоторым сопротивлением. Пришлось девчонку подпаивать, подкладывать её под некоторых мужчин, ну а после такого многоточия Мария превратилась в Марту. Кулагин же не забывал обещать, что вытащит отца девушки, которая осталась одна с пятилетним, а тогда годовалым, братцем.

Кулагин не просто действовал по плану, он мстил. Помнил её отказы и не стал делать Марту только лишь своей. А еще… Его сильно заводило и злило осознание того, что этой кажущейся непорочной девой обладают иные мужчины. Таких эмоций за всю свою жизнь Кулагин не испытывал.

А теперь вице-губернатор крайне живо переживал, что эту игрушку у него забрали, ведь только с ней он ощущал всю прелесть плоских утех, которую более ни с какой проституткой не мог ощутить. Да и не жаловал Кулагин дамочек лёгкого поведения. Мало того, что Мария была прелесть как хороша, так ещё она умудрялась сохранять, даже и став падшей Мартой, некий флёр наивности и девственности. Прекрасная порочная девственница, разве может быть что-то, что будет сильнее возбуждать мужчину?

В дверь постучали, и Кулагин вырвался из плена размышлений и фантазий. Он сразу же накинул на себя строгий вид, решительного и ни о чем не сожалеющего, пусть даже о потере столь для него, как оказывается, важной девицы.

— Позволите, ваше превосходительство? — как обычно, нерешительным тоном спрашивал помощник Кулагина.

— Чего тебе надо? — строго спрашивал вице-губернатор. — Решил напомнить мне, что пора идти в ресторан?

Антон Павлович Беляков, бывший уже на протяжении более десяти лет бессменным помощником Кулагина, стушевался.

На самом деле Беляков не был столь бесхребетным человеком, как старался это показать перед вице-губернатором. Это была персона достаточно прозорливая и хитрая, чтобы понимать, что именно нравится его хозяину. Ведь с Кулагиным только покажи свой норов — и самое меньшее, что произойдёт, это он просто выкинет взашей со вполне даже прибыльной должности.

Между тем, Кулагин достаточно щедро одаривал всех тех, кто ему прислуживает. Вице-губернатор понимал, что только лишь на одном страхе отношения никогда не построишь, пусть и старался держать всех людей в кулаке. Мало того, что нужно своих же прихлебателей замарать в тёмных делах, так ещё нужно и платить им хорошо, чтобы уж точно не возникло никаких желаний работать против своего хозяина.

— Андрей Васильевич, вы просили прийти Тараса. Он здесь. Но стоит ли ему появляться в Губернаторском Доме? — опустив глаза, будто в чём-то виноват, спрашивал Беляков.

Кулагин уже было хотел сказать что-то гневное, но понял, что его помощник всё же прав. Пусть сейчас губернатора и не было на месте, все равно тут находился его помощник, еще та гнида, по мнению Кулагина. А вообще странные отношения были у вице-губернатора с Фабром. Они, вроде бы, не мешали друг другу, Кулагин даже поумерил свои аппетиты и не вмешивался в дела обустройства Екатеринослава, однако чуйка вице-губернатора подсказывала, что Фабр мог начать свою игру против своего заместителя.

Бросив взгляд на всё ещё не распечатанное письмо, которое Кулагин так и не решался прочитать, он всё же повелел привести Тараса.

Рослый мужик, бывший некогда унтер-офицером российской армии и дезертировавший по причине того, что устремился на похороны жены, и чтобы забрать своего малолетнего сына, намереваясь самостоятельно воспитывать наследника, стоял напротив Кулагина. От того самого унтер-офицера осталось только одно воспоминание, нынче же Тарас был поручителем вице-губернатора, одним из его исполнителей. На самом деле Тараса звали Иваном, но об этом знал лишь только Кулагин, ну и жена вице-губернатора. Елизавета Леонтьевна вообще знала на удивление слишком много.

Тарас уже давным-давно ушёл бы из-под вороньего крыла вице-губернатора, но у мужика был на руках четырёхлетний сын, в котором он души не чаял. Так что нельзя было Тарасу в тюрьму или на каторгу отправляться, как дезертиру. Невозможным считал мужик и побег, хотя мысли сорваться с места и бежать Тараса посещали часто. Но верил он, что руки Кулагина дотянутся хоть куда в России.

Были как-то мысли у Тараса о том, чтобы вырваться на Камчатку, а после на Алеутские острова или на Аляску, уж там точно Кулагин бы не нашёл, но будто пудовой гирей на ногах, не позволяющей бежать, был его сын. С ребёнком-несмышлёнышем в такие путешествия не отправляются, если только не хотят этого ребёнка уморить.

— Почему ты не решил вопрос с Шабариным? — строго спрашивал Кулагин. — Отчего молчишь, стервец?

Тарас смотрел на своего хозяина, но уже не затравленным взглядом, бывший унтер-офицер устал боятся. Бывало, что Тарас даже думал о том, чтобы найти какую хорошую семью да отдать туда Демьяна, сына своего. А самому сдаться властям. Пусть судят за дезертирство.

При этом нельзя было сказать, что Иван, сын Фрола, был праведником. Нет, уже имеются души загубленные, грузом повисшие на не до конца попорченной душе мужика. Мучался он этим своим «крестом», не мог более нести, но… нес, ибо не видел иного для себя пути.

— Скажи, Тарас, ты чем-то недоволен? Или судьба архитектора Садового так тебе нравится? — Кулагин привстал со стула и попробовал нависнуть над мужиком, но, учитывая габариты последнего, пугающей фигуры из него никак не вышло. — Почему, я тебя спрашиваю, до сих пор не решён вопрос с Шабариным? Когда эта девка будет валяться у моих ног и молить о прощении?

Тарас не стушевался, хотя лицом и показал, что он, вроде бы как, и боится гнева вице-губернатора. Исполнитель грязных дел Кулагина знал своего хозяина. Тут если не показать страха, то только больше визга будет, да и денег лишних не даст.

— Выкрасть её — не самое простое дело, — отвечал тогда бывший унтер-офицер. — Я уже ездил к поместью Шабарина, этот помещишка там устраивает что-то вроде военного лагеря. Посты, караулы, люди оружные. Будто бы воевать собрался с кем.

— А он и воюет! Только чем ты ему ответишь? — взъярился Кулагин.

— Убить прикажете? — простодушно, но лишь на вид, отвечал Тарас.

— Ты… в моём кабинете! Чтобы более таких слов не произносил! — тихо сказал Кулагин. — Мне нужно его раздавить, чтобы Шабарин приполз, молил о пощаде, чтобы он побирался в Екатеринославе и продавал свой последний костюм.

Глаза его всё ещё сверкали холодом, а губы будто сами собой, против хозяйской воли, расплылись в хищной улыбке.

— Так, ваше превосходительство, это уже не ко мне. Я же только если в морду, да выкрасть, — прибеднялся Тарас, бывший куда смекалистее, чем казался.

— Так выкради! — выкрикнул Кулагин.

— Могу ли я поступать по своему усмотрению и без пособников? — спросил Тарас.

— Поступай, как посчитаешь нужным. Мне только нужно быстрее! Ты у меня уже три года служишь? Понимаешь ли, что тебя, да и сына твоего, не станет, если только справляться не будешь с тем, что тебе поручают? Делай что хочешь, а Шабарин должен лишиться своей земли, но главное — приведи мне девку! — Кулагин небрежно повёл рукой, отпуская Тараса, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

— Сделай то, не знаю что, — прошептал себе под нос Тарас, когда уже через потаённую дверь выходил из Губернаторского Дома.

В этот раз мужик не собирался прямо сейчас бежать и выполнять все указания своего хозяина. Он уже не столько Кулагину служил, сколько его жене. Именно жена вице-губернатора, помогла найти Тарасу дом и купить его, Кулагина же поручила своей личной служанке нанять няньку для малолетнего сына Тараса, Демьяна Тарасовича. Так что мужик чувствовал к этой женщине огромную благодарность. А ещё ему очень нравилась Елизавета Леонтьевна, как женщина. Нравилась, но мужик никогда не посмел бы осквернить даже своим признанием столь благородную особу. Хотя при случае Артамону, полюбовничку Кулагиной, он шею-то свернёт.

— Что он тебе сказал? — спросила жена вице-губернатора.

Сразу после общения с Кулагиным Тарас направился к его супруге, он обещал ей рассказывать о всех делишках её мужа. Теплилась ещё надежда у мужика, что обозлённая женщина, которая собирает на своего же мужа сведения скользкого характера, что-то сможет сделать. Он не верил в то, что Кулагина обвинит своего супруга и придаст общественному порицанию все те злодеяния, которые были допущены. Но был готов помочь Елизавете Леонтьевне, даже если до конца не понимал её мотивы.

— Говорит, чтобы я расправился с Шабариным, — тут же ответил мужик.

— Какая прелесть! Всесильный Кулагин сломал зуб о молодого помещика… Не зря я приветила этого парня, — рассмеялась Елизавета Леонтьевна.

Тарас поймал себя на мысли, что готов был бы прямо сейчас скрутить шею барчуку. Правда, нахлынули воспоминания, что уже дважды встречи с Шабариным заканчивались для Тараса весьма болезненно.

— А про девку он вспоминал? — зло осклабившись, спросила Кулагина.

— Вспоминал, — нехотя признался Тарас.

— Что ж делать думаешь? Убьешь Шабарина? — спросила Елизавета Леонтьевна.

— А как мне не разорваться между вами, барыня, да господином Кулагиным, что мне, сирому, делать прикажете? — несколько более эмоционально, чем следовало, сказал Тарас.

К удивлению мужика, его не отчитали, не обозвали. Елизавета Леонтьевна только задумалась, завлекательно поджав нижнюю губу.

— А ты вид делай, что пробуешь скрасть эту девку. Поезжай к Шабарину, — весело, будто осенённая великой мыслью, сказала Кулагина. — А и правда, приезжай! Я дам тебе письмо к Шабарину, договоришься с ним, он не дурак, чтобы сделать попытку скрасть ту курву — Марту, но ежели она здесь появится… не жить ни тебе, ни ей, так и знай! Ненавижу ее, гадину!

«Два сапога пара» — подумал Тарас, словив на себе колючий взгляд женщины.

Сам же взгляда от барыни отвести не мог. Как же он сейчас хотел бы показать, что такое настоящий мужик, как он может любить свою бабу! Но нельзя, Тарас знал своё место, потому даже сам опешил от мимолетной, но такой отчетливой, яркой фантазии.

А в это время вице-губернатор Кулагин, уже чуть ли не прожигая взглядом присланное фельдъегерской службой письмо, всё же его вскрыл.

Вначале вице-губернатора почувствовал страх, потом появилось даже какое-то веселье. Спасибо за хорошее настроение в момент переживаний нужно было сказать Николаю Васильевичу Гоголю, который так смешно показал в своем произведении чиновничество уездного города.

— У нас пренеприятное известие, к нам едет ревизор! — сказал Кулагин и нервно, как могут только психически неуравновешенные люди, рассмеялся.

— Эльза, как же я рад тебя видеть! — сказал я, спешиваясь.

И ведь не соврал, действительно рад видеть. В последнее время я достаточно часто вспоминал о знойной вдовушке. Может, потому, что молодое тело кипело взбунтовавшимися гормонами, может, из-за того, что не хотел разочаровываться в своих решениях. Ведь наиболее логичным было бы, если бы Эльза всё-таки убежала. Но она здесь.

— Мысли о побеге меня, конечно же, посещали, но женское любопытство оказалось сильнее. Мне стало очень интересно, как же вы, господин Шабарин, выкрутитесь из положения и организуете самый лучший в губернии бал за все времена, после Потемкина, конечно. Говорят, он такие балы устраивал! Ну, это, видимо, было всё же не на этих землях, — с неким задором говорила Эльза.

— А не ты ли, дорогая Эльзочка, обещала мне помочь с этой задачей? — с озорством, весело спрашивал я.

— Так я уже сделала для твоего бала столько, сколько и жена не сделала бы, — усмехнулась Эльза.

— Но ты делаешь и ещё кое-что так, как не каждая жена отважится сделать, — сказал я и рассмеялся.

Казалось, даже прожжённая вдовушка Эльза засмущалась.

Мы стояли у одного из домиков, который должен стать гостевым во время моего, надеюсь, грандиозного бала. Это был простенький домик, но выполненный очень качественно, под красивый ровный сруб, который был поверху покрашен. Одни домики были зелёными, другие красными, третье жёлтыми. Дал я волю Марии Александровне, вот она и начала вырисовывать все цвета радуги. Еще бы поставила где-нибудь статуи гарцующих единорожков, так вообще было бы как в девчачьих комнатах двадцать первого века. Да ладно, что ворчать — ведь неплохо смотрелось. А что уж говорить за местных дамочек, те были в восхищении от такой цветовой гаммы, непривычно контрастировавшей с серыми буднями. Уверен, что всем понравится, особенно женской части приглашенных на бал.

Ну, а что мужику? Я практически уверен, что и в этом времени мужчине важнее, чтобы его жена не бурчала, не выискивала каких-либо негативных моментов, а спокойно принимала бытность. Уж кого-кого, а мужчин я и накормлю, и напою, и развлеку достойно. Так что, наверное, это разноцветье делалось больше для женской части моих гостей.

— Марта постаралась, — крутя головой, что твоя сорока, вынесла свой вердикт Эльза.

— Эльза, мы договаривались, к этому больше не нужно возвращаться, она не Марта, а Мария Александровна Садовая. Не стоит обижать мою сестру! — сказал я, делая на последнем слове особое ударение.

Вдовушка просияла, она даже прильнула ко мне, поцеловав в щёку.

— Если сестрёнка, то это весьма и весьма правильно. Нет, я всё понимаю, я для тебя никто и ни на что не претендую… Хотя нет, претендую на ласку твою, на защиту твою. Ну, ты же должен понимать, насколько это обидно, что у тебя может появиться ещё кто-то, кроме меня. Вот когда женишься… я приму это, конечно. Поплачу, но смирюсь, — театрально, будто отыгрывала трагикомичную роль, говорила Эльза.

Между тем, приехала она не одна. Она привезла с собой как минимум пятерых человек, которые сейчас, даже не удосужившись представиться, уже сновали по всему парку, по которому и рассыпаны были гостевые домики.

— Это что ещё за сыч? — спросил я, указывая на полноватого мужика, одетого как купец, скорее, далеко не бедный.

— Который сыч? Их со мной приехало двое, — усмехнулась Эльза.

Вот только эта усмешка была какая-то вымученная, усталая. Нетрудно было догадаться, что так Эльза намекала, насколько ей пришлось тяжело с некоторыми товарищами. И я в это уже верю, наблюдая, как двое из пяти прибывших мужчин бросают наполненные скепсисом взгляды на всё убранство вокруг — и то, что уже имеется, и то, что еще отстраивается.

— Я очень прошу тебя, Лёша, быть к господину повару и господину артисту благосклонным. Весьма обидчивы. Называй их «господами», — слово «обидчивы» Эльза пронесла нарочито громко, видимо, чтобы услышали те, кто наверняка довёл её за время поездки до белого каления.

Мужчина, одетый по-щёгольски, метнул искрой из глаз в сторону Эльзы.

— Повар и артист. Они неплохие, привезли за большие деньги, — тихо сказала Эльза.

— Я буду тебе что-то должен? — спросил я.

— Мой подарок и…– Эльза серьезными глазами посмотрела на меня. — и плата за охрану. А пока — вот. Повар и артист, без которых сложно будет создать увеселительное настроение.

Мне было интересно самому понять, кто из них кто. И решил, что тот, кто одет словно франт, этак вычурно, должен быть определен мной, как артист.

Я еще не встречался с людьми творческих профессий в этом времени, однако имел некоторые убеждения из будущего. Зачастую актёры, артисты и в целом, творческие люди могут забывать, что они живут в реальной жизни, а всё время будто отыгрывать какую-либо роль. Наверняка этот товарищ был куплен Эльзой в Одессе. Там уже, насколько я знаю, была опера. Если опера, значит, он певец. Следуя далее этой логике, я пришёл к выводу, что он не особо востребованный, иначе бы не подписался на такую авантюру, как ехать к какому-то провинциалу, дабы увеселять неискушённое общество своими талантами. И вот этот мужчина, прекрасно осознавая то, что он куплен, но при этом, вероятно, считая, что недооценен, может пробовать попить мне кровушки, отыгрываясь своими капризами за то унижение, на которое ему пришлось пойти.

Что-то похожее может в душе угнетать и повара. Это же также творческие люди, которые могут считать, что они невостребованы лишь потому, что у их хозяев скверный вкус к блюдам.

Подумав об этом, я лишь рассмеялся. Они ещё не знают, что сами должны будут выплачивать мне за все те подарки, которые я им преподнесу.

Нет, никаких материальных подарков повару, артисту или тем людям, которые приехали с ними, наверняка, как помощники, я раздавать не стану. Вот только чего мне стоит подарить какую-нибудь песню артисту, с которой он, весьма вероятно, если только не простесняется, построит свой маркетинг и прославится? То же самое можно сказать и о поваре. К примеру, я точно знал, что никакого кетчупа или томатного соуса в этом мире ещё не изобрели. Помидоры вообще считаются ядовитым растением, вызывают ещё большую тревогу и страхи даже у заядлых гурманов, чем даже картофель. Или те же чипсы или картошка фри, при которые я сам недавно вспоминал.

Может быть, подобное кулинарное знание — тоже ресурс, который я мог бы продать. Но мне нужен не сборник рецептов, а бал — и такой, чтобы все в округе его запомнил. И я его получу.

Я подошёл к артисту, стал напротив него и начал рассматривать полноватого щёголя оценивающим взглядом.

— Это вы, видимо, господин Шабарин? — спросил артист.

— Так и есть, — отвечал я. — Отчего же вы не спешите представиться?

— Прошу простить меня, — отвечал актёр, не проявляя никаких признаков собственного раскаяния. — Миловидов Иннокентий Семёнович, ведущий артист Одесской оперы.

Наверное, его величество Николай Павлович и тот мог бы представиться менее пафосно.

— Стало быть, вы способны к исполнению романсов? — уточнил я.

— Господин Шабарин, вы наверняка не были в опере, потому можете… — с еще большим пафосом и брезгливостью начал говорить артист.

— Давайте условимся, — перебил я набивающего себе цену артиста. — Вы не будете указывать мне на мой культурный уровень, а себя возносить на театральный Олимп. Вы согласились прибыть ко мне в поместье, чтобы развлекать моих гостей. Вам за это платят деньги. Мало того, если вы сбавите тон, так как я ваш работодатель, то кроме денег получите за свою работу немало интересного, что позволит вам впоследствии если и не прославиться, то всяко жить безбедно и удивлять самого искушенного зрителя. Если же для вас дороже — возможность потешить своё самолюбие, мы с вами расстанемся, и не вижу тогда смысла платить за невыполненную работу, — говорил я жёстко, не отрывая взгляда от представителя богемы.

Будут ещё здесь всякие недооценённые артисты качать свои права и вести себя как хозяева на моей же земле!

Артист поиграл желваками, но всё же умерил гонор. Между тем он не преминул показать всем своим видом, что подобному разговору не рад. Но ничего, после этого не самого жесткого кнута последует весьма вкусный пряник.

Становиться известным сам я не собирался, хотя могу признаться, хотя в этом теле обладаю недурным голосом и слухом. Так что все песни, что хоть как-то подойдут под эпоху, мог бы исполнять и сам. Вот только зачем? Ведь можно угостить сладкой морковкой артиста, чтобы впоследствии он пришёл за добавкой, но уже на платной основе. Уверен, что некоторые песни, что прогремели в будущем, могут и в этом мире сделать карьеру любому мало-мальскому артисту.

Примерно такой же разговор состоялся и с поваром. Правда, этот товарищ оказался не таким пафосным. Только поводил носом, что, мол, не видел возможности для правильной организации кухни. Мол, где ему готовить «манонезы»? А на чём жарить рябчиков и голубей? И вовсе, где эти голуби здесь у вас обитают? Ведь не собираюсь же я кормить своих гостей курицей?

— Господа, через два часа я ожидаю вас на дегустации некоторых из тех блюд, которые я хотел бы презентовать своим гостям. Мне очень важно ваше мнение, — сказал я и перепоручил всех этих экспертов Саломее.

Сам же, беспардонно взяв Эльзу за руку, потащил её в ближайший домик, на ходу выбрав тот, который был выкрашен в жёлтый цвет. Этот был почти что готов к приему гостей. Мое молодое тело уже давно изнывало от предвкушения близости с прекрасной вдовой.

Напор несколько угас, когда мы оказались наедине. Внутри меня заиграла совесть или какая-то её подружка, и она побуждала меня перед тем, как приступить непосредственно к самому акту любви, прояснить ситуацию, что любви как раз таки и нет.

— Ты должна понимать, что о женитьбе речи быть не может. Любви романтической нет между нами, и серенады петь я не буду. Мне нравится с тобой проводить время, ты мне импонируешь, как женщина. И все… — сказал я и на секунду замер, ожидая бурной реакции Эльзы.

— Вот так? Когда я изнемогаю от желания? Когда одежды стали сильно неудобными, и я жажду их скинуть? Ты решил вылить ушат холодной воды? — с усмешкой сказала Шварцберг.

— Да, потому как считаю нужным быть с тобой честным, чтобы ты не питала ложных иллюзий, — сказал я.

— Да всё я уже поняла, многоуважаемый деловой партнер. Но ты мой, сейчас, ты МОЙ! — сказала фрау Шварцберг, и я притянул ее к себе, накрывая прелестный ротик своими губами.

А хорошо, когда в отношениях всё сказано и всё понятно. Жаль, что прямые разговоры, как и вся эта честность, чаще всего играют дурную роль, расстраивая атмосферу, сбивая страстный порыв. И оба будут понимать, что связь не приведет ни к чему, но говорить об этом не станут, если только нет желания быстрее прекратить отношения.

Но сегодня было нарушено это правило. Или же желание было куда сильнее, нежели условности и правила. Так что…

— Я ни с одним мужчиной не чувствовала себя так хорошо. С тобой легко, с тобой все фантазии… — Эльза облокотилась на меня своими локоточками. — Я что, по-твоему, распущенная?

— Мне нравится, — не стал я прямо отвечать на вопрос.

Молодая женщина, а по моим меркам, так точно, встала, грациозно продемонстрировала себя, прокрутившись, словно заправская балерина, на носочках и стала одеваться.

— Все? — с нотками разочарования спросил я.

— Так ночь впереди. Или ты не примешь меня? — игриво отвечала Эльза.

— Приму… — ухмыльнулся я, настраиваясь теперь уже на серьезный разговор. — Поговорим о делах наших?

Эльза вмиг поникла. Понятно же, что она не хотела бы сейчас и вспоминать о тех самых делах, но от проблем не убежишь.

— Почему его просто не убить? — выпалила Эльза, кажется, то, что всё это время тщательно сдерживала внутри.

— Ты про Кулагина? — спросил я, уже понимая, что именно о нем идет речь, и Эльза кивком головы подтвердила мои догадки. — Нельзя.

— Ну почему? — удивилась вдова, которую после таких слов можно было наделить эпитетом «кровожадная».

Я задумался. Нет, все же это не решение проблемы. Совершить подобное крайне сложно даже технически. Ну нет тут нормальной взрывчатки, а я не тот Данила Багров, герой одного из моих любимых фильмов «Брат». Не умею я из дерьма и палок создать бомбу. В этом мире просто не настолько развита химия, чтобы начинать такие эксперименты. Если только марганец… Его же уже должны добывать. Но это так… Светошумовая граната. Хорошая вещь, в принципе, даже и в боевом применении. Так что нужно не забыть записать себе в блокнот мысль.

Можно поджечь дом. Да, это решение вопроса. Но… Много шансов, что Кулагин выживет, просто успеет спастись. А кто-то, та же супруга Елизавета Леонтьевна, погибнет. А дамочка прозрачно так намекала на то, что она может выступить против своего мужа.

Остальные методы тоже не внушают надежд. Застрелить? Так мало того, что нужно штуцер освоить, чтобы издали бить, если только я не самоубийца, так облако дыма обязательно демаскирует, не говоря уже о грохоте выстрела. В машину не прыгнешь, быстро место акции не покинешь. А по улице, да и почти всегда, Кулагин ходит со своим помощником Беляковым, который, по рассказам, матерый товарищ, хоть и лебезит перед вице-губернатором. Если взять в расчет ненадежность местного оружия… Не вариант.

Вот если бы подослать кого к Кулагину, но пока и такой возможности я не вижу. Ну не Эльзу же. Хотя… Нет.

— Поняла? — спросил я женщину, когда объяснил ей, почему технически сложно убить Кулагина, не подставляясь самому или не подставляя другого. — Да ведь, собственно, это не так много чего решит. Ну от Марии Александровны отстанут, тебя не будут тревожить. Но самой проблемы это не решит.

— Ну почему? — не унималась вдова.

— Потому как воля должна быть у губернатора Фабра. Убьют Кулагина, поставят вместо него… Ну, пусть Молчанова, а он та еще мразь, или же помощника Белякова. Кулагин не может творить все свои дурные дела лишь сам. У него защита есть. Такие деньги, что тут проворачиваются, не к Кулагину идти должны, а выше.

— И что же, ничего не делать? — уже чуть ли не кричала Эльза.

— Почему же? Делать. Бить административными методами. Если найти доказательства причастности к преступлениям и на Кулагина, и на Молчанова, в целом — на всех подонков, что собрал вокруг себя вице-губернатор, то Фабр сможет провести своего человека в свои же вице-губернаторы. Немного, но положение очистится от скверны, — объяснял я.

Я уже более чем уверен в том, что Кулагин — лишь звено. Есть свои группировки, кланы, банды, которые сидят на потоках в регионах. К примеру, фигура екатеринославского губернатора, Андрея Яковлевича Фабра — явно компромиссная между сильными мира сего. Некие силы, во главе которых может находиться, скажем, Михаил Семенович Воронцов, покровитель Фабра, договорились с иной головой этой гидры. Пусть Фабр и губернатор, но не лезет в теневой преступный рай Кулагина и компании. Ну так что тогда? Рубить все головы у гидры — и самому полечь в этих потугах? Убить и Воронцова, и Паскевича, который должен быть такой же головой, только в военном мундире, и Ниссельурода? Кстати, я не оговорился, он, по моему убеждению, такой и есть — политический урод.

Но всего этого я не стал объяснять Эльзе. Пришлось бы тогда слишком многое выложить про некоторых нынче живущих деятелей — и объяснить, подкрепить это было бы нечем. Ведь я сужу об их поступках и характере только лишь на фоне своего послезнания.

— Да сними это чертово платье! — выкрикнул я.

— Ты чего это на страстной неделе черта поминаешь? — делано воскликнула Эльза, между тем, снимая платье, которое не успела до конца надеть.

И вновь мы грешили. Есть такое, прости меня Господи, ибо грешен я!

Вместо двух часов, что я себе отвёл, мы провели в страстных играх все три часа. Уже и тихонько к нам стучались, нарочито громко во дворе разговаривали. Но пусть весь мир подождет! Барин я? Или так… конь с бугра⁈

Когда мы вышли, я даже захотел вновь забраться в этот жёлтенький домик, чтобы там снова опробовать новенькую кроватку, хотя бы ещё разочек. В этот раз я предпочитал бы обойтись без страстных игр, а просто даже поспать.

Уютные дома получились. Так и хочется залечь тут и не думать ни о чем, пребывать в сладкой неге пассивного отдыха. Каждый дом состоял из трех вполне себе просторных комнат и еще более просторной веранды. Предполагался еще и второй этаж со спальней, но… времени не оставалось, чтобы заниматься этим столь плотно, а чердачная комната потребовала бы утепления и отделки. И так здесь и сейчас работали четыре бригады, каждая из которых строила по два дома разом. Внутри домиков все достаточно просто, но, как по мне, все, что нужно — есть. Платяные шкафы, пять кроватей и даже что-то вроде дивана, два стола, стулья. Частью мебель изготовляли тут, прямо у меня в поместье, частью же дал мне Картамонов из своего дома.

Кстати, умельцы-плотники показались мне столь профессиональными, что я думаю и небольшое мебельное производство устроить. А что? Кузнечная мастерская есть, тот же замок для раскладывания дивана сделают. Да все сделают, если правильно поставить задачу.

Тут же важно не просто подойти, сунуть чертеж — и пойти валяться на сеновал. Если самому не разбить всю работу на отдельные операции и не разжевать, то ничего и не выйдет. Это я вижу, как изделие должно выглядеть, у меня эти диваны один за одним в памяти всплывают, а вот местные умельцы, окромя стула, ничего и не знают. Но руки у них с нужных мест произрастают, вот что важно.

Приезжал на днях Картамонов, будто бы ревизор какой, все ходил и оглядывал, щупал да на устойчивость проверял. Так и он отметил, что в условиях, когда гостей нужно будет размещать, я предоставляю очень даже неплохие спальные места. Все же привыкли в дороге останавливаться на почтовых станциях или в небольших городках, где таверны не отличаются блеском и лоском. Так что предлагаемые условия никто не сможет раскритиковать.

И хотелось мне вернуться в дом, но я пошел к людям, которые очень живо что-то обсуждали, и я даже понял, что именно. Нужно же мне и помешать ложкой заваренную кашу.

А происходило следующее… Гаскон и артист Миловидов, не дождавшись нас с Эльзой, но заметив, как в одной из кухонных беседок, как я назвал эту локацию, готовили шашлык и люля-кебаб, тут же была и фритюрница, в которой жарили картошку фри и чипсы, решили сыграть роль дегустаторов. Именно эти блюда я предполагал сделать основным открытием моего бала, и сам же думал предложить их повару и артисту, как и их сопровождению.

Ну не удивлять же мне гостей пожарскими котлетами или венским шницелем. Эти блюда должны быть всем понятны, десятки и сотни раз опробованы, их можно даже заказать в каком-либо из ресторанов. Нет, я собирался поразить публику блюдами, которые нигде пока не производятся.

И вот повар, который представляется Гасконом, а на самом деле он наверняка какой-нибудь Иван Васильевич, дегустировал те блюда, которые были изготовлены не французской мастерицей высокой кухни, а бабкой Марфой. Да, за неимением своего профессионального повара мне пришлось давать мастер-класс именно бабке Марфе. Впрочем, она вполне быстро поняла немудрёный принцип готовки, где важнее посуда, чем сложность манипуляций. Вот и выходит, что какая-то бабка выдавала блюдо на пробу повару-французу, пусть заморским гостем он только прикидывается.

— Ну-кася милок? Каково? А? Укусно, — приговаривала Марфа, чуть ли не силой пихая кусок шашлыка в рот артиста Миловидова.

Нужно было спасать моих работников, артиста и повара, а то на балу сам и готовить стану, и песенки петь.

— Что скажете, господа? — спросил я, подходя к столу дегустации.

— Я… в растерянности, — отвечал, собрав брови домиком, Гаскон.

— А мне весьма по вкусу пришлось, — выдал своё экспертное заключение артист.

— Господин Шабарин, вы именно этими кушаниями собираетесь услаждать вкус своих гостей? Но зачем вам тогда я? Ваша… м-м… кухарка справляется, — спрашивал повар Гаскон.

— Я предвижу, что одномоментно у меня может быть в гостях до ста человек. Именно потому вы, как и ещё двое ваших помощников, здесь, — отвечал я. — А ещё не только этими блюдами нужно будет угощать гостей. Это, я бы так сказал — самое опасное.

— Опасное? Это отрава? — выкрикнул артист, беспардонно сплевывая недожеванное на землю.

— Ни в коем случае! Но вы же знаете, господа, как некоторые даже и дворяне относятся к картофелю? — сказал я, еле сдерживая смех.

Уж больно смешно было наблюдать за конфузом артиста.

— Это весьма вкусно! — вынес свой вердикт повар.

— Макните картофельную палочку вот в этот соус, — сказал я и указал на соусницу с тем, что можно было с некоторой натяжкой назвать кетчупом.

Спасибо, опять же, Картамоновым. Сестренка Настюша любезно предоставила львиную долю тех столовых приборов, что мне будет нужно. Часть, как я рассчитывал, купила Эльза. Но две телеги, что прибыли вместе с ней, все еще не были разгружены.

— Что же это? — деловито спросил Гаскон.

В уме он явно попытался разложить вкус на составляющие, но ничего не вышло.

— Томатный соус, — отвечал я.

И вновь наблюдал, как Миловидов меняет свой вид с «милого» на «немилый», отхаркиваясь, едва попробовав кетчуп.

— Давайте обо всём по порядку, — улыбнувшись, сказал тогда я. — Бал состоится через три недели. Дел у нас много, так что будем с завтрашнего дня работать. С вами, господин Гаскон, учить новые блюда, с вами, господин Миловидов — новые песни, может, и шутливые истории. Поверьте мне, вы не пожалеете о проведенном в усадьбе Шабарина времени.

Приехали цивилизованные люди посмотреть на зверька. Аттракцион, мля, устроили. Ходят, всё рассматривают, обсуждают и меня, и клетку. В смысле, мою усадьбу. Мы такой порядок навели! Кусты постригли, траву скосили, дороги частью выровняли, а частью так и вовсе построили торцевые дорожки. Это когда нарезаются небольшие пеньки и вкапываются в землю с дальнейшим равнением. Пока нет плитки — самый удачный вариант. Все красиво, даже ни одной коровьей или лошадиной лепешки нет в поле зрения. Запахи! Не навозом аммиачным режет глаза, а цветущей липой благоухает воздух. Правда, подходить к деревьям нынче небезопасно, уж больно много пчел трудится вокруг них.

Обсуждали люди и танцевальную площадку. Мол, если будет сильно холодно, так нельзя и танцевать будет, по домикам сидеть придется да скучать. Хотя чаши, в которых зажигался огонь, стояли чуть ли не через каждые два шага и давали более чем достаточно тепла даже ночами, которые не так давно были заметно прохладными, а теперь становились всё теплее. При нужде, так и вовсе опускалась бы шерстяная ткань, создавая замкнутое отапливаемое пространство. Так что все, или почти все, я предусмотрел.

Складывалось чёткое убеждение, что ко мне на бал прибыли чуть ли не все именитые дворяне Екатеринославской губернии. Кого я здесь не думал видеть, так это троицы самых богатых семейств губернии: Миклашевских, Струковых, Алексеевых. Это не только богатые помещики, но и представители тех наиболее уважаемых родов в губернии, которые занимаются государственными делами, чаще в Петербурге, или же всё-таки очень даже удачно развивают свои поместья.

Все эти «товарищи» жили на границе с Киевской и Воронежской губерниями и не входили в круг местного общения. По крайней мере, их не было на том приёме, где я, будучи полным идиотом, ещё до момента, когда вдруг резко поумнел, расшумелся и всех зазывал к себе, обещая незабываемый прием.

Видимо, сарафанное радио работает даже лучше, чем я предполагал, и вся губерния знала, что некий Шабарин нынче принимает гостей, да рассчитает ли силёнок, не помрёт ли с натуги. Вместе с тем, нельзя было приехать ко мне, не получив на то приглашение. Ещё будучи в Екатеринославе, я заказал для этого красивые открытки, вот их и разослал ранее по всем знатным домам. Но кто же знал, что приглашения, сделанные из вежливости примут за чистую монету.

А ведь я отослал приглашение даже графу Бобринскому. Вот уж кого действительно я хотел здесь видеть, так это его. Есть чему поучиться у этого человека. Да и сахарный заводик пора бы уже начинать строить.

Между прочим, Миклашевский и Струков сменяют друг друга на посту губернских предводителей дворянства. Так что, уже этот факт будет говорить о том, что гости ко мне пожаловали весьма и весьма основательные.

Самым важным было другое, чтобы тех тридцати двух домиков, что были построены с участием целых ста трех строителей, всё же хватило на всех гостей. Наверное, Господь меня любит, так как было занято в итоге двадцать девять из них. Ещё чуть-чуть, ещё немного, и я мог бы попасть впросак. Но все совпало, всё сложилось, и я уверился, что и всё остальное пройдёт «на ура».

Обидно, кстати, что половина домов была построена по очень уж ускоренной технологии. То есть, у них нет добротных печей, а те лёгкие камины, которые на скорую руку были выложены, в лучшем случае, месяц-другой переживут после окончания этого провинциального «шабаринского» бала. Так что выходило, что в погоне за удобством гостей я в череде приготовлений терял деньги, если не на всём, то очень на многом.

В итоге вышла катастрофическая сумма. Мои траты составили шесть тысяч шестьсот рублей. Так, для понимания, это больше, чем стоимость всего поместья. Или примерно равная сумма. И всё это — ещё с учётом того, что мне очень сильно помогали отец и дочь Картамоновы, которые то свечей ссудили, то посуды своей дали, то разрешили попользоваться тремя своими слугами, выученными правильной подаче блюд.

К слову, многие семьи перестраховывались, договаривались с моими соседями о том, чтобы, в случае чего, переночевать можно было в соседских поместьях. Я знал, что Струковых и Алексеевых удалось сперва заманить к себе Картамонову, а Миклашевские согласились остаться у Жебокрицкого. Но в итоге все остались у меня. Я же предоставил не только не самые худшие условия проживания, а ещё и необычные, когда можно выйти из дома и увидеть сразу нескольких своих соседей-помещиков. Главное, чтобы не мочились по ночам друг на друга, а то некоторый мокрый конфуз случится. Хотя туалеты, вырезанные из дерева, у каждого в доме, так что должны они быть знакомы с некоторой этикой и очередностью пользования такой системой. Пусть без смыва, канализации, но с достаточной ямой и крышкой, чтобы не воняло. Тоже — реальное удобство.

И вот, что характерно, ведь в округе все знали о том, что у меня сгорел дом, а всё равно приехали. Не тогда, когда мне нужна была помощь на пепелище, а вот сейчас, зная, в какие я должен войти расходы ради бала. О какой можно говорить дворянской солидарности, поддержке, если люди приезжали, будем говорить прямо, посмотреть на моё фиаско? Так что я ждал не восторгов, а недовольства, что не получился анекдот.

— Хрен им в дышло! — в сердцах сказал я, натягивая приторную вежливую улыбку и выходя из своего терема.

Первой частью программы должна была стать так называемая ознакомительная поездка по моим угодьям. И я, как хозяин, должен был гостей сопровождать и показывать, где у меня что, да как живут мои крестьяне.

Хорошо, что добрые люди подсказали, что помещики часто замкнуты, едва ли не помешаны на своих имениях и их развитии. Так что обязательно захотят посмотреть, как всё устроено у соседа. Ну и я, насколько это было только возможно, подготовился пускать пыль в глаза.

— Надеюсь, что вы не заскучали! — спросил я, выходя из терема.

— Вы заставили нас несколько ожидать, — отозвался Андрей Михайлович Миклашевский.

Именно этот мужчина претендовал на статус предводителя екатеринбургского дворянства, так как, по мнению некоторых, нынешний немец Федор Ермолаевич Франк не лучшим образом справляется с этой обязанностью. Так что Миклашевский взял на себя роль главного тролля, как сказали бы в будущем. Пробовал паразитировать на мне, чтобы заработать себе очков.

Он был всем недоволен, критиковал, пытался надо мной шутить, но мы-то тоже не лыком шиты. Так что некоторые ответы от молодого, но дерзкого Шабарина не раз уже смущали двадцатидевятилетнего помещика.

— Не думаю, господин Миклашевский, что те пять минут, что я отсутствовал, могли бы быть для вас скучны. В компании таких очаровательных дам, коими вы окружены, невозможно скучать, — сказал я, а вот Миклашевский несколько поник.

Он же себя позиционировал, как главный острослов и первый красавец на губернию, а еще и самый выгодный жених. А тут посмел скучать в обществе пусть далеко и не прекрасных, но всё же дам. Между прочим, влиятельных.

— Господа, очаровательнейшие дамы, прошу проследовать за мной! — сказал я и направился к ожидавшим нас каретам.

Всего желающих посмотреть на моё имение оказалось сравнительно немного. Это было девять зрелых мужчин, отцов семейств, четыре деятельные дамы и, конечно, Миклашевский. Здесь было сложно. К дамам Миклашевского никак не отнести, тем более к деятельным. Ну, и к отцам семейства точно он не подходил. Так, ни то ни сё. Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка.

Знали бы мои гости, на каких каретах они едут! Ещё не так давно три из шести предоставленных мною средств передвижения были бандитскими. Кстати, прислал письмо полицмейстер Марницкий. Он, не получив приглашения, спрашивал, не смогу ли я его принять проездом у себя в имении. А-а! Хитрюга и нахлебник! Явно же знал, что у меня бал, под это событие и запланировал свои поездки, или же выдумал их вовсе.

— Отчего мы начали своё ознакомление с вашим поместьем именно с потата? — спросил Алексей Михайлович Алексеев.

— Я не сказал вам? Прошу прощения, замотался, стало быть. Или же зачаровался блеском дам. Весь тот приём, что я организовываю, носит название «Картофельный рай»! — сказал я, наслаждаясь кривизной лиц вышедших из карет помещиков и помещиц.

— Господин Шабарин, это вызывающе! Вы словно хотите всем нам напомнить о тех ужасах, которые нам пришлось пережить во время картофельных бунтов? — высказалась одна из дамочек, Екатерина Семеновна Цветаева.

— Сударыня, я лишь хочу показать, насколько важен картофель для современного поместья, — ответил я. — Крестьяне пока ещё темны, нам их просвещать.

— Занятно, вы собираетесь нас учить? — с долей сарказма спрашивал ещё один помещик, Аркадий Иванович Маслов.

Стоило немалых трудов мне запомнить все эти имена, но я, благодаря Картамоновой, сестрёнке моей Настюше, это сделал. Прямо экзамен ей сдавал. Вот насколько девка показалась мне ужасной при первой встрече, так со временем все больше она мне представляется огромной души человеком и даже привлекательной, пусть и ну очень большой, девушкой. Но только так… Сестрица.

— Я лишь делюсь своим опытом, — пожал я плечами, в очередной раз будто не слыша сарказма.

— Делитесь, Алексей Петрович, мы тут для этого, — сказал Петр Ананьевич Струков, именитый екатеринославский помещик, всеми уважаемый, но не желающий становиться предводителем. — Не правда ли, это всё интересно?

Присутствующие, некоторые вынуждено, согласились.

Гости стали прибывать за два дня до начала приёма. Так что, по сути, тот самый приём начался раньше планируемого. Даже не пряча удивления, мои гости отмечали, что я всё-таки подготовил хоть что-то к их встрече. Не сказать, что все остались довольны домиками, где их поселили, но я уже знал, что в разговорах между собой помещики отмечали, что я нашёл очень удачный выход из особо сложного положения. А что до комфорта — так он был, пусть и минимальный.

И все было у гостей новое. Так, для этого приёма было закуплено двести комплектов белья. Причём одна прекрасная гадина, это я про Эльзу, закупалась очень недешёвыми простынями, наволочками, полотенцами и всем тем, что необходимо. Все в шелке! Если услуги повара, артиста и их помощников Эльза оплачивала со своего кармана, за что ей неимоверное спасибо, да еще с более неимоверной отработкой в редкие наши совместные свободные часы, то всё остальное ложилось на мои плечи или, вернее, на мой карман — потому и бельё было шёлковым, и столовые принадлежности недурными, например, посуда была из фарфора.

— Ну, рассказывайте, что вы будете делать с таким большим количеством картофеля, который я всё же называю потатом, — спросил Петр Ананьевич Струков.

— Извольте, — сказал я и начал описывать свой бизнес-план.

Я рассказывал про то, что можно изготавливать из картофеля. Тот же крахмал, которым сейчас модно натирать воротники или манжеты. Описал и какой примерный урожай ожидаю. Кое-где самолично извлекал клубни и анализировал, как растёт моя картошечка.

Так вот, урожай будет знатный. И с чего ему не быть хорошим? Навоза вбухали немерено, правильно и вовремя окучили, даже умудрились произвести прополку. А ещё в этом времени нет колорадского жука! Это так непривычно и такой серьёзнейший бонус для картошки, что мне было сложно первоначально подобное представить, слишком въелся в память процесс сбора жуков и дальнейших издевательств над насекомыми. Повезло ещё тем, что нет медведки. Возможно, отсутствие вредителей или что-то другое способствовало, но картошка росла знатно. Под каждым кустом можно было найти не менее десяти картофелин. Да, они ещё были маловаты, но молодая картошечка уже будет подана к столу моих гостей. Со сливочным маслицем, с мелко нарезанным лучком. Ну разве можно это не любить? Даже я, который больше за здоровый образ жизни, лучше откажусь от сладкого, но молодую картошку употреблю.

— Ну, если только свиньям, — сделал далеко не верные выводы из моего описания Андрей Михайлович Миклашевский.

— Не соглашусь с вами. Впрочем, сегодня у нас будет дегустация, будем пробовать многие блюда, которые можно выполнить из этого овоща, — сказал я.

— Главное — не отравиться, — заметила одна из дамочек.

— За это можете не волноваться, — сказал я, увидев, как одна из бывших сералек приближается к нам с подносом, а рядом с ней парень из крепостных, несущий лимонад.

Получилось найти занятие для сералек, ставших на время подавальщицами, а может, в чем-то таком еще найду им работу, если через мое поместье станут чаще ездить. Девочки оказались вполне себе обучаемы. Более того, некоторое понятие о том, как можно себя вести с господами, имели, и не только в рамках своих прошлых дел.

— Вот, господа и дамы, вашему вниманию предоставляется хрустящий потат… я хочу назвать это блюдо «хрусты», — сказал я, пока гости рассматривали хрустящие ломтики чипсов.

Ну как такое может не понравиться? Аккуратно, меленько, так, что ломтик просвечивает, был нарезан картофель. Эти кусочки были обжарены по фритюре, посыпаны французскими травами, которые, к моему удивлению, здесь получилось найти, в отличие от хмели-сунели, например. Не блюдо, а целая хвалебная ода диабету, пониженному тестостерону и куче желудочно-кишечных заболеваний! Но, опять же. У меня нет цели устраивать санаторно-курортное питание для своих гостей. Я должен удивлять, поражать, делать пребывание у меня незабываемым, а не об их долголетии заботиться. Это уж они сами пусть.

— Не могу не признать, что это вкусно, — сказал Миклашевский, и все остальные стали в разной манере, часто нехотя, переступая через собственное эго, нахваливать «хрусты».

— Чудо как вкусна лимонная вода! — воскликнула одна из женщин, первой попившая лимонада.

Еще бы она не была вкусной, если там лимон, мята и эстрагон, он же тархун. А еще недешёвый сахар добавлен. Такой лимонад впору в лучших ресторанах подавать. Тем более, что он был в меру охлажденным. Черт его дери, мы даже оборудовали рядом с картофельным полем холодник!

— А еще стихи господина Хвастовского. Они великолепны. Как вы познакомились с таким талантом? — спросила та же дама.

Хороши стихи? Почему бы и нет, если это Блок и Есенин, из того, что я помнил и что «подарил» Хвастовскому. И да, он также был приглашен на бал, но с просьбой развлекать гостей стихами. Нельзя позволять хоть кому скучать.

Далее мы отправились смотреть кукурузу, сахарную свеклу, подсолнечник. Много было вопросов, и я на все почти честно отвечал. Сказал и про то, что уже отправил письмо графу Бобринскому — и даже получил от его управляющих ответ. Идею с сахарным заводом забраковали. Причина? Проста. Где я стану столько людей брать на работу?

А я не стал говорить о том, что если стану более-менее платить, то придут на так называемые «отхожие промыслы» крепостные даже с имений тех помещиков, что рядом со мной. Вот же закостенелость мышления! Объявления дам в городах да построю примитивные дома, так сюда столько людей придет, что отсевать заколебаюсь.

Мне продадут сахарный завод, если накину к тысяче трёмстам рублей еще двести, то даже и привезут. Импонировал мне такой подход графа. Хотите бизнес с нуля на нашем оборудовании? Платите, даже привезем, не жалко! Не знаю иных помещиков, кто смог бы вот так развиться и сделать свое дело передовым и доходным. Очень рассчитываю, что придет время, и я смогу конкурировать даже с Бобринским. Хотя, у него земли несравнимо больше, но я же собираюсь много производств внедрять, да и землю покупать нужно, как и отбирать… Свою, то есть, у нечестных соседей.

Между прочим, Жебокрицкий также прибывает каждый день в мое поместье, чтобы «торговать» своим лицом перед другими помещиками, ведь здесь некоторые, как те же Алексеевы или Миклашевские, намного богаче моего соседа.

— Что я могу сказать… — после экскурсии за всех принялся говорить Петр Ананьевич Струков. — Весьма много начинаний. Сие или приведет к большому росту доходности, али вовсе разорит вас, Алексей Петрович. Я всегда стоял за то, чтобы новшество малыми долями внедрять. Но… Молодой подход ваш… — он задумчиво постучал пальцем по подбородку и воздел его в небо. — Мне будет интересно наблюдать за вашими успехами. Если не против, так пришлю по осени своего управляющего, дабы понять, что из новшеств добро, а что — зло.

Конечно я был не против. А еще искренне благодарен, что генерал-майор, собравшийся в отставку, а пока находящийся в отпуске, не стал критиковать, не разгромил при собравшемся обществе мои новшества. Что тут спорить, хорошая и честная обратная связь — ведь в некотором смысле он прав. Я сделал ставку и пошёл ва-банк. Но иначе не могу, не хочу, да и нельзя по-другому.

Сегодняшний вечер должен быть бенефисом актера Миловидова. Я ждал, когда прозвучат некоторые песни, которые я привнес из будущего. Впрочем, сегодня, может быть, только «Очи черные» станут будоражить умы гостей. И эта песня частью даже современная, так как стихи уже написаны и известны. Еще, возможно, будет спет романс «Соловей», мотив к которому я знал, а вот слова… Из тех обрывков, что мне удалось вспомнить, Хвастовский сумел сочинить, на мой взгляд, вполне пристойный текст.

Ну а завтра, наконец — тот самый бал с танцами.

Играла музыка. Был бал. Звучали нежные, лёгкие вальсы Шуберта, иногда играли Шумана. Пары кружились в незамысловатых движениях. Редко можно было увидеть пару, которая танцевала действительно легко и плавно, в основном гости тужились и пыжились с окаменелыми лицами, страшась наступить на ногу партнеру, чаще партнерше, так как дамы все же танцевали не в пример лучше мужчин.

Был тихий вечер, почти что и без ветра. Лишь чуть колыхались легкие шелковые полупрозрачные занавески, огораживая деревянный помост для танцев от внешнего комариного мира. Если бы не занавески, а также чуть чадящие чаши с огнем, от насекомых было бы не отбиться. А еще… Барин я или как? Крестьяне чуть поодаль бегали и дымами отгоняли насекомых. Не приведи Господь, какое прелестное оголенное дамское плечико будет покусано комарами, покраснеет и зачешется. Не видели тут комаров! Вот в тайге, там да — монстры, а тут так, одомашненные декоративные насекомые.

Я уже сам дважды танцевал, и вполне удачно. Опыт был. Эльза с Машей так меня натаскали в хореографии, что я уже чуть ли не танцором себя ощущал. Благо тем, которому ничего не мешает, несмотря ни на какие размеры этого «ничего».

Но прельщала меня лишь одна дама на балу.

— Елизавета Дмитриевна, могу ли я спросить у вас позволения пригласить на вальс? — спросил я у одной очаровательной особы.

— Не хотелось бы, сударь, чтобы вы питали какие-либо надежды, выходящие за пределы этого вечера, и будьте так любезны не обижаться на меня. Конечно же, я не отвечу вам отказом, но вы должны знать, что я сделаю это лишь потому, что вы хозяин этого дома, — не только держа лицо, а и с некой даже брезгливостью сказала миловидная девушка.

Мне захотелось показать свой норов и каким-то образом отреагировать на такие, право сказать, не самые приветливые слова. Однако я не стал грубить, а лишь поблагодарил девицу. Грубость просто перечеркнула бы даже вероятность общения.

Я присматривал себе девушку, потенциальную жену. Где это еще делать, если не на балу? Да, у меня есть Эльза, но для моих планов она мало того, что не подходит, но подобный мезальянс если и не поставит крест на всех тех моих задумках, что уже подробным образом расписаны в блокноте, то явно соорудит очередную преграду на пути к исполнению оных.

Кроме того, у меня появилось странное желание, так сказать, пустить корни. Я хочу детей, хочу семью. Я, человек, который прожил уже практически полноценную жизнь в прошлом, а если учитывать все те передряги, которые со мной случались, то и той бы на нескольких хватило. И вот сейчас я хотел иного. Не оставаться одиноким волком, который только изредка встретит какую волчицу, а после потеряется с ней в каменном лесу мегаполисов. Было желание стать вожаком, пусть и волчьей стаи, где и волчица всегда будет рядом, и волчата.

Кроме того, нужно было соответствовать времени, а в эти времена неженатый мужчина не то чтобы и вовсе изгой в обществе, но вызывает некоторое недоумение, а чем дальше по дороге жизни, тем более решительно порицается. В некотором роде считается, что если мужчина не женат, то он в чем-то неполноценен. Причём я говорю не только о дворянстве, а обо всех сословиях Российской империи. Так что некоторые глубоко женатые мои потенциальные бизнес-партнеры даже вряд ли со мной станут серьёзно разговаривать. Вот я и сам присмотрел себе невесту.

И эта стройная, темноволосая, с милым привлекательным личиком и с чуть вздернутым носиком девица не просто пришлась мне по вкусу, она всерьез рассматривалась мной как потенциальная жена. Племянница видного дворянина Екатеринославской губернии Алексея Михайловича Алексеева была самой яркой звёздочкой среди всех присутствующих гостей. А ведь сюда привезли всех девиц на выданье, что только нашлись в губернии. Может, конечно, не всех, но многих.

Где ещё знакомиться можно с молодыми людьми, как не на таких мероприятиях? По крайней мере, именно здесь можно девушку поддержать за ручку, сказать ей комплимент, чтобы понять, насколько девица образована, благочинна в своем поведении и воспитана. А также прощупать в вальсе девичью талию, если только она присутствует, и заставить краснеть щечки.

— Господа, музыкантам нужно отдохнуть! — провозгласил артист Миловидов. — Но и нам найдутся интереснейшие занятия. Лишь пока все приглашаются к столу.

Вот тут расстарались на славу. Было четыре кухни, которые предлагались гостям, и я установил правило, которое, конечно, не обязательно к исполнению, когда гости пробуют разные блюда с разных кухонь.

Была грузинская кухня — с шашлыком, хачапури, сациви. Правда, так себе грузинская кухня, которая без хмели-сунели. Но… играем теми картами, что выпали при раздаче.

Была кухня итальянская, с пастой карбонара, пиццей, брускеттами с семгой, лазаньей. Присутствовала кухня, условно названная «Восточной». Вот тут я не доверил никому исполнение важнейшего блюда под названием плов. Правда, из приправ ни зиры не было, ни барбариса. Какие-то приправы всё-таки удалось раздобыть, немного той же куркумы, перца, но основной вкус создавали всё-таки чеснок и огромное количество лука. Рис я купил по бешеной цене. В восточной секции была также представлена и шурпа.

Но был здесь и другой набор блюд, условно — кухня Европейской России. После восстания в Польше в 1830 году было запрещено использовать такие названия, как Беларусь, Украина и, собственно, Польша. Так что я решил объединить кулинарные традиции и натянуть эту гастрономическую сову на глобус. Вот тут была мочанка с блинами, драники со шкваркой, голубцы.

Тот самый потат был не только в белорусских блюдах — он был везде. Так, например, в итальянскую кухню я засунул картофельные печёные дольки, в грузинскую — картофель пай. В восточных блюдах картошке и так полагается быть в шурпе. Но, конечно, основные картофельные блюда оказались в «русской европейской», а это хрусты, пюре, варёный молодой картофель с укропом, драники, бабка — на терке перетертый картофель с салом, картофельные пирожки, колдуны — этакий драник-пельмень с мясом внутри.

Как есть — картофельный рай!

Когда я подбил сумму, в которую мне обошлось всё это мероприятие, которое всё ещё не закончилось и будет длиться ещё два дня, я учитывал и закупку продуктов, но треть всех трат пришлась на оркестр.

Эти десять музыкантов мало того, что запросили две с половиной тысячи рублей за свои выступления, так ещё стребовали выплатить отступные за то, что они не смогут в это время принять заказы в Одессе. Но это было ещё не всё. Музыканты запросили своего рода райдер: пить бордо они не будут, крымские вина им не предлагать. А ещё на их столе должна быть обязательно вяленая колбаса, свежевыпеченный хлеб и далее по списку. Ко всему прочему они опоздали. Поэтому танцы состоялись только на второй день моего приёма.

— И всё же вы молодец, — ко мне подошла Мария Николаевна Струкова, жена ещё одного виднейшего дворянина в губернии. — Вы же, Алексей Петрович, явно предполагали, что многие из собравшихся приедут посмотреть на то, как вы оконфузитесь. Подобный анекдот стал бы весьма популярным не только в Екатеринославской губернии. Вам всего-то нужно было никому не рассылать приглашения и, возможно, многие даже забыли бы о том, как вы давеча в Екатеринославе всех приглашали к себе. Достойно, когда молодой человек, пусть и бросающий пустые обещания в пылу пирушки, осознаёт, будучи трезвым, что за каждое слово нужно отвечать.

— Я весьма признателен, Мария Николаевна, что вы оценили мой поступок. Оценка моей личности от столь мудрой и уважаемой дамы важна для меня, — отвечал я, перехватывая одного из подавальщиков, у которого на подносе были бокалы с шампанским.

— Пожалуй, я выпью шампанского с вами, — любезно согласилась дама.

Я разговаривал будто бы ни о чём с Марией Николаевной, при этом то и дело отвлекаясь и выискивая глазами, где же находится в данный момент милая особа, почти что отказавшая мне в танце. Лизонька же, как оказалось, кружилась в вальсе с поручиком Миклашевским.

— Прекрасная пара, не правда ли? — спросила Мария Николаевна, от которой не утаилось моё внимание к Елизавете Дмитриевне.

— Союз Миклашевских и Алексеевых весьма прогнозируем, — пространно отвечал я, сжимая костяшки в кулак.

Откуда всё это? Почему я, взрослый человек, у которого есть женщина, пусть и временная, но весьма искушенная в любви, позволяющая мне не чувствовать сексуальной напряженности, сейчас невольно веду себя, как мальчишка! Нет, конечно, я стараюсь не показывать никаких своих эмоций, но ведь чувствую, чувствую, как начинают бурлить во мне гормоны! Как они закипают, побуждая совершать какие-то глупые поступки, говорить необдуманные слова.

— Знаете, Алексей Петрович, а я считаю, что Лизонька вполне бы подошла бы и вам. Приданое за ней недурное. Это две небольших деревеньки, там есть еще озеро и дубрава. Но и не сказать, что она слишком завидная невеста. А вот то, что хороша собой, это решает многие вопросы. Иные такую девицу и без приданого заберут. Только прошу вас, не совершайте никаких глупостей, ещё не всем видно, что вы сейчас испепеляете своим взглядом невенчанную девушку, но я подобные вещи определяю сразу. Но общество таково, что всё обо всём будет известно. Думаю, что не нужно никому более того видеть, — вполне оправданно нравоучала меня Мария Николаевна, а я не возражал, хотя были мысли, но уважения к годам женщины и ее статусу у меня хватало, чтобы промолчать.

Разумом я понимал, что я — не столь выгодная партия, особенно для племянницы Алексея Михайловича Алексеева. Что обо мне могут думать мои гости? Распутная мать, которая укатила куда-то в Петербург с любовником. Об этом давно все знают, не скроешь. Отец мой, как я узнал не так давно, уже от гостей, вел себя по жизни, как задира, который не умеет дружить, а напившись, может и скандал устроить.

И вот я — отпрыск этих родителей. Вроде бы, с виду не должен выглядеть пустоумным повесой, но в этом времени пусть и не знают о такой науке, как генетика, но зато верят в поговорку про то яблоко, которое падает недалеко от яблони. К тому же у меня в голове лишь прожекты, для многих считающиеся малоосуществимыми. Так стоит ли с таким связываться? Если только какому-то захудалому дворянскому роду, которые сейчас едва сводят концы с концами. И мне уже навязчиво намекали на трёх девиц.

Это были дочери весьма нерадивых хозяев, чьи поместья заложены, а может, ещё и перезаложены. Так что с меня, вроде бы как, оставшегося без попечения родителей, мамочка, конечно же, не в счёт… так вот с меня им можно было бы попробовать что-то взять. Некоторые, видно, надеялись уговорить меня продать своё имение, чтобы погасить долги любимой тёщи или тестя.

Таким образом, пока никакого достойного союза я не смог для себя спроектировать. Вместе с тем, я же себя знаю — если взял цель, то буду этой цели добиваться. Моя цель — это Елизавета Дмитриевна Потапова, племянница Алексеева.

Гости поели, поговорили, на все это было отведено полтора часа. Блюда, кстати, хвалили, правда, было разное…

— А я был в Грузии, так там хачапури другой. И какой хачапури без сулугуни? — услышал я один разговор.

Может, и так. И я даже согласен. Но мы сделали такое приближенное к оригиналу блюдо, что мне лично понравилось. Ничего, завтра гости будут есть салаты. Начиная с чего-то вроде оливье, заканчивая сельдью под шубой.

Что ж… А мне пора было открывать огонь из тяжелой артиллерии.

— Дамы и господа, не желаете ли услышать в исполнении хлебосольного хозяина столь гостеприимного поместья песни собственного его сочинения? — объявил, якобы интересуясь у гостей, Миловидов.

Я состроил удивлённое и смущённое лицо, даже пару раз попытался продемонстрировать свое стеснение, мол, я не волшебник, я ведь только учусь. Чего это мои песни петь, коли они не профессиональные.

На самом же деле я подговорил Миловидова, чтобы произошло всё именно так. Он должен был меня объявить, даже уговорить, а я должен был исполнить некоторые из тех песен из будущего, которые вспомнил или же подобрал, а на основе оригинального текста сочинил свой. Но всё это должно было прозвучать именно здесь и сейчас. С одной стороны, творческих людей в этом времени очень даже жалуют, и человек, который вовсе не занимается никаким творчеством, не пробует сочинять стихи, кажется даже неполноценным. Ты можешь не быть Пушкиным, Лермонтовым, но попробовать ты обязан.

С другой стороны, я не могу лгать самому же себе: мне захотелось несколько проучить снежную королеву, Елизавету Дмитриевну, которая так пренебрежительно поставила меня в список своих кавалеров на предпоследний или даже последний танец.

— У нас в губернии появился свой поэт? — язвительно заметил Андрей Михайлович Миклашевский.

Этот деятель стал оборачиваться, словно ища поддержки, ухмылок на лицах других гостей, реакцию на его выпад, но ситуация несколько поменялась. Всё же за последние два дня я смог себя проявить в достаточной степени и как благоразумный хозяин, и как сдержанный человек, хотя последнее давалось мне с большим трудом. Ни разу я не уступил в словесной пикировке Миклашевскому и не спасовал ни перед ним, ни перед кем-либо другим.

Зачем мне выпячиваться? Я понимаю, что если Миклашевскому по молодости его лет я ещё мог бы некоим образом ответить, то вот с Алексеевым или Струковым уже поступить подобным образом категорически нельзя. И здесь некоторые слова наиболее важных гостей, уже стариков, нужно было вроде бы как мотать на ус и даже благодарить за науку. Несмотря на то, что иногда эта наука могла бы на поверку быть абсолютно неуместной и даже глуповатой.

— Вашему вниманию представляется песня «Как упоительны в России вечера», автор слов и музыки Алексей Петрович Шабарин, — звонким пронзительным голосом, перекрикивая всех, словно вбивая в уши каждого собравшегося информацию, говорил Миловидов.

И всё же, я несколько был не прав в отношении этого человека. Да, он заносчивый, но вместе с тем то, как актер отрабатывает взаимодействие с гостями, как он устраивает и поэтические вечера на пару с Хвастовским, или музыкальные минутки, как он умеет быстро организовать игру в фанты или различные конкурсы — он стоит не только тех денег, что уже ему заплачены, но и некоторых даже премиальных, чтобы в следующий раз Миловидов оказался на моей стороне и создавал погоду на любом другом моём мероприятии.

Взяв в руки шестиструнную гитару, которую пришлось переделать из семиструнной, тем самым несколько уменьшив функционал инструмента, я начал перебирать струны.

— Как упоительны в России вечера… — полилась песня.

И это было просто великолепно. Не знаю, как у кого, а у меня так бывает: я могу переживать, волноваться за какое-то мероприятие, но в какой-то момент все отпускаю, перестаю думать о возможных закавыках и провалах. Вот тогда всё идёт более чем хорошо. И сейчас я просто всё отпустил, будто в той самой компании дворовых пацанов, в которой не нужно было выкаблучиваться и выдавливать из себя «великого» певца или гитариста, так как все пацаны прекрасно знали, кто чего стоит. В моей компании вообще принимали даже того, кто орал песни с уникальной способностью: не попадать вообще ни в одну ноту.

Так что я пел и про хруст французской булки, пока это ещё не стало признаком чего-то вроде инагента, и про дам, и кавалеров. Группа «Белый орёл» когда-то написала отличную песню, которая, я в этом уже более чем уверен, подходит и к этому времени. Она мелодичная, моментально садится на слух и вбивается в голову так, что не быть хитом не может.

— Следующая песня также была сложена господином Шабариным. Это тоска по Родине, любви к… — отрабатывал и далее роль конферансье Миловидов.

— Отчего так в России берёзы шумят, отчего белоствольные всё понимают, — начал петь я, а артист, вот умница, так гармонично пристроился к моему вокалу и подпевал, что песня зазвучала десятикратно красивее, чем мог я ее исполнить в одиночку.

Едва замерли струны на гитаре, предводитель екатеринославского дворянства поднялся со своего стула и стал аплодировать. В некотором замешательстве находились остальные гости, но скромные хлопки быстро переросли в овации.

Вот ведь сентиментальные люди, не боятся показывать свои эмоции! Слезинки то и дело скатывались не только по мужским щекам, запутываясь в бакенбардах, бороде или усах, женские щёчки также ощущали влагу. Хорошо, что женщины были таковыми, что не имели ни бакенбардов, ни усов, ни бороды. А то слезинкам было бы сложнее вырваться на простор. Ну и крайне сложно для психики было бы подобных особ видеть мне.

Я бросил взгляд на Лизу и не без злорадства увидел, что и эта девушка, понравившаяся мне, но выдавшая такую отповедь при приглашении, вытирала белоснежным платочком слёзы. Вот и сделан один ход, чтобы она запомнила меня не как того, с кем перемолвилась острым словечком, а того, кто смог достучаться до души.

Я поднял руку, призывая всех ко вниманию.

— Господа, я премного благодарен вам за столь лестную оценку моего творчества. Позвольте представить еще одну песню. Все вы знаете, что отец мой был лихим казаком, — сказал я и сделал паузу, так как шепотки пошли по всем рядам стульев и скамеек, на которых расположились мои гости, они стали обсуждать моего батюшку.

Пришлось немного подождать. Но скоро я продолжил:

— Знаю, что батюшка мой, Царствие ему Небесное, мог быть грубым, но он неизменно был верным подданным Его Величеству, а также любил наше Отечество. И следующую песню я посвящу именно таким казакам, иным кавалеристам, для которых и честь — не пустой звук, и которые знают, что в бою, порой, самым верным товарищем для кавалериста является его верный конь.

Меня слушали уже с некоторым интересом, я бы сказал, с предвкушением. И я их не огорчу — исполню настоящий шедевр.

— … Пой златая рожь, пой кудрявый лен… Пой о том, как я в Россию влюблен, — заканчивал я исполнение песни группы «Любэ».

Тишина… Я стоял, не помню, как и поднялся со стула, рядом тяжело дышал Миловидов, единственный, кто и нарушал безмолвие и тишину. А, нет. Комар еще привязался и жужжал на ухо. Наверное, высказывал свое восхищение.

— Крестник! Дай же я тебя расцелую. Вот, как есть, про меня спел, и про моего Ветра. Это конь, с коим я молодым казаком в Париж входил, — воскликнул Матвей Иванович Картамонов да и полез ко мне целоваться.

Вот тут я и узнал, что такое «крепкий мужской поцелуй по-брежневски».

— Достойно! — сказал Петр Ананьевич Струков, наверное, реагируя все же на исполнение песни, а не на наши с крестным лобызания. — Казаки облагоденствуют, коли узнают песню и кто ее сочинил.

— Господа, прелестные дамы, вы знаете, что хозяин сего замечательного имения, глубоко уважаемый мной господин Алексей Петрович Шабарин, ещё не успел отдать долг нашему отечеству… — начал представлять очередную песню Миловидов, но я его перебил.

— Прошу простить меня, господин Миловидов, что столь беспардонно вас перебиваю, но меня переполняют эмоции, так как следующие две песни, которые я хотел бы для вас исполнить, написаны мной в порыве любви к нашему Отечеству и признательности офицерам, которые нынче защищают нашу Великую державу. И быть случится несчастье, подобное нашествию Наполеона, я тут же отправлюсь вольноопределяющимся в войска. Думаю, что мои порывы разделяют все достойные мужи, что нынче присутствуют на этом приеме, — сказал я, наблюдая одобрение моей речи.

Сказанные слова были не праздным сотрясанием воздуха. Я для себя уже решил, что отсиживаться во время Крымской войны просто не смогу. Это сейчас я еще не готов к тому, чтобы идти в армию и приводить к порядку восставших венгров, да и спорное это дело — угождать австрийскому императору, который тех же венгров не может сам приструнить. Этот император предаст в скором времени Россию и забудет все то, что для него сделал русский монарх. Крымская война — это иное. Это самая что ни на есть Мировая война против России. Тут отсидеться никак не получится, ноги сами понесут в Крым.

Когда я читал про оборону Севастополя, про героические события на Камчатке, то поражался. С одной стороны, меня восхищал тот героизм, который проявляли и солдаты, и офицеры. С другой же стороны, я не могу не возмущаться всем тем идиотизмом, с которым были проиграны сражения, сданы позиции в Турции. Время еще есть, и нужно тщательно подумать, что именно я могу сделать для развития страны, чтобы Россия не подписывала унизительного мира с европейцами.

Смогу ли? Если смотреть на вещи более рационально, то напрашивается ответ «нет». Но когда мы, русские, с нашей-то широкой душой, смотрели на вещи только рационально⁈ Так что «Умом Россию не понять… В Россию нужно только верить». Вот и я верю и в Россию, и в себя, способного что-то менять.

Сегодня, например, я смог окончательно расположить к себе большинство гостей. Так что смогу и много больше.

— Господа офицеры, по натянутым нервам… — начал я петь чуть переделанную песню, заставляющую офицеров в будущем вставать с кресел любого зала с первых аккордов.

Да, пришлось переделать некоторые строки. К примеру, я убрал «за свободу», вставляя «за Царя и за мечту». Но в целом, музыка и текст так же врываются в душу.

— Браво! Браво! — кричали те, кто мог это делать, иные же просто плакали.

— Да что ж ты мне душу-то рвешь! — выкрикнул Матвей Иванович, вырвался от удерживающей его Насти и кинулся ко мне.

Эх. А вот и поцелуй по-брежневски 2.0.

— Это нужно исполнять в Петербурге! — воскликнула дочка помещика Седобородова, кстати, моего непосредственного соседа, имение которого находилось на юго-западе.

Дмитрий Михайлович Седобородов, в полном соответствии со своей фамилией, с седой бородой, выглядящий как глубокий старик, одернул дочь. Девица раскраснелась, как тот помидор. Нужно бы дамочке позаботится о своем здоровье. Такое покраснение лица — недобрый предвестник болезней сердца.

— Среди нас нет моряков, но песня, что сейчас прозвучит, посвящена им, — сказал Миловидов и сам, под мой аккомпанемент, затянул: — … Ждет Севастополь, ждет Камчатка, ждет Кронштадт, верит и ждет земля родных своих ребят…

И снова слезы и уже всхлипывания женщин.

— Прошу простить меня, господа, особенно, милые дамы, что заставил вас взгрустнуть. Но нынче чуть развеселимся. Три вальса нас ожидают, и после прошу вновь к столам! — сказал я и подал знак оркестру.

Я быстро, не тратя время, подошел к Елизавете Дмитриевне, той самой очаровашке, что своим вздернутым носиком крутила, лишь бы только не столкнуться со мной взглядами.

— Позвольте вас ангажировать! — сказал я и резко поклонился.

— Обещала же, — будто нехотя сказала девица и подала мне свою ручку.

Чудо, как хороша, грациозна. А талия… Сегодня Эльза получит свое за все те переживания, что мне приходится в себе душить. Будет отдуваться за всех женщин.

К слову об Эльзе. Она была представлена гостям, однако не принимала участия в мероприятиях. Статус этой женщины в моем доме был, мягко сказать, спорный, и сама вдова это понимала. Так что Эльза в глазах моих гостей оставалась что-то вроде ключницы-домоправительницы. Хотя многие ухмылялись, подначивая меня, что я неплохо устроился, что у меня в подчинении находится дама, которая чудо как хороша собой, наверняка опытная, а еще и вдова, которой и терять-то нечего.

Мария Александровна Садовая и вовсе пока проживала у Емельяна дома и не отсвечивала. У меня были небезосновательные догадки, что Маша, она же в прошлом Марта, имела слишком близкое общение с некоторыми мужчинами, которые нынче же являются моими гостями. Маша не подтверждала напрямую мои выводы, но и не отрицала такую возможность. Да и подальше от глаз сестрицу нужно держать. Мало ли, какую пакость мог придумать Кулагин.

— Песни душевные. Я благодарна вам за них. Несмотря на то, что вы несколько изменили в лучшую сторону мое отношение к вам, все едино… И прошу вас не дискредитировать мое имя. Уже многие заметили, как вы смотрите на меня, — не особо приветливо говорила Лиза.

— Вы уже обручены? — не обращая внимание на слова Елизаветы Дмитриевны, спросил я.

— Нет, — жестко сказала дама. — Но это не значит ровным счетом ничего.

— Тогда рассматривайте во мне себе партию. Не спешите с согласием, если ваше мнение станут спрашивать, а не выдадут замуж за Миклашевского сразу же, — сказал я, чуть сильнее перехватывая будоражащую сознание гибкую талию девушки.

— Наглец! — сказала Лиза, но не разорвала дистанцию.

Я танцевал ни плохо, ни хорошо. Если вокал имел явно лучше среднего, то танцами я не мог выделиться. Ну не начинать же под Шуберта исполнять нижний брейк! Хотя вот такой момент приема точно бы запомнился многим — а меня бы свезли в жёлтый дом прямо отсюда. Ну уж нет.

— Благодарю вас, сударь, за танец, — Лиза чуть заметно поклонилась. — Между тем, не компрометируйте меня более.

— Если вы про мои взоры, то не могу ничего с собой поделать, — пожал я плечами. — В них виновны вы и ваша красота.

— Хм! — многозначительно произнесла девушка и отвернулась от меня.

— Считайте, что я сделал вам приглашение, — негромко сказал я и проводил молчаливую Лизу до того места, откуда ее и ангажировал, вернулся и сам.

— Барин, там Петро с поста прислал вестового. Ваша матушка едет, будет тута через полчаса, — улучив момент, сказала мне Саломея.

— Да что ж такое, мля! — выругался я, не стесняясь даже присутствия рядом Картамонова, который теперь излишне живо, даже на чуть повышенных тонах, общался с Жебокрицким.

Но не только это меня взбесило. Миклашевский посмел взять за локоть Елизавету Дмитриевну, когда она того явно не желала.

Похоже, вечер перестает быть томным. Но я не стану позволять Миклашевскому вести себя неучтиво с Лизой, пусть не моею пока невестой, но — никому нельзя в моем доме так поступать с дамами. А еще… Да что уж там. Достал он меня, нету сил сдерживаться.

— Вы ведёте себя неподобающим образом в моём доме, — решительно сказал я, подойдя к Андрею Михайловичу Миклашевскому.

— Для столь громкого заявления нужно иметь этот самый дом, — зло бросил в мою сторону Андрей Михайлович.

— Немедленно извинитесь перед Елизаветой Дмитриевной! — сказал я.

— Я принесу свои извинения Елизавете Дмитриевне, но вас они абсолютно не касаются. Более того, в моём поведении частью виноваты и вы. Мы устроили не приём, это некий акт вашего самолюбования. Вы оскорбляете тем самым и меня, и многих гостей, — продолжал распаляться Миклашевский.

— Я лишь не дал возможности вам далее самоутверждаться за мой счёт. Вы приехали ко мне с целью опорочить мое имя, но сами попали в свою же ловушку, — сказал я.

Но всё-таки я не стал произносить формулу вызова на дуэль. Дело в том, что если я его вызову на дуэль, то оружие нужно будет выбирать Миклашевскому. Он может выбрать шпагу — и тогда мне придётся несладко. Я, конечно, пробую осваивать клинки, но у меня просто нет достойных учителей, чтобы те показали хотя бы элементарные основы владения шпагой. Сабля чуть попроще, всю жизнь здесь, в этом времени я ей тренируюсь, но нелегко и в этом направлении найти достойного мастера. Мне вот не удалось.

Так что на холодном оружии сражаться мне очень не хотелось, потому как я с великой долей вероятности мог бы проиграть будь хоть мало-мальски опытному бойцу. Потому и оставались только пистолеты.

Я не отводил взгляда от Миклашевского, но молчал.

— Что ж, как я вижу, вы нарываетесь на дуэль. Хотите, чтобы я вам сделал вызов. Так тому и быть, — сказал Миклашевский и уже более громким голосом продолжил: — Я вызываю вас на дуэль. Прошу прислать своих секундантов. Каков выбор оружия?

— Пистолеты, — сказал я и подошёл Елизавете Дмитриевне.

Я хотел спросить её о том, не желает ли она отойти в сторону со мной, чтобы не быть рядом с Миклашевским, но понял, насколько это будет неуместно и вызывающе. Да и Лиза скорчила на своем личике такую мину, что не хотелось нагнетать. А должна была оценить мой поступок. Впрочем, я и сейчас считаю, что если бы промолчал, ситуация была бы ку да менее выигрышной для меня. Могли бы счесть и трусом.

— Вы совершаете ошибку, — сказала Лиза голосом медсестры, которая сидит у кровати умирающего человека. — Я не давала вам повода думать, что вы мой защитник.

— Дражайшая Елизавета Дмитриевна, вы вовсе не давали мне никакого повода думать, но чувствовать вы мне не запретите. Если вы считаете, что столь грубые манеры по отношению к вам со стороны Андрея Михайловича — это нормально и дозволительно, то я беру на себя ответственность считать иначе. Взамен я надеюсь удостоиться вашей улыбки в свою сторону. Так что оставайтесь и веселитесь. В скорости будут поданы сладости, — сказал я и направился в сторону от Лизы, от Миклашевского, будто бы ото всех. Как же я устал от этого многодневного приема, кто бы только знал! А тут еще такие сильные эмоции.

На самом деле не столько меня взбесил факт грубого отношения к Елизавете, в конце концов, у неё есть на то дядя, который бы и поставил на место Миклашевского. Но этот самый Миклашевский на протяжении всех тех четырёх дней, которые он пребывал в моём же доме, вёл себя вызывающе, показал себя главным критиканом всего того, что увидел здесь. Причём стоило мне сказать едкое, причем только лишь в ответ, он всё воспринимал в штыки. Для меня, который последний месяц только и жил этим приёмом, я, который не только угробил огромную сумму денег на бал, но и вложил душу, растормошил фантазию, напряг память, это было оскорбительно. И вот теперь, когда всё это уже состоялось и свершилось, когда на следующий день планировался отъезд моих гостей, я не мог просто так отпустить Миклашевского.

— Я благодарен вам, сударь, действия Андрея Михайловича действительно вышли за рамки приличия, но он уже успел извиниться передо мной и нынче же принесёт извинения Елизавете Дмитриевне, которое она примет, — это уже ко мне подошёл сам Алексеев. — На сём давайте сочтём, что вызов на дуэль был порывом, который можно решить миром?

Я смолчал. Нет, я всячески приветствовал усилия Алексеева, благодарил его за участие в моей судьбе, но всё это какие-то общие слова, ничего конкретного. Драться я хотел. Во мне боролись рациональная и эмоциональная составляющие, и потому теперь я молчал, давая им время соединиться во едино, чтобы эмоции не мешали разуму, и наоборот.

За дуэли в России можно схлопотать до десяти лет тюрьмы. Да, подобный закон существует, хоть он малоисполним, потому как общество, несмотря на то, что Николай Первый держит власть крепко, всё же несколько вольно думающее. Дуэли не просто в моде, они — непосредственная часть жизни и кодекса дворянства. Их можно сколько угодно запрещать, на дворянам ничего не останется делать, как уходить на каторгу или в тюрьму, но всё равно биться друг с другом.

Тем более, что дуэль ещё нужно доказать, и тут есть несколько важнейших факторов: первое, дуэль должна закончиться именно смертью участника. Второе, она должна была иметь общественный резонанс и свидетелей, которые должны будут рассказать подробности дела — а значит, попрать своей честью должны секунданты, или доктор, который будет приглашел на дуэль.

Нет, вызов — это не преступление. Всё ещё может закончиться примирением или выстрелом в воздух.

— Что ж, ежели вы уже действительно всё решили для себя, то я не могу никоим образом вас больше отговаривать. Посему готов стать вашим секундантом. Ибо факт небрежного отношения к моей племяннице был, я за неё отвечаю. И вызов на дуэль уже прозвучал, — Алексеев глубоко вздохнул и махнул рукой.

Конечно же, всё общество сразу же всполошилось. Такой скандал, не мог остаться без внимания. Мне сообщали, что некоторые высказывали мнение, что я ещё спасую перед Миклашевским. Он меня затирает, он постоянно критикует — а я отшучиваюсь, и этого, как оказалось, обществу, маловато. Это самое общество жаждет крови.

Вторым своим секундантом я попросил быть Матвея Ивановича Картамонова. Тот был вне себя от радости. Нет, вслух он осуждал дуэль, между тем, было видно, что старик гордится мной. Мол, не убоялся вызвать наглеца.

А был ли у меня выбор? Да, конечно, можно же было просто «не заметить» грубости Андрея Михайловича, как это сделали многие. А я подошёл к Миклашевскому ведомый эмоциями, которые во мне будоражила Елизавета Дмитриевна, однако это не был просто порыв. Никто со мной разговаривать в дальнейшем не будет, если я буду каким-то Миклашевским или ещё кому-либо потакать. Это не по-мужски, это противоречит дворянской чести.

С другой стороны, если я убью Миклашевского, то общество мне этого тоже не простит. Я стану изгоем, выскочкой, который убил ни за что достойного офицера.

Напряжение на приёме стало чуть ли не искриться, вызывая шаровые молнии, поэтому нужно было несколько отвлечь людей.

— Господа, милые дамы, испробуйте, прошу вас, сладости, — сказал я и махнул Саломее, которая украдкой посматривала за всем происходящим и жгла меня взглядом.

Объявление о десертах несколько сбавило шепотки и переговоры гостей, которые обсуждали мою дуэль, но до конца это проблему не решало. Да уже, наверное, и не решит. Как бы гости ни захотели ещё на денек-другой остаться, чтобы посмотреть итог поединка с Миклашевским. Я бы не хотел никого видеть завтра после полудня. Если только Лизу, но она вряд ли останется.

Гостям предлагалось три вида десерта. В будущем это станут называть торт «Наполеон», десерт «Павлова», шоколадная колбаса с печеньем, орехами и цукатами. Последнее почти то же самое, что делала моя мама. Для меня было удивительным узнать, что торт «Наполеон» здесь ещё не известен. То есть, сами слоеные коржи были знакомы повару, крем также не вызывал особого удивления. Но почему-то это всё ещё не было соединено воедино. Десерты из слоёного теста чаще всего пропитывались вареньем. Я-то думал, что торт был изобретен при Наполеоне Бонапарте. Что никто не знал «Павлову» –немудрено, ведь пирожное появилось только в начале XX века, во время расцвета славы великой балерины.

Так что немного отвлечь людей от пересудов о дуэли получилось. Особенно после того, как оркестр ударил по струнам.

— Да, крестник, но ты и учудил! — и не понять, то ли хвалил, то ли, наоборот, ругал меня Картамонов.

Думаю, что он и сам не понимает пока, как относиться к случившемуся. С одной стороны, я впервые, наверное, показывал перед обществом, что всё-таки мужчина. Но с другой стороны — мало того что дуэли запрещены, так это же и само по себе реально опасно. Как бы ни размахивал ружьями и ни кричал гневные слова Матвей Иванович Картамонов, я чувствовал, что он ко мне питает чуть ли не отцовские чувства.

— Матвей Иванович, разве я мог поступить иначе? Вы же сами видели и слышали то, как Миклашевский постоянно меня провоцировал. Если бы в итоге это не закончилось нашей ссорой, разве разговаривал бы кто-нибудь со мной о серьёзных делах? — сказал я крёстному.

— А и то верно, Лёша, это же я не хотел тебе говорить, видел, что ты настроен решительно и можешь положение дел неким образом изменить. Но отношение к тебе, как и к твоей маменьке, весьма и весьма… Ну, ты должен понять, — лицо Картамонова стало бледным, глаза его округлились. — Анафемой мне по горбу! Вот же Машка — курва!

Картамонов говорил излишне громко, я был готов его сейчас одёрнуть, ибо общество не поймёт. Но да, маман заявилась, судя по всему. Сходство с небольшой картиной, где она была нарисована имелось, да и проследить за направлением взгляда Матвея Ивановича было не сложно.

Так что, да — прибыла моя матушка. Думал я приказать её силой не впускать пока в поместье. Почти уверен, что моего авторитета, что я заработал у крестьян за последние месяцы хватило бы для того. Но такое моё отношение к матери может стать известным. Адюльтеры родителей детям порицать нельзя, но с другой стороны, и одобрять их — мовитон. Я должен усиленно делать вид, что ничего о поступке матери и не знаю. Такие вот противоречия.

— Сын мой, Алёшенька! — воскликнула женщина, а у меня екнуло сердце, что-то осталось, видимо от реципиента.

В полной тишине, потому что даже музыканты, поняв, что что-то происходит, прекратили играть, Мария Шабарина, матушка моя, распростерла руки, желая заключить меня в объятия. Если бы на моём месте оказывался тот самый Лёшка, он бы сейчас рванул бы к маме, упёрся бы в её, к слову, выдающуюся грудь и стал бы плакать о том, какой же он сиротинушкой остался, да как тяжело ему пришлось в этой жизни. Но я — другой человек, и прекрасно понимаю, что не подойти к Марии Александровне я не могу, но и подойти к ней и сходу начать обниматься тоже будет невыгодным шагом.

Всё же моя мама привлекательная женщина, даже слишком. Происходит невольное сравнение с Эльзой. Да и по годам они схожи — я думаю, что Эльза младше только лишь лет на шесть, не больше. И обе женщины — яркие, запоминающиеся. Мама моя была чернявая, но при этом глаза отливали зеленым цветом, будто у кошки. Вообще не понимаю, почему она с каким-то любовником укатила — она бы могла после смерти отца выйти очень даже удачно замуж, имея такие внешние данные, а ещё и при деньгах, которые, наверняка уже растратила. С чего бы еще ей возвращаться?

— Я удивлён вашему приезду, маман, — сказал я, чинно поцеловав матери руку.

Не мог же я проигнорировать родную мать и хозяйку имения — как бы она ни куролесила. Мария Шабарина повернулась к гостям, нацепила на лицо обворожительную улыбку.

— Господа, дамы, я надеюсь, вы с пониманием отнесётесь к тому, что мне придётся покинуть вас, так и не высказав всей радости видеть у себя в поместье столь уважаемых людей. Но я с дороги, и последнюю сотню вёрст пришлось пройти без остановок на почтовых станциях или поселениях, потому мне нужно привести себя несколько в порядок. Прошу простить, — сказала мама и бесцеремонно взяла меня за руку. — Сын мой, вы не проводите меня до нашего нового жилища? Как же так вышло, что вы допустили пожар в отцовском доме?

«А не пошла бы ты на хрен!» — чуть не вырвалось у меня.

Чувствую, маман будет ещё тем для меня раздражителем. Ведь к этой женщине я ничего не испытывал, никаких сыновних чувств. Как екнуло сердце при встрече, так после и ничего, ровное сердцебиение. Но эмоции все равно полностью заглушить не получалось.

Потому могу быть и грубым, да хоть бы и отослать куда подальше. Ну, за что ей в данном случае спасибо, так это за то, что она дала мне возможность временно покинуть столь «замечательное» общество, находиться в котором стало для меня некомфортным от слова «совсем». И если через четверть часа я вернусь как ни в чём не бывало, мои гости, также привыкшие к лицемерию, ответят мне, я уверен, подобным, безразличием к скандалу. Вот и будем, словно мы ничего не знаем, как будто ничего не произошло, и дальше веселиться.

А ведь надо будет определиться со временем дуэли. Думаю, что это должно быть завтра, так как все уезжают, а если дуэль не состоится, как бы не нашлось различных поводов у моих гостей оттянуть свой отъезд. А пребывание здесь этой когорты местного дворянства для меня обходится ежедневно в очень даже кругленькую сумму

— Прошу простить меня, господин Алексеев, за несносное поведение в адрес вашей племянницы, — сказал Миклашевский, подойдя к Елизавете Дмитриевне, стоящей рядом со своим дядей.

— Вы использовали мою племянницу, Андрей Михайлович, для того, чтобы свести счёты с Шабариным. Зачем вы провоцируете его? С самого начала, едва вы приехали на этот приём, вы ведёте себя совершенно невозможным образом, — отчитывал Алексеев Миклашевского.— Я был уверен в том, что он не примет вызов на дуэль, как это уже ранее было. Думаю целью у вас было именно спровоцировать Шабарина, чтобы он оконфузился отговорками от дуэли?

— Не поэтому ли Шабарин стал предметом насмешек для всего екатеринославского дворянства? Он уже отказался, по сути, от дуэли один раз, — неправдоподобно оправдывался Миклашевский.

— И вы решили грубо повести себя со мною и сделать мне больно, чтобы только спровоцировать Алексея Петровича Шабарина, который так старается для всех нас и уже доказал, что держит слово? Это низко, сударь, — дрожащим голосом сказала Елизавета Дмитриевна. — Разве вы не понимаете, сколько денег он вложил в то, чтобы мы приехали, чтобы над ним поиздеваться? А эти песни? Да, они небезупречны, но… достигают самой души, и мне было сложно сдерживать свои порывы.

Андрей Михайлович смиренно слушал отповедь Елизаветы Дмитревны, не желая ссориться ни с ней, ни с ее дядей. Алексеевы и Миклашевские давно уже друг с другом дружили, а также у них были совместные проекты. Рядом, на границах имения, были и маслобойня, и небольшой заводик по производству подсолнечного масла на паях. Семьи сотрудничали и помогали друг другу в решении различных вопросов, не только хозяйственных.

Они также выступали союзниками и в политических делах.

— Елизавета Дмитриевна, принимаете ли вы мои искренние извинения? — спрашивал Миклашевский.

— Дядюшка? — обратилась Лизе к Алексею Михайловичу.

Алексеев молчал. С одной стороны, он хотел бы прямо сейчас влепить пощёчину, а лучше сразу, с кулака, по-народному, ударить Миклашевского. Ведь не только была поставлена под сомнение честь девушки, скорее, этот выпад Андрея Михайловича был направлен в сторону самого Алексеева, как защитника чести и достоинства Елизаветы Дмитриевны.

Но также не было никакой возможности для того, чтобы разрывать отношения с Миклашевскими. Благодаря этому союзу оба семейства вполне удачно могут противостоять почти любому давлению извне. Они уже сталкивались с системой правосудия в Екатеринославской губернии, знают, чего она стоит. И только лишь уважаемым помещикам, которые стоят на своих землях крепко и союзничают с другими родами, можно было не беспокоиться о том, что система административного принуждения в губернии станет работать против них.

— Вы уже прилюдно извинились, думаю, что этого достаточно. Но прошу вас более за этот приём не подходить ни ко мне, ни к Елизавете Дмитриевне. Иначе вы заставите меня сделать то, чего я не желаю. Кроме того, спешу вам сказать, что если молодой Шабарин попросит меня быть его секундантом, я приму это предложение, — сказал Алексеев с расстановкой.

— Благодарю вас. На большее я рассчитывать и не мог. Думаю, что мы с вами сможем поговорить, когда уедем из этого убогого поместья и встретимся уже в Херсоне. Вы же туда направляетесь? — проговорил в ответ Андрей Михайлович Миклашевский.

Алексеев не столько направлялся в Херсон, сколько проездом думал добраться в Севастополь. У него были серьёзные намерения договориться с действующим армейским командованием в Крыму, чтобы поставлять туда мясо и крупы. В принципе, первые поставки в армию уже были произведены, и Алексеев рассчитывал с этого года увеличить их вдвое.

— Не убивайте его, Андрей Михайлович! — требовательным голосом сказал Алексей Михайлович Алексеев.

— И не собирался, — сказал Миклашевский и обратился к племяннице Алексеева. — Еще раз прошу простить меня, Елизавета Дмитриевна. Однако вы сами говорили, что мы с вами близкие друзья, но не более. Друзья могут друг другу помочь. На сим откланяюсь, прошу простить меня, еще немало господ желали бы со мной переговорить по причине дуэли.

— Что скажешь? — спросил Алексей Михайлович у своей племянницы, когда Миклашевский ушел.

— Мне важнее, после того, как я осиротела, что вы скажете, дядюшка, — проявила покорность Лиза.

— И это правильно, но не смей жалеть Шабарина. От жалости до любви один шаг. Думай о том, что Шабарин был нагл с тобой и слишком открыто и часто высматривал, — сказал Алексеев.

— И не думала даже об этом!

Елизавета Дмитриевна прекрасно понимала, что ее красота — это лишь некоторая скидка на приданное. Дядя все равно дает за нее две деревни, но это не то приданное, которое могло бы позволить найти достойнейшего мужа. Вот и «демонстрирует» товар Алексеев, желая так пристроить племянницу, чтобы всем Алексеевым было выгодно. Вот, может, удастся кого-то из офицеров найти в женихи, желательно из тех, кто решает о поставках в войска.

— Зачем вы приехали? — спросил я женщину, которая позиционировала себя, как моя мать.

Но разве нормальная мать может оставить своего, заведомо инфантильного, сына и уехать с любовником тратить все деньги, которые только были в доме? Нет, не может, какая бы страсть не была.

— Ты груб со мной, Алексей. Не смей… — начала было мама отчитывать меня, но я ее перебил.

— Я из кожи вон лезу, чтобы сохранить поместье, чтобы после твоего позора хоть как-то восстановить репутацию нашей фамилии, а ты заявляешься и все рушишь, — начал я высказывать матери все, что вообще думаю о ней.

Я посчитал, что лучшая тактика общения с заявившейся маман, не то хозяйкой, а не то гостьей незваной — это нападение. Повод и причин к тому, чтобы я гневался, было более чем предостаточно даже для того рохли, которого эта женщина ранее оставляла тут, в поместье.

— Ты не мой сын! –тут же заявила мне моя не совсем мать.

Балл закончился глубоко за полночь. Казалась, что уже никому и не было дела до того, что завтра поутру мы с Миклашевским стреляемся. Конечно, прислуга мне докладывала о том, что гости всё ещё шепчутся и о дуэли, и перемывают кости моей маман, причём, здесь вполне заслуженно, но в целом атмосфера праздника сохранялась, а горячительные напитки, подаваемые в большом количестве, создавали атмосферу непринуждённого веселья и даже какого-то регионального, екатеринославского единения.

Сославшись на усталость, Елизавета Дмитриевна вполне разумно покинула бал, чтобы не смущать ни меня, ни Миклашевского. Ну, а я порхал, как пчёлка, от цветка к цветку, от одной дамы к другой, правда, никого не опылял, даже в мыслях не было, если только не считать опылением все те слова, которые я произносил. Нужно было пользоваться моментом, когда меня вполне нормально, даже благосклонно принимали в обществе. То напряжение, тот скепсис, которые присутствовали в начале всего мероприятия ещё несколько дней назад, развеялись. И теперь я чувствовал, даже знал, что екатеринославскому обществу пришёлся по вкусу такой вот приём.

Наверное, я был бы вне себя от гнева, если губернское дворянство, приехав ко мне с брезгливыми лицами, не сменили бы отношение. Учитывая затраты, как финансовые, так и морально-психологические, я чувствовал бы в таком случае полное фиаско. Может, и не одна дуэль была бы на празднике, в с десяток. Но… Я принят в обществе, мне разрешено посещать дома виднейших екатеринославских дворян.

Даже представить себе не могу, кто бы мог повторить всё то, что было сделано мной. Это понимали и мои гости, они не могли не прицениваться, не увидеть всех тех трудов, что вложены в многодневный прием. И от этого какое-то уважение должно было проявиться. Хотя я ожидал немного иного, готовился к тому, что встречу определенную иронию и сарказм, что вот он тот самый дурачок, который потратил на нас огромные деньги, а мы ему ничего взамен и не дали. Нет, всё-таки я думаю немного иными категориями, и вся эта пыль в глаза, все эти траты, надеюсь, каким-то образом всё-таки в будущем окупятся.

В районе часа ночи гости начали разбредаться по своим домикам, вежливые, учтиво со мной прощаясь. Складывалось впечатление, что они прощаются со мной навсегда. Все знали, что скоро состоится дуэль, и некоторые семейства даже назначили выезд чуть-чуть позже. Нужно же было всё-таки узнать, кто кого.

Меня эта ситуация несколько забавляла, потому как я смог убедить себя не нагнетать свою психику и не ожидать чего-то самого-самого дурного. В конце концов, если мироздание дало мне второй шанс, вторую жизнь, то она, пусть и крайне скоро у меня пройдёт, если убьют на дуэли. Но ведь, чёрт побери, ярко и весело пожил! Понимаю, такое настроение беспечно, даже. Но не нагнетать же себя!

— Я верно рассудил, что к вам подходил Григорий Ананьевич Струков и предлагал совместное производство? — спрашивал меня Алексеев. — Знаете, что и я мог бы рассмотреть некоторое наше сотрудничество. Сперва вы показались мне… уж простите. Надеюсь, старика не вызовете на дуэль, ибо у меня уже и руки потрясываются порой, но я посчитал вас пустословом. Нынче я в некоторой растерянности, так что буду возвращаться из Севастополя, коли вы не против, то в обязательном порядке нанесу вам визит. Там мы и поговорим.

— Я буду только рад этому, — отвечал я.

Был некий порыв спросить у дядюшки, по чём нынче продаются его племянницы, но я сдержался. Не так уж много я могу предложить за Елизавету Дмитриевну. Но как хотелось бы… хоть в кредит, хоть в лизинг под залог… Мамы. Вот ее в залог точно отдал. Но кому такое нужно? Хотя, она красотка, для своих-то лет.

И в данном случае, когда я говорю о покупке, то ни в коей мере не хотел бы даже в мыслях обидеть Лизу или ее дядюшку. Просто, так повелось в этом времени, что хорошая невеста — это хороший товар. Одно радует, что любезная тётушка Мария, это та самая пожилая дама, которая соизволила со мной неоднократно разговаривать во время приёма, узнала, что Елизавета так никому пока и не обещана. В то время, как Миклашевский намерен жениться.

Впрочем, экономическое сотрудничество Миклашевских и Алексеевых достаточно плотное и без брачного союза между этими фамилиями. Так что Лизу можно продать кому-то иному, а Миклашевским создать союз с кем-то другим. Так кланы и укрепляются.

Мы распрощались с Алексеевым, будто не собирались встретиться с ним уже через чуть больше, чем четыре часа, на дуэли. Он же мой второй секундант!

— Алексей, сын мой, проведи свою мама в мои комнаты! — сказала матушка, взяв меня под руку.

Хорошо, что она это сделала, когда все гости разбрелись по своим спальным местам, может за редким исключением некоторых дворян, которые продолжали пить, но уже в беседках, что были во двориках каждых трех домов. Как же и я хотел вот так просто попьянствовать!

— И я требую от тебя объяснений, что за дама нынче прибывает в нашем новом доме? — продолжала распыляться мамочка.

Я дождался пока мы немного отойдём, чтобы мои слова не стали достоянием общественности и с металлом в голосе сказал:

— Маман, потрудитесь усвоить ту данность, что вашему сыну пришлось пройти через многие испытания, кои образовались в том числе и из-за вашего предательства. Мне пришлось пройти через Земский суд, и на силу не дать наше имение за долги… ваши долги, маман, которые вы сделали со своим любовником. Так что, либо вы принимаете то, что ваш сын изменился, а также что именно я хозяин в поместье, либо мы не найдём с вами согласия и начнём враждовать, — говорил я и чуть ли не шипел, столько решимости было поставить эту женщину на место.

Лицо Марии Андреевны перекосилось. К тому времени, как она вернулась к гостям на балу, стала вести себя весьма непринуждённо, будто бы ничего плохого не совершила. Я не сказал ни одного слова даже не подал знаком, мимикой лица, что у нас с ней возможен конфликт. Теперь же получается, что я ставлю условия своей матери. И нет, ничего внутри более не екает, напротив, я не позволю ей рушить мои пока скромные, но могущие стать большими, успехи.

— Ты словно и не мой сын. Я понимаю, что совершила дурной поступок, Но, рядом с тобой всегда находился Матвей Иванович, я верила, что он никогда не даст тебе в обиду. И покидала я поместье с надеждой, что мой сын всё же повзрослеет. И меня убеждали в том, что нельзя никого научить плавать, если не бросить воду, — оправдывалась мама.

Я видел, что она раскаивается, что чувствует свою вину. Вот и определял правила, так сказать «по горячему», пока еще эти эмоции у мамы не прошли и она не начала качать свои права.

— А тут палка двух концах. Если бросить в воду не умеющего плавать, то можно и не выплыть, а утонуть. Я благодарен вам за науку, дорогая матушка. Как видите, она пошла мне на пользу. Но когда я, почитай, что умер, пришло некое озарение, — сказал я.

На самом деле, я понимал, что несколько играю на грани. Мария Андреевна может по тем признакам, которые известны лишь матери, определить во мне не только чужого человека, до таких выводов она вряд ли дойдёт, а вот объявить меня душевнобольным, думаю, сможет. Вот только все мои действия можно было бы счесть чем угодно, но не помешательством. Напротив, если подробным образом разбираться, что со мной происходило и в чем причины столь разительных перемен, можно прийти к выводу, что в помешательстве я находился ранее, а нынче же выздоровел.

Вот так мы и шли домой, а на крыльце терема нас встречала Эльза. Вот же ирония судьбы! Мне приглянулась девица по имени Елизавета, а секс у меня с дамой с таким же именем, пусть и на немецкий манер.

— Как вы отважились выйти из дома⁈ — наполненным желчью тоном спросила у Эльзы маман.

— А я, простите, не ваша прислуга, чтобы сидеть в доме и дожидаться хозяев, — отвечала Эльза.

— Так, милые дамы, сегодня был крайне тяжёлый день, посему мне нужно отдохнуть. Есть такая вероятность, что этот день был для меня последним, — сказал я и направился в свою комнату.

Мне ещё не хватало того, чтобы я потратил час или больше, чтобы выслушивать все эти пикировки маман и Эльзы. Тем более, что я выступил бы как раз-таки на стороне Эльзы. И не потому, что я с ней сплю. Она очень помогла мне в организации всего этого праздника. Правда, праздник был не для меня, для гостей, для меня это оказалось тяжелейшей работой. К счастью, я эту работу выполнил. А что сделала для меня мама? Я имею ввиду хорошего. И я же не тот Шабарин, который будет любить эту дамочку лишь потому, что она меня родила. Конкретно меня Мария Шабарина не рожала.

Что там ещё говорили за моей спиной две женщины, разница в возрасте которых была не столь велика, я не слышал. Пришёл в свою комнату, разделся, дал указания Саломее разбудить меня через три-пять часов и лёг в постель.

— Я понимаю, что сейчас не до меня, но я не могу спросить тебя, может, мне всё же войти? — поинтересовалась Эльза, которая по факту уже вошла.

— Что, твоя комната рядом с комнатой маман, оттого ты чувствуешь себя скверно? — уже сквозь сон спрашивал я.

— У меня за долгие годы появился тот человек, за которого я беспокоюсь. Я хочу быть в минуту твоих переживаний рядом, — отвечала Эльза.

— Ну ты же понимаешь, что у нас с тобой будущего нет, — сказал я.

— Ох уж это твоя прямолинейность! Но у нас есть настоящее, хоть и скоротечное. Завтра могут тебя убить, — сказала вдова.

Я рассмеялся.

— Спасибо, что поддержала! — сквозь смех сказал я. — Раздевайся и просто ложись рядом. Мне приятна теплота твоего тела. Но всё же мне нужно выспаться.

Моя любимая поза для сна, когда одна рука на груди красивой женщины, а на другой руке, словно на подушке, голова этой самой прекрасной дамы.

Не сказать, что я выспался, но определённо хотя бы три часа поспать нужно было. Соломея со слезами на глазах, наверняка понимая, что должно произойти, будила меня, стараясь не показывать своих слез.

Умывшись холодной водой, я несколько взбодрился, после выпил ещё крепчайшего кофе, который заранее просил приготовить Соломею, и направился на выход.

— Прекрасный день для смерти, — храбрился я, улыбаясь.

Да, рассвет предвещал ясный денек, может только чуточку с облаками. Для смерти день хорош. А вот для урожая — не очень. Уже полторы недели ни одной капли дождя. Приходится гонять людей и поливать хотя бы мой огород.

Если есть те люди, которые идут на дуэль или в бой, при этом не испытывать никакого страха, то это люди психически неуравновешенные. Страх — абсолютно нормальная реакция организма на опасность. В прошлой жизни я так и не стал адреналиновым наркоманом, которые идут в бой, как за дозой наркотика. Встречал я таких людей. Они не могут усидеть дома, если где-то идет война. И я был близок к тому, чтобы стать именно таким наркоманом. Наверное, вовремя ушёл из театра военных действий, чтобы попасть в программу «время героев».

Боялся другого, что страх, который будоражит мое сознание, заставит руки дрожать, а коленки подкашиваться. Вот такое физическое проявление реакции организма на стресс мне была категорически не нужно. В руке не должен дрогнуть пистолет.

— Я не спал ночь, а ещё, после объявления о дуэли, не выпил ни грамма шампанского или водки, — с укором, даже с обвинением, говорил Картамонов Матвей Иванович, когда встретил меня у крыльца моего дома.

И не понять в чем больше он меня упрекал. Скорее всего, что выпить не мог.

Неподалёку стоял Михаил Андреевич Алексеев. Он заразительно зевал, наверняка тоже не сомкнул глаз, чтобы быть здесь, в небольшом леску, да при параде, в качестве моего второго секунданта. На самом деле, могло хватить и одного секунданта, вот так вышло, что у меня, и у Микалашевского их по двое. А ещё обязательно почти на каждой дуэли представителем должен был быть доктор. У нас такой тоже имелся, вот только это был тот самый медик-недоучка, который когда-то престал перед моими глазами, когда я очнулся в поместье в теле абсолютно чужого человека, жившего более, чем полтора века назад.

— У нас время, позволяющее сделать последние распоряжения. Не желаете? — спрашивал меня Алексеев.

— Нет. Если мне суждено умереть, то всё иное неважно. Детей не нажил, имущество перейдёт к маман. Так что мне, конечно, жаль будет, если коим образом может ощущать чувства мертвец, — с улыбкой говорил я.

Ну, не показывать же мне, что я всё-таки беспокоюсь за исход дуэли. И нет, потом, что моё имущество достанется матери. После моей смерти, действительно, иного варианта невозможно. Ведь я, как бы то ни было, не могу полноценно распоряжаться всем имуществом, так как подобное может оспорить маман. Хотя я почти уверен, что она при первой же возможности продастся мне, чтобы укатить в Петербург, где остался её Артамон. Видимо, нашёл себе новую жертву уже из столичных дамочек.

А моя мама не упустит шанс попробовать его вернуть. Она ведь на самом деле переживает, что её бросил её же любимый человек. Вот что бывает, когда маленькие девочки, взрослеющие на французских любовных романах, становятся жёнами достаточно пожилых мужчин, в которых из романтики — шлёпнуть по заднице в пьяном угаре. Хотя, наверное, в дворянском обществе всё же несколько иначе, но то, что я узнал о своём отце, говорило, что он так и не принял всю дворянскую культуру.

В дуэли нельзя опаздывать. Насколько я знаю, там двадцать или тридцать минут, которые положено выждать одной стороне, но, если другой поединщик не приезжает, то это считается трусостью. Даже, если соперник опаздывает лишь на минуту, что все — трус.

Мы прибыли на пятнадцать минут раньше. И пришлось ждать Миклашевского. Мой соперник прибыл практически минута в минуту, такое ощущение складывалось, что он ожидал где-то за деревом, чтобы после появиться, как чёрт из табакерки. Кстати, подобный приезд на дуэль считается весьма выразительным и правильным. Мне также предлагали где-нибудь в сторонке чуть обождать, чтобы не являться раньше. Только я не видел в этом смысла.

Я смотрел на Андрея Михайловича Миклашевского, и не сказать, что испытывал к нему какие-то особо враждебные чувства. Как говорят в народе, мне с ним детей не крестить, а сколько раз я ещё мог бы увидеть за свою жизнь этого человека, бог весть, может, больше и никогда бы и не пересеклись. Тем более, что он ещё не оставил свою службу, лишь планирует покинуть армию и окончательно осесть в поместье.

— Готовы ли господа примириться? — весело, с задором, с плохо скрываемым злорадством, спрашивал Жебокрицкий.

Чего ему стоило набиться в секунданты к Миклашевскому, одному Богу известно. Но сейчас я видел, как этот человек рад своей роли. Почему-то в обществе не знают об его отказе со мной стреляться. Хотя я был уверен, что Жебокрицкий даже не появится на балу, несмотря на то, что я, как сосед, вроде бы желающий перемирия, между тем, выстраивающий линию атаки, пригласил его.

— Мне лишь достаточно того, чтобы господин Миклашевский признал свою неправоту в том, что он вёл себя на приёме прескверно, — сказал я.

— Ни в коем разе! — воскликнул Миклашевский.

Я лишь пожал плечами. Рассчитывать на то, что офицер будет отказываться от дуэли, особенно с тем, кто, по логике вещей, и оружия-то в руках не держал — это глупо. Микклашевский решил меня унизить. Наверняка он не хочет моей смерти, так как в обществе всё равно это будет порицаемо, особенно после того, как я вполне зарекомендовал себя в этом самом обществе. Но вот унизить меня, скорее всего, нанести какое-то ранение, — он захочет.

Стрельбой я занимался. В прошлой жизни стрелял очень неплохо, имел хороший глазомер, порой, даже чуйку, куда и как стрелять. В прошлой жизни я успел сперва получить разряд по пулевой стрельбе, а после, когда жизнь вокруг стала сплошь бандитской, неоднократно, уже забросив спорт, приходил в стрелковый клуб, где Семёныч, тренер, за определённую плату давал пострелять. Как он отчитывался за патроны, ума не приложу.

Потом срочная служба, где так же пострелял вдоволь. И я никогда не забрасывал стрельбы. Она расслабляла, давала некую уверенность в себе, которая так нужна была в жестоком постсоветском мире.

Так что, как только я уличил возможность пострелять в этом мире, обязательно начал это делать. В программу подготовки дружины входила стрельба. И я уже потратил на это дело порядка ста пятидесяти рублей. Вероятность дуэли была велика, если только хоть с кем-нибудь общаться, да своим врагам на хвост соли насыпать. Так что я неустанно тренировался на дуэльных пистолетах.

Ещё то оружие, которое, порой, и с шестнадцати шагов может стрелять абсолютно не туда, куда целишься. Так что меня всё равно нельзя было назвать новичком в стрельбе, о чём мой оппонент не мог догадываться.

— Как бы не закончилось наше с вами увлекательное дело, после предлагаю, если это после у нас будет, пострелять из револьвера выделки моих мастеров. Смею заметить, что он значительно лучше, чем те, которые стоят уже на вооружении англичан, — сказал я, доставая коробочку с новым оружием.

Да, получилось собрать револьвер, как бы сказали в будущем, из говна и палок. Или всё же я не прав, так как машинка вышла, на мой взгляд, рабочей. По крайней мере, у Картамонова был Кольт, поломанный правда, но Козьма починил. Так вот… Мне мой револьвер больше понравился, хотя так же далек до идеала.

Дуэльные пистолеты любезно предоставил Жебокрицкий. Сомневался, что он всячески будет покорствовать тому, чтобы дуэль всё же состоялась. У меня также были дуэльные пистолеты, но я из них неоднократно стрелял. А хорошим тоном или даже правилом было то, что пистолеты на каждую дуэль должны быть новыми.

— Раз, два, три… — отсчитывал шестнадцать шагов Матвей Иванович.

Именно с такого расстояния и предстояло начинать дуэлировать. Русская дуэль — самая опасная и жестокая из всех дуэльных кодексов. Насколько я знаю, французы стреляются с куда большего расстояния.

— Господа, на позиции! — практически торжественным голосом провозгласил Алексеев.

Я встал возле воткнутой в землю палки, повернулся в сторону своего оппонента, правым боком прижал руку груди, поставив пистолет таким образом, чтобы он прикрывал сердце. Так я уменьшал зону поражения и прикрывал наиболее важный орган, сердце, немного легкие. В голову никто никогда не стрелял, это было и сложно для попадания, и считалось моветоном. Стреляли в туловище.

— Я вынужден ещё раз вас спросить, господа, не желаете ли примириться! — нехотя произнёс должную фразу Жебокрицкий.

Мы примириться более не желали.

— Сходитесь! — выкрикнул Алексеев.

Я посмотрел на своего оппонента, чтобы понять, как он себя чувствует. Нездоровая ухмылка говорила о том, что мой соперник не такой уж и безэмоциональный. Рука крепкая. Правда, чтобы его рука дрожала, Миклашевский ещё достаточно тяжелый пистолет не поднял.

Почти синхронно мы сделали первый шаг. Я оставался хладнокровным, стараясь ступать с таким образом, чтобы минимизировать зону поражения, плечом вперёд.

Ещё один шаг, ещё. Вижу, как дрогнула рука моего оппонента, который начал заносить пистолет, подымая оружие. Делаю ещё один шаг, скорее, даже шажочек, чтобы оказаться не так сильно близко к своему сопернику. Это очень опасно, но пасть от чужого оружия, ни разу не пристрелянного, даже с пятнадцати или с двенадцати шагов — не самая тривиальная задача.

Нет, если бы я хотел сейчас убить своего оппонента, скорее всего, я бы уже целился, а, может, и выстрелил. Попасть в живот для меня не представлялось трудно выполнимым делом, но убивать Миклашевского нельзя. Так что оставалось уповать лишь на то, что мой оппонент либо промахнётся, либо…

— Бах! -прозвучал выстрел, поднимая облако дыма.

Пуля врезалась мне в плечо, которое я и направлял вперёд, она, вырвав кусок мяса, продолжила свой полет. Я пошатнулся и чуть не упал. Боль обожгла плечо и тёплая жидкость, моя кровь, начала обильно заливать рубашку.

Плохо, конечно, что правая рука повреждена. Сейчас будет крайне сложно стрелять раненым. Но, разве сложно будет убить своего противника в упор?

— К барьеру! — выкрикнул я, стиснув зубы от резкой боли.

В глазах чуть помутнело, но я не терял самообладание. Смог отвлечься от боли в плече.

Я был в своём праве, требуя, чтобы мой противник подошёл к середине отмеренного нам расстояния. Туда же имел право подойти и я. Это и было сделано. Я вытянул левую руку с пистолетом. Да, так как правая всё же оказывалась почти неспособной держать достаточно увесистое оружие, нацелил прямо в грудь своему оппоненту пистолет.

И пусть коленки его слегка подрагивали, но мой соперник подошёл к барьеру, он смотрел мне в глаза, не закрывая их, даже не произнося молитвы. Миклашевский храбрился, что делало ему честь, он даже не стоял боком, полностью развернувшись ко мне и подставляя свое сердце, а ведь мог бы сжаться, прикрыться оружием, увеличить свои шансы на жизнь.

Никто не имел права ни осуждать меня, ни указывать как поступать. По крайней мере, во время дуэли. Это после уже можно все, вплоть до вызова меня на новый поединок. А пока секунданты молчали. Они ждали развязки. И сейчас все понимали, что я могу просто выстрелить, даже не целясь, и убить своего противника, более того, мне за это ничего не будет.

Ведь не станут же терять свою честь все присутствующие, которые уже дали клятву ничего не рассказывать про дуэль. Между прочим, и я, и Миклашевский подписали бумагу, по которой просят не винить в случае смерти оппонента. Так себе документ, но, если никто из присутствующих не проговорится, то данная бумага и вовсе не потребуется. Ну а появится свидетель. Тут я подумал о паскудной душонке Жебокрицкого, так бумага несколько смягчит мою ситуацию. Смягчила бы, если только я собирался, действительно, убить Миклашевского.

— Бах! — я выстрелил в воздух, заставив всё-таки зажмурить глаза и поджать голову в плечи своего соперника.

Вздох облегчения секундантов был слышан и мне, стоящему от остальных в пятидесяти шагах. Меня бы тихо презирали, если бы в такой ситуации я убил одного из виднейших дворян Екатеринославской губернии, да еще и находящегося в отпуске служителя Отечества.

— Если господин Миклашевский больше не имеет ко мне претензий, то я считаю себя удовлетворённым, сатисфакция мною получена! — собрав всю волю в кулак, стараясь не обращать внимание на боль, выкрикнул я.

— Дуэль состоялась! — с нескрываемой радостью в голосе провозгласил Алексеев. — Немедленно окажите помощь господину Шабарину!

Я пошёл на такой ход, опасный, к слову, чтобы окончательно поставить себя в обществе. Мой, казалось, безрассудный поступок должен был прийтись по душе всем. В этом мире все еще в почете лихость, смех смерти в лицо, мужество перед неминуемым. Опасные тенденции, к слову. Я знаю, что на войне погибают прежде всего те, кто играет со смертью. Порой, это люди, от которых зависят жизни иных бойцов, или же выполнение важной задачи.

Но я, вместо того, чтобы окончание дуэли омрачить смертью, да и вовсе перечеркнуть все свои успехи во время бала, я поступил в высшей степени благородно. Но в дальнейшем всё же мне нужно будет действовать крайне осмотрительно. Миклашевский оказался очень хорошим стрелком. Он всё же попал в меня, и если бы не моя стойка, и если бы не то, что я чуть-чуть, словно сработала чуйка, сдвинулся влево на пару сантиметров, незаметно, кости мои не были задеты.

Хотя, как оказалось в дальнейшем, рана была достаточно глубокая. И здесь бы очень пригодился стрептоцид, которого нет, и который я не знаю, как делать. Но доверять своё тело местным эскулапам, в уровне профессионализма которых я даже не сомневаюсь, а именно потому, что его просто нет, я не хотел.

И всё же я показался перед публикой, провожая каждого уезжающего. Мне всё указывали на то, что лицо моё бледное, да и чувствовал я себя прескверно, обмотав неимоверным количеством тряпок рану, чтобы она не саднила кровью и не пугала никого из уезжающих. Но, и этот шаг, когда я раненый провожал своих гостей, был мне в зачёт.

— Иди и подойди к Алексею Петровичу. Из-за тебя он стрелялся, в конце-концов, — услышал я голос Алексеева, который обращался к своей племяннице.

Уже жена Алексеева, как и его младшая дочь, которой предстоит стать девушкой не раньше, чем через пару лет, были в карете, когда ко мне подошла Лиза.

— Я, признаться, не думала, что вы столь благородны, — потупив глазки, говорила девушка.

Наверное, сейчас я выглядел глупо с этой навязчивой улыбкой, которую никак не мог прогнать со своего лица. Она умеет смущаться, она умеет говорить томным голосом. Она ещё более прекрасна, чем показалось мне ранее. Казалось, что неприступная Снежная королева всё-таки слегка оттаяла. От ее этого жара растаял и я. Или не от этого жара? У меня, действительно, поднималась температура и нужно было срочно занять, наконец, горизонтальное положение.

— Для вас не должно быть секретом, что вы мне нравитесь. Я не могу и не буду говорить возвышенных слов любви, ибо даже те переживания, которые меня переполняют, мне не были знакомы ранее. Для меня все ново: и такой милый, прекрасный ангел, как вы; и то, что я чувствую к вам… Я буду рад видеть вас в своём доме. И не стану навязчивым. Но позволите ли вы мне оказать вам будь какие знаки внимания? -говорил я.

Голос мой не был жеманным, я не смущался перед девицей, а лишь прямо, в своей манере, может, и не совсем правильной, говорил всё то, что сейчас чувствовал. Как я уже говорил ранее, это моя одна из основных проблем, что я честен с женщинами. А сами женщины, как я понимаю, порой желают быть обманутыми, или же поиграть в игры, сопряженные с гаданием на ромашке «любит-не любит, к сердцу прижмет, нахрен пошлет».

Я гадать не люблю. Если мне нравится женщина, я говорю об этом, если мне неугодно общение с дамой, также об этом говорю. Конечно же, исключением является та манерность, которая необходима в общении с дамами, на которых я не претендую, как на своих спутниц. Вот тут, отчего-то могу и в игры поиграть.

— Если это не будет порочить мою честь, то я с удовольствием приму ваши знаки внимания. Мой дядюшка к вам благосклонен, но я… — девица замялась. — Дядюшка подыскивает мне нужную партию. Коли вы со мной честны, то и я буду с вами откровенна. Вы не лучшая партия. Но не ждите, что я сделаю похожие признания в чувствах. На сим прощайте!

— Вы — самое приятное впечатление от этого приёма, — сказал я Елизавете Дмитриевне и поцеловал её ручку.

Карета Алексеева спешно двинулась на юг, а я пошел спать. Нужен отдых, сон питание и уже интенсивное лечение. Не хваталось лишь из-за потери небольшого куска мяса получить горячку и надолго слечь.

— Предупреждаю вас, господин Миловидов, что вы решительно не имеете никаких возможностей и прав на то, чтобы исполнять все те песни, которые изучили в моём поместье, — сказал я.

Через день после того, как все мои гости уехали, настала очередь для того, чтобы окончательно рассчитаться со всеми людьми, создававшими хорошее настроение на приёме, который, я уверен, что будут обсуждать не только в Екатеринославской губернии, но и за её пределами. Просто, таким образом никто ещё никого не принимал, не устраивал балов. Или же мне об этом неизвестно.

Что касается Миловидова, то артист решил, что те песни, которые он выучил и которые столь неплохо «зашли» публике, имеет право исполнять. Он даже не удосужился меня спросить о том, можно ли ему это делать. Этот деятель просто поставил меня в известно, что песни будут греметь на всю Одессу и за её пределами. И что он прославит и песни и меня, как их автора.

Нахрен мне его слава? Нет, конечно, и она нужна. Я не лишён тщеславия, но мне нужны деньги! Каждый проект должен иметь целью прибыль. Пусть не деньгами, но только лишь слава автора актив какой-то неполноценный. Те мои знания, которые я перенес из будущего, должны работать на достижение цели. В среднесрочной перспективе я должен стать несколько больше, чем малоизвестный и слабосильный молодой боярин Шабарин. Для этого нужны деньги, для этого нужна сила.

— Но как же так! — блеснул руками в знаке полного негодования Миловидов. — Эти песни должны знать люди!

— Скажите, уважаемый господин Миловидов. А что артиста делает знаменитым? — спросил я, но, не дожидаясь ответа, предложил свою версию ответа. — Чаще всего, артиста делает известным именно то, что он исполняет. Он может не обладать великолепнейшими вокальными данными, артист может лишь быть приятным на вид и достаточно смелым и открытым. Я уверен, что именно песни делают из певца знаменитость, а это не только слава, на которую вы ссылаетесь, это ещё и деньги, связи, принятие в обществе, возможность сказать то, что обязательно должны услышать многие. И вы хотите всё это у меня забрать, то есть мои песни, исполнять их, а мне сказать спасибо?

— Но, чего же вы хотите, господин Шабарин? — спросил артист.

— Всего лишь долю, — спокойным голосом произнес я. — С каждого выступления. Это, если у вас нет пяти сотен рублей серебром за каждую песню заплатить сейчас.

Нет, заделаться продюсером у Миловидова — такая себе перспектива. Хотя, если бы российское общество было хоть немного более эмансипировано, то я бы предложил бы заняться этим Эльзе. Мне кажется, она достаточно коммуникабельна, чтобы стать продюсером того же Миловидова. Но вряд ли получится. Наверное, в этом мире такая профессия и вовсе непонятна.

Вместе с тем, российское общество уже готово к восприятию творческих людей, как неких эстрадных звёзд. Тот же Пушкин был никем иным, как звездой. Так почему бы не стать подобной звездочкой и артисту, который будет исполнять песни?

Да, патентное право в России развито из рук вон плохо. На мой же взгляд, если подкидывать Миловидову одну песенку в два-три месяца, то он может продержаться долгое время на плаву и быть весьма известным исполнителем. Не хватает все же технологий носителей для песен, вот на этом можно было бы заработать очень и очень хорошо. Я не знаю как делаются грампластинки, уж тем более в этом мире считаю невозможным создать что-то более технологичное. Но вот, что можно продавать, так это напечатанные на бумаге тексты песен с нотами.

А ведь я ещё даже не прошёлся по некоторым тем произведениям, которые можно было бы продать в этом времени. Помнится, как дед напевал «Крутится, вертится шар голубой»… старая песня, но она не отпускала деда всю его жизнь. Или взять «Bésame mucho». Пусть испанский язык в этом времени далеко не самый популярный, но подобную мелодичную песню обязательно будут петь, она будто врывается в мозг. И подобных песен… Вспомнить бы еще.

— Вот моё предложение… — сказал я и протянул два исписанных листа бумаги.

Это был составленный мной договор с Миловидовым о том, что он имеет право использовать мои песни, но за это с каждого исполнения должен отдавать мне всего-то тридцать процентов от заработка, что приносят произведения. Как по мне, очень щадящий договор. Что же касается контроля исполнения, то здесь я, конечно же, был не в самом выгодном положении. Но, достаточно будет узнать, сколько Миловидов даёт концертов в той же самой Одессе, чтобы примерно прикинуть возможный свой доход от его певческой деятельности.

В договоре также было прописано, что в течение трех лет не реже, чем один раз в три месяца я должен буду представлять одну песню. Это я подсчитал, сколько примерно могу вспомнить произведений, подобрать аккордов, чтобы самому не попасть впросак, когда не смогу выдать ничего нового. Для достаточно медленно текущего времени, свойственногоё в эту эпоху подобное обновление репертуара более, чем достойно.

— И как вы будете следить за мной? — с интересом спросил Миловидов.

— А сколько вы уже получили приглашений от Екатеринославских дворян? — вопросам на вопрос отвечал я. — Даже, если вы возьмёте плату за свое выступление соразмерно той, что положил вам я, то вы будете должны мне уже почти шесть сотен рублей.

— Право слово, вы меня вгоняете в крепостничество! — воскликнул артист.

— Так живите той самой жизнью, что и жили до знакомства со мной. Будьте во втором составе Одесской оперы, бесславным артистом, который мог бы стать знаменитостью, — сказал я.

В целом, мы с Миловидовым нашли общий язык, хотя это было не совсем просто. Те подходы, которые я хотел использовать в отношении этого артиста, в это время не использовались. Мало того, у меня был только один метод, который мог бы заставить Миловидова следовать букве нашего договора. Этот метод — принуждение через силу.

Ну, не мог я запросто так отдавать все те песни, которые в будущем приносили исполнителям и авторам баснословные деньги и славу.

С поваром была немного иная история. Гаскон признался мне, что хотел бы открыть собственный ресторан в той же Одессе. Вот только ему не хватало для того денег. Намёк был непрозрачный, повар хотел, чтобы я стал соучредителем ресторана и вошёл в партнёрские отношения на паях. Я ему так же объяснил, что те рецепты, которые он видел у меня в поместье, без моего согласия использовать не может. Последовала даже прямая угроза, что, порой, самым главным защитником патентного права является меткий выстрел в того, кто это право нарушает.

Мне было интересно иметь небольшой бизнес в развивающемся городе. Одесса будущего мне нравилась, конечно, до определенных событий. Но есть в этом городе и русская душа, и глубокая культура. Не только русская, может, даже не столько русская, сколько культуру делали одесские евреи, греки, гагаузы… интернационал. Так что, я готов был вложиться даже прямо сейчас деньгами в будущий ресторан. Мало того, я заверил Гаскона, что смогу ещё подумать о том, какие блюда мог бы составить, чтобы наш с ним ресторан был в высокой степени эксклюзивным.

Ведь в этом времени ещё очень слаборазвита культура потребления томатов. Между тем, томатный соус, который был изготовлен в поместье перед приёмом, съеден весь и без остатков. Гости только и спрашивали нет ли ещё добавки. Да, и культура салатов в этом времени ещё не развита. Нет ещё пресловутого Оливье или салата Цезарь. Так что, для гастрономической деятельности простор велик.

У меня оставалось после приёма всего-то, это вместе с деньгами, что я взял у Жебокрицкого, девять тысяч семьсот рублей, тысячу из которых я отдал Гаскону. Он меня заверял, что ещё чуть более тысячи у него также имеется. И что за эти деньги сможет снять помещение, персонал у него минимальный, но имеется свой. Так что, ресторану быть!

Когда поместье опустело от гостей, даже было как-то немного грустно. Я мог бы занять себя тем, чтобы начать усиленно тренироваться, но делать этого не мог, плечо то и дело саднило, и не сказать, что заживало быстро.

Однако, заняться мне было чем. Во-первых, приехал Морницкий. Он не показывался во время приёма, как я понял, деликатно выждав, в Луганске, когда мои гости уедут, а после уже нагрянул.

Главный полицмейстер Ростова ехал в Екатеринослав и решил заехать ко мне. Всего лишь одну новость он принёс на своём хвосте, но отчего-то посчитал, что я обязан это знать. В губернию едет некий ревизор, отчего все градоначальники и полиция изрядно нервничают. Я понимал, на что намекает Морницкий. Нужно было использовать эту возможность, чтобы начать наступление на Кулагина.

Вместе с тем, у меня закрадывались мысли, что вице-губернатор не может действовать без согласования сверху, что у него есть так называемая «крыша». И для чего именно приезжает ревизор? Не для того ли, чтобы забрать свою долю со всех теневых операций местных коррупционеров? Как обычно бывает, всегда думаешь о худшем. Но быть наивным и верить в радужных единорогов, какающих сладким щербетом также не хотелось.

— Что это? — спросил я у мамы, когда она мне принесла некий блокнот.

Признаться, я опасался даже прикасаться к этому предмету. Чуйка останавливала меня. Наверное, это так шалит мой инстинкт самосохранения. Он, инстинкт этот, несколько глуповат, не понимает, что часто, чтобы выжить, нужно действовать жестко и рискованно.

— Господин полицмейстер, а готовы ли вы к войне? — спросил я.

Морницкий находился в недоумении, ему было непонятно, что именно я хотел бы услышать от него.

— Объяснитесь, сударь, — после некоторой паузы попросил полицмейстер.

— Вот вы приезжаете ко мне, сообщаете о том, что в Екатеринослав прибыл ревизор, тем самым подталкивая меня к тому, чтобы я начал совершать некие поступки. Так вот, а что будете делать вы? — в некоторой степени жестко уточнил я.

Ну, а кому будет нравиться то, что приезжает некий Морницкий и хочет, чтобы я своими руками хватал из костра жареные каштаны? И ладно бы этот самый полицмейстер был каким-то человеком, от которого я завишу или который нужен был бы мне, как партнёр в делах. Но я уже сделал то, что нужно было мне в Ростове: покарал своих обидчиков. И будут ли какие-нибудь существенные дела у меня в этом городе, бабушка надвое сказала. Так что, по сути, Морницкий для меня чуть более, чем бесполезный человек.

— Вы грубы со мной, — сказал Морницкий, встал и подобрался.

Я смотрел на него спокойным взглядом, всё же ожидая, что последует вызов на дуэль. Хотя, для вызова как раз-таки никаких поводов особых я и не видел. Да и стреляться с полицейским? А так вообще можно?

— Я готов послужить Отечеству, но безрассудных поступков совершать не стану, — сказал Морницкий.

— Вот так оно и получается, что никто не хочет жар руками загребать, потому костёр все больше разгорается. Вы же видите, что творится в губернии! Сами же говорили о том, что имеете подозрение о контрабанде на Кавказ. А там идет война и скоро… — сказал я и махнул рукой в сторону полицмейстера.

Если он теперь же не выразит желание действовать более решительно, то он для меня пустое место. Но и мне нужно быть поаккуратнее, а то собрался тут подрабатывать на общественных началах Дельфийским, нет, Луганским, оракулом.

— Что вы предлагаете? — поиграв желваками, спросил Морницкий.

— Вот мои предложения… — начал я излагать сут дела.

Мне Морницкий нужен лишь потому, что он, как чиновник, может обращаться в свои вышестоящие инстанции без лишней проволоки. И даже, если Морницкий заявится в Правительствующий Сенат и станет там утверждать, что в Екатеринославской губернии происходят ужасные вещи и коррупция глубоко пустила свои корни, то его, в отличие от меня, могут и выслушать.

К моему величайшему сожалению, я пока ещё не такой и знатный, или авторитетный по местным реалиям человек. Мало быть всего лишь дворянином, нужно ещё и как-то выделяться из дворянского общества, только не дрянным поведением, конечно.

К примеру, быть предводителем дворянства. Дворянина такого уровня обязательно выслушают. Предводитель может и сам заявиться в дворянское собрание, или к губернатору и высказаться. А вот, если я поеду в Петербург и стану стучаться в закрытые двери Сената, требуя от того разбирательства и принятия судебного иска, то вряд ли что-то у меня получится. В Третьем Отделении Его Императорского Величества вполне может получиться достучаться, особенно, если приплести какое-нибудь политическое дело, например контрабанду.

Однако обращение к нынешнему руководителю жандармов Алексею Фёдоровичу Орлову в обществе может быть принято крайне негативно. Причём, невзирая на те мотивы, которые побудили это делать. И даже в этом случае я готов действовать через Третье Отделение, если только увижу, что это возможно. Уеду тогда из губернии, так как жизни не дадут, но порядок наведу. Но полицмейстеру и по должности вполне выходит такие запросы делать. Вот его в обществе только похвалить могут, а меня за то же самое, предадут остракизму. Такой вот казус.

— То есть вы, как только что изволили выражаться, предлагаете мне эти самые каштаны горячие из костра вынимать? — спрашивал полицмейстер.

— Мы разделим эту участь с вами, — ответил я. — И я готов к этому. Готовы ли вы?

Я понимал, что мои предложения Морницкому сперва стать прикрытием для меня, а после, если не удастся договориться с тем же самым ревизором, который должен был приехать с проверкой в Екатеринославскую губернию, именно полицмейстер отправился бы в жандармерию.

Не могло подобное предложение выглядеть заманчивым для мужчины возрастом уже несколько за сорок лет. Это возраст, когда полностью иссякает бунтарских дух у большинства. К этому возрасту чаще всего уже теряется азарт, и решительность что-либо менять. Человек обрастает барахлом, получает какую-то должность, за которую он держится, словно спасательный круг. Как правило, с возрастом человек уже меньше уделяет внимания своему развитию, а, порой, так и внуков ждёт. Особенно в это время, когда жениться могут даже в раннем возрасте. Хотя, мужчины всё же женятся в более зрелом возрасте, в отличие от женщин.

— Моя семья… они остаются в Ростове, — взволновано говорил Морницкий. — Что будет с ними. И… не поймите превратно, господин Шабарин, но я хотел бы так же иметь не только опасность убить свою жизнь, но и…

— Когда у нас получится вывести на чистую воду некоторых деятелей, вы не останетесь в накладе, — внешне ровно, а внутренне брезгливо, ответил я.

Полицмейстер не скрывал своих терзаний и переживаний. Всё это читалось на его лице, в его жестах, нервном постукивании пальцами о стол, за которым мы и сидели. Если я еще относительно лихо употреблял пищу, то Марницкий так к завтраку и не приступил. А зря. Омлет сегодня Марфе удался на славу. Она, наверное посчитала, что после таких блюд, что подавались к столам во время приема, вовсе могу отказаться от нее, а найму повара. Но, есть праздники, есть будни, когда я предпочитаю простую пищу.

— Пусть в срочном порядке ваша семья приезжает в моё поместье. Оно будет на осадном положении, чтобы никто не мог угрожать моим людям в мое отсутствие. Я возьму с собой в Екатеринослав полтора десятка бойцов, остальные будут неусыпно дежурить здесь. Буду просить своего крестного Матвея Ивановича Картамонова, чтобы он в этом посодействовал. Не будут же, право слово, атаковать поместье, — решительно сказал я.

Морницкий встал из-за стола, слегка растерянно сделал несколько шагов в сторону, повернулся.

— И всё-таки, это вы уничтожили барду Ивана Портового, — натужно, болезненно усмехнулся полицмейстер.

В нашей жизни часто бывают такие моменты, когда необходимо принимать крайне сложные, порой, опасные решения. Зачастую именно поступки, которые следуют за принятием подобных решений и определяют сущность человека. Ты можешь спокойно жить, купаться в роскоши потребительского общества, заказывать себе суши и роллы, но приходит такой момент, когда нужно поднять седалище и что-то сделать.

У одного человека даже не возникнет желания что-либо менять, ведь, если хорошо и сытно сейчас, то зачем же усугублять. У другого — это желание появится, но он, заказав в очередной раз доставку еды, не поленится сходить в магазин за бутылочкой беленькой и выпить за упокой своего мужества и решительности. Такие хотя бы понимают, что они никчемны и преступно бездействуют. Малодушие ли, или же что-то другое, но определенно замешанное на трусости, не позволит подобному человеку сделать решительный шаг.

Но есть третья категория людей, которые, если должны что-то сделать, поднимут свою пятую точку, сложат тревожный чемоданчик и начнут действовать. Такие люди идут на контракт в армию, когда страна в этом нуждается, такие отправляются искать минералы в глубокую тайгу, такие едут на заработки в глухие места вечной мерзлоты, чтобы не только прокормить свою семью, но и доказать, что стенания и плач о плохой жизни могут исходить только от людей, которые боятся что-либо менять.

К какой категории отнести Морницкого, я пока еще не знал. Он явно хочет что-то изменить, но при этом ищет окольные пути, хочет чужими руками, в данный момент моими, решить все проблемы, видимые ему в нашем обществе, которые он должен решать по долгу своей службы, но пока решительно ничего не делает.

Я доел свой завтрак и поспешил на тренировку. Раненное плечо периодически доставляло немало неудобств, однако, всегда можно найти немало упражнений, чтобы не напрягать руку и при этом не забрасывать занятия.

— Едем, — сказал я, когда закончили тренировку и десять моих бойцов были готовы к проникновению на условно вражескую территорию.

Перед тем, как отправиться в Екатеринослав, я хотел бы ещё раз переговорить с Жебокрицким. Уже предметно и жестко. Я бы полон решимости, поэтому взял документы, которые могли бы сказать о многом. В том числе и свидетельство о том, что мой сосед прирастил к своему имению одну из моих деревень. Воевать на несколько фронтов мне определенно не хотелось. Когда я начну свою войну с Кулагиным, не хотелось бы, чтобы где-то под ногами путался ещё и Жебокрицкий.

Мало того, я собирался сделать из него вынужденного моего союзника. Пусть союз этот будет основан на страхе, но для таких людей, как Жебокрицкий, наверное, не может быть иных сильных мотиваций.

— Я вас не приглашал, — такими словами встречал меня мой сосед, который выехал навстречу.

По моему примеру, поместье Жебокрицкого также охранялась на въездах. Так что, когда я говорил про условно вражескую территорию, то ассоциации были очевидны. Наши поместья, словно государства, которые граничат друг с другом, у которых огромное количество противоречий и вот-вот между ними может разразиться война.

— А я без особого удовольствия приехал к вам, — сказал я, протягивая папку с бумагами. — Прошу вас не откладывать и здесь же посмотреть то, что я вам привёз. Если вы откажетесь это делать, то уже в ближайшее время ревизор, что должен прибыть в Екатеринославскую губернию, будет благодарным читателем сего увлекательного произведения.

Я немало думал над тем, стоит ли Жебокрицкому показывать документ, который явно должен был находиться в его кабинете, когда тот сгорел. Вместе с тем, использовать подобные бумаги, как Инвентарь, я был обязан. Так что, пришёл к выводу, что вполне могу закрыться тем, что этот документ, явно меня касающийся, мне подкинули после пожара.

Вероятно, мой сосед и не поверит в это. Между тем, уже утром Лавр Петрович Зарипов переехал в моё поместье и сейчас обживается сразу в двух из тех домиков, которые ранее использовались для приёма гостей. Зарипов знает: именно на него падёт подозрение в краже документов Жебокрицкого. Но и я не раздаю домики, земли и деньги кому бы то ни было за просто так. Пусть Лавр Петрович отрабатывает.

— Это вы сожгли мой кабинет, — прошипел Жебокрицкий.

— Нет, сударь, и не доводите до того, чтобы я подобные обвинения счел унизительным для себя, — я намекал своему соседу на дуэль.

Уже понятно, кто есть такой Жебокрицкий. Он может быть хитрым, расчётливым, порой, даже решительным. Но он сильно печется о своей шкуре, дуэли боится больше, чем позора. Учитывая то, с какой внешней хладнокровной решительностью провёл я дуэль с Миклашевским, Жебокрицкий сильно задумался. Было видно, что его распирает многое мне высказать, но он не решается это делать. И все-таки дуэли не только зло.

— Вы заметили, что там имеются ещё показания Марии Александровны Садовой, Эльзы Шварцберг, господина Хвостовского. Все эти показания указывают на то, что вами был совершён акт мошенничества, в сговоре с председателем Земского суда Молчановым, — решительно говорил я.

— Вот этого нисколько не докажете, — сказал Жебокрицкий, но голос его не был столь уверенным. — И кому доказывать? Вы не понимаете, что в Земском суде это дело и рассматриваться не будет.

— Есть Сенат. Но вы, верно, не расслышали, то в Екатеринослав прибыл ревизор. Уверен, что он поспешит возможностью сделать себе имя на таких громких делах, — усмехнулся я, чтобы не показать сомнение.

Не верил я в то, что ревизор будет кристально честным человеком, или даже служакой, который воспылает желанием прославиться раскрытием такой коррупционной системы. Однако, нужно было все равно действовать, или же мне ждать, пока прибудет новая порция ликвидаторов?

— А ещё обратите внимание на ту самую долговую расписку от моей матери. Рядом к ней приложено объяснение, что она никогда подобной расписки не давала. Мало того, в этой расписке стоит дата, когда ещё был жив мой батюшка. Так что мама, как супруга, не могла писать подобные бумаги. Да, и почерки явно разные, — начинал я обтёсывать доски, из которых после можно было бы склепать гробик Жебокрицкому.

Далее я молчал, сосед внимательно читал документы. В какой-то момент он вознамерился одну бумагу порвать, но я с усмешкой сказал, чтобы он обратил внимание именно на копии всех тех документов, оригиналы которых я ему в руки не дам. Скрежет зубов Жебокрицкого можно было услышать и за десяток шагов.

Здесь были также и показания дворянина Зарипова, который указывал на некоторые махинации моего соседа уже не только со мной, или с моей мама, но и с другими помещиками, находящимися по соседству с именем Жебокрицкого.

— Обратите внимание, сударь, что-то, как вы смогли пририсовать своему имению хороший заливной луг, а также озеро, которые находились ранее в угодьях Матвея Ивановича Картамонова. Сие весьма будет интересно моему крестному, — я усмехнулся. — Он же порвет вас на британский флаг. Вы любите Британию? Знаете, какой у нее лоскутный флаг?

— А, что? Я не понимаю, к чему вы… — уже явно растерянно спрашивал Жебокрицкий.

— Читайте, читайте, не буду вас отвлекать! — вновь усмехнулся я.

На самом деле получилось собрать не так, что чтобы и очень много компромата на моего соседа. И каждый в отдельности момент, обвинения должны были иметь ещё дополнительные доказательства. И я не уверен, что смог бы противостоять системе и победить Жебокрицкого. Правда, в том случае, если земским судьёй всё будет ещё оставаться Молчанов. Хотя, после прошедшего заседания суда, не факт, что между Жебокрицким и Молчановым всё ещё сохраняются дружеские денежные отношения. Но эпизодов много, потому в сумме победить можно даже с Молчановым на суде.

— А вот это вы точно не докажите! — победно вскликнул Жебокрицкий.

— А вы правильно расценили положение дел? — спросил я.

Доказать будь-какую махинацию Жебокрицкого, совершённую им ещё будучи на интендантской службе, было и ещё сложнее, чем вернуть мне мою деревушку. Однако, этот документ мог быть показан, например, тому же предводителю Екатеринославского дворянства Франку. Ведь, даже не нужно обладать юридическим образованием, чтобы понять, что дивизия, в которой служил интендантом Жебокрицкий, серьёзно пострадала от его действий.

Дело в том, что в доставшемся мне архиве был документ, который гласит, что в один прекрасный момент, когда Жебокрицкий был при должности, загорелась большая конюшня, где держали отличнейших коней. Пятьдесят племенных жеребцов, стоимость каждого их которых не менее ста рублей, скорее, и больше, сгорели вместе с этой конюшней.

Там же лежала и другая бумага, по которой Жебокрицкий продавал известному мне купцу Михельсону коней. По странному стечению обстоятельств, их было именно пятьдесят, и по купчей все эти кони еще более страннейшим образом совпадают в своих породах, иных описаниях, с теми, что якобы сгорели в дивизии. Кстати, после этого случая Жебокрицкий покинул ряды армии Российской империи.

— Это Лавр выкрал все мои документы? — вставая с того поваленного дерева, на котором мы и сидели примерно на границе наших поместий, спросил сосед.

— Нет, мне подкинули эти документы, возможно, это сделал, тот, кто сжёг в ваш амбар. Что же касается поджога в вашем кабинете, то, насколько я знаю, он произошёл вследствие опасного обращения с огнём. И не будем больше об этом, — я отмахнулся от вопроса, как от назойливой мухи, брезгливо.

— Чего же вы хотите? — зло спрашивал Жебокрицкий.

— Вот, — я высунул из внутреннего кармана своего пиджака бумагу. — Это вы должны подписать, а также выступить свидетелем, когда это потребуется.

Я не знал, что у полноватого Жебокрицкого, который вообще-то имел лишь узкие щелки меж заплывшими веками, могут быть такие огромные глаза. Бумага, которую читал Жебокрицкий, содержала просьбу к губернатору разобраться в том, что земский исправник Молчанов требовал от Жебокрицкого деньги за то, чтобы судебное разбирательство моего соседа и меня закончилась в пользу означенного Жебокрицкого.

— У меня уже готовы копии документов, чтобы направить их генерал-майору Леонтьеву, под началом которого вы служили. А также о ваших скверных делах узнает Матвей Иванович Картамонов, предводитель дворянства Франк получит копии документов, безусловно, и сам губернатор будет осведомлен. Рассчитываете ли вы на то, чтобы ваш покровитель — хотя я сомневаюсь в том, что вы ему теперь интересны — вице-губернатор Кулагин вступился и выгородил вас из подобного позора? — спросил я.

Доски на гробик репутации соседа уже были сложены в незамысловатую конструкцию, и я начинал забивать в нее гвозди.

— Условия таковы: первое, вы забываете о Лавре Петровиче, даёте ему спокойно жить в моем поместье. Кроме того выплачиваете ему пятьсот рублей на обустройство. Уверен, что вы задолжали этому человеку и куда больше. И ещё… у меня есть свидетельство Лавра Петровича о том, что вы отдавали приказ на моё убийство. Господин Зарипов готов это подтвердить в суде, если потребуется, — я излагал это, что называется, с расстановкой, а Жебокрицкий слушал ни жив ни мёртв. — Второе, вы выставляете себя жертвой, а не тем, кто сам устраивал против меня судилище. Надеюсь, что вас оставила жажда сохранения всех документов, также порочащих ваше имя, чтобы вы взяли какую-то расписку о получении денег Молчановым за то, чтобы он судил против меня. Если таковой документ имеется, и у меня его нет, то сей же час сожгите. Денег вы никаких не давали, но с вас их требовали.

Наверняка в голове Жебокрицкого набатом звучали такие звуки, когда молоток ударяется о шляпку гвоздя, всё глубже входящего в гроб.

К этому разговору я готовился долго, собирая все документы, сортируя их, планируя не только разговоры, но и вероятные выпады алчного соседа. Так что я был готов к любой развязке. А в конце всего должно было быть так, что Жебокрицкий будет также являться одним из свидетелей против коррупционной составляющей губернии.

— И вас, и меня убьют! — замогильным голосом произнес сосед. — Давайте я отдам вам вашу деревню, выплачу тысячу рублей отступных, чтобы вы забыли ваш план и меня… ни во что не втягивали.

Предложение было не таким уж и плохим. По крайней мере, когда я только увидел этот самый инвентарь поместья Жебокрицкого, то думать о таком итоге нашего с ним территориального спора даже и не мог. Оказалось, что козырей в рукаве у моего соседа просто нет. И он сам поймался на то, что был крайне страстным бюрократом, собирал все документы, а теперь эти бумажки могли его же самого отправить на каторгу.

— Нет. Но я понимаю ваши страхи и организую вам охрану. Как вы уже понимаете, часть ваших людей, которые занимаются охраной поместья, теперь стали моими людьми. Так что соглашайтесь. И действуйте так, как я скажу, — жёстко сказал я.

После разговора с Жебокрицким я в приподнятом настроении вернулся домой. Уже были отданы все распоряжения, даже готовились телеги с товаром. Мы могли себе позволить продать пятнадцать плугов. Помимо этого немалое количество ножей, три мясорубки, которые я хотел за немалые деньги продать ресторанам, много всякого по мелочи, а также я вёз на торг часть только недавно закупленного Эльзой постельного белья — оно, конечно, было уже использовано во время моего приёма, но, кто ж об этом знает. Чистое, выглядит новым, ну, а упаковать красивенько мы всегда сможем. Правда, в это время и упаковки как таковой не водилось ещё.

Так что официально мы ехали торговать, а не воевать. А если же возникнет вопрос, почему так много у меня с собой людей, так и здесь ответ был заготовлен. Кому-то же нужно было вести на продажу сразу три кареты, огромное количество различных платьев, аксессуаров, украшений. Причём, сами платья были куплены не мной, и даже моя матушка не ухитрилась бы где-то приобрести себе новый гардероб. Хотя те платья, которые она привезла из Петербурга, также достойны были внимания и продажи в Екатеринославе. Это Эльза решила воспользоваться моей идеей бизнеса с бирками на платьях и закупила, якобы из новой французской коллекции, что прибыла в Одессу, много платьев, зонтов, вееров и прочего.

Кстати, секс остаётся сексом, а деньги деньгами. Эльза мне не жена, поэтому я разъяснил женщине коммерческие особенности такого союза, в частности то, что она не может использовать мои наработки и зарабатывать в свой карман. Да, я вел себя в своей манере, когда говорю женщине то, что и думаю. Но мне нужны заработки не для того, чтобы в удобный момент убежать за границу. Потому часть платьев было мною перекуплено у Эльзы, а также было накинуто ещё пять процентов с продаж на мой условный счёт за саму идею и за те бирки, которые с большим усердием вышили Саломея, Прасковья, а также баба Марфа.

В этот раз я не думал брать с собой ни Саломею, ни Прасковью в Екатеринослав. Там точно будет не до женщин, девушкам просто-напросто неуместно участвовать в мужских разборках. Остановиться в городе я решил в гостинице «Марица», там же, в ресторане, и столоваться. Если случился бы серьёзный замес, девушкам (а ведь и Параску-паскуду тоже жалко) бежать будет некуда — а потому пусть сидят в поместье.

Объясню, почему она паскуда. Вскружила эта лярва голову Хвастовскому. Хотя я и потребовал от Прасковьи не попадаться на глаза моим гостям, особенно этому доморощенному поэту, эта хищница меня не послушалась и как бы случайно попалась-таки на глаза журналисту.

Дело могло бы иметь очень серьёзные последствия, вплоть до дуэли и громкого скандала. Ведь я поэта обманул, когда представил её, Прасковью, своей сестрой. Однако курвина Параска выкрутилась и в этот раз. Сказала, якобы, что она и есть моя сводная сестра, но об этом знают только я и она. А барин, мой папа, приказал не распространяться об этом. Так что роман Хвастовского и Прасковьи был бурным, разве только не пришлось кровать чинить. Водила Параска парня по всем своим злачным местам: то на сеновал, то куда-то на природу, то чуть ли не в хлеву совокуплялись. Ну и пусть. Парень сиял от счастья, Прасковья, вроде бы тоже была довольна. Правда, на её довольство мне, в принципе, наплевать.

Устав давить на Жебокрицкого, домой я возвращался опустошенным. Решил по дороге искупнуться в озере. Немного оживился. Но все равно мне нужен обед и отдых.

— Матушка-барыня спрашивали вас. Сердилися, — сообщила мне Саломея, как только я зашел в терем, будто девчонка меня поджидала или, действительно, караулила.

— Передай Эльзе, что мне нужно с ней поговорить, но ближе к ночи, — сказал я и понял, когда щеки Саломеи покраснели, что она прекрасно поняла смысл моего послания. — Да, ты все правильно поняла, но говорить о том, что я делаю и с кем, нельзя. И принеси мне крепкий кофе!

Сделав несколько вдохов-выдохов, я решительно направился к себе в комнату, зная, что маман всё равно сразу же туда нагрянет. Вот я ей уже и грубил, говорил на грани, может, и за гранью приличия, указывал, чтобы оставила меня и вообще… Присмотрела бы себе монастырь. Четко сказал, что денег не дам, а в следующий ее отъезд и вовсе опозорю. Но… ничего, будто и не слышала маман моих слов, как с гуся вода. Моя бабушка про таких говорила: «Ссы в глаза — все Божья роса».

Не успела Саломея принести кофе, как заявилась женщина, что мамой мне приходится в этой жизни. Правда, родителей не выбирают. Вот дали бы мне выбор, так пусть бы папой был… ох и сложный же выбор… император Николай Павлович!

— Вот и вовсе с тобой не разговаривала бы. Где мои туалеты? — спрятав за спину блокнот, будто дразнясь, попробовала в очередной раз меня отчитать маман.

— Я уже объяснял. А вот вы, мама, так и не ответили, где деньги отца и мои, почему у Жебокрицкого имеется ваша долговая расписка… Ладно… не вы ее писали, но вопрос об иных деньгах не снят. Будьте понятливее, мама, даже не начинайте обсуждать тему, если у меня больше к вам вопросов, чем у вас ко мне, — в очередной раз я грубил матери.

— Ты — хам, Алексей! Но да ладно… Что с тебя взять, коли ты сын своего отца. Я украла это у Артамона, когда он объявил, что уходит от меня, — потупив глаза, сказала маман, протягивая мне блокнот.

— И вы сами не читали этих записей? — с удивлением в голосе спрашивал я.

— Начинала читать. Но как поняла, сколь это опасно, сразу же прекратила, — отвечала мама.

— И вы теперь такую опасную вещицу, стало быть, предлагаете взять мне? — спрашивал я.

— А вы… найдёте того, кому можно это продать? — с интересом, всё также потупив взгляд, спрашивала Мария Марковна.

Нет, продавать это я никому не стану. Если я правильно понял, здесь записи о делишках того же самого Кулагина и подробнейший расклад о том, кто сколько берёт в губернии, а также кто кому платит и за что. Именно об этом документе упоминала жена Кулагина Елизавета Леонтьевна, когда я пришел к ней с кольцом. Да и после вице-губернаторша вспоминала о неких записях, которые я, если обнаружу таковые, должен был передать ей.

Сейчас! Разгон только возьму!

Как кстати, ведь я как раз собрался в город, чтобы нанести удар. Но насколько это будет безопасно? Конечно же, предстоит рисковать. Но у меня уже есть мало-мальски подготовленные бойцы, без которых я в столицу губернии вступать не собираюсь.

— В скором времени мне нужно будет отправиться в Екатеринослав, — сказал я, глядя на свою родительницу.

— Самое для меня странное, что я боюсь за тебя, но вижу перед собой сильно изменившегося моего сына, будто муж мой Пётр Никифорович вселился в тебя. Он так же смотрел, а я не умела ему ни в чём отказать, — сказала мама и опустила взгляд, как бы умывая руки.

Это не совсем родительское благословение, но мне её разрешение особо и не нужно было.

Сколько там времени до уборочной? Уже через недельку-другую можно было бы начинать собирать урожай озимых. Это не очень большие площади, потому можно спокойно доверить ситуацию Емельяну. Пусть занимается привычным для него делом. Но вот к уборке остального урожая мне нужно будет обязательно прибыть обратно. Ведь мало урожай собрать, нужно ещё немало чего организовать, чтобы его сохранить. И вот этот процесс я собирался контролировать наиболее тщательно.

— В Екатеринослав! Четыре дня на сборы — и еду! — решительно сказал я.

Надо позвать бабу Марфу, чтобы сменила мне повязку на плече. Чувствую, что она изрядно увлажнилась сукровицей.

— Сын мой, куда вы собираетесь отправляться? Я только сейчас поняла, что вы собираетесь делать. Я запрещаю вам это делать. Это опасно, — отговаривала меня мама, резко перейдя на «вы».

И как же меня напрягал этот разговор! Был уже достаточно поздний вечер, когда госпожа Шабарина соизволила посетить своего сына. Но не эту женщину я ждал теперь у себя. Меня никак не отпускал образ Елизаветы Дмитриевны. И я, как это сделало бы большинство мужиков, решил лечить подобное подобным, то есть ожидал прихода Эльзы, чтобы наказать её за весь женский род.

— И зачем я отдала тебе, мой сын, эти записки! — чуть ли не плача, говорила мама.

В душе даже что-то ёкнуло. За меня искренне волнуются и я ведь не железный… или это потому, что без моего участия в её жизни материальный достаток сильно упадёт? Так что слёзы эти я по некоторому размышлению посчитал крокодильими и констатировал для себя факт, что моя мать — весьма неплохая актриса, если умеет выдавать такие искренние эмоции.

— Ко мне сейчас должна прийти Эльза, — поняв, что подобные стенания и слёзы ещё долго могут не прекращаться, я напрямую указал матери, что её присутствие в моей комнате неуместно.

— Это вульгарно! — принялась поучать меня мама.

Я рассмеялся. А госпожа Шабарина раскраснелась. Она поняла причины моего веселья, потому и стала смущаться. Разве не было более вульгарным было то, что она оставила своего сына, поместье, не пробыв в трауре по мужу даже года, и укатила с любовником в столицу? Так что, кто ещё меня будет учить морали, но только не мама. Если я буду вести себя сообразно её поведению, то это будет для меня слишком.

Есть такое образное выражение — «как в последний раз». Оно предполагает, что люди совершают нечто, подразумевая, что будто бы больше этого уже сделать не смогут. Так вот, наша ночь с Эльзой была именно такой. В какой-то момент моё лекарство против чувств к Елизавете Дмитриевне начало действовать. И в порыве страсти я даже мог бы признаться в любви к Эльзе, но сдержал глупый и напрасный порыв. А вот Эльза призналась. Сказала мне слова любви, а также то, что готова, как говорится, и в горе, и в радости. Эх… И почему женщины такие непонятливые? Мы уже не раз объяснялись и обещались только быть любовниками. И то, это до времени, когда я не найду себе жены. Это лишь физиология! Мне все-таки хватило такта, чтобы всё это не проговаривать прямо сейчас, лежа в постели и глядя в ее увлажнившиеся глаза, в очередной раз.

Эта ночь была настолько серьёзной кардиотренировкой, что утром я даже не вышел на пробежку и не выполнил элементарный комплекс упражнений. Лекарство под названием Эльза Шварцберг, казалось, подействовало даже на меня, заставляя временно забыть об Лизавете Дмитриевне. Несмотря на множественные, порой, даже акробатические этюды в нашем с ней исполнении, рука наутро не болела и даже рана на ней не саднила сукровицей.

Следующая ночь была примерно такой же страстной, может, только лишь чуть с меньшим количеством слёз. Наверное, все слёзы Эльза пролила вчера. А вот её либидо, та сексуальная энергия, которая в женщине пробуждалась с заходом солнца, да и не только, продолжала бить ключом. Так что наутро перед отъездом я уже посчитал, что пару дней такого секс-марафона, включая все те физические нагрузки, которые имели место быть у меня и у этой русской немки по ночам, а порой, если мы где-то случайным образом встречались, так и днём, и вечером, и утром, вполне могу засчитывать как спортивные тренировки.

Четыре кареты, пятнадцать всадников, ряженых под казаков — по современным меркам, наверное, это не такой уж и маленький караван помещика. В особенности должно было впечатлять сопровождение. Словно какого великого князя или самого императора сопровождали.

Кроме бойцов-дружинников, были еще Эльза, полицмейстер, двое его сопровождающих, а также Жебокрицкий и Лавр Петрович Зарипов.

За последние дни, пока я занимался подготовкой к выезду в Екатеринослав, у меня состоялись ещё два разговора. Пришлось ещё раз припугнуть, а после поманить небольшим пряником Жебокрицкого. Я обязался не рассказывать о том, что он присвоил себе также некоторые участки земель других соседей.

Но вот предать Матвея Ивановича Картамонова, который уже делает для меня много доброго, и не сказать ему, что озеро и Большой Луг принадлежат не Жебокрицкому, а крестному, я не мог. Так что за таким разговором последовал акт передачи. Впрочем, мы обошлись без каких-либо бумаг, лишь ударили по рукам, а я насилу остановил Матвея Ивановича, чтобы тот ударил только по руке Жебокрицкого, а не по его наглой морде, которая так лихо по кусочкам крала земли у своих соседей.

В этот раз путешествие оказалось даже приятным. Нам не приходилось вытаскивать телеги из снега или грязи, погода устоялась благоприятная, лишь только пару раз накрапывал небольшой дождик, но и он был на пользу, так как прибивал пыль на дорогах.

— Алексей Петрович, остановиться бы в Павлограде, — сказал Лавр Петрович Зарипов, когда мы уже свернули на дорогу, чтобы обогнуть город. — С чего нам так прятаться? Неужто думаете, что попробуют напасть? А если и так, то мы с револьверами…

Я не особо разделял воодушевление Лавра. Эка он под солнышком раздухарился. Однако, может быть, он и прав? Я же думаю несколько иными категориями, ожидаю подспудно какой-нибудь группы захвата, чего-то вроде СОБРа. Но такого в этом времени нет, даже в полиции не будет достаточно сил, чтобы сравниться с моим отрядом по огневой мощи.

— Давай, Лавр. Согласен, поесть нужно да прикупить запасов в дорогу, — согласился я.

В Павлограде не было элитных ресторанов. Здесь не было даже просто ресторанов. Лишь два трактира, и то… так себе уровень. Но претензий к городу не имею. Еще двадцать лет назад здесь и вовсе было одно каменное здание — храм. А все остальное — мазанки или даже полуземлянки.

Так что выбора особого и не было.

— Господа, я рад, конечно, что вы решили меня посетить, но скажу то, чего никогда и никому не говорил… — на пороге трактира нас встречал человек, в котором несложно было определить еврея, ну да их в губернии немногим меньше, может, только, чем в Одессе. — Выберите другое место.

— Интересно, это когда же твои соплеменники от прибыли отказывались? — усмехнулся я.

Мужик наклонился ко мне и тихо, оглядываясь назад, в зал трактира сказал:

— Есть тут у меня один… Пьет уже вторую неделю. И все бы ладно, даже платит, но… Буен, бьет всех гостей, — сказал еврей и вжал голову в плечи. — Все зовут меня Есей, это если не жидом называть станете, а по имени.

— Умеешь ты заинтересовать, Ёся, — усмехнулся я. — И что ж полиция?

— Так и не трогает, сколько денег уряднику не отдаю, но этого и не трогает. Вот и как мне быть? А еще у него дите было на руках. Пятый год так пьет, а мне за дитем пригляд, — продолжал хозяин трактира.

Я смело вошел внутрь. Ну, не бояться же мне пьяного дебошира, право слово.

— Я же сказал, что закрываю трактир, — взревел знакомый мне голос, а после показалась и лапища, которая пыталась меня ударить.

— Тарас? — удивился я.

— Во… я Господа Бога молю, чтобы он вразумил меня, а ты сам пришел, — заплетающимся языком сказал один из исполнителей Кулагина. — Не хочу я больше убивать. Вот тебя… мне приказали убить. Вот сейчас посплю и буду убивать. Ты только никуда не уходи, дай поспать!

— Конечно, спи… Я пока нож наточу, — сказал я, наблюдая, как прямо на столе мостится улечься Тарас, сворачиваясь в позу эмбриона.

— Ну привет, Тарас, — сказал я, когда мужик через пару часов, подняв мятую морду с трактирного стола, разлепил глаза.

— Э-э-э! — весьма информативно отвечал мне заспанный пропойца.

— Это многое проясняет, — рассмеялся я.

Мой смех был поддержан и Лавром, и всеми бойцами, что были в трактире. Полицмейстер только не отреагировал, но он со своим сопровождением занял дальний столик, отмежевавшись от нашего веселья. Мы, можно так сказать, оккупировали трактир почти полностью, заняв все свободные столики. Кроме бойцов сопровождения здесь сидели ещё крестьяне, которые мною были взяты на роль возниц и носильщиков. Со мной также ехал и мастер Козьма, в ведении которого находились чертежи револьвера и наиболее удавшиеся изделия, какие было не стыдно показать и губернатору. Так что людей, чтобы заполнить не самое большое питейное заведение, оказалось предостаточно.

— Если пришёл в себя, то давай рассказывай! Что же такого сильного человека заставляет так много пить? — сказал я, жестом показывая, чтобы Тарасу налили квасу.

Мужик явно растерялся, однако не грубил мне и не показывал свой норов, а потупил глаза. Тарас нынче казался каким-то опустошенным. Наверное, с таким отношением к жизни люди и лезут в петлю. Хотя это настолько унизительно, когда мужика хочется пожалеть!

— Решил я на каторгу отправиться, — после долгой паузы сказал Тарас.

Мне стоило немалых усилий сдержать свой смех. То есть он вот так вот посидел, водки попил и решил сам идти проситься, чтобы взяли на каторгу? Знал я, что русская душа широка и непонятна, но когда настолько… Вот только лицо мужика было столь серьёзным, что мой смех мог быть расценен за большую обиду. Да и плевать на Тараса, он, в конце-то концов, против меня играет. Вот только бывает так, что и враг помочь в деле может, сознательно или в темную — уже не столь важно.

— Мне бы только сынишку кому пристроить, так и пошёл бы сдаваться. Вона, у вас, господин Шабарин, полицмейстер в приятелях. Пущай меня и забирает. Только бы пристроить сына моего.

Иэти слова прозвучали настолько серьёзно, так пропитаны были болью и любовью, что мне стало даже не по себе.

Весёлое да разухабистое настроение куда-то испарилось, а я смотрел на Тараса и думал. Ведь он сильный духом человек. Мало того, так ещё и физически сильный, прошедший, наверняка, немало жизненных перипетий. При этом можно по-разному на него смотреть, но в моем понимании Тарас всё же чуть лучше, чем Жебокрицкий. Но только чуть… Так как попытка грубого похищения Маши многое портит в моем отношении к Тарасу.

Подкупала эта любовь большого мужика к своему ребёнку. Хотя, в будущем, за такую вот любовь и подобные проявления алкоголизма могли лишить родительских прав. Больше десяти дней родитель находится в запое — а ребёнком занимаются все, но только не сам папаша.

— Так говоришь, что тебе поручили меня убить? — спросил я будто бы между прочим.

Тарас вздрогнул, шальными глазами осмотрел зал харчевни, видимо, оценил обстановку не в свою пользу и решил не дёргаться.

— Я такое говорил? — хрипло переспросил Тарас.

— Говорил, но важно не это, а то, что ты не хочешь меня убивать да Машу снова красть, — сказал я. — Ведь верно?

— Чего по пьяни-то не скажешь, — понурив голову, сказал Тарас.

— Ну да… Ты уже который день людей здесь колотишь да выгоняешь из таверны, кричишь, что она твоя. Кулагиным прикрываешься, оттого тебя и полиция не трогает. А чего ж нынче так не поступаешь? Выгони и меня с моими людьми, — говорил я.

— Так сколько раз был уже битый вами, господин Шабарин? — с болезненной улыбкой усмехнулся Тарас.

— А и то верно! — сказал я, посмотрел на Тараса, подумал и выдал моё предложение: — Ты же всё едино собираешься уходить на каторгу? Я могу тебе слово дать, что сына твоего не оставлю. Но для этого ты расскажешь мне все, что знаешь, ну и… Свидетельствовать будешь, когда дело до суда дойдет. Поможешь скинуть Кулагина — твой сын не будет ни в чем нуждаться. Честное дворянское слово.

Тарас тяжело помотал головой, будто она весила у него несколько пудов.

— Не скинешь ты его, барин. Вот посылал он меня, чтобы тебя убить, а не будет дело сделано — так пошлёт и нового. И ты сам знашь, что это верно, как день. Но просили передать тебе… — громадный мужик навис надо мной, чтобы оказаться ближе к уху. — Ежели ты на что-то решишься, то будет у тебя союзник.

— А я уже решился. И кто мой союзник? — спрашивал я, тоже догадываясь о том, чье имя может быть произнесено.

Елизавета Леонтьевна Кулагина всё ещё, видимо, продолжала интриговать против своего мужа. Это мне, конечно, весьма на руку. Пусть и весьма странно, что жена выстраивает козни против своего мужа… Впрочем, разве мало таких примеров в истории? Вон как Екатерина Великая со своим муженьком обошлась!

Если бы Елизавета Леонтьевна выступила в суде, как обвинительница Кулагина, да описала бы все преступления муженька — это было бы просто феерично. Однако доказательств различных и у меня предостаточно. Да, они редко когда подкреплены документами, хотя в блокноте были вклеены и некоторые купчие, расписки, но в целом документов не хватало.

А вот коррупционные схемы представлены вполне себе даже подробно.

Вместе с тем я прекрасно отдавал себе отчёт, что все мои документы могли сработать только в одном случае — если дело дойдёт до суда, а суд будет повыше, не в губернии. Ну или состав губернского суда будет изменен.

А вместе с тем полилась, как песня, исповедь Тараса.

— Я же не хотел душегубцем стать, — махнув на себя рукой, начинал говорить Тарас.

Однако, мне кажется, что не только осознание своих грехов вот так скрутило и будто катком переехало мужика. Тарас упоминал Елизавету Леонтьевну как-то по-особому, с придыханием. Однажды, когда бывший унтер-офицер, а ныне дезертир говорил об этой женщине, у меня даже сложилась картинка, будто это он сейчас Кулагину выглаживает по самым интимным местам. Прямо садись да пиши роман про любовь унтер-офицера, отца-одиночки, вынужденного стать бандитом, при этом не растерявшего свою человечность, а ещё до смерти влюблённого в свою госпожу.

— Бух! — большой кулак Тараса ударил о столешницу, сотрясая глиняные тарелки, а также стеклянные бокалы, что были поданы мне.

Все кто сидел за столами в трактире, прекратили свои разговоры и посмотрели в нашу с Тарасом в сторону. Я поднял и спустил руку, показывая таким жестом, чтобы бойцы моего сопровождения садились и продолжали заниматься своими делами. Мол, всё спокойно.

— Продолжай? — сказал я.

Услышал я много интересного. Сейчас я ещё больше убежден, какая же Кулагин первостатейная тварь. Это я пощадил Олену, ту девушку, которая собиралась меня отравить по приказу вице-губернатора. Если говорить положа руку на сердце, то я её отпустил не за тем, чтобы Олена какие-то послания передавала Кулагину, а просто чтобы не убивать женщину, пусть даже и ту, которая была готова убить меня. Просто я нашёл повод, чтобы сохранить Олене жизнь.

Однако получается, что я, отправляя её обратно к заказчику, тем самым, пусть и не своими руками, всё-таки её убил. Кулагин в моменте испугался, что я лишь даю какое-то ему послание, ставлю ему чёрную метку, предупреждаю, что буду на него охотиться. А может, всё потому, что он старается не оставлять следов, несмотря на то, что очень громко и широко шагает. И вот решил убрать одного из свидетелей, ту, которая могла бы указать, что именно Кулагин отдавал ей приказ на мое устранение.

Олену убили.

— Ты это сделал? — строго спросил я у Тараса.

— Для подобных дел есть иные, — отвечал мужик. — С меня долго не требовали мочить руки в крови. Так… руку поломать, но не более.

— Ха, руку поломать! — передразнил я мужика.

В этом мире, когда гипс еще не применяется для лечения переломов, да даже если что и применяется, то на глазок, переломы могут оставить человека калекой. Сделав большую паузу и обдумав дальнейшие слова, я, наконец, сказал:

— Изложи всё на бумаге. Ты же грамотный?

— Не поможет, барин, — вымученно ухмыльнулся Тарас.

— Я сдаваться не собираюсь. И буду воевать с Кулагиным, пока один из нас не окажется на каторге или в могиле, — уверенным голосом сказал я. — Так что пиши обо всём по событиям, а я оставлю достаточно денег, что бы ни случилось, чтобы они отвезли мальца в моё поместье, там он получит навык ремесла, будет воспитан достойным человеком.

Слова о сыне всколыхнули что-то в смятенной душе Тараса, и уже через десять минут, после того, как хозяин принес бумагу и чернила, этот бугай, бормоча себе под нос и вспоминая, видимо, как пишется каждое слово, начал выводить свои каракули.

У меня складывалось впечатление, что в последнее времявстречающиеся мне люди, — это ни что иное, как помощь, наверное, всё же Бога, или тех сил, которые и послали меня в это время, чтобы я что-то изменил в лучшую сторону. Собирался в прошлой жизни заниматься борьбой с коррупцией, хотел бороться за справедливый мир. Вот, наверное, и был мне дан шанс выполнить задуманное, пусть и в другом времени, сделать что-то, чтобы было бы правильным.

А как иначе объяснить, что я всё-таки позволил себя уговорить остановиться в Павлограде, чтобы пополнить наши съестные припасы, а также переночевать в постели, а не в карете, я не видел.

— Господин Шабарин, я буду рад видеть вас в моей таверне, пожалуйста, останавливайтесь у меня. Я сделаю все, чтобы было хорошо. Спасибо за то, что и с Тарасом помогли, и оплатили постой всех своих людей. Простите бедного Ёсю за то, что пришлось вашим людям ютиться в небольших комнатушках, а некоторым так и вовсе спать на сеновале. Но я сделал всё, что мог, — говорил хозяин трактира.

Буквально за сутки общения с этим иудеем у меня сложилось весьма благоприятное отношение и к нему, и к сыну его Мойше, и к его ворчливой, но так, по-доброму, жене Розочке. Они работящие люди, аккуратные. Все было чисто, пусть и бедно. Без фарфора, но я не чувствовал никакой брезгливости ни к еде, ни к посуде.

Даже возникла идея, как превратить трактир Есея в нечто большее. Пусть Павлоград — ещё пока небольшой городишко, но здесь уже, как я понял, востребован постоялый двор для различного рода людей, проезжающих мимо города. А вот ресторана нет. Пока меня заботят иные проблемы, но вместе с тем, можно было бы заинтересовать сметливого еврея и рассмотреть вопрос о том, чтобы открыть настоящий ресторан в Павлограде.

И всё же мне до сих пор сложно воспринимать такой способ передвижения, когда за два дня со скрипом можно преодолеть такие расстояния, какие на машине, не нарушая скоростного режима, проезжаешь менее чем за час. Сколько там того расстояния от Павлограда до Днепропетровска моего времени? А нам же понадобилось ещё два дня, чтобы добраться до Екатеринослава.

Губернский город встречал нас проливным дождём. Если бы этот самый дождь шёл в моём поместье, а я при этом пил горячий чай в своём тереме, то только радовался бы таким обстоятельствам. Засушливое лето выдалось, и такой дождь — это подарок небес для урожая. Но сейчас приятного было мало, ведь насквозь промокли люди, телеги вязли, а лошади начали капризничать. А у меня уже бурлило что-то внутри, кулаки чесались в предвкушении серьёзной драки. Так что въезжал я в город явно не в лучшем расположении духа.

Мы сразу же направились в гостиницу «Марица», где я предполагал и сам заселиться, и семерых моих лучших бойцов держать, включая Петро, командира моих дружинников. Впрочем, выбор того, кто будет неотлучно рядом со мной, в том числе в гостинице, был продиктован не столько боевыми качествами, сколько внешним видом бойцов, а также их умением держаться на людях. Простых мужиков в эту гостиницу могли бы и не заселить. А вот приодетых мещан, у которых есть деньги на проживание и даже возможность питаться в не самом дешёвом ресторане города, встречали улыбкой, пусть и без излишнего пиетета, но и не погнали же.

А вот меня, что называется, «облизывали». Я вот что-то даже не припомню за прошлую свою жизнь, чтобы где-либо в гостинице или отеле, где мне приходилось бывать, настолько услужливыми оказывались люди. Такие приторные улыбки — это годы тренировок нужно иметь, чтобы так получилось.

У всех шестерых моих охранников были револьверы, из которых мы периодически стреляли во время нашего путешествия. У меня таких игрушек было сразу две. Как-то я пробовал даже применять навык македонской стрельбы с двух рук, но понял, что с этими машинками подобное провернуть не так-то легко. А ещё очень мешало то облачко дыма, которое зависало над оружием при первом же выстреле. Так и хотелось, как в детстве, сказать: «куда дуля — туда дым». Показать дыму ту самую дулю и направить в сторону. В детстве считалось, что эта магическая фраза позволяет отвести от себя дым от костра.

Оружие у нас явно неидеальное, требующее подгонки и совершенствования деталей. Примерно на каждом десятом выстреле либо приключалась осечка, либо застревал патрон. Тут дело было ещё, конечно же, в наших самопальных патронах. Как их вручную ни подгоняй, как ни выливай потом, всё равно выходило рискованно. Не всегда можно было и понять, какой патрон вышел бракованным, а какой всё-таки сможет помочь в трудную минуту. Да и капсюли у нас были созданы не лучшим образом, на основе ртути, то есть, в некотором роде, оружие наше было ядовитым.

— Выходим! — решительно сказал я своим бойцам, и мы направились вниз по лестнице, которая вела к ресторану.

Все бойцы проверили своё оружие, спрятали ножи. Мы были готовы не только устрашать — готовы даже к серьёзнейшей драке. Остальное моё сопровождение расположилось недалеко от гостиницы, я им снял сразу два небольших домика. Было договорено о знаках и сигналах, по которым оставшиеся мои люди должны будут действовать.

Был вечер субботы, потому в ресторане отдыхали достойные (и не очень достойные) представители Екатеринославской губернии.

Возможно, я и собирался поужинать в ресторане, но сделать это можно было только после того, как я навещу вице-губернатора. Всем было известно, что он всегда, а по субботам уж точно, ужинал в ресторане «Марица» — в отдельном кабинете. Вот туда мы и направились.

— Вы? Здесь? Как? Зачем? — вытащив на меня глаза, с некой долей ужаса спросил помощник Кулагина.

— Пропустите к нему! — потребовал я.

Осунувшийся, покрытый морщинами, худощавый мужчина наблюдал за входом в ресторан «Марица». Можно было даже сказать, что он выглядел как старик, но его глаза горели таким пламенем и жаждой жизни или же, напротив, смерти, каким у старика гореть глаза не могут. Редко у кого с годами не угасает этот блеск во взгляде.

Мужчина уже второй час наблюдал за входом в ресторан, оглядываясь по сторонам, чтобы вовремя сообразить, не привлекает ли он излишнего внимания. Однако этого самого внимания некому было обращать. Проходящим горожанам, которые не могут позволить себе питаться в ресторане, на эту фигуру было ровным счетом наплевать. У них были свои заботы, часто их тяготило, скорее, желание плюнуть в сторону тех, кто заходит в красивые резные двери ресторации, а порой они тонули в своих заботах, думая лишь о том, как прокормиться, где раздобыть ещё чуток денег, купить одеяло или починить оконную раму в своём доме. И это только в том случае, если у кого-то есть стекло. А так были и те, которые не могли себе позволить и этого, и забивали окна досками либо же завешивали какой тряпицей.

Чиновники различных мастей все были сейчас в одном из четырёх ресторанов города. И самая элита вкушала знаменитую телятину, которую подавали только в ресторане «Марица». Так что наблюдателя не замечали, он был словно деревце, камень, который замер недалеко от ресторана и не достоин того, чтобы господа обращали внимание на такой вот предмет ландшафта.

В очередной раз он проверил заряд, протёр тряпицей оружие. Казалось, он не замечает того ливня, который низвергает на землю потоки воды. Настрой мстителя был суровый.

В какой-то момент Александр Садовой, бывший главный архитектор Екатеринославской губернии, встрепенулся. В очередной раз двери ресторана открылись, оттуда вышло четверо мужчин, беглый каторжанин вытер рукавом, уже и так же полностью промокшим, своё лицо, чтобы посмотреть, кто же вышел из ресторана.

— Не он! — с досадой произнес Садовой, пряча за пазуху пистолет.

Когда мужчину этапировали на каторгу, в район золотодобычи у Миасса, он неоднократно думал о побеге. Однажды он спровоцировал пожар в одном доме, где временно расположили больных арестантов. С ними был доктор, который до хрипоты ругался с конвоирами и лечил осужденных. Вот этот доктор и добивался того, чтобы арестованные имели возможность лечиться в сухости и хотя бы относительном тепле.

В одном из домов, где на остановках расположили больных, в том числе и симулянта Садового, бывший архитектор своим профессиональным взглядом заприметил погреб. Ну, а потом… он ночью поджёг дом, поднял тревогу, даже помог больным выйти, а сам… Сам он спрятался в погребе и пережил пожар. Сложно пришлось, но помогла кадь с водой, в которой мужчина смачивал тряпку — через нее и дышал. И все равно Садовой тогда потерял сознание, а, когда очнулся, испытал настоящий животный страх. Погреб был завален сверху. Насилу удалось ему выбраться, наверное, в такие минуты отчаяния просыпаются какие-то особенные силы, вот он и выбрался. Дальше его ждала долгая дорога в Екатеринослав.

Садовой прекрасно понимал, что именно произошло и под какой угрозой находятся его дочь и сын. Кулагин не мог оставить Машу одну. Да и сама девушка оставалась без средств существования, так как, когда главного архитектора Екатеринославской губернии арестовывали, полицейские смогли найти сбережения семьи и, конечно же, не стоило надеяться, что хоть часть денег достанется Маше.

Александр не был наивным человеком, не был он и кристально честным, так что кое-что смог спрятать в тайник, который оборудовал в одном из зданий, что сооружались под его же чутким руководством. Вот только это был… новый губернаторский дом. И лезть сейчас туда за ценностями Садовой, конечно же, не собирался. Мысли же о том, что он вернется и всех накажет, злодеев убьет, не покидали беглого арестанта.

Садовой рассчитывал на то, что он сможет найти достаточно денег, чтобы позаботиться о Маше. Пусть она уедетподальше и ни в чем не нуждается. Но пока — только месть владела его помыслами…

Уже второй день, как Садовой, само собой разумеется, под чужими документами, прибыл в Екатеринослав. И сейчас он выслеживал своего заклятого врага, своего обидчика.

— Кто таков? — вдруг спросили из-за спины Садового.

Он резко развернулся, направил свой пистолет на того, кто грозил разрушить его тайну, но… сильный удар в голову погасил сознание мстителя.

Черная фигура упала.

— Не доводите положение до скандала! — сказал я помощнику Кулагина Антону Павловичу Белякову.

— Его превосходительство не желают вас видеть, — моргал в ответ помощник вице-губернатора.

Я залез во внутренний карман, взял оттуда приготовленную для встречи с Кулагиным бумагу. Это было краткое изложение, так сказать, номенклатура уголовного дела одного зарвавшегося вице-губернатора. Я там просто перечислил основные преступления Кулагина, о которых мне стало известно. Так, по пунктикам, без описаний, но с намеком, что каждое обвинение имеет какое-то доказательство.

— Антон Павлович, передайте, будьте так любезны, вот эту бумагу Андрею Васильевичу! — сказал я и протянул бумагу помощнику.

— Вы ведете себя недостойно. Я не позволял обращаться к себе по имени-отчеству, а его превосходительство — тем паче, — сказал Беляков.

— Прошу простить меня, господин Беляков. Не со зла… Вы же мне еще дурного не делали? И прошу, не стоит начинать. Но бумагу покажите, или я с этим списком прямо сейчас пойду к ревизору и губернатору. Мне, между тем, назначено у его превосходительства губернатора Якова Андреевича Фабра, — сказал я, протягивая руку, чтобы якобы забрать листок.

— Если вы столь настойчивы, я покажу сие вице-губернатору, — с вызовом в тоне сказал Беляков.

Он свято верит в силу, я бы сказал, в мощь своего хозяина. Похвальная вера, но я намерен сегодня ее несколько подорвать.

Беляков махнул в сторону, сразу же возле меня появились два человека, в которых несложно было угадать бывших армейцев. Это были поджарые мужчины с внимательными и строгими взглядами. Они даже передвигались несколько иначе: мягко, чуть вальяжно, но это не должно было обманывать. Подобная видимая небрежность в движениях, скорее, признак того, что боец контролирует ситуацию и свое равновесие, чтобы быстро, в тот же момент перейти в атаку. Наконец-то я увидел настоящих профессионалов.

Не без интереса я смотрел на двух бойцов Белякова, которые явно выполняли функции телохранителей для вице-губернатора Кулагина. Все же моё представление о русской императорской армии было, как бы так сказать… вульгарным, поверхностным. Я считал, что техники боя из будущего решают многое, но в этих бойцах ощущалась и сила, и уверенность. И то, что они военные, у меня не вызывало никаких сомнений. Промелькнула мысль, что я с большим удовольствием встал бы в поединок с каждым из этих охранников, чтобы оценить их уровень подготовки буквально на себе.

Между тем помощник вице-губернатора зашёл в изолированное от общего зала ресторана помещение, и его не было довольно долго, более десяти минут. Несмотря на общий гул веселья и звуки не слишком навязчивой музыки, которые наполняли пространство ресторана, мне удалось кое-что услышать из-за закрытых дверей. Главный посыл всех криков и требований был таков: «какого хрена он тут делает, гони его в шею! И не сметь меня тревожить, когда я ем».

Я уже приготовился отвечать, врываясь в личный обеденный кабинет вице-губернатора, который, по всей видимости, не в лучшем настроении был и до моего появления. Однако через минуту-другую понял, что моя бумага всё-таки попала в руки Кулагина, и он сейчас в тишине её читает. Может быть, в обеденной кабинке и не было той самой тишины, и она нарушалась скрипом зубов вице-губернатора, его кряхтением и нервным дрожанием ноги, отстукивающей чечётку под столом. Но эти звуки всё-таки не проникали через закрытую дверь.

— Его превосходительство вас ожидает. Оружие сдайте! — сурово сказал помощник, а двое его бойцов приблизились ко мне вплотную, возможно, намереваясь обыскать.

Резко отодвинулись стулья под мужчинами, сидевшими за соседними с обеденной комнатой Кулагина столиками. Сразу с десяток человек с решительными лицами поднялись со своих мест. Это были мои дружинные. У нас были договоренности, что если ко мне начнут опасно и решительно приближаться, то они проявят себя. Не начнут стрелять и даже не бросятся в рукопашную, а просто покажут, что здесь у меня своя сила есть.

Я не собирался устраивать стрельбу в духе американских вестернов, да и американский кинематограф явно сильно привирает в отношении ковбоев и всего образа Дикого Запада. Но и позволять, чтобы кто-то меня в людном месте лапал и обыскивал, будто татя, тоже не мог. Я потомственный дворянин, и никто не залезет своей лапой в мой карман, вот и всё Так что я был готов и размяться с этими бойцами. Благо, что рука уже зажила, и я даже начал давать на ее нагрузку, хотя шрам остался. Зашил я себя не очень хорошо.

— Я передам револьвер своему человеку, но не вам, — решительным тоном сказал я, делая шаг назад и не подпуская к себе в двух бойцов Кулагина.

— Револьвер? У вас есть это оружие? — с большим удивлением спросил помощник вице-губернатора.

Все же револьверы пока были большой редкостью. Насколько я понимал, еще даже не прошел срок действия патента Кольта. Но у меня же не «Кольт»… А Смит и Вессон теперь могли бы и пролететь, если бы я запатентовал новый револьвер, который, впрочем, еще нужно доводить до ума. Даже относительно подробного чертежа оказалось мало, чтобы оружие получилось безотказным.

— Если всё решится к вящему удовлетворению сторон, я подарю вам презанятнейшее оружие. Поверьте, подобных револьверов нет даже у англичан, — заметив блеск в глазах Белякова, я решил несколько смягчить риторику с помощником вице-губернатора.

Очень вряд ли, что мы сможем с Кулагиным мирно договориться, так что не видать Белякову револьвера. Впрочем, в мире много есть такого, что неизвестно нашим мудрецам!

Дверь открылась, я посмотрел на небольшой порожек, переступив который, я окончательно окунусь в прямое противостояние с вице-губернатором. Подумал о том, что это мой личный Рубикон. Наверное, похожие эмоции испытывал Юлий Цезарь, когда стоял возле этой небольшой речушки, на том берегу которой начиналась территория собственно Римской Республики. Сделай эти несколько шагов — и не будет возврата, придётся бороться за власть в Риме до конца.

Мне власть в губернии не нужна. По крайней мере, официальная, чиновничья служба. Не откажусь от должности, случись что, и если буду видеть, что я смогу помочь своей стране, людям, да себя не забыть, только не через взятки обогащаться. Но я уже знаю, как смогу помочь своей Родине даже во время Венгерского похода, как репетиции будущей большой войны. И крайне не хотелось бы мне тонуть в бюрократическом болоте. Так что я не собираюсь сражаться за власть в Риме, я лишь собираюсь очистить Римский Сенат от злостных коррупционеров и тех, кто лично мне угрожает.

Шаг — и вот я в сумрачной, освещённой лишь несколькими свечами комнате.

— Как посмели вы заявиться ко мне? — стальным голосом произнес Кулагин, даже не думая привстать, чтобы хоть как-то меня приветствовать.

— Должен же я посмотреть в глаза тому, кто посылает ко мне убийц, кто приказывает сжечь мой дом? Не хотелось бы вас сильно утомлять перечислением всех тех поступков, что вы позволили в отношении меня — повышенным тоном, быстро, чтобы меня не успели перебить, жёстко сказал я.

А после и вовсе без приглашения сел на стул за тем же столом, напротив Кулагина.

— Я не позволял вам садиться со мной за один стол! — взревел вице-губернатор.

— А вы? Разве вы не забыли о приличиях? Считаете недостойным себя даже приветствовать дворянина словесно? — слово за слово, и вот я уже вступал в конфронтацию с ним.

— Да как ты смеешь? — заорал Кулагин. — Дворянчик! Развелось дворян немытых! Еще ваши деды портки стирали настоящему русскому дворянству. И сейчас их отпрыски приходят и думают, что они достойны разговаривать с истиннокровными!

— Экий вы шовинист! — я искренне удивился такому негативному отношению Кулагина к тем, кто добился дворянства своей честной службой. — Я пока повременю с вызовом на дуэль. Вы же прочитали бумагу?

— На дуэль? Что, позвольте? Не смейте о ней говорить вовсе! А что до этой бумаги — то вот — Кулагин вытянул вперед руки и стал рвать лист.

— О, не извольте беспокоиться, господин Кулагин, у меня же хватает доказательств всему этому. И даже убитая вами Олена и та дала очень подробные свидетельства, — сказал я.

— Вздор! — отмахнулся вице-губернатор, но уже не так чтобы уверенно. — Вы же понимаете, что это вздор. Ни один полицмейстер не пример у вас такой списочек, будь он даже за моей подписью.

— О, не извольте беспокоиться. Я обратился по поводу поджога моего имения в ростовскую полицию. Главный полицмейстер, мною уважаемый господин Марницкий, принял документы и готовится их отправить в Правительствующий Сенат. Мы не делаем этого только потому, что непонятна пока ещё здесь роль самого губернатора, — говорил я, несколько блефуя.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Кулагин — кажется, не столько блефовал, сколько действительно развеселился, что меня не порадовало. — Просто никто не возьмет у вас эти глупости, не станет рассматривать. Но я даю вам, молодой человек, шанс… Верните мне Марту, продайте мне свои земли — и катитесь ко всем чертям!

Он не стал делать характерного жеста, но сжал руку, лежавшую на скатерти, в кулак.

— Неприемлемо. Это вы убирётесь прочь из России, или же сами отправляйтесь в Сибирь, да хоть бы тем же чертям, — сказал я, не отрывая взгляда от Кулагина.

— Ты, паскудник! Как смеешь со мной так разговаривать? — чиновник встал со своего стула, навис над столом и смотрел на меня так угрожающе, что я…

Да ничего я. Ну не действует на меня это давление, хотя и сложный получается разговор. Не страшно, от слова «совсем». Так что я продолжал играть в свою игру.

— Если вы действительно дворянин, да еще, как изволили заметить, из тех самых «истинных», господин Кулагин… Так примите мой вызов на дуэль! — скрепя сердце, я пропустил оскорбление, не стал в ответ оскорблять, тем более уж не дал по обнаглевшей морде.

Нужно сохранять хладнокровие, чтобы иметь возможность всё же придерживаться собственной линии поведения.

— Дуэль? — усмехнулся Кулагин. — С вами? Дуэль может быть лишь с достойным.

— Вы просто трус! И прячетесь за своей исключительностью. Но правда в том, что вы исключительный подонок, — спокойно произнес я.

— Вышвырните этого ублюдка! — завопил Кулагин. — Проучите его так, чтобы кровью харкал.

В помещение тут же ворвался Беляков, за ним вбежали двое охранников. Они вошли внутрь, а возле двери показался и мой десяток бойцов. Нельзя было допустить, чтобы захлопнули дверь, и Петро поставил свою ногу в дверной проем, препятствуя потугам Белякова закрыться внутри.

Мало того, как было условлено, Петро и еще пара моих бойцов отвернули обшлаги своих пиджаков, демонстрируя револьверы.

— Так ты, дворянчик, на деле — простой разбойник? — с деланой весёлостью ощерился Кулагин. — Привёл с собой ватагу? Что? Пушкина с его Дубровским перечитал?

— Я бы на месте маэстро Пушкина закончил то произведение иначе. Любое зло должно быть наказано, — сказал я.

Андрей Васильевич Кулагин был неплохим актёром. Но я всё же уловил некоторые перемены в его эмоциях. Он старался показать себя хозяином положения, властным человеком, перед которым я — лишь букашка, но, между тем, появление моих бойцов изменило то, как держался вице-губернатор. Андрей Васильевич Кулагин посматривал на штаны моих бойцов, глазки забегали, сам он немного будто примел. Не думаю, что вице-губернатор Екатеринославской губернии был извращенцем-садомитом, хотя и подобное не могу отрицать, ибо пидо… он редкостный. Но Кулагин увидел оружие и, что уж там, струхнул.

Петро и еще десяток бойцов стояли ещё пока в дверях, и крики Кулагина могли, да чего там, обязательно донеслись за пределы изолированного помещения. На то и расчет был. Пусть все екатеринославское общество, а еще и гости губернии слышат. Мне-то скрывать особо нечего — ну, почти…

Кулагин определённо боялся. Это было слышно в некоторых его интонациях, в том как он смотрел на меня, как искал глазами защиты у своих бойцов, понимая, что их всего-то двое, а десяток моих дружинных, которые заслонили всё пространство возле дверного проёма, мог показаться и вовсе чуть ли не сотней, если у страха глаза велики.

— Ты пришёл меня убить? — мне показалось, что даже с некоторой грустью пытался сказать Кулагин, но его голос дал петуха, и вице-губернатор взвизгнул.

Я со злорадством заметил, как помощник вице-губернатора отреагировал на этот конфуз своего хозяина. Наверное, ещё ни разу Беляков не видел своего хозяина таким растерянным, таким трусливым. Но я знал, что часто люди, стоящие у власти и на вид грозные, остаются таковыми только лишь до момента, пока не осознают, что они всего лишь смертные. И что такой вот я, воспринимаемый Андреем Васильевичем Кулагиным как безбашенный отморозок, способен убить вице-губернатора прямо в ресторане. И никакие административные меры принуждения, связи, деньги… Ничего не спасет. Может, меня и накажут — но это будет уже потом.

Именно на это у меня и был расчёт. Я понимал, что прямо сейчас тягаться с Кулагиным в кабинетах я не смогу. Хотя именно это все равно придется делать, но, как я надеюсь, уже на иных позициях. Но теперь я демонстрировал иное — решимость идти до конца. Хотел показать этому деятелю, что он всего лишь человек, и что пуля в лоб для него — вполне вероятное последствие нашего противостояния.

Что Кулагин сейчас думает? Пришёл какой-то сбрендивший, сошедший с ума, потерявший связь с реальностью дворянчик, который собирается его прямо здесь и убить. И подобное вполне возможно. Например, если задели мою уязвлённую честь. Ведь я уже произнес вызов на дуэль, однако могу получить сатисфакцию при отказе дуэлировать тем, что убью своего противника.

Кстати, если бы сейчас было время Александра II, с его судом присяжных, всеми этими либеральными реформами, то я даже подумал бы о том, чтобы просто пристрелить Кулагина, а потом нанять какого-нибудь адвоката, например, знаменитого в будущем Плевако, и разнести в пух и прах всё обвинение, сделавшись моментально героем для всей Российской империи.

Но времена Николая Павловича несколько иные. Подобное судилище общественности не покажут, о делах и деталях не расскажут. Но это понимаю я, а вот как это воспринимает Кулагин?

— Господин Кулагин, вы оскорбили меня, вы оскорбили госпожу Эльзу Шварцберг, вы унизили госпожу Марию Александровну Садовую, — я набрал в лёгкие как можно больше воздуха и прокричал: — Я вызываю вас на дуэль! Если Вы не забыли, что такое дворянская честь, то примите мой вызов. В противном случае можете ли вы быть принимаемым в честном обществе?

Установилась тишина. Даже в зале ресторана, откуда только что доносились звуки веселья и звон бокалов, стало почти что тихо. Антон Павлович Беляков смотрел на Андрея Васильевича Кулагина и ожидал, что тот скажет. У меня вообще складывалось впечатление, что помощник вице-губернатора чуть ли не создал из своего хозяина для себя кумира, образец, эталон чиновника. Хотя помощник почти наверняка осведомлён о тёмных делишках своего хозяина.

— Я же тебя уничтожу, — прошипел Кулагин.

— Что ж, господин Кулагин, я так и предполагал, — нарочито громко выкрикнул я, чтобы точно все услышали. — Вы отказали мне в дуэли. Потому поступили бесчестно.

— Ты… дрянь, ублюдок… — негромко, но зло говорил вице-губернатор.

— Вы назвали меня ублюдком? — делано взъярился я, выхватил револьвер у рядом стоящего Петро, насладился страхом и вжатыми плечами вице-губернатора и отдал пистолет.

Ва-банк иду? Так тому и быть. Теперь только победа!

Цель была достигнута. Я собрался поспешно выйти из отдельной обеденной комнаты ресторана «Морица», в которой почти что каждый вечер, но в субботу, так уж точно, изволили сладко кушать вице-губернатор екатеринославской губернии Андрей Васильевич Кулагин. Не только кушали, но еще и занимались развратом, как с той же Мартой-Машей. Она рассказала, как это происходит — и даже, пусть не без истерики и слез, но была готова свидетельствовать против Кулагина. Но я затаил эту карту в рукаве — и, может быть, там она и останется. Мария Александровна Садовая хочет забыть, что она была Мартой, так что пусть пробует, а я постараюсь в этом ей не препятствовать.

— Не вздумайте совершать опрометчивые поступки. Я уже нашел, кому передать тот самый блокнот, который вы с таким тщанием составляли, где очень много занятного и про вас, и про многих. Кстати, эти многие уже знают о том. И я поставил им условия… Но это не ваше дело. Некоторые вас готовы сдать… Государю передадут также кое-что. Вы же знаете, что у меня был прием? Я там все решил. Шах и мат! — сказал я и направился на выход.

Да, это было все полуправдой. Получилось через полицмейстера Марницкого пустить слух о том, что есть неоспоримые доказательства преступлений Кулагина. Нужно, чтобы змеиное кубло начало шевелиться. Когда грязь подымается наружу, начинают волноваться и те, кто может что-то менять. Вот пусть Фабр, наконец, берет власть в губернии в свои руки.

А завтра я попробую поговорить и с губернатором.

Нужно было уходить, чтобы не дать Кулагину опомниться и хоть как-то выстроить линию своей защиты. В случае Кулагина, не только придумать, как выкрутиться, но и атаковать. Интересно, а кто-нибудь с ним в таком тоне вообще хоть раз разговаривал? Наверняка, да. Те люди, которые, получив власть, начинают унижать людей, часто унижались ранее сами.

Да, я поставил Андрея Васильевича Кулагина, теневого хозяина губернии, в очень неудобное положение. Будь он хоть вице-губернатором, хоть самим губернатором, но он обязан теперь ответить как-то на мой вызов. Даже если бы он сейчас прикрылся запретом на дуэли… Хотя и это моветон и общество осудило бы. Вот только это общество начнет что-то говорить лишь тогда, когда поймет, что власть Кулагина ослабла. «Акела промахнулся», можно пробовать вспоминать Акеле былое и начинать огрызаться. Вот на такой эффект я, в том числе, и рассчитывал.

Откажи мне Кулагин в дуэли прилюдно, он бы остался всё тем же вице-губернатором, все его прихлебатели всё так же склоняли бы голову перед своим хозяином, но честь — честь была бы окончательно потеряна.

Честь в этом мире имеет очень большое значение, что удивительно, не только на словах, но и на деле. И слава Богу, что она есть — и пусть неявно, но это будет действовать. Ведь если кто-либо равный Кулагину по своему статусу будет знать, что Андрей Васильевич не принял вызов на дуэль, то будут выискиваться различные поводы, лишь бы только с этим самым Кулагиным иметь как можно меньше дел. Кроме того, это ещё и шепотки людей за спиной, которые будут осуждать и злорадствовать, что, мол, вице-губернатор проявил такую слабость перед каким-то там слащавым Шабариным.

Подобное должно вынудить Андрея Васильевича Кулагина на необдуманные поступки. Он подставится — и общество уже смолчать не сможет, иначе губерния станет посмешищем. Да я и не представляю, чтобы те же Струковы, Алексеевы или предводитель дворянства Франк смолчали, наблюдая, как Кулагин вовсе путает берега.

— Не сметь уходить. Я вас не отпускал! — орал Кулагин, вновь давая петухов в голосе, а под конец вовсе скатившись до визга.

— А вызовите меня к себе в кабинет! А я подумаю, принимать ли этот вызов. Вы же мой, кстати, полностью оправданный вашими злодеяниями, не приняли, струсили! — выкрикнул и я, причём стоя уже на пороге, так что крик мой больше обращался ко всем тем людям, которые замерли за столами и не произносили ни звука, боялись пошевелиться, отворачивали глаза от того места, где разворачивался самый грандиозный за последнее время в Екатеринославе скандал.

— Дуэли запрещены! — поспешил выкрикнуть Кулагин.

Но я уже уходил. Мне наперерез было бросились два тех самых бойца, которые стояли рядом с помощником вице-губернатора, но Петро преградил им дорогу. Я почему-то был уверен, что эти двое смогли бы одолеть моего командира дружины, несмотря на то, что тот осваивал навыки рукопашного боя более-менее неплохо, в меру своего гигантского роста. Но приказа устраивать драки не последовало. А охрана Кулагина не могла принимать подобные важнейшие решения самостоятельно. Хозяин же был растерянности.

Я успешно поднимался наверх, в свои апартаменты. И думал о том, что всё прошло хорошо, даже и отлично. Кулагин не смог вовремя прийти в себя и выстроить стратегию, как выкрутиться из сложнейшего положения. Был бы разговор не общественным, уверен, что он просто бы послал меня в черту. Но так…

На самом деле, когда я прорабатывал стратегию такого лихого набега на своего врага, чтобы вывести его из состояния равновесия и заставить совершать ошибки, я предполагал вероятные действия Кулагина. Пришёл к выводу, что он мог бы меня арестовать, и даже вполне законно, когда на место дуэли прибыл бы полицейский.

И в этом случае не надо было даже вице-губернатору как-то оправдываться. Конечно, будут подозрения, что именно Кулагин сообщил в полицию, которая никогда не выезжает на дуэли, так как и там служат люди с понятиями о чести. Но ему после моего ареста достаточно было показать общественности, как он ходатайствует о моём прощении и о том, чтобы меня отпустили из-под стражи. Мол, как же так, кто-то взял и рассказал о дуэли, а он, честный дворянин Кулагин, печётся об освобождении своего соперника. Почему не арестовали тогда и самого вице-губернатора? Так таких полномочий у полицейского и нет.

Подобный ход, наверняка, мог бы не только спасти Кулагина, но и ему дать возможность начать контратаковать меня. Мол, не отправили на каторгу, потому как вице-губернатор в своем милосердии просил. А после можно сказать, что меня, например, в сопровождении кого-то отвозят в поместье, а там… дом, в котором я со своим конвоем остановлюсь на ночлег, сожгут, естественно, вместе со мной, или что-то ещё в этом духе придумают. Но точно мне было бы не жить.

Но сложилось всё не так — я не дал Кулагину времени хоть как-то оценить обстановку, прикинуть варианты действий. И теперь он должен кусать в бессилии локти, что вряд ли, Кулагин точно не боец, и явно растяжка у него слабенькая, чтобы достать этот самый локоть. Скорее всего, он сейчас перегрызает новомодную алюминиевую вилку. Кстати, алюминиевые приборы сейчас почему-то чуть ли не с золотыми в цене сравнимы.

— Усилить охрану. Никого не пускать. Забаррикадировать проход на этаж, — раздавал я приказы.

Я уже находился в своей комнате. Нет, не в своей. Так как в той комнате, в которой я, якобы, должен жить, заселятся часть моих бойцов. Я же буду жить скромненько, в небольшой комнатушке в самом непрестижном месте — далеко от ватерклозета. Именно так, на втором этаже гостиницы «Марица» был установлен новомодный ватерклозет, И считалось, вопреки тому, как это будет в будущем, что чем дальше от туалета находится комната, тем менее она престижна.

Мы с моими ребятами снимали полностью этаж. И это обошлось мне не просто в большую сумму, а в катастрофически большую. Снятые на неделю апартаменты стали мне в почти пятьсот рублей. Очень дорого! Война — дело накладное.

Теперь мы могли бы даже обороняться против превосходящего противника. Кроме того, здесь имеется выход на третий этаж, а оттуда можно было бы перейти на крышу соседнего здания. И у нас уже были запасены и приготовлены верёвки, которые обязательно будут перекинуты, чтобы оборудовать пути отхода.

Конечно, представлялось маловероятным, что Кулагин решится на бои прямо в центре города. Ему нужно будет каким-то образом оправдать стрельбу. А как он это сделает? В ресторане слышали нашу перепалку практически от начала до конца, знают, в чём подноготная ссоры. И если Кулагин официально подключит все свои административные ресурсы, договорится с какими-нибудь военными, а без них проводить подобную операцию просто глупо, то общество будет, что называется, скандализировано. Даже вице-губернатору нужно следить за тем, что думает общество.

А тут ещё и ревизор приехал. Сейчас Арсений Никитич Подобаев, столичный ревизор, должен ужинать у губернатора Екатеринославской губернии Якова Андреевича Фабра. Но я уверен, что и губернатору, и ревизору уже в ближайшее время станет доступна свежая сплетня о вице-губернаторе.

Да, я играл ва-банк! Но если я не сыграю в игру с большими ставками, то меня просто могут выкинуть из-за карточного стола. Ведь уже были две попытки убить меня — и лишь за малым они не воплощены. Пусть Тарас из-за обострившихся психологических травм всё-таки не стал исполнять «заказ» на меня, но и этот эпизод я считаю покушением.

Так что? Мне ждать ещё одного покушения? Или того, что убьют кого-нибудь из близких мне людей? А я ведь уже обрастаю близкими людьми. Мне даже будет жаль, если пристрелят мою мать. И хотя она мне как кость в горле, всё равно я к этой женщине чувствую некую привязанность. Есть у меня и Эльза, к которой я не чувствую любви, но с ней мне просто, легко и непринуждённо общаться, решать свои сексуальные потребности. И по-своему Эльза для меня тоже дорога, скорее, как боевая подруга или военно-полевая жена, но как ни крути, она также небезразличный мне человек.

А есть Садовая. Когда я её назвал своей сестрёнкой, у меня словно что-то всколыхнулось внутри. Ведь в том мире у меня осталась сестра. И пусть эти две женщины внешне мало похожи, хотя обе светловолосые и невысокого роста, но я просто не представляю, чтобы моя сестра из прошлой жизни смогла бы стать проституткой. Она, скорее, горло перегрызла бы любому сутенеру. Но всё равно, что Маша, что Настасья — люди, к которым я уже не могу притворяться равнодушным, мои слабости. Ну, и крёстный — тоже в этом списке.

Так что, если будет желание нанести мне серьёзную рану, то кого убить у Кулагина найдётся. Я не должен допускать такого, чтобы те люди, которые мне доверились, подверглись из-за меня опасностям. Поэтому в решающем сражении нужно наносить удар первым.

— Господин Шабарин! Господин Шабарин! — пытались до меня докричаться с первого этажа гостиницы.

Голос я узнал. Это был управляющий гостиницы «Марица». И я даже понимал, чего именно он хочет. Ведь самым простым для Кулагина было бросить в сердцах, что он не придёт в этот ресторан, либо что этот ресторан будет платить ещё больше отступные губернатору, пока я здесь буду вольготно себя чувствовать и жить. Это так, словно укусить беззубыми губами. Или это уже на что-то иное смахивает. Ух я и пошлый же стал! А насчет зубов… Есть они у Кулагина. Еще покажет он себя, но, надеюсь, поспешит и наделает ошибок.

— Петро, поди, скажи ему, что я уже изволю отдыхать. И все разговоры буду вести завтра, а что на своей территории я видеть никого не желаю, — сказал я командиру дружинных и пошёл в свою комнату.

Дело в том, что я уточнял, за что именно плачу огромные деньги. Мы подписали какие-то арендные бумаги, по которым я, действительно, на неделю становлюсь полноценным хозяином части этой самой гостиницы.

Прекрасно понимаю, что это подобно пиар-ходу, такая вот маркетинговая, причём, весьма неглупая, со стороны администрации гостиницы политика. Но в этот раз они на свою же уловку и попались. Я не собираюсь покидать гостиницу. А никаких причин, чтобы меня отсюда выгонять, у хозяев нет. В бизнесе, как и в делах чести, очень легко потерять своё лицои тем самым прогореть.

Особенно в это время, когда, порой, старообрядцы-купцы могут ударить по рукам, вообще не заключая никаких договоров на бумаге, и при этом следовать этим самым договорённостям настолько скрупулёзно, насколько это вообще возможно — согласно весу купеческого слова.

Мне так и не удалось поужинать, но ещё до того момента, как я переступил через порог личного обеденного кабинета вице-губернатора, был сделан заказ, чтобы блюда принесли мне в номер. Так что сейчас я собирался вновь отведать той самой нежнейшей телятины ресторана «Марица», о которой некогда даже прочитал, когда сильно заинтересовался личностью великого врача профессора Пирогова. Я согласен с этим выдающимся человеком, что телятинка-то здесь отменная.

— Вашбродь, — обратился ко мне один из моих дружинных, правда, этот был арендован мной у Картамонова.

— Говори! — нехотя сказал я.

Короткий разговор с Кулагиным был настолько эмоциональным, так он меня опустошил, что сейчас не хотелось ничего, кроме как поесть и поспать. Не думал раньше, что достаточно всего пять минут поговорить с человеком, и при этом чувствовать себя, как будто в одиночку разгрузил парочку вагонов с цементом. Ишь какой вампир!

— Мы взяли одного мужика. Он был у ресторана и кого-то выслеживал. Когда заметили у него пистолет, решили брать, — докладывал один из моих бойцов из той пятёрки, что была оставлена у входа в гостиничный ресторанный комплекс «Морица».

— Меня выслеживал? — поинтересовался я, здраво предполагая, что именно я являюсь целью для любого стрелка в этом городе.

Однако сразу же подумал, что Кулагин не знал о моём присутствии по приезду в Екатеринослав, поэтому вряд ли мог так подготовиться и дать указания кому-нибудь из своих исполнителей. Тогда возникал вопрос, кого же он высматривал?

— Не признаётся, — развёл руками боец. — Прикажете с пристрастием узнать?

— Где он сейчас? Если можешь привести ко мне, то приводи! — со вздохом сожаления сказал я.

Никак мне не отдохнуть. Впрочем, нужно собрать все свои силы в кулак и набраться терпения. Отдыхать после того, что я уже сделал в отношении Кулагина, нельзя. Зря только яне взял никого из своей женской прислуги. Пара чашек крепкого кофе мне бы сейчас пригодились. А допускать кого-нибудь из персонала гостиницы я по известным причинам не хотел — плати не плати, а Кулагина-то они знают подольше, чем меня.

Буквально через десять минут напротив меня стоял обозлённый, с волчьим взглядом осунувшийся мужик. Он был почти седым, имел немало морщин, и это выглядело несколько неправильно на не столь старом лице.

— Кто таков? — спросил я.

Молчание было мне ответом, лишь только косого взгляда я удостоился от мужика. Я видел такие лица. Было дело, что брал в плен отчаявшегося сопротивляться противника, и вот тогда он на меня смотрел такими же глазами. Мол, готов на все пытки, могу умереть со свои убеждения, делай со мной, что хочешь!

Чаще всего эти люди уже очень быстро начинают и говорить, и сотрудничать, и выполнять все те поручения и просьбы, даже, порой, унизительные, чтобы только сохранить свою жизнь. Важно психологически пробудить этот самый инстинкт самосохранения. И тогда он из скалы и героя, сурового мужика делает опустошённого, готового угождать пленника.

Однако, как бы я ни говорил о том, что сейчас нахожусь на войне, это утверждение — всё же больше образ или метафора. На настоящей войне, когда ты в поле, на ленточке, там всё ясно. Сейчас же мне его личность была непонятна. Друг он или враг? Особенно непонятно было то, что лицо этого незнакомца казалось знакомым. Но такого же быть не может!

— Не желаете ли со мной поужинать? — спросил я, подумав сменить тактику в общении.

— Для начала, сударь, я хотел бы вас спросить: в каких вы отношениях с вице-губернатором Андреем Васильевичем Кулагиным? — удивил меня вопросом мой гость.

Не на эту тему хотел бы я поговорить с тем, чьего имени даже не знаю. Однако, уверен, что моё имя уже звучит во всём городе, а, возможно, уже и по всей губернии знают, как Кулагина оскорбили, так как некоторые свидетели и переносчики всякой информации, вероятно, быстро покинули город. Так что, наверняка, всё же вполне можно признаться.

— Я не питаю никаких особых чувств к Кулагину, разве что ненависть.

— Прошу простить мою некоторую неучтивость, сударь, но я не могу раскрыть вам своего имени. Не будете ли вы столь снисходительны и всё же не представитесь ли мне? — используя речевые обороты, явно не соответствующие и одежде, и в целом виду мужика, спрашивал меня мой гость.

— Своё имя я не намерен скрывать, — я встал перед ним прямо и представился, кивнув. — Алексей Петрович Шабарин.

Мне было удивительно наблюдать за изменениями в выражении лица моего собеседника. Вот он, только что бывший суровым, казавшимся неспособным на положительные эмоции человек, заплыл обезоруживающей улыбкой. Быстро взял себя в руки и натянул на лицо строгую мину, вместе с тем, мой гость начал меня более пристально рассматривать, будто узнал.

— Где моя дочь? — неожиданно, я даже немного вздрогнул, выкрикнул мужик.

В комнату сразу же забежали два бойца, но я отмахнулся, хотя те-то всё делали верно.

Я не сразу ответил. Пришлось немного посоображать, прежде чем я догадался, кто может быть передо мной. Сначала я даже подумал, что это вновь какой-то отголосок былых похождений реципиента, в тело которого я не так давно относительно попал. А потом я понял, кого мне напоминает этот мужчина.

— Вы — господин Садовой? — спросил я.

Мужчина встал со своего стула, сделал два шага назад, являя мне испуг.

— Скажите, где моя дочь, и я просто уйду, — сказал бывший архитектор.

— Так вы хотели убить именно Кулагина? — спросил я.

Тот промолчал. Но его слов уже больше было и не нужно. Ведь всё достаточно логично и понятно. И, может, было бы неплохо, чтобы задумка Садового удалась. Его схватили бы, и никаких подозрений в мою сторону не было бы. А уже после я мог бы с чуть большей уверенностью низвергать иных, менее деятельных и менее авторитетных воров в обличии чиновников Российской империи.

Но такие мысли — бесчестные. Я могу подставлять тех чиновников, в чьей вине уверен, если знаю доподлинно, что они люди гадкие, преступники. Но есть и хорошие люди, и важно, чтобы они не пострадали прямо или косвенно от такой моей деятельности. А то, что Садовой пострадал и сейчас вернулся с оружием в руках, для мести — для меня не преступление. Для меня это — справедливость и правда. После такой акции, как правило, никому добра не будет. Садового, возможно, даже и казнят (кстати, не знаю, есть ли сейчас в Российской империи смертная казнь). Ещё вновь не обретя отца, Маша вновь его потеряет. От этого икому добра не будет.

— Маша у меня, я ее сестрой назвал. Кулагина я ненавижу и презираю. Готов убить, но тогда, как это будет возможным, — сказал я и улыбнулся. — Будем вместе добиваться правды, господин архитектор!

Андрей Васильевич пребывал в необычайно скверном расположении духа. Оно-то и не мудрено. Такого скандала, который произошёл в ресторане «Морица», пока еще вице-губернатор не мог представить себе даже в самом жутком сне.

Но бесило не только то, что его выставили трусом и подорвали веру всех и каждого в его, вице-губернатора Кулагина, всесилие. Он вдруг осознал, что подобный метод социального и политического, может, и физического убийства вице-губернатора, то есть его, как просто прийти в ресторан и опозорить — более чем действенный. Вот так можно прийти и… Все, считай, что политический труп. Вот, чем ему сейчас отвечать Шабарину?

Первое, что пришло в голову вице-губернатору — самое настоящее убийство. Нужно срочно убрать Шабарина, и с этим, вроде бы как, все проблемы должны разрешиться. Но остатки здравомыслия всё-таки сопротивлялись подобному решению. Впрочем, эмоции начинали брать верх в сознании весьма хитрого и изворотливого Андрея Васильевича Кулагина, превратившегося сейчас хоть и в растерянного мечущегося, но все еще зверя, способного кусать.

— Борис, на тебя уповаю! Ты должен убить Шабарина, но сбежать, обязательно сбежать! — обращался Кулагин к одному из своих исполнителей по прозвищу Бэра.

Борис, сын Игната, по фамилии Матюшенко, опешил. Ещё никогда хозяин таким образом его не называл. С одной стороны, наивный, где-то даже по-детски, разум Бэры возрадовался тому, что хозяин проявляет такое уважение к нему. Впервые именно к нему, к Бэре, а не к этому выскочке Тарасу, который уже провалил несколько последних заданий хозяина. А был бы там он, Бэра, так точно бы всё сделал. С другой стороны, животный инстинкт мужика подсказывал, что такая перемена хозяина не к добру.

— Что сделать нужно, ваше превосходительство? — сказал мужик, подавив в себе сомнения.

Ибо Бэра уже давно хотел стать кем-то побольше, чем простым бойцом. Он жаждал заменить Тараса, так что шанс упускать не хотел.

— Ты должен убить Шабарина! — нервно выкрикнул Кулагин, а после даже чуть вжал голову в плечи, испугавшись своей неконтролируемой эмоции.

У него даже промелькнула мысль, а не надо ли пересмотреть своё отношение к случившемуся, всё переоценить, подумать, как же выйти лучшим образом из сложившегося положения, но эмоции вновь взяли верх.

— А как мне это сделать? — спросил Бэра.

Кулагин сморщился. Насколько же он обеднел на хороших исполнителей! А ведь раньше получалось абсолютно всё. К примеру, Олена могла очаровать любого из потенциальных врагов Кулагина, отравить так, что никаких подозрений на отравление не будет. Тарас в кулаке держал криминал Екатеринослава, да и всей губернии, может, только за исключением Мариуполя и Ростова. Хотя и оттуда шли нескончаемым потоком деньги от доли в контрабанде. Была подконтрольной сильная банда Ивана Портового. Которой сейчас и вовсе нет, и Кулагин, вопреки логике, обвиняет в этом опять же Шабарина.

И неужели всего лишь выпадом в ресторане можно вот так вот взять и всё перечеркнуть, поставить крест на всех тех делах, которые выстраивал он не один год, не два, а десятилетия, даже получал в наследство от предыдущих руководителей губернии?

Кулагин хоть и был, и казнокрадом, и мздоимцем, но странным образом он все же любил Россию. И вот на его лице промелькнула улыбка. Его посетила мысль, которая хоть что-то объясняла из того, что происходит с Кулагиным, со всеми его делами.

Они хотят, чтобы в России действовали законы? Или чтобы каждая бумажечка была к бумажечке, чтобы процветала бюрократия? Так не бывает, или, может быть, подобное будет, но лишь когда власть имущие начнут ломать Россию через хребет. Вот она, Россия! Когда все бумаги у Кулагина в порядке, когда ревизор не находит ни одного нарушения, но стоит лишь Шабарину просто объявить о том, что есть доказательства неких его преступлений, и люди, ещё не увидев никаких документов, уже будут огульно обвинять во всех смертных грехах Андрея Васильевича Кулагина.

Потому что у русских есть вера в справедливость, но почти что не воспринимается понятие «свобода». А вот воля — это понятно русскому человеку. Так что воля и справедливость! И н еважен закон, вернее, он вторичен. А воля и свобода, как это понимал Кулагин, не одно и то же. Свобода — это может быть каким-то юридическим, законодательным явлением. А у русского человека не законом жизнь идёт, он душой чувствует, справедливостью видит.

Так что, да, Шабарин нанёс такой удар по вице-губернатору, после которого ему крайне сложно будет опомниться. И будет абсолютно невозможно жить далее, не заполучив документы, которые могут быть у Шабарина.

— Ты должен сжечь те апартаменты, в которых остановился Шабарин. Но убедиться, что он спит в своём номере, иначе всё не имеет смысла, — выдал предложение Андрей Васильевич Кулагин.

Глаза Бэры едва не выкатились из орбит, пока он смотрел на своего хозяина, силясь разглядеть в том умалишенного человека. Тот хозяин, прежний, знакомый — тот такой план не предложил бы, всяко смог бы придумать что-то умнее.

Ведь если бы Кулагин мог рассуждать теперь здраво, он быстро понял бы, сколь абсурдно такое приказание. Дело в том, что гостиница «Морица» была очень важной составляющей едва ли не всех самых прибыльных городских дел. По сути, гостиница и ресторан разве что только не принадлежали самому Кулагину. Так что это всё равно, что отрубить себе какую-то конечность, в которой хорошо развит хватательный рефлекс, а также «положительный». Потому что сначала нужно схватить, а потом положить себе в карман.

— Что смотришь на меня? — зло спросил Кулагин. — Или ты отказываешься? Напомнить, из какой грязи я тебя вытянул? Ты способен стать моей правой рукой? Ты станешь и больше, чем был предатель Тарас. Он не смог. Ты — сможешь.

— Может, я его пристрелю? — сжав плечи, понурив взгляд, промямлил Бэра.

Кулагин задумался. Пока вице-губернатору пришла неплохая идея, за которую он зацепился. А что если выставить Бэру как ревнивца, который убил злостного насильника?

Андрей Васильевич уже знал, что Эльза Шварцберг также решила пойти против него и примкнула к Шабарину. И пусть слухи об этой вдове разносились по Екатеринославу всякие, но они были основаны лишь на том, что вдовушка была достаточно переборчива в своих интимных связях. Все говорили, что она распутная, но все подспудно знали, что к Эльзе на хромой кобыле не подъедешь.

И никто не был уверен достоверно, кто именно из городской знати бывал у знойной вдовушки в постели. Вице-губернатор и сам бывал, но не так часто. Он все же предпочитал молодость зрелой красоте и даже опыту. Так что идея о том, что Бэра был влюблён в Эльзу, вполне жизнеспособна — ведь именно он приходил за мздой к держательнице доходного дома. Ревнивец-бандит убивает своего соперника! Чем не коллизия? ИнНе по приказу Кулагина, само собой разумеется, а лишь ведомый собственными страстями.

Слышно уже в Екатеринославе, что Эльза — у Кулагина. Её заметили в поместье этого барчука, когда тот умудрился дать бал. Заметили, но хозяину имения ничего не высказали об этом — зато ему по секрету поведали. Ну, а как гласит одна поговорка, пришедшая в Россию из-за рубежа: «То, что знают двое, знает и свинья». Мало того, ещё и письмо написано, якобы самой Эльзой, что Шабарин её принудил и насиловал, практически украл и сейчас удерживает, как сказали бы в будущем, в сексуальном рабстве. Конечно, письмо вдовушки подложат Бэре.

Кулагин усмехнулся. Ему показалось, что подобным образом очернить имя Шабарина — самый верный способ обелить своё имя в обществе. Кто на него наговаривал? Гнусный похититель и насильник, тьфу! Мало того, он даже пошлёт своих секундантов, но, конечно же, после того, как первым узнает о смерти Шабарина, чтобы те, вроде бы, несли вызов на дуэль этому сорвавшемуся барчуку. Причём, чтобы перебить информационную повестку, поводом для дуэли будет выбран именно факт насилия над женщиной.

— Да, лучше пристрелить. И возьмешь с собой еще троих. Стрелять должны все, чтобы заведомо убить Шабарина, — принял решение вице-губернатор, для которого появился шанс всё же остаться у руля губернии.

Конечно, Андрей Васильевич Кулагин уже принял решение, что и Бэра будет убит. Такого свидетеля оставлять в живых нельзя. Главное, что в его кармане будет найдена та самая записка, якобы написанная Эльзой Шварцберг. Кроме того, там же будет найдена и другая записка, выведенная корявым почерком, будто бы писал сам убийца. Это будут простенькие и наивные стихи, обращенные к Эльзе, чтобы еще больше укрепить веру в романтическую историю вдовы и малограмотного бандита. Как можно больше счастливых подробностей порочной связи между вдовушкой и бандитом должно быть доступно публике.

Неплохо бы написать в том самом письме от Шварцберг, что она была беременна, но по приказу похотливого злодея Шабарина ребёнка извели. А вот ребёнок как раз-таки мог быть от Бэры. Чтобы несколько более правдоподобной выглядела возможная связь между бандитом и бывшей хозяйкой доходного дома, при Бэре могут найти векселя на весьма крупную сумму. Иначе просто не вязалось, почему подобная связь вообще могла состояться. Любовь любовью, но в этом мире всё равно ещё царствовал расчёт. Поиздержавшаяся вдовушка могла пойти с ним на амурные дела, зная, что у бандита будут крупные суммы денег.

Для Андрея Васильевича Кулагина уже были не столь важны эти самые деньги. Его капитал составляет почти миллион рублей. Но большинство полученных теневым путем средств, он тратить в открытую никак не может. Деньги находятся в банке, в том числе Кулагин даже умудрился часть суммы завезти в Австрию и положить уже там в банк, предполагая, что может наступить момент, когда ему придётся бежать. Так что десять тысяч, которые будут прописаны в векселях, найденные у мстителя, которого убьют свои же, — это капля в море, деньги, которые Кулагин отобьет при особом желании меньше, чем через неделю.

— Иди, готовься! Подходи к делу с умом. Если не получится пристрелить его в ночи, стреляй в него либо в самом ресторане, когда будет Шабарин завтракать, или на выходе. Вот! — губернатор протянул своему исполнителю револьвер.

Это оружие в России ещё мало знакомо и вызывает чаще всего негативные эмоции у многих военных. Однако, за большие деньги, особенно, когда есть доля прибыли от контрабанды на Кавказ, можно приобрести подобное оружие американской или английской выделки. Больше всего оружия на Кавказ поставляется всё-таки англичанами, американцы же, вроде бы как, даже друзья России. Хоть и очень дальние.

Бэра с трепетом взял револьвер в свои крупные руки. Он прекрасно знал, что это за оружие. Хозяин давал пострелять из револьверов, и Бэра, пусть и плохенько, но принцип стрельбы понимал.

Бандит-исполнитель ушёл потайной дверью из дома вице-губернатора, а бандит-заказчик остался в своём кабинете. Он налил стакан контрабандного шотландского виски, поморщился, но всё же пахучую жидкость в себя влил.

Елизавета Леонтьевна Кулагина, поджав нижнюю губу, да так, что прикусила её до крови, судорожно думала, что ей делать. Всё пошло не по её плану. Как же она хотела стравить Шабарина и Кулагина, но и думать не думала, что может подобным ударом своего мужа уничтожить. Она лишь хотела сделать одно: очернить супруга и уехать за границу. Или же настропалить Шабарина, чтобы тот сделал глупость и стрелял в вице-губернатора.

При этом женщина сбежать могла и без участия Шабарина, по крайней мере, попытаться это сделать. Но подобный побег был бы крайне сложным, если её муж не был бы отвлечён на очень важные дела, теперь же… Если она не подсуетится и Кулагин окажется осужденным, то Елизавета Дмитриевна останется женой-декабристкой этого чудовища, за которого вышла некогда молоденькая девушка Лизетта, как её звал батюшка. А еще… У Кулагина был брат, и ему достанется большая часть имущества, чего допустить никак нельзя. Елизавета Дмитриевна хотела подгадать так, чтобы умер невзначай и брат ее мужа. Тогда она одна останется полноправной хозяйкой большого состояния.

«Что делать? Что делать?» — звенело в голове женщины.

Она ведь оттягивала свой побег ещё и потому, что надеялась разыскать горячо любимого ею красавца Артамона и убедить этого дамского угодника быть с ней, бежать за границу и жить там, словно богачи. И человек Елизаветы Леонтьевны, который был послан на поиски Артамона, уже отписался, что нашёл любовника, что он находится нынче в Петербурге, но собирается куда-то уезжать.

Именно то, что Артамон собирается уезжать, и остановило женщину от того, чтобы броситься в объятия к своему возлюбленному. Но теперь ничего не оставалось, как действовать жёстко, при этом…

Елизавета Дмитриевна подумала о том, что, если она сейчас уничтожит своего мужа, то подозрение, особенно, если она всё красочно сыграет, начнет голосить и плакать, падёт уж точно не на неё. В конце концов, все подумают о том, что, если бы хотела Елизавета Леонтьевна решить дело со своим мужем, то сделала бы это в любой момент ранее.

Кулагиным приходилось изображать благопристойную семью, держась за ручки, приторно улыбаться друг дружке и всё прочее, что могло бы умилять иных людей Екатеринославской губернии. Вице-губернаторша знала, что её семью порой ставят даже в пример, противопоставляя иногда неженатому бирюку губернатору Фабру. Да, детей не было. Но сын недавно погиб, служа в армии. И не просочилась никуда весть о том, что его убили на дуэли, так что все думают, что Кулагин-младший сложил голову за Отечество. Так что теперь, если вести дело спокойно, никто не поверит в то, что именно Кулагина может сделать со своим мужем нечто. Или не сделать, а дать делу дойти до логической развязки?

В отличие от своего мужа, госпожа Кулагина была не склонна поддаваться эмоциям, а привыкла всё чётко и конкретно рассчитывать, как и последствия. В любом случае, Шабарин, на которого никто не поставил бы ломаного гроша ещё полгода назад, нынче стал интересной фигурой. Кулагиной приходило на ум, что эта самая фигура, как в шахматах, достигнув противоположного края шахматной доски, может превратиться в ферзя. Нет — Шабарин не тянет на роль ферзя, он, скорее, конь, который может прыгать через головы других фигур и будто бы появляться неожиданно там, где его не ждёшь.

— Стой! — остановила Елизавета Леонтьевна Кулагина девчонку из прислуги, которая несла пребывавшему в печали и раздумье вице-губернатору бутылку с английским пойлом под названием «виски».

— Я сама, — сказала Елизавета Леонтьевна и попробовала отобрать поднос у молодой служанки.

Каково же удивление было у хозяйки дома, когда служанка вцепилась в поднос мёртвой хваткой, не желая отпускать. Да, Елизавета Леонтьевна знала, что иногда её муж пользует эту служанку. И, видимо, девочка возомнила себе что-то лишнее. Вице-губернаторша не спеша взяла бутылочку виски, поставила её на столик рядом, взяла стаканы и поставила туда же, чтобы не разбить ни стаканы, ни бутылку. Левой рукой Елизавета Леонтьевна схватилась за поднос, а правой…

— Хлясть! — звонкая пощёчина пала на наглую щёку девки-прислужницы.

Елизавета Леонтьевна с удовлетворением увидела, как девица даже заваливается на бок от такой мощной пощёчины. Кулагина умела бить, и не только ладонью. Она ещё в молодости, когда её батюшка, покойный генерал-майор, воспитывал ее, словно сына, а не дочку, научилась и стрелять, и даже немного фехтовать.

— Пошла вон! — сказала Елизавета Леонтьевна Кулагина и подумала о том, что, если всё-таки она решится на более тонкую интригу со своей стороны, то девку нужно будет уничтожить.

И не было ни капли сострадания, ни доли сомнений. Настолько жена вице-губернатора была зла на свою жизнь, на поступки своего мужа, что всякую подстилку, которую под себя подкладывал её супруг, готова была рвать когтями. Уделяй Кулагин хоть немного больше внимания своей жене, как женщине, так заимел бы в лице Елизаветы Леонтьевны весьма деятельного союзника. Но хорошо всегда думается лишь только задним умом. Если бы, кабы. Сейчас его ожидает совсем иная участь.

— Что ж. Ты был плохим мужем, — приговаривала Елизавета Леонтьевна, подсыпая тщательно измолотый порошок в стакан своему мужу. — А ты, мальчик… Ты не виноват, но такова жизнь. Тебя обвинят во всем, и ты не опорочишь более имя моего мужа. И меня не лишат его денег.

Через полчаса, когда Кулагин уже спал, верный Кулагиной человек, разбив стекло и ворвавшись в кабинет вице-губернатора, недрогнувшей рукой пристрелил чиновного мужа. Под столом осталась лежать записка «Шабарин — мой убийца». Кулагина умела писать почерком, весьма похожим на тот, что имел ее муж. Иногда она даже писала за него некоторые бумаги. Так что женщина была уверена, что сделала все правильно.

— А-а-а! Убили! Любимый мой! — истошно закричала Кулагина, когда, через минуту после выстрела, влетела в кабинет к своему мужу.

А в это самое время, Борис, по прозвищу Бэра, смотрел на револьвер и накручивал себя.

— Я убью этого барчука, я докажу, что я достоин большего. Убью, или не жить мне более на этом свете, — бормотал Бэра, крутя в руках револьвер.

Ночью поспать не удалось. Когда всё время ждёшь не только что атаки, а и любых неадекватных действий со стороны своего противника, это не способствует доброму и сладкому сну.

Но и полное хладнокровие и бесстрашие — не совсем то, чем должен руководствоваться воин. Природа наделила нас инстинктами самосохранения и размножения, и хотя мы не должны им поддаваться целиком полностью, нельзя их и игнорировать. Всего, как говорится, должно быть в меру.

Так что я, усилием воли несколько снизив уровень своей тревожности, всё же решил одну ночь бодрствовать. Если так случится, что утром или днем получится часик-другой поспать, то и хорошо. Нет — так пару суток без сна всё же выдержу. После придётся давать организму отдых.

Ничего за ночь не произошло, даже управляющий гостиницы более не тревожил. Этот мужичок пухловатой наружности и невысокого роста, с седеющей залысиной, явно не был готов идти под пули. Мы же на своём втором этаже показывали крайнюю степень решительности. Нет, в тот раз, как подошёл управляющий, ему никто не тыкал стволами в лоб, не унижал, даже в грубой форме не требовал. Достаточно было показать ту незамысловатую баррикаду, что мы соорудили на лестнице, а также чуть отвернуть обшлаг пиджака, продемонстрировать оружие.

Я размышлял над тем, что может сделать Кулагин. И приходил к выводу, что он все же попытается меня убить. Хотя надеялся на другое, что он сейчас уже где-нибудь на пути к канадской, тьфу ты, австрийской границе.

С первыми лучами солнца в дверь постучали, я, будучи уже одетым, резко поднялся, взял оба револьвера в руки. Сдвинувшись чуть в сторону от кровати, выкрикнул:

— Входите!

— Барин, там прибыл главный полицмейстер, говорит, что вас арестовывать, — растерянно доложил Петро.

— Вот как? Не сказал, по какой причине? — спросил я, подобравшись.

— Убит вице-губернатор Кулагин, — сказал Петро.

— Чего? Какого черта?.. — выкрикнул я.

Все мои планы только что были отправлены в отхожую яму.

Я шел на первый этаж гостиницы, будто бы на эшафот. Мысли роились в голове, не позволяя собрать сведения воедино и выстроить хоть какую-то версию произошедшего. Убит Кулагин. Мой враг, которого я собирался уничтожать законными, доступными методами, теперь мёртв. Я вырабатывал стратегию вероятного суда, сегодня я собирался послать все документы в Правительствующий Сенат, как только поговорил бы с губернатором Екатеринославской губернии Яковом Андреевичем Фабром. Копии документов должны были быть отправлены также и в Третье Отделение Его Императорского Величества. А тут…

Первое, что пришло на ум — против меня сыграл какой-то другой игрок. Я-то знаю, что не убивал Андрея Васильевича Кулагина. Но кто мог это сделать? Садовой? Так он оставался рядом, в соседней комнате и ночевал. Кто еще? Почему-то металась мысль о том, что Елизавета Леонтьевна Кулагина могла начать свою игру, но… нет, как-то слишком быстро всё произошло. А я уверен, что эта дама не настолько решительна, чтобы убивать своего мужа и подставлять меня. Или же я недооцениваю её?

— Я благодарю вас, господин Шабарин, что по доброй воле вышли ко мне, — сказал губернский исправник Яков Андреевич Молчанов.

Отчего-то подумалось о том, что в этом времени у людей скудная фантазия на имена. Между Андреями или Яковами сложно протолкнуться Эрасту. А ведь в этом времени всяких «…растов» хватает, их в каждом мире, к сожалению, немало. И Молчанов — яркий представитель сообщества.

— Чем вызван ваш интерес к моей персоне, господин земский исправник? Вы прибыли в столь ранний час. Я мог бы еще спать, — сказал я.

— Я вынужден вас задержать, — неуверенно, подрагивающим голосом сказал Молчанов.

— Да? И на каких основаниях? — спросил я, краем зрения замечая шевеление у небольшого сада, что прилегал к гостинице.

Мы стояли на улице, прямо рядом с крыльцом. А вокруг никого не было. В бричке дремал извозчик, и все… Раннее же утро, откуда взяться людям? Именно поэтому три фигуры, которые, будто вынырнули из-за деревьев, никак не могли быть частью мирного пейзажа, а значит, должны быть враждебны.

— Всем лежать! — выкрикнул я, ударяя по ноге Молчанова, чтобы тот не спорил, а побыстрее упал.

— Бах-бах! — я дважды стреляю в воздух.

Из гостиницы выбегают мои бойцы.

— Бах! Бах! Бах! — звучат выстрелы.

Это уже «тени» стреляют. Или не тени, а вполне узнаваемые люди, по крайней мере, одни из этих людей.

— Бэра, не дури! Кулагин уже мертв! — кричу тогда я, понимая, что стреляют именно в меня.

Слава Кольту! Создавшему далеко не совершенный револьвер, который с дальних расстояний стреляет «в ту степь». Крошка от штукатурки поцарапала мне щеку. И я успел подумать о том, что мое лицо может теперь отпугнуть Елизавету Дмитриевну, если только останутся шрамы. И именно это, как ни странно, наполнило меня злостью.

— Бах-бах! — стреляю в ответ, падаю и перекатываюсь на брусчатке.

Больно. Так можно и поломаться. Чай не по травке катаюсь.

— Бах-бах-бах! — раздаются выстрелы.

Это уже мои бойцы включились в перестрелку.

— По ногам бейте! Живые нужны! — кричу я.

— Бах-бах! — раздаются выстрелы, и одна из пуль пролетает рядом…

А ведь еще сантиметров десять — и все… Никакие Елизаветы Дмитриевны мне были бы не нужны. Пуля попала рядом с моим «междуножьем», ударилась о камень на мостовой и ушла в сторону.

— Э! Суки! Я наследника хочу! — выкрикиваю я, вновь смещаясь.

Стрелять уже крайне сложно. Нападающие все в дыму от сгоревшего пороха, дыма много и у крыльца ресторана, где уже не протолкнуться от людей. Нужно будет еще работать и работать с мужиками. Чего они сгрудились в одном месте? Надо рассредотачиваться, брать в обхват нападающих. А вот — растерялись всё же в реальной боевой обстановке.

— Обходите их! — кричу я, заходя на бандитов справа.

Сместившись в сторону и встав за деревом, я теперь был почти что в тылу нападавших. Прицеливаюсь:

— Бах-бах! — еще смещаюсь из-за облака дыма. — Бах-бах!

Двое из троих нападавших валяются с подстреленными ногами. Нет, одному попал в седалище.

— Бах! — пролетающая мимо пуля обожгла щеку.

— Бах! — я поражаю уже наповал убегающего третьего бандита, в спину.

— Один минус, два трёхсотых! — кричу я, сообщая своим бойцам ситуацию. — Выход!

Замечаю, как, виляя, словно пьяному показали бутылку в водкой, но велели добраться до неё первым, бегут дружинные. Но по ним уже не стреляли, да и я успел подобрать два револьвера системы «Кольт» и засунуть оружие себе за пояс.

— Все целы? — спросил я.

— Господина земского исправника зацепило, подранило также и урядника. Но того больше посекло камнями по лицу и руке, — докладывал Петро, стоявший рядом со мной и также наблюдавший, как вязали бандитов.

Двое из троих нападавших были мне знакомы. Один из них был Бэра, а другой — боец, с которым я некогда дрался в тесных условиях номеров в трактире. И вот как раз-таки этот боец был мной убит, когда он уже убегал.

А вот что касается Бэры, то здесь я был несколько озадачен. Я стрелял ему по ногам, и вроде бы даже попал, но теперь на ногах у него не видно было никакой раны, зато рана была у этого быка в районе лопатки. И явно, что пуля вошла сзади. Значит, стрелял свой, вероятно, тот, кто после выстрела пытался убежать.

— Говори, скотина! — заорал я, засунув палец ему в рану.

Бэра заорал, как кабан, которого уже подрезали, но не совсем удачно — бывает, что свинка ещё кричит, сообщает, что не хочет быть съеденной, а жаждет жить. Но, разве объяснишь это тем членам семьи, что съехались в отчий дом на «свежатинку»? Холощеный кабан обречен, и подпитый дядя Ваня с криком «За ВДВ!» все равно завершит начатое.

Было несколько неправильным проводить экспресс-допрос прямо здесь на месте, метрах в сорока от крыльца ресторана. Так что я надеялся, что после первого нажатия на рану всё же услышу что-нибудь дельное от бандита. Чаще всего люди колются в первые моменты после того, как потерпят неудачу (а плен можно таковой счесть). Уже после может прийти осознание, что он где-то должен был смолчать, а что-то рассказать немного иначе, чтобы выгородить себя. Сейчас я был уверен, что Бэра к мыслительной деятельности ещё не способен. И пусть я раньше думал, что он вовсе не способен мыслить. Но недооценивать своих противников нельзя.

Самое главное, что я узнал — Бэру нанял Кулагин. А ещё при его обыске были найдены очень интересные письма.

— Вот же интриган. Так можно было меня опозорить, — тихо пробормотал я себе под нос, читая вчитываясь в письмо якобы от Эльзы.

— Командир, что с деньгами делать? — громко спрашивал Петро, протягивая мне какие-то, предполагаю, немалых сумм векселя.

— Кричишь чего? Спрячь себе. Потом отдашь. А за службу тебе и бойцам по десять долей от того, что взяли, как ведётся, получите, — с металлом в голосе шептал я Петро почти на ухо.

И всё же больше, чем добытые деньги, меня беспокоили письма. Становилось понятным, что против меня началась какая-то игра.

— Ты знал, что твоего хозяина уже убили, когда шёл на дело? — задумчиво спрашивал я у Бэры, который, казалось, всё же оценил свою жизнь достаточно высоко и готов был мирно сотрудничать.

— Нет! Я же, как оставил господин Кулагина в его кабинете, так более и не слышал, и не видел его. Я и вам не поверил, когда вы кричали, что он уже мёртвый, — продолжал свою исповедь бандит.

— Петро, пошли к лекарю, пусть прибудет в полицейское управление. И этих бандитов, что живые, туда же отведите, — отдавал я распоряжения.

Со стороны могло показаться, будто я и не арестант какой, а, напротив, хозяин положения, чиновник в штатском. Вместо того, чтобы податься в бега, я всё же решил действовать по закону. Как минимум, у меня есть свидетельство того, что Кулагин собирался меня убить. Если не удастся доказать ничего иного, вдруг суд посчитает, что именно я убил вице-губернатора, то всё же можно, как минимум, переиграть в форму некоторой самозащиты.

В любом случае, мое бегство было бы расценено, как подтверждение преступлений. И тогда я уже не отмажусь от грязи, к которой прилипнет ещё и обвинение в трусости. А ведь, прикрывая коррупцию, многое могут просто навесить на меня. Нет, козлом отпущения я быть не хотел.

— Яков Андреевич, так мы в околоточную идём? — обратился я к Молчанову, которому чуть задело икроножную мышцу.

Земскому исправнику, прибывшему меня арестовывать, мои бойцы уже оказывали медицинскую помощь, а он закатывал глаза, будто сейчас помрёт. Постанывал, как… Девственница, когда репетировала первую брачную ночь.

Молчанов — явно человек не совсем мужественного склада характера. Оно и логично, и таких тут будет немало. Как правило, подобные Кулагину люди обрастают именно окружением прихлебателей.

Назвать полицейское управление околоточной я несколько поспешил. Ещё так никто не называл место, куда свозят преступников. Между тем, подобное понятие уже бытовало, так что меня поняли. Демонстрируя всю «скорбь еврейского народа» и трагизм умирающего лебедя, Молчанов был подхвачен под руки и сопровождён к моей карете. Не знаю, был ли когда-нибудь ещё случай, чтобы в Екатеринославе потенциальный преступник, я имею в виду себя, сам ехал в полицейское управление, да ещё законников вёз. Для меня было удивительно, что полицмейстер Марницкий также решил проследовать за мной.

Его не было на том самом втором этаже, где я ночевал и где готов был отбиваться от любых врагов. Напротив, Федор Васильевич Марницкий даже поселился в другой гостинице, недалеко от «Морицы». Но мы договорились, что с самого утра он придёт ко мне. Видимо, ростовский полицмейстер всё-таки принял окончательное решение — быть со мной до конца и бороться с той самой преступностью, для чего, собственно, и был призван на службу когда-то.

Полицейское управление представляло собой убогое строение, один в один похожее на Земский суд. Причём два этих дома находились буквально рядом, метрах в ста друг от друга. Здесь не было какой-либо камеры предварительного заключения. Как мне поведал сам Молчанов, меня должны были отвезти сразу в тюрьму. Вот на это я никак не хотел бы соглашаться. Не знаю, оказал ли бы сопротивление, но уж возмущался бы до последнего.

Вместе с тем, и Молчанов опасался со мной поступать жестко. После смерти Кулагина административного ресурса, как и силы, чтобы меня заставить что-либо сделать, у исправника не хватало. Он сам был в крайней степени растерян, и всё больше причитал что-то о том, что у него ранение и вовсе ему нужно идти домой и он не хочет ни в чём участвовать. Очень надеюсь, что, если Молчанова и не посадят, то точно снимут с занимаемой им должности. Такой земский исправник — это позор губернии.

— Вы должны мне дать честное слово, что никуда не сбежите, — всё же собравшись с мыслями, заявил мне Молчанов.

— Если бы я хотел это сделать, то не преминул бы воспользоваться случаем. А так мне самому очень важно разобраться во всём том, что произошло, — я с трудом сдерживался, потому как даже не понимал, что именно мне может предложить сейчас Молчанов. — И что же дальше? После того, как я даю вам слово никуда не сбежать?

Яков Андреевич Молчанов замялся, явно не до конца понимая, что именно ему нужно сделать. Кажется, само то, что я никуда не бегаю и хочу во всём разобраться, а также собственное ранение сильно выбивало из привычной колеи земского исправника. Или, привыкший быть ведомым, Молчанов просто не умеет принимать решения?

— Беги к вдове Кулагиной и возьми с неё объяснение, как и что случилось, — нашёлся Молчанов.

— Я попрошу вас, господин земский исправник, уведомить его превосходительство губернатора о том, что именно произошло. И пусть ваш посыльный передаст, что ещё можно остановить бумаги, которые направляются в Третье Отделение и в Правительствующий Сенат, — потребовал я от Молчанова.

Я будто наяву видел, как мог скривиться губернатор Фабр, у которого и так сидит сейчас на шее с удавкой ревизор, а тут ещё я со своими проблемами и трудностями и шантажирую отсылкой документов в Сенат и в страшное Третье Отделение. Однако, если губернатор не навёл порядок ранее, то я ему в этом помогу. Ну, а будет здесь при этом сидеть губернатор Фабр или кто-либо другой, это уже вторично.

Мы же сидели в управлении, и Молчанов полностью оправдывал свою фамилию. Он отводил взгляд и просто молчал. Я уже попробовал его натолкнуть на мысль, что нужно бы не только ему, но и мне увидеть место преступления тоже, что, весьма вероятно, я смогу каким-либо образом помочь в расследовании. Но Молчанов не только молчал, но и не слышал.

Тот мирок, в котором жил земский исправник, вдруг рухнул. Нет Кулагина, покровителя и хозяина, есть только его труп, с которым ещё непонятно, что нужно делать. Если бы какие-то разбойники убили Кулагина, то всё ясно. Если бы именно я был взят на месте преступления, так тоже проблем бы особо не возникло — обвинить, судить, казнить. Но была записка, суть которой Молчанов мне так и не поведал. И больше, ну кроме предполагаемого мотива, ничего не указывало на меня, как на убийцу. Я так подозреваю, что записка эта смущает даже самого земского исправника, и ему очень хочется, чтобы из всей это проклятой кутерьмы его кто-то вызволил. Вот сидит, молчит, вздохи сдерживает.

Мы просидели ещё с полчаса, когда в полицейское управление, словно вихрь, ворвался Яков Андреевич Фабр.

— Что произошло? Почему до сих пор нет доклада? — сразу наехал на своего тёзку губернатор. — Черти что творится. И всему имя — Шабарин!

Несмотря на ранение, Молчанов резко поднялся, комично выставил свой живот вперёд, словно это не живот, а грудь колесом, и он бравый удалой офицер, а не толстый чиновник.

— Потрудитесь, господин Шабарин, объясниться, что это за войну вы устроили в центре города? — потребовал Фабр.

— На меня, — как можно твёрже начал я — мол, очнитесь, господин начальник всего здесь, — совершено вооружённое нападение группой установленных лиц. Это были исполнители, нанятые убитым ночью вице-губернатором Кулагиным. На служащего вашего, почившего Андрея Васильевича Кулагина, я имею множество сведений о преступной деятельности, — здесь я сделал небольшую паузу, чтобы проследить за реакцией Фабра.

Губернатор имел запоминающееся лицо, с выдающимися, даже, наверное, болезненными на вид глазами. Они у него были вечно будто выпучены. А сейчас же и вовсе казалось, что глазные яблоки губернатора вот-вот выпадут из глазниц.

— Так то, что сказал посыльный о том, что некие бумаги уже направляются в Правительствующий Сенат и в Третье Отделение его Императорского Величества… Это правда? — выкрикнул, казалось, всегда сдержанный губернатор.

— Одно ваше слово, и я повелю своим людям нагнать вестовых и придержать эти бумаги до выяснения обстоятельств, — сказал я и не отвёл свой взгляд от грозных очей губернатора.

Сам виноват, что развёл здесь такую клоаку. Однако я не собирался сейчас действовать так резко. Если сейчас Кулагин мёртв, то зачем ворошить его дело в публичном пространстве? Можно же всё тихо, тайно решить: посадить тех, кто достоин сидеть, уволить всех, кто не соответствует своей должности.

— Где же те, кто на вас напал? — чуть сбавив тон, спрашивал губернатор. — И мне нужны эти бумаги, о которых вы так громогласно заявляете всей губернской общественности.

Последние слова Яков Андреевич Фабр произносил уже совершенно иным тоном. Я услышал в этом голосе сожаление, злость на меня, который принёс губернатору проблемы. Но пусть он почитает, сколько всего в этих бумагах содержится, и если есть хоть капля, совести и истинного стремления служить императору и Отечеству у него есть, во что я всё же верил, умыть руки и ничего не сделать губернатор не сможет.

— Те, кто на нас напал… Их сейчас пользует доктор в соседней комнате. Их показания на бумагу я уже положил. Что же до бумаг по вице-губернатору… — я кликнул Петро и попросил его привезти ту копию документов, чтобыла спрятана в карете.

Глаза Фабра наполнялись ужасом, руки начинали подрагивать. В какой-то момент я даже подумал пригласить доктора. Не случится ли инфаркт или какой-нибудь инсульт от такого чтива, что сейчас предоставлено вниманию губернатору?

— Это крах всему! — замогильным голосом прошептал губернатор.

— Ваше превосходительство, прошу о снисхождении. Поспособствуйте тому, чтобы я лично посмотрел на место преступления. Я не убивал Кулагина и хотел бы иметь возможность доказать это, — сказал я, но, не найдя отклика у губернатора, продолжил: — По документам… Если позволите мне разобраться в некоторых делах, прежде всего, связанных с моим имением, то и я пойду навстречу.

Фабр задумался. Он тер рука об руку, показывая тем самым, что сильно нервничал, посматривал то на меня, то на Молчанова, продолжаюшего молчать и буравившего взглядом хозяина губернии.

— Что скажете, господин Молчанов? — спросил губернатор у земского исправника.

— Что прикажете, так и будет, ваше превосходительство! — выкрикнул Молчанов.

— Ревизора удалось направить в сопровождении с моим помощником в Павлоград. Они прибудут не раньше чем через четыре дня, но и не позже, чем через пять. К этому времени нужно придумать, как оправдаться. И если не получится… — губернатор посмотрел на меня гневно. — Вы, господин Шабарин, заполучите в моем лице своего недоброжелателя.

— Я понял вас, ваше превосходительство. Но могу ли я рассчитывать на то, что бумагам, что собраны мной, всё же дадут ход? Понимаю, что сильно рискую потерять ваше расположение и помню наш разговор прежде, но… Душа болит за державу, — сказал я и почти что не слукавил.

Я верю, что я в том не одинок — не могу оставлять преступление без наказаний, верю в справедливость, при том понимаю, через какую именно грязь приходится порой пробираться, чтобы найти путь к правде. Не мог я оставить без наказаний тех, кто замешан в преступлениях против государства.

— Может быть, вас порекомендовать в Третье Отделение? У вас некое обостренное чувство справедливости. Впрочем… и там… — губернатор не стал договаривать, что именно «там».

— Так как же, ваше превосходительство, прошу милосердно простить меня за вмешательство. Прикажете отпускать господина Шабарина? — все еще стоящий по стойке «смирно», ну, как умел, выпятив пузо вперед, спросил Молчанов.

— Приказывать не стану. Придумайте сами, как допустить Шабарина к следствию. Оно же началось? Следствие? — Яков Андреевич Фабр говорил с нажимом.

— Так точно, началось, не извольте беспокоиться, — отчеканил Молчанов.

Гляди-ка, и нога уже не болит!

— Позвольте назвать мое участие в расследовании, как следственный эксперимент, — сказал я, придумав, как можно было бы оправдать то, что обвиняемый будет что-то выискивать на месте преступления.

— Да как пожелаете, но дабы по закону все было, — отмахнулся губернатор.

Очевидно, что Яков Андреевич Фабр настолько тяготился ситуацией, а еще и пребывал под впечатлением от бегло пролистанных документов, что готов довериться хоть бы и мне, если я хоть что-то предложу. А я как раз предлагал решить вопрос по-тихому, без ревизора и привлечения общественности.

Мой вчерашний спектакль в ресторане уже вторичен. Информационную повестку в этом тихом городке должна перебить перестрелка у ресторана «Морица», а после, когда городской общественности и гостям города станет о том известно, и факт убийства Андрея Васильевича Кулагина.

Мое имя не просто под угрозой. Я попадаю в такую яму, что можно сразу же и присыпать землей, так как, как фигура, как дворянин, даже просто человек — если сейчас же не выберусь, для этого общества умру и тогда «анафемой мне по горбу» и «проклятья в спину». Именно поэтому я хотел разобраться, что именно произошло и кто убил Кулагина.

Не знаю пока, как, но чувствую — тут главное взяться.

Насколько же в этом времени рыхлая правоохранительная система! Императора Николая Павловича многие обвиняли в том, что он устраивает бюрократические стены, что император жёстко правит. Но я вижу то, что некоторым служащим нужно буквально палкой по горбу съездить, чтобы они хоть что-то делали.

Несмотря на скрытый, а порой так и открытый шантаж с моей стороны, меня нельзя было привлекать к расследованию убийства. Ведь я же подозреваемый! Но страхи людей, так беспокоящихся за свое хлебное место, позволяли нарушать правила.

Уже через полчаса я, в сопровождении Марницкого, рассматривал место преступления. Губернатор, оставив меня на поручение Молчанову, удалился по своим делам. Его превосходительство обещал прислать своего помощника, чтобы тот следил за тем, что здесь будет происходить.

Урядник же, которого ранее послал Молчанов, занимался тем, что всячески старался успокоить вдову, которая просто билась в истерике,

— Вы? Да как вы смеете приходить сюда⁈ Это вы его убили! По Вашему приказу был застрелен мой муж! Или вы сами стреляли? — Елизавета Леонтьевна Кулагина словно выплёвывала эти слова, будто и говорить ей было трудно.

Она рванула в мою сторону с выставленными пальцами. Я не бью женщин, ну или почти никогда этого не делаю. Однако и себя бить не позволю никому. Перехватив руку вдовы, которой она стремилась расцарапать мне и без того уже посечённое лицо, я поднял женщину и отнес её, заламывая руку, к ближайшему дивану.

— Отпустите меня, подлец! — кричала вдова.

— Держите себя в руках. И смею вас заверить, сударыня, я не причастен к смерти вашего супруга. И считаю необходимым сделать всё, чтобы моё честное имя не было опорочено, — сказал я Кулагиной, глядя в ее пышущие злостью глаза. — А еще не стоит оскорблять меня, усердствуя в своем спектакле.

Не нужно было даже знать о том, насколько Кулагина недолюбливала своего мужа, чтобы понять — женщина явно переигрывает. И растерялась, увидев меня. Вот, видимо, ничего иного и не придумала, как проявить агрессию.

— Господин земский исправник, найдите слова утешения вдове, а мы с господином Марницким пока здесь осмотримся, — сказал я и рукой указал ростовскому полицмейстеру на выход.

— Да как вы смеете распоряжаться мною! — воскликнул Молчанов.

То ли на него повлияло присутствие Кулагиной, то ли он всё же захотел вспомнить, что он какой-никакой, а чиновник при исполнении, но Молчанов решил проявить характер. Правда, вяло, неубедительно, да и поздно.

— Ах, да, господин земский исправник, я же вам не показывал ещё некоторые документы, которые у меня имеются, — с ухмылкой проговорил тогда я. — Взять, к примеру, тот документ, по которому вы незаконно прирастили господин Жебокрицкому часть моих земель. И поверьте, это не всё, что у меня имеется на вас. Потому думайте о себе не как о земском исправнике, а как о возможном каторжанине. И не мешайте мне!

Я был предельно груб. Но рядом не было ни помощника губернатора, ни самого его превосходительства. А что касается Молчанова, так уважения к этому человеку у меня нету от слова «совсем». Кроме того, я был уверен, что Яков Молчанов — сбитый лётчик, как говорили в будущем, или «хромая утка». В любом случае, этому человеку недолго осталось пребывать у власти.

Молчанов потупил взгляд и стыдливо отошёл в сторону. Тьфу ты господи, ну и трус. Как можно таких людей ставить на важные должности!

В недоумении пребывала и Кулагина. Я тут появился совершенно для неё неожиданно и вел себя так, как от меня не ожидают. Да и контраст был серьезный: я, в целом выглядящий, как щеголь, молодой повеса, говорю и веду себя, как матерый чиновник, или же дворянин с титулом, не меньше графа. Вдова могла попробовать покачать свои права, даже в истерике пытаться выгнать меня из дома. Но я был полон решимости, а защитников у Елизаветы Леонтьевны пока что не наблюдалось. Урядник так и вовсе будто испарился, исчез из комнаты. Ну а Молчанов… Он смог бы защищать рьяно защищать разве что свой обед, а более от него ждать было нечего.

Я подошёл к так и оставленному в кресле с простреленной спиной Кулагину. Нетрудно было догадаться, что стреляли, если тело в таком же положении, как и после убийства, с улицы, в открытое окно. Это, правду сказать, несколько меня смутило.

Я же был практически уверен, что это Кулагина, поняв, что случился момент и можно отвести от себя все подозрения, а меня подставить, убила собственного ненавистного мужа. У неё и мотив был, и, насколько я смог понять эту женщину, решимость имелась.

Но зачем же в таком случае выходить за пределы комнаты? Ну разве только для того, чтобы ещё лучше инсценировать убийство. Кулагина молча провожала меня взглядом, пока я рассматривал тело её мужа, и с недоумением смотрела, как я стал заглядывать в распахнутое окно.

Кое-что сильно не вязалось в этом преступлении. Например, ночь была достаточно прохладной, и не было никакого смысла открывать окно. Между тем, окно могли открыть снаружи, лишь с усилием нажав на раму.

Молча я, в сопровождении Марницкого, вышел во двор, стал рассматривать ближайшие кусты.

— Вам есть что сказать? — спросил меня Федор Васильевич.

— Вдова ведет себя странно. Она, заметьте себе, не горюет, она опасается… — задумчиво говорил я.

На самом деле я искал оружие убийства. Убийца должен был, чтобы его не нашли, скинуть оружие. Ведь можно облаву организовать, и если при тебе пистолет, который еще пахнет порохом и нечищенный, это сразу укажет, кто стрелял. А так, скинул пистолет — и все, никто ничего не докажет.

И вот, в кустах, метрах в тридцати от окна в кабинет Кулагина, лежал и брошенный однозарядный пистолет. Кроме того, отчетливо были видны следы недавнего пребывания здесь, в зарослях, человека, мужчины, в сапогах и немалого размера обуви, как бы не сорок шестого по меркам из будущего.

— Мля! — ругнулся я.

— Простите, Алексей Петрович, что вы сказали? — спросил Марницкий, прекрасно услышавший, что именно вырвалось из моего рта.

— Прошу простить меня, Федор Васильевич, но я не сказал ничего, что могло было быть достойно вашего внимания, — сказал я.

А было отчего ругнуться. Пока что всё, на первый взгляд, говорило в пользу того, что именно по моему приказу могли убить вице-губернатора Екатеринославской губернии. Мотив — почти что железный. Убийство совпадает с моим приездом. То, что со мной достаточно бойцов, все уже поняли. А тут еще и перестрелка утром со слугами Кулагина, которые в глазах общественности могут стать мстителями за смерть своего хозяина.

У меня была надежда на дактилоскопию. В этом мире о таком методе ещё, по идее, не должны знать. А снять отпечатки пальцев с орудия убийства, как мне казалось, особого труда не составит..

— Отчего вы столь бережны с пистолету? — поинтересовался Федор Васильевич. Заметил, конечно, что пистолет я поднимал не за рукоять, а аккуратненько, двумя пальцами за ствол. Меня начинало раздражать это постоянное любопытство со стороны ростовского полицмейстера, но я сдержался и сказал:

— Чуть позже узнаете. Взгляните на эти следы, что скажете?

Я еще ранее пришёл к выводу, что убийцей всё же был мужчина, или же вдова могла начитаться детективов и пыталась замести следы, надевая несоразмерную обувь. Да нет же! Нет еще тех самых детективов! И такого изощренного убийства не должно быть.

— Большой мужчина тут был, и это… Подбитые подковой сапоги. Если вы ранее намекали на участие вдовы в убийстве, то это точно не она, — сказал Марницкий.

— Не сама, это верно… Но по ее приказу могли убить… — задумчиво говорил я.

Сложно проводить расследование, когда все следы и обнаруженные улики указывают только лишь на то, что я и был заказчиком преступления. Ну я же знаю, что никому не отдавал приказа. Возвращаясь в дом, я думал вот о чём: а не мог ли кто-нибудь из моих людей, тот же Петро, или Лавр, а может, и полицмейстер Марницкий, отыгрывающий сейчас недоумение, взять на себя инициативу и пристрелить Кулагина? В это, честно сказать, не верилось. Полицмейстера точно можно исключать. Но… у него было два сопровождающих, и жили они отдельно, так что могли уйти в любой момент.

— Пригласите кого-нибудь из слуг! — приказал я уряднику.

К чести полицейского, он не рванул исполнять мои пожелания, дождался кивка от Молчанова. Уже через пару минут передо мной стояла девица с явным таким синяком под левым глазом. Подобное украшательство миловидного личика девушки явно было свежим и уж точно не каким-то случайным. Лицо было приятным, даже притягательным, чистым, ухоженным, может, и не косметикой, но народными средствами. И сама девица выглядела так, что… Ну не мог Кулагин мимо такой вот красотки пройти. Да и это как раз его тип. Служанка была чем-то похожа на Марию Садовую.

— Найди мел или крахмал, срочно мне принеси! — приказал я симпатичной служанке.

Девушка грациозно крутанулась на носочках, вильнула задницей и не пошла, она поплыла прочь. Нет, точно убитый ранее мял эту прислужницу, не мог такую эстетику проигнорировать. И нынешняя вдова это знала. Может, поэтому вдова и ударила служанку? Но ранее не била, Елизавета Леонтьевна вполне могла опасаться гнева мужа. А вчера, значит, уже не боялась.

— Вам не кажется, сударь, что вы не вправе распоряжаться в моём доме? — саркастически спросил вдова, следы от слез которой уже и высохли, наверное, потому, что и горе не такое горькое.

— Сударыня, но вы же хотите разобраться, кто именно убил вашего мужа? Если так, то и мне нужно узнать, что именно хочет меня подставить, — сказал я, присев на стул и всматриваясь в стоящую на столе бутылку с виски.

И вот что меня зацепило! В стакане рядом с Кулагиным было налито грамм двести виски, не меньше. Между тем, бутылка с крепким алкоголем, казалось, почти и не тронута. Значит, бутылку подменили.

— Из этой бутылки пил ваш супруг? — спросил я, подходя к столу.

Я пристально следил за реакцией вдовы, и она всё же проявила некоторые эмоции. Женщина явно испугалась чего-то.

— Откуда мне знать, из чего мог пить мой супруг? — зло отвечала Кулагина. — Я даже не знаю, сам ли он брал эту бутылку или же ему кто-то её принёс. Я знаете ли, господин выскочка, сплю по ночам, не хожу под окнами людей, чтобы их убить.

— А вот грубить не надо! То, что вы льёте крокодиловы слёзы по своему мужу, ещё может впечатлить кого-то из сентиментальных дамочек, но не меня. Я же знаю, как вы ненавидели Андрея Васильевича. Или напомнить вам про Артамона? Любовника вашего? — зло, громко сказал я.

Молчанов с удивлением посмотрел на вдову Кулагину. Марницкий отвернулся, будто бы и не слышал того, что я только что сказал. Сама же Елизавета Леонтьевна, поиграв желваками, резко отвернулась в сторону, показывая свою обиду и нежелание со мной дальше общаться.

Через пять минут с мелом и крахмалом в кабинет вице-губернатора вернулась служанка. Я, намекнув Марницкому, что именно может знать служанка, и попросив его выведать у стой лужанки всё, что можно и что даже нельзя, поспешил начать манипуляции с отпечатками пальцев.

Я обмазал мелом рукоять пистолета, сразу заметив, как отчётливо определились отпечатки пальцев. То же самое я проделал со стаканом и с бутылкой виски. После достал из кармана карандаш, ножик для его затачивания, соскреб немного графита, с его помощью получилось получилось переложить отпечатки пальцев на бумагу.

Тем временем Морницкий допросил служанку.

— Алексей Петрович, хотелось бы с вами наедине переговорить, — сказал ростовский полицмейстер.

— Смотрите, урядник, за тем, чтобы никто здесь ничего не трогал руками, — сказал я и вышел за дверь.

— Служанка утверждает, что ее госпожа и ударила, а после, что именно Елизавета Леонтьевна и носила убитому виски. А еще… Служанка говорит, что госпожа что-то искала в комнате убитого, еще за час до того, как прозвучал выстрел. Кулагин быстро уснул, не успев даже и допить стакан с виски, — сообщил мне Марницкий. — У вас есть мысли? Мне все больше кажется, что это вдова учинила над ним.

— Ага, убийца садовник… — пробурчал я.

— Кто? — переспросил полицейский.

— Никто, но вы правы, нельзя исключать никого… Даже вас, уж простите, но по долгу своей службы, вы должны понимать меня, — сказал я и увидел проявление обиды на лице полицмейстера.

Тут, в этом времени, даже у полицейские обижаются, если им не верят лишь на слово. Но мне же не поверили, что я не убивал? Впрочем, и в тюрьму сразу же не повели. А сейчас почти что все указывало на то, что Кулагина причастна к убийству.

— Позвольте вашу руку! — сказал я, а когда вдова спрятала руки, мне пришлось силой заставить вымазать в чернилах три пальца Кулагиной и нанести отпечатки на бумагу.

— Сходятся! Так вы соврали и про бутылку, и про стакан… Вы последняя ко всему этому прикасались! — обрадованно сказал я.

— Нет, я не убивала мужа! — выкрикнула Кулагина.

— Конечно же, не вы убийца, любезная Елизавета Леонтьевна. Но разве вы не могли приказать кому-нибудь другому это сделать? В околоточной сейчас содержатся два бандита, которые утверждают, что не только Андрей Васильевич Кулагин давал им распоряжения и приказывал — порой даже и убивать, — я уже практически наезжал на Кулагину.

— Господин Шабарин, потрудитесь несколько уважительнее вести беседу, — сделал мне замечание Фёдор Васильевич.

Я выдохнул, с укоризной посмотрел на Марницкого. Он не дал дожать вдовушку. Ох уж эти правила хорошего тона! Передо мной ведь точно не святая женщина. Кулагина так или иначе, но замешана в событиях этой ночью. Однако нужно было двигаться дальше.

— Прошу простить меня, сударыня, но когда вы обвиняете меня в том, чего я не делал, а я вижу свидетельство того, что убить своего мужа могли бы и вы сами, то невольно становлюсь заложником своих переживаний и оправданных здравым смыслом выводов, — сказал я.

— Будьте сдержаны. Я и без вашей грубости в печали. Моего мужа убили, — сказала бывшая вице-губернаторша, достала платок и стала наиграно всхлипывать, будто бы вытирая слезы.

Пришлось немного помолчать, отдать дань актерскому мастерству женщины.

— Петро! — позвал я своего десятника. — Приведи сюда всех дружинных, и как можно скорее.

И всё же нужно было проверить на отпечатки пальцев своих бойцов. Не верил я в то, что кто-то оказался столь инициативным, что убил Кулагина. Но всякое может быть, и осмотрительность не помешает.

Хотя дисциплина-то более или менее, но в моём отряде присутствовала. Приказ дадут — действуют, а самодеятельностью вряд ли кто займётся. Тем более, тут ведь ещё надо было бы поднять руку на представителя закона, на вице-губернатора.

Если бы встал вопрос о ликвидации Кулагина, то это дело я никому бы не доверил. И смог бы я вот так застрелить вице-губернатора? Это нелегко исполнить. Но у кого-то получилось, тем более, как по нынешним меркам, достаточно хладнокровно, профессионально и подготовлено.

Установилась неловкая пауза, в кабинете вице-губернатора стало тихо. Елизавета Леонтьевна строила из себя обиженку, полицмейстер Марницкий смотрел на меня осуждающе. Молчанов… молчал. Как в будущем? Мент родился? А в моей реальности — земский исправник? Нет, нельзя, чтобы такие вот, как Молчанов, исправники рождались. Так что я все же нарушил звенящую тишину:

— Урядник. Соберите всех мужиков и слуг в доме вице-губернатора.

— Что вы удумали? — спросил Фёдор Васильевич.

Слова полицмейстера не были упреком, он действительно интересовался всем тем, что я делал. Может, сейчас в лице Марницкого рождается русский сыщик-новатор? Вот увидит возможности дактилоскопии, будет раскрывать преступления на раз, пока преступный мир не поймет, что к чему.

— Вы сказку о Золушке знаете? — усмехнулся я.

— Я понял вас, Алексей Петрович. Хотите посмотреть на сапоги прислуги? Понять, не похожи ли они на те отпечатки следа, что оставил убийца? Только вот кажется мне, что далеко не каждый слуга может иметь сапоги на такой плотной подошве, — вполне логично заключил полицмейстер.

— И всё же, — сказал я и пожал плечами.

Нужно же было что-то делать, как-то пытаться дальше двигаться в своём расследовании. Не просто же сидеть и ждать, пока придут мои люди, чтобы уже их проверять. Хотелось действовать, а не пребывать в тупике.

Через десять минут передо мной стояли пять мужиков, которые настолько смущались, мялись, глядели подобострастно, можно даже сказать, что проявляли раболепство, что я даже сперва и не хотел смотреть на размер их ноги. Люди с таким характером не умеют убивать. И уж тем более они не смогут качественно стрелять.

Стрелок ведь явно был натренирован, профессионален, я бы даже исключил из этого списка подозреваемых из банды Тараса или Бэры. Так что стрелок был из тех, кто явно упражняется на пистолетах. Даже чуть меньше чем тридцать шагов — это дистанция, с которой промахнуться может и опытный пользователь огнестрельного оружия.

— Ты, ты и ты! — указывал я пальцем на мужиков. — Вы свободны.

Оставался только один слуга, у которого нога оказалась большого размера. Я посмотрел на этого бедолагу и махнул ему рукой, указывая, что и он может быть свободен. Не думал, что в доме у Кулагина могут быть настолько худо выглядящие слуги. Здесь не о сапогах речь идёт, а о лаптях. А еще натруженные руки мужика, наверное, сельскохозяйственный инвентарь да топор держать смогут.

— Елизавета Леонтьевна, может, вы признаетесь, кто ещё есть или был вчера в доме? — без каких-либо ожиданий спрашивал я.

— Идите к чёрту! — резко высказалась вдова.

— Простите, уважаемая госпожа Кулагина, но никакого желания посещать ваших рогатых и хвостатых родственников у меня нет, — ответил я на оскорбление.

— Прекратите, Алексей Петрович! — вновь Марницкий играл роль защитника вдовы.

Я махнул рукой. Ну не пикироваться же с Кулагиной.

— Я пойду и сам поговорю еще раз со служанкой, — сказал я, внимательно наблюдая за реакцией чертовки Елизаветы Леонтьевны.

Женщина вздрогнула, а ее глаза наполнились, кажется, страхом. Что-то служанка знать может, а сама «безутешная вдова» замешана в убийстве. Неужели Кулагина прибила своего мужа? Но кто стрелял?

Девица была удивлена и моим напором, и вопросами. Я старался, как заправский следователь, задавать, по сути, одни и те же вопросы, но с разными формулировками.

— Ты предавалась плотским утехам с хозяином? — резко спросил я, когда уже прозвучало немало отвлечённых вопросов и ответов о возрасте, о том, как попала в дом…

— Да, — испуганно сказала девица.

— То, что тебя ударила барыня, ты уже сказала, но что ты видела? — спросил я, служанка стала рассказывать, но резко ее перебил. — Хозяйка подмешала что-то в бутылку?

По реакции девицы я понял, что попал в цель. Но она не призналась. Хотя и этого пока было достаточно. Тем более, что больше времени нам не дали. Во дворе дома послышался шум и чей-то требовательный голос.

— Немедленно покиньте территорию дома! — требовал помощник губернатора.

— Господин Климов, позвольте отрекомендоваться, — сказал я, выходя из дома, пересекаясь взглядами с помощником губернатора.

— Его превосходительство посвятил меня в курс дела. Я не разделяю оказанное вам Яковом Андреевичем доверие. Вы должны это знать, — строго сказал Дмитрий Иванович Климов.

— А господин губернатор не сказал вам, почему он доверился мне? — жёстко спрашивал я.

— Не посчитал нужным, — отвечал Дмитрий Иванович.

Я немного подумал, стоит ли говорить помощнику губернатора о компромате на Кулагина, но решил, что пока не стоит.

— И всё же его превосходительство посчитал нужным, чтобы я участвовал в этом расследовании, так что прошу меня простить, но вы не можете указывать иного, — сказал я.

— Уберите ваших людей! Они словно бандиты, — потребовал помощник губернатора Екатеринославской губернии.

— Я хотел бы проверить своих людей, господин Климов, на причастность к убийству. Не исключаю никаких вероятностей, — сказал я нарочито громко, всматриваясь лица прибывших бойцов.

Какой-либо особой реакции ни у кого из дружинников я не увидел. Однако… Нет, наверное, показалось.

— Ваше высокоблагородие, позвольте всё же провести следственный эксперимент. Я лишь попросил у его превосходительства Якова Андреевича Фабра предоставить мне возможность оправдаться. У меня не было намерений убивать вице-губернатора. Да, я прибыл в Екатеринослав для того, чтобы защитить себя от посягательств казнокрада и преступника, коим являлся Андрей Васильевич Кулагин, о том есть доказательства. Но убивать его у меня намерений никаких не было, — подробно поведал я свои планы, чтобы было меньше вопросов и Дмитрий Иванович не мешал мне.

— Я даю вам лишь один час, по прошествии которого сюда прибудет газетчик. Мы не можем долго скрывать от общественности случившееся. Его превосходительство не держит тайн от достойных людей Екатеринославской губернии, какими бы они гнусными ни были, — пафосно заявил помощник губернатора.

— Я не стану злоупотреблять вашим терпением и нынче же начну проверку, — сказал я Климову, силясь не кривиться из-за его заявления.

Сколько же вокруг лицемерия! Рассказывают они общественности!.. Да десятая часть моего компромата может взорвать не только губернию — и в Питере начнется землетрясение.

Между тем, я всматривался в лица людей. Мне нужно было убедиться, что пришли все. Неявка в данной ситуации расценивалась бы как признание в причастности.

— Алексей Петрович, объясните, что здесь происходит! — потребовал тем временем Зарипов.

Я посмотрел на Лавра Петровича, несколько поражённый его тоном. Раньше он так со мной не разговаривал. Ну, да ладно, всё же все сейчас на взводе, и Лавр — достаточно умный человек, чтобы оценить ситуацию. Его срывают и в числе всего-то мужиков подлого сословия, будто бы и не дворянина, велят явиться ко мне. На такое можно и обидеться. Но все же…

Он ведь обязан понимать, насколько скользкая ситуация нынче образовалась. Меня обвиняют в убийстве! Эта чертова записка еще, якобы от Кулагина… Мы же ехали сюда для того, чтобы в правовом поле Кулагина уничтожать, а не убивать его физически. Для ликвидации так пафосно заявляться в Екатеринослав явно было нельзя.

— Я хочу исключить вероятность того, что кто-либо из моих людей сегодня ночью застрелил Андрея Васильевича Кулагина, — после некоторый паузы всё же решил я объясниться.

Я, конечно, насторожился. Вспоминал, где эту ночь провёл Лавр Петрович. Его апартаменты были недалеко от моих, и выйти из них вряд ли бы получилось, чтобы я о том не узнал. На этаже всю ночь оставались дежурные, которые обязательно мне доложили бы, что Зарипов куда-то уходил. Но… нет, слабо в это верится. И всё же…

Нельзя недооценивать людей. Если бы мне нужно было тайком выбраться из гостиницы, то я бы это смог сделать. Вылез бы из окна при помощи верёвки. Всего лишь второй этаж, верёвку можно было пронести и в том саквояже, что был у Зарипова.

Как Лавр Петрович упражняется в стрельбе с пистолетом, я знал — и был даже поражён, насколько он умелый стрелок. По крайней мере, из револьвера лучше Зарипова стрелял только я. И то, мы могли бы устроить соревнования без очевидного фаворита.

— Вы задумались и пристально смотрите на меня. Вы что, подозреваете? Не смейте! За это оскорбление вынужден вас вызвать на дуэль! — шокировал меня Зарипов.

— Прошу простить меня, милостивый государь, пойдёмте внутрь, мы быстро выясним, что, конечно же, вы ни в чём не виноваты. Но это должен увидеть не я, я-то уверен в вашей невиновности, мы должны доказать всем остальным, что никто из моих людей не причастен к убийству вице-губернатора, — ответил я с доброжелательной улыбкой. — Это должно стать, если хотите, явным.

В голове не укладывалось, что убийцей может быть Зарипов. Но его поведение…

— После того, как вы увидите, что я не могу быть причастен к столь гнусному и бесчестному поступку, мало будет одних извинений, — решительно сказал Зарипов.

— Я к вашим услугам, но сперва будьте любезны проследовать в дом! — сказал я.

Свидетелем разговора с Лавром был Федор Васильевич Марницкий.

— Не подозреваете ли вы, Алексей Петрович, что убийцей мог быть Лавр Петрович Зарипов? Мне казалось, что он достойный дворянин и весьма к вам привязан. А к тому же, он зависит от вас, от вашей благосклонности и тех земель, что вы дали ему в пользование, — когда Зарипов уже направился в дом, сказал полицмейстер.

— А вы обратили внимание, Фёдор Алексеевич, какая большая нога у господина Зарипова? — спросил я, начиная всё-таки понимать, что Зарипов теперь — один из главных подозреваемых.

— Я не успел обратить внимание на то, сколь велика нога у господина Зарипова, — сказал Марницкий, глядя вслед уже заходящему в дом Лавру Петровичу.

— Петро, возьмите под наблюдение все окна. Если господин Зарипов будет убегать или обнажит оружие, стрелять столько по ногам! Ни в коем разе вы не должны его убить, — сказал я.

Подобрался и Марницкий, его взгляд стал сосредоточенней, а правая рука механически нащупала пистолет, который был, словно у пирата, заткнут за пояс полицмейстера. Я и сам дернулся к своей кобуре, якобы собираясь противостоять… Марницкому. А вдруг это ростовский полицмейстер убил Кулагина?

Потому что если это Зарипов, то выходит, что я столкнулся с человеком незаурядных способностей к шпионажу. Так войти ко мне в доверие… Предать Жебокрицкого, сдать своего же хозяина… Сильно мудрено.

Между тем, из допроса служанки я понял, что Кулагина все же что-то подмешала в виски вице-губернатору. Значит, она готовилась к совершению убийства.

Я решительно зашел в дом, специально оставляя двери открытыми. Пройдя в кабинет Кулагина, я чуть не послал к чертовой матери помощника губернатора. Он трогал руками не только бутылку с виски — тело Кулагина также было сдвинуто. Если бы я не чувствовал, что наступает момент истины, то прямо сейчас высказал бы присланному наблюдать за мной чиновнику все, что о нем думаю.

Я сделаю это обязательно, но после.

— Господин Зарипов, я уже принял ваш вызов на дуэль, хотя искренне надеюсь, что окажусь не прав и извинюсь перед вами. Ваше же дело, принимать ли мои извинения. А пока прошу вас дать мне руку, — сказал я и пристально посмотрел на Лавра Петровича.

Нехотя, но Зарипов подал мне руку. Если бы он знал, что такое дактилоскопия, при этом был бы виновен в преступлении, то он постарался бы этого избежать. Но то, что я делал, пока что для всех присутствующих могло выглядело разве что неким сумасбродством. Я окунул свернутую тряпицу в чернила и обмазал пальцы правой руки Лавра Петровича.

— Вы сошли с ума, — прокомментировал мои действия Зарипов.

Я не стал ему ничего отвечать, а лишь взял его «помеченную» руку и сделал отпечаток его пальцев на сероватом листе бумаги.

— Всё, Лавр Петрович. О дуэли мы поговорим с вами после. Будьте добры, присядьте на стул и почитайте вот это, — я передал Зарипову бумагу, на которой были изложены показания служанки Кулагиных, взятые у нее Марницким.

Казалось, что подобное чтиво и вовсе не касается Лавра Петровича. Но моей целью было не ознакомить его с показаниями свидетеля, а сделать так, чтобы его руки были чем-то заняты, а не лежали на кобуре подаренного мной же Зарипову револьвера. Безусловно, я мог потребовать сдать оружие. Но, не будучи уверенным в том, что именно он убийца, посчитал, что всё же обострять с Зариповым отношения не стоит. Иначе ни о каком примирении и принятии моих извинений вместо дуэли и речи быть не может. Терять же такого деятельного соратника без весомых на то причин мне не хотелось.

— Яков Андреевич, — обратился я к Молчанову. — Не затруднит ли вас дать распоряжение прислуге, чтобы принесли воду, мыло и полотенце. Весьма нежелательно, чтобы Лавр Петрович оставил чернильные следы на столь изящной мебели.

На самом деле я просто хотел, чтобы Молчанов вышел. Он крайне неудобно расположился на стуле, практически загораживая проход в кабинет. Если мне придется останавливать Зарипова, то Молчанов может оказаться нежелательным препятствием.

Как только Зарипов взял левой рукой бумагу с показаниями служанки, я поднес его отпечатки пальцев к тем, что были взяты мной с пистолета. Бегло их сравнил и разочарованно выдохнул.

— Может, вы закончите свой спектакль, господин Шабарин? — спросил помощник губернатора, провожая меня взглядом.

— Прошу простить меня, господа, любезная Елизавета Леонтьевна, но представление, действительно, подходит к концу, — сказал я, расставив руки и насколько мог дружелюбно улыбнувшись.

На мои слова отреагировали и вдова, и Зарипов. Оба бывших подозреваемых (а теперь остается лишь одна версия), смотрели на меня осуждающе. Ничего, об этом спектакле еще будут слагать легенды.

— Госпожа Кулагина, а зачем вы подмешали яд своему мужу? — резко спросил я.

Реакцию Кулагиной могли бы просчитать и Марницкий, и помощник губернатора. Она выпучила глаза, явно испугалась, в какой-то момент даже дернулась, вроде бы, бежать, но опомнилась и села вновь на диван.

— Вот вы себя и выдали. Господин Зарипов не даст мне соврать, он прямо сейчас читает показания вашей служанки. Та видела, как вы подмешивали яд собственному мужу. Служанка даже узнала, где вы приобрели эту отраву, — продолжал я давить на Елизавету Леонтьевну.

— Я не убивала! Я же не стреляла! — в крике оправдывалась вдова.

— Вы вновь забываетесь, сударь! Больше уважения к даме! — вновь Федор Васильевич Марницкий выступал защитником.

— Если сочтете нужным, то можете вызвать меня в защиту дамы на дуэль, но нынче не мешайте! — на фоне общего крика пришлось повысить голос и мне.

Что-то попробовал вставить и помощник губернатора, Дмитрий Иванович Климов, Зарипов же выкрикнул, что я хам.

Оскорбления? Ладно. Однако никого более я слушать не желал. После разберемся.

— Вы отравили своего мужа — или усыпили его, чтобы он оказался неподвижным и оставался в своем кресле. Идеальная мишень. Да, всё для того, чтобы стрелку, который находился в тридцати шагах от окна, было удобно стрелять в неподвижное тело. А еще для того, чтобы ваш муж не пробудился и не смог позвать на помощь, если он оказался бы только ранен. Так бы и истек кровью, — выдвигал я вполне рабочую версию убийства.

— Я… я только его усыпила! — выкрикнула Кулагина, а я щелкнул пальцами и победно улыбнулся.

Установилась звенящая тишина, все взгляды были обращены к вдове.

— Но вы действительно не убивали своего мужа, скорее, вошли в сговор с истинным убийцей. Отпечатки пальцев на орудии убийства, а также след от сапога принадлежат, конечно, не вам. Они принадлежат…

— Так кто же убийца? — спросил Климов, выражая нетерпение.

Действительно, всё происходящее выглядело, как некий спектакль. И главное, что это я — режиссер-постановщик. Возможно, в некоторой степени я даже красовался сейчас перед этой разношерстной публикой, половина из которых и за деньги не захотела бы смотреть такое шоу. Но когда я понял, кто всё же стрелял в Кулагина, словно камень слетел у меня с шеи. Я больше не подозреваемый — и я мог дышать полной грудью Вот и поймал кураж.

— Господин Зарипов, будьте добры, передайте мне револьвер, подаренный вам мною же! — резко повернувшись к Лавру, сказал я.

— Вы переходите уже все границы! Немедленно, немедленно стреляться! — нервно ответил мне Лавр Петрович.

— Отдайте оружие, или это я буду вынужден стрелять, — сказал я, а после обратился к уряднику: — Этот господин — и есть убийца вице-губернатора Андрея Васильевича Кулагина! Его обувь отпечаталась на земле — там, в кустах, откуда и стрелял убийца. Его отпечатки пальцев совпадают с теми, что были обнаружены на пистолете, из которого стрелял убийца. У господина Зарипова есть и мотив, следуя которому, он мог бы убить вице-губернатора. Господин Зарипов вылез через окно ночью.

Пусть последнее утверждение и не имело прямых доказательств, однако все уже было очевидным.

— Я это… Я не это… — растерялся Зарипов, роняя лист бумаги, который всё ещё находился в его руках.

Замешательство убийцы быстро сошло на нет, резко поднялся. Я был почти уверен, что Зарипов сейчас выхватит револьвер. Но я был готов, и мое оружие уже направлено на убийцу. Однако у Лавра хватило разума, чтобы не начать стрелять. Мне сейчас ничего не угрожает, а просто так взять и расстрелять человека, пусть даже преступника, нельзя при жёстком правлении Николая Павловича. Да и после суда Лавра не казнят, лишь съездит на сибирские курорты.

Показывая завидное проворство, Зарипов, оттолкнувшись левой ногой, моментально взлетел на стол, оттолкнулся от него и выпрыгнул в открытое окно. Я сразу же повторил манёвры убийцы, отставая от него лишь на несколько секунд.

— Не стрелять! — кричал я, уже коснувшись земли и сделав кувырок вперёд, чтобы амортизировать не совсем удачное приземление.

Расстояние до Зарипова увеличилось. Он бежал, и делал это достаточно лихо. Но я знал, что бегать Лавр Петрович как раз-таки не любит, быстро выдыхается. Не дворянское это дело — в кроссах упражняться.

— За мной! Зарипова брать живьём! — выкрикнул я, устремляясь в погоню.

Я не знаю, куда именно бежал Зарипов. Ведь, по сути, уходить ему некуда. Для того, чтобы убежать от большой группы мало-мальски тренированных бойцов, нужно заранее подготовить пути отхода. Вместе с тем, коней поблизости не было, а Лавр бежал в сторону от карет и телеги, на которых прибыли мои бойцы. Так что без шансов. Я догоню. А решится ли Зарипов стрелять? Лучше бы стрелял, правда, не в меня, в сторону. Он своим побегом, а уж тем более стрельбой, окончательно закроет вопрос о том, кто убийца. И тогда любые обвинения в мою сторону станут нелепыми. Да я могу требовать извинений! Правда, опасно это… Но я на кураже.

Выбрав темп бега, я мог контролировать дыхание и расстояние до беглеца. Уже минуты через три подобной гонки я почувствовал, что могу ускориться, а вот Лавр Петрович начал выдыхаться.

За спиной я услышал топот копыт и крик помощника губернатора. Уж не знаю, зачем именно верхом на коне скачет Дмитрий Иванович Климов. Может, чтобы помочь догнать убийцу, но надеяться на его помощь не приходилось. От Климова с его служебным рвением я вообще не знаю, чего ожидать.

Ещё больше ускорившись, я почти поравнялся с Лавром, когда тот развернулся и направил на меня револьвер. И вот я резко ухожу в болезненный перекат, но группируюсь и становлюсь на одно колено…

— Бах! — стреляю по ногам Зарипова.

Рефлексы. Не дождался я, пока в меня будут стрелять, нейтрализую угрозу сразу.

Расстояние между нами было всего метра в три, потому вполне удачно я попал в икроножную мышцу Лавра. Возможно, при этом задел и кость, но это неважно, он точно выживет. Я этой гниде сдохнуть теперь не дам! Ему еще показания давать.

— А-а-а! — закричал Лавр, заваливаясь вперёд.

— Бах-бах! — прозвучало два выстрела.

Падая, Лавр нажимал на спусковой крючок, неосознанно направляя револьвер в сторону.

Резко встаю, делаю два шага и размашисто, со всей своей пролетарской… тьфу ты… дворянской злостью, бью Зарипова ногой в голову. Тело убийцы окончательно заваливается на землю.

— Господин Шабарин! Немедленно объяснитесь! — потребовал помощник губернатора, находящийся уже в двадцати шагах от места схватки. — Пуля пролетела в шаге от меня!

— Зарипов и был убийцей. Вот он и пытался сбежать, — согнувшись, опершись руками о колени и восстанавливая дыхание, сказал я.

Моей тренированности всё же ещё недостаточно, физическая форма не такова, чтобы вытворять подобные погони со стрельбой и кульбитами и не запыхаться. Болели и многострадальные ребра, давала о себе знать правая нога. Но всё это терпимо.

Только через минуту прибежали Петро и мои дружинники. Вдали показался и бегущий полицмейстер Марницкий.

— Господин Шабарин, — никак не хотел отставать от меня Климов. — Но этот же человек, если я не ошибаюсь, Зарипов его фамилия, ваш человек! Вы ему давали приказ убить Кулагина?

— Нет, — уже спокойно, чуть отдышавшись, говорил я. — Зарипов — дворянин. Как ему давать задания? А если он и служит кому, то хозяином считает ещё одного преступника, по фамилии Жебокрицкий. Если вы помните, то именно этот помещик ранее подавал на меня в суд.

— И что? Не хватает ясности происходящего, — не унимался Климов.

А я не мог понять, он что, так увлекся спектаклем? Втянулся в просмотр кино-детектива? Именно такое складывалось впечатление. Ну и ладно, пусть наслаждается.

— Если бы моё имя было опорочено убийством Кулагина, то Жебокрицкий не только смог бы отомстить мне за тот свой позор на суде, но также и завершить начатое дело — незаконно отобрать моё поместье. Так что, как видите, мотив преступления также имеется. А я не столь глуп, чтобы убивать Кулагина после того, как публично вступил с ним в ссору. Я собирался воевать с вице-губернатором, но противостоять ему по закону! — сказал я и, прихрамывая, направился в дом Кулагиных.

Прежде чем отвечать Климову, я уже успел выдать людям приказание вязать Зарипова и доставить обратно на место преступления.

Через сорок минут Зарипов пел, как соловей. Нет, он был достаточно сильным человеком, и так просто его расколоть, без вдумчивого воздействия, не представлялось возможным. Но было у Лавра Петровича одно слабое место — его семья. Я прилюдно пообещал, что если Зарипов признается, всё расскажет, сдаст, наконец, полностью и откровенно преступные схемы Жебокрицкого, то я не только не буду трогать семью Лавра, а жалую его родным пятьсот рублей, чтобы жена и дети убийцы уехали куда-нибудь подальше из Екатеринославской губернии. Деньги, конечно, не очень большие, чтобы дворянке начинать жизнь с чистого листа, но для мещанки Зариповой сумма достаточно серьёзная. Надо ведь думать, что за такое дело Зарипова лишат дворянства.

И всё же мне было жаль терять Лавра. Отличный же мог получиться специалист. Вон какую операцию провернул! Если бы не отпечатки пальцев, то я бы в жизнь не догадался, что это мог сделать Зарипов.

— Я приглашаю газетчиков, — каким-то уставшим, но вполне довольным голосом произнёс Дмитрий Иванович Климов, помощник губернатора.

— Вы намерены все подробности рассказать? — спросил я.

— Вы намекаете на роль во всём этом деле с убийством Андрея Васильевича госпожи вице-губернаторши Кулагиной? — задумчиво спросил Климов.

— В том числе, — ответил я. — Позвольте все же… Доверьтесь мне, как это уже сделали. Я готов кое-что сделать для города, хорошее. Пока не нужно газетчиков. После господин Хвастовский напишет все правильно. Вы же знаете этого писателя.

— Наслышан… Он вхож в салон госпожи Кулагиной… Как же теперь без салона? Признаться, я в некоторой растерянности. Елизавета Леонтьевна не убивала своего мужа, но ведь она способствовала этому… Климов посмотрел на Молчанова и обратился к нему: — А что вы думаете, господин исправник? Это же ваша работа. Губернский полицмейстер был отправлен в Киев, но вы…

— Я, господа, запутался, — растерянно ответил Молчанов. — Прошу простить, но без меня… Я чувствую себя дурно, и кабы не долг, то уже давно ушел бы домой и послал бы за доктором.

«А ещё тебе осталось недолго быть этим самым исправником», — подумал я.

На самом деле, Кулагина мне была абсолютно не нужна. Ехала бы она с миром. Всё равно, едва все узнают подробности смерти вице-губернатора, ей в Екатеринославе жизни не дадут. Так что пусть бы ехала куда-нибудь, но… поделилась своими средствами. Причем это условие обязательное. И хорошо бы, чтобы никто не лез в это дело, не начинал отыгрывать заступника вдов.

Как бы мне ни хотелось, но брать деньги у вдовы для себя, пусть даже она будет и преступницей, даже тайно, — это слишком неправильно для этого времени и мира. И даже мне самому, хоть я и воспринимаю Елизавету Леонтьевну как преступницу, предательницу мужа, хитрую и расчетливую особу, и то было тут как-то не по себе.

А ведь если лишь немного надавить на Кулагину, то за некоторые снисхождение к её персоне можно получить хороших деньжат. Женщина уже более получаса вела себя кротко и безмолвно, будто смиряясь со своей участью быть опозоренной.

— Елизавета Леонтьевна, могу ли я с вами поговорить? — спросил я.

Вдова Кулагина посмотрела на мужчин, всё ещё сидящих в кабинете вице-губернатора, а потом взглянула на Молчанова, который за последние часы проявил себя не более, чем безмолвная статуя. Такой вот полненький отрок, искренне жалеющий самого себя. И я не оговорился, когда не назвал Молчанова в числе мужчин. Он и ранее вызывал у меня брезгливость, а сейчас… Никто, пустое место.

— Я заверяю вас, что никаких более оскорблений или грубостей вы от меня не услышите. Меня обвинили в убийстве, и я должен был сделать всё, чтобы найти истинного преступника, — сказал я, а Лиза словно нехотя кивнула, вставая с облюбованного ею дивана.

Мы не стали далеко отходить, а лишь зашли в соседнюю комнату.

— Не знала я, господин Шабарин, что вы можете быть таким… — сказала женщина, когда мы остались наедине.

— А я, госпожа Кулагина, прекрасно знал, чего от вас можно ожидать. Вместе с тем, я не расположен сейчас упражняться в красноречии. С вас полмиллиона рублей, — сказал я, изучая реакцию собеседницы.

Елизавета Леонтьевна сначала скривилась, а после рассмеялась, будто я сказал какую-то глупость. Однако лицо моё было предельно серьёзным, а предыдущие действия, события и слова вряд ли можно было расценить, как словоблудие или позёрство.

Я досконально не знал, чем теперь владеет вдова, но даже по предварительным подсчётам, исходя из того, что имел вице-губернатор Андрей Васильевич Кулагин в городе, учитывая ту уже гостиницу, ресторан, две лесопилки… Перечислять, на самом деле, можно долго. Так что на кармане у вдовы должно было быть не менее миллиона рублей. И это по скромным и предположительным подсчётам. Ведь есть еще и огромное количество поместий.

— А вы подлец! — то ли восхитилась мной вдова, то ли оскорбила.

Хотя последующий оценивающий взгляд, который я бы назвал «взор похотливой тигрицы», говорил о том, что она во мне увидела не мальчика, но мужа. Уж не решила ли Кулагина закрутить со мной интрижку? Признаться, для меня, человека того возраста, в котором я погиб в будущем, Кулагина весьма даже ничего, хоть и несколько старше меня того, что остался в горящем доме в будущем. Но женщина действительно, выглядела для своих лет свежо, подтянуто и привлекательно.

Но для меня нынешнего, когда внутри на психику, поведение, даже на нормы морали влияют гормоны, для меня, осознающего себя человеком молодым и весьма привлекательным, Кулагина никоим образом не рассматривалась как объект сексуального влечения. Так что я снисходительно улыбнулся.

— Вы меня неправильно поняли, Елизавета Леонтьевна. Я не для себя прошу. Это было бы действительно подло и низко. Я лишь прошу вас о том, чтобы вы создали фонд, благотворительную организацию, в кою поставили бы меня распорядителем уставного фонда в размере пятисот тысяч рублей. И я даю вам слово, что потрачу эти деньги исключительно на благо нашей губернии и Отечества, — сказал я и нисколько не лукавил.

Хотя нет, немножечко всё-таки лукавства во всём этом было. Идея с благотворительным фондом пришла мне в голову буквально минут сорок назад. Именно тогда, когда стало понятно, что убийца Кулагина — это Зарипов, находящийся сейчас уже в околоточной, где его наверняка пользует местный доктор.

И если станет известен тот факт, а он всё равно станет известным, что Кулагина то ли пыталась отравить своего мужа, то ли усыпила его и ушла, то народная молва разнесёт все, на что будет способна бурная человеческая фантазия, придавая истории как можно больше пикантных подробностей. Ну, а забава всем скопом бить подранка — неискоренима.

— Что ж мне с того будет? — деловито спросила вдова.

— Я рад, что мы можем говорить с вами по-деловому, — улыбнулся я.

— А мы с вами ещё ни о чём не договаривались, — поспешила Кулагина.

— Мне достаточно, Елизавета Леонтьевна, что вы уже признали наличие у вас миллионов. А та информация, которую я мог бы вам предоставить, думаю, стоит не меньше половины состояния, которое вам достаётся от мужа, — я усмехнулся. — А полмиллиона — ведь это даже не половина.

— Что за информация? — сглотнув и поведя плечами, всё же спросила вдова.

— У меня в блокноте имеется много разных записей о делах вашего супруга. Я, как человек честный, обязан добиться их обнародования. Получится ли решить это на губернском уровне или придётся привлекать Третье Отделение Его Императорского величества — это уже другой вопрос, но незаконное приобретение некоторого имущества, как в Екатеринославе, так и в Луганске, и в Ростове — это лишит вас немалой доли состояния. А если история получит огласку в Петербурге, то вам определенно нечего будет делать более в России, — сказал я.

— Вряд ли вы лжете. Ну, а создание благотворительного фонда может существенным образом помочь и моему имени. Может, накинете сюда ещё пятьдесят тысяч и поспособствуете тому, чтобы о моём участии в прискорбном деле убийства мужа никто не узнал? — сказала вдова Кулагина и с надеждой посмотрела на меня.

— Увы, сударыня, — сказал я, разводя руками в разные стороны.

— Правильно ли я вас поняла, господин Шабарин, — задумчиво, прикусив нижнюю губу, проговорила Елизавета Леонтьевна. — Вы предлагаете мне оставить часть своего состояния на вас… Вернее сказать, на некий фонд, который вы хотите создать? Взамен вы обязуетесь не порочить моё имя и не давать ход тем документам, что у вас должны быть?

— Нет, любезная Елизавета Леонтьевна, документы будут всё равно обнародованы и частично показаны ревизору. Но там не будет ничего того, чтобы могло бы оставить тень на вашей репутации, кроме того, что ваш покойный муж — преступник, — я развел руками, мол, «увы». — Только лишь те документы не всплывут, которые лишат вас некоторой части имущества. Но главное, что я не стану говорить ни газетчикам, ни губернатору, что вы, лично вы замешаны.

— Сделка, как мне видится, всё же не стоит полумиллиона, — сказала вдова и словно украдкой посмотрела на меня.

Я состроил мину, что очень сильно сожалею, что нам не удалось договориться, развёл руками и не спеша сделал два шага в сторону выхода.

— Да, стойте же! — выкрикнула Кулагина. — Я согласна. И мой стряпчий уже сегодня будет готовить все необходимые распоряжения. Есть у меня полмиллиона. Но я хотела бы ещё узнать, на что будут тратиться эти деньги. И, как только вы предоставите мне все документы, которыми меня так пугаете, и я увижу, что они мне действительно угрожают, всё сладится самым ближайшим образом.

— Я был уверен, что мы с вами договоримся, — сказал я.

Зачем же мне благотворительный фонд, если он будет не моим личным, а я буду в нём лишь распорядителем? Ответ был на поверхности. Это ещё один шаг в сторону того, чтобы я возвысился над толпой, если можно так назвать дворянскую среду, чтобы стал политически более весомым.

Когда есть политический вес, уважение, известность, то это всё, при грамотном-то подходе, можно и монетизировать. Хотя и деньги для меня не самоцель. Они — средства возвышения. Вот такой вот получается замкнутый круг.

А вообще, правоохранительная система Екатеринославской губернии не выдерживает никакой критики, словно здесь рай для непуганых людей и ушлых преступников. Федор Васильевич Марницкий только ещё чего-то хочет — хотя, и он, если уж быть откровенным, трусоват.

Вот меня просто взяли и отпустили обратно в гостиницу. Это я сам вызвался дать показания под протокол, а после еще объяснил все свои манипуляции с отпечатками, прежде всего, Марницкому, которого подумывал рекомендовать губернатору на должность главного полицмейстера губернии. Думаю, что с те документы, что должен изучить губернатор, дают мне возможность просить Якова Андреевича Фабра. Так что с Федором Васильевичем я разговаривал обстоятельно, показывал несколько раз бумажки, бороздки и петельки, указывал на другие обстоятельства. Пусть учится этой самой дедукции, пригодится.

А мне ещё необходимо продумать разговор с губернатором и с ревизором. Но сначала нужно спокойно пообедать, может, и подремать пару часов. Ведь дел впереди — воз и маленькая тележка.

Скоро я был уже у себя в номере и жадно поедал двойную порцию телятины с хреном. Было всё-таки ощущение, что я что-то не доработал, что-то упустил. Наверное, у многих так бывает: дело сладилось, в все равно не верится, что закончилось благополучно и никакого подвоха нет. Хотя всё складывалось как нельзя лучше. Обвинить меня теперь в том, что я коим-то образом причастен к убийству вице-губернатора Кулагина, нельзя — понятно, что не я Зарипова послал убивать Кулагина.

Это было ясно каждому, кто слышал ответы Зарипова и видел, как он выплёвывал их сквозь зубы. Лавр-то, оказывается, был на меня зол и даже думал убить. С моим спасением, когда я обязан был замерзнуть в снегу после того, как меня напоил и ударил именно Зарипов, у этого мелкого дворянчика все пошло кувырком. А потом ему пришлось стать перебежчиком, и этот поворот вовсе ему помутил рассудок. У Лавра Петровича есть своя фобия, ну или комплекс. Он вынуждено подчиняется, хотя это, как признался убийца, противоречит его принципам и чести.

И тут подчинился мне… И хотя Шабарин сильно изменился (то есть — появился я), и Лавр, по его словам, в какой-то момент стал колебаться, но все равно… Я — повеса, я, оказывается, самодур со всеми этими тренировками. Мало того, так еще и неоднократно унижал Лавра. Чем? На это он толком и не ответил. Впрочем, я, как человек другого времени, мог и дать где-то маху, но разве нельхя было поговорить? Так что… Да Бог и Молчанов ему судья! Впрочем, нет, Молчанова снимут, я не потерплю, дойду до низкого шантажа компроматом, но земским исправником будет кто-то другой, может, даже Горюнов.

Правы те, кто говорит, что нужно порой ввязаться в драку, а уж там и смотреть… Вот и я сильно задержался в доме вдовы Кулагиной. Вот знал бы, что не так и легко основать фонд, как и перевести средства в него от Елизаветы Дмитриевны, так, может, иначе бы дела уладил.

Был разговор со стряпчим, который пообещал прямо сегодня составить ряд документов по передаче части собственности Кулагиных в фонд. Полненький деятельный мужчина, казалось, искренне заверял, что дело не займет ни времени, ни усилий. Но… Нужно сделать это… после вот это… потом еще вот так и вот эдак. И нам даже не нужна будет Елизавета Леонтьевна, а нужно чуточку подождать, всего-то… Месяц-два. А так… Без проблем и проволочек.

Я не был знаком с наследственным правом Российской империи, но понимал, что просто так не получится оттяпать имущество у вдовы. А наличными она не могла расплатиться полностью. Вступление в права наследования по факту смерти супруга, за неимением детей, происходит без каких-либо особых проволочек, но… мне не передавались ни гостиницы, ни какое-либо иное имущество, расположенное в Екатеринославе. Договорённость была о том, что на меня будет отписано большое имение на границе с Киевской губернией, оценочной стоимостью в сто двадцать тысяч рублей. Остальные деньги Кулагина намерена была передать векселями.

Процесс передачи и перерегистрации имущества и занимал два, а то и больше, месяца.

Как же тогда хлопнул себя по залысине господин Гюнтер, немец, но специалист по российскому праву, я думал, что сотрясение получит. Мне доводили приблизительное время решения моего вопроса с учетом задержек у вице-губернатора. Сейчас же я заверил, что сам губернатор подпишет все, что нужно.

Это самое имение, площадью в одну тысячу десять гектаров земли — огромнейшая территори! — числилось как приданое самой Елизаветы Леонтьевны, поэтому она могла после смерти мужа распоряжаться им сама. Признаться, я с удовольствием поменял бы своё имение на то, Инвентарь которого я теперь читал. Чего стоят только две тысячи двести крепостных крестьян, а также два сахарных завода и различные другие предприятия!

Между тем, я обязался передать это имение вновь вдове, как только Фонд получит именно деньги, а не какое-то имущество. А земли мне и своей хватит, и то сравнительно небольшое имение, что мне принадлежит, можно развить до таких масштабов, что это будут уже не просто поля, а промышленный центр. Да-да! Вот об этом я и собирался подумать, доедая вторую порцию телятины.

А еще насколько мне нужен сахарный завод Кулагиной? Может, мне, пока буду распоряжаться ее имением, перевезти оттуда оборудование заводика?

— Барин, к вам от губернатора пришли, — горделиво, как будто это его позвал губернатор, говорил мой старший дружинник.

Возгордились, черти! Уже понесли разные слухи, как их барин выкрутился из непростой ситуации. И благо, что многие из моих дружинных, даже безграмотные, почти всё уловили и поняли из того, что происходило в доме убитого вице-губернатора.

— Ваше превосходительство, вы желали меня видеть? — спросил я, войдя в кабинет губернатору.

— Не сказал бы, вы уж не держите зла, господин Шабарин, что я так уж хотел встречи с вами. Уж больно много ваше прибытие принесло в Екатеринослав проблем. Но вынужден. Нам необходимо определить положение дел, при котором наименьшие число людей пострадает, — сказал губернатор.

Лицо Якова Андреевича Фабра выражало усталость. На столе были разложены как раз те документы, что я передал Фабру ранее. Я знал, что губернатор — педант, поэтому каждая бумажка у него лежит на своём месте. Семь небольших стопок документов были выложены в ряд, отсортированные по какому-то только губернатору известному принципу.

Яков Андреевич, видимо, ожидал, что я буду говорить, может, оправдываться или объясняться, каким-то образом лебезить перед хозяином губернии, но… Во-первых, я не считал пока что Фабра истинным хозяином Екатеринославской губернии, так как на эту роль больше подходил Кулагин. Во-вторых, у меня такие документы, которые и губернатора в нокаут отправят. Так что я не хотел быть в разговоре заведомо вторым номером.

— Знаете… — после некоторой паузы вновь заговорил губернатор. — А ведь я вам даже в некоторой степени благодарен. Вы растормошили осиное гнездо, которое уже давно нужно было бы выжечь.

Вот как? Я даже подобрался и с интересом посмотрел на Фабра. Он мне не казался человеком плохим, да и вправду сказать — он почти что ни в чем не замешан. Смалодушничал? Не навел порядок жесткой рукой? Пусть так, но как администратор он хорош. Вон какие стройки затеял, а это в условиях, когда часть губернаторских средств уходило в тень… кармана Кулагина, и не только его.

— Ваше превосходительство, вы говорите — выжечь гнездо, но я бы не хотел, чтобы этим огнём задело и вас. Прекрасно сознаю последствия. Честь и долг не позволяют мне полностью скрыть те преступления, которые делались за вашей спиной, — сказал я и после жеста рукой, так Фабр предлагал присесть за стол, и когда сам губернатор занял место за столом, продолжил. — Мы можем договариваться. И сейчас есть возможность поправить дела.

— Господин Зарипов утверждает, что совершил убийство во благо своей семьи, что вы скажете? Я определенно не могу принять то, что убийство совершено во благо. Можно ли оправдать убийство человека семейным положением? — спросил Яков Андреевич, меняя тему разговора, будто бы выгадывая время подумать.

У меня складывалось чёткое убеждение, что губернатор ходит вокруг да около, не решаясь задать некий вопрос. Вот и получается между нами светская беседа, а ведь нам много есть о чем поговорить, и без ужимок и расшаркиваний. И я свой намек уже озвучил. Мне нужны полномочия, чтобы самому навести порядок в губернии. И вот зачем мне это? Так есть миссия, есть цель. И они одни для меня во все времена, во всех жизнях: делай все, что в силах, на благо своей родины. Как бы пафосно это ни звучало. Но я еще тот эгоист, индивидуалист. И я желаю тешить свое самолюбие тем, что буду считать небеспричинно свою Родину самой-самой. Что в этой стране я буду уверен за будущее своих детей. Вот такой я эгоист, только о себе и своих детях, к слову, пока что и не рожденных, к сожалению, и не зачатых, думаю.

— Ваше превосходительство, Лавр Петрович Зарипов был настолько погружен в дурные дела Жебокрицкого, что просто так выйти из них не мог. Я поверил, что это возможно, Зарипов даже кое-что рассказал о своём хозяине, но там, оказывается, всё намного… хуже. Чего стоит только то, что Зарипов пробовал меня убить. С другой же стороны, Жебокрицкий пообещал Зарипову, что подарит ему земли, деревушку в полное пользование. Будучи дворянином, Зарипов жаждал получить себе землю и постоянный доход, — я пересказал содержание протокола допроса Лавра Петровича.

В этом протоколе не было личных мотивов, ни слова про ненависть и иные чувства Зарипова, но там вполне подробно описаны мотивы Лавра.

Сосед мой шантажировал Зарипова ещё и документами, различными расписками, какими-то там свидетельствами о преступлениях Лавра. Жебокрицкий, ещё тот прохиндей, почти все свидетельства преступной деятельности Лавра выдумал. Лично я видел у него лишь расписку Зарипова всего-то на триста семьдесят рублей. Так что, если бы мы откровенно поговорили с Лавром Петровичем и поняли, что Жебокрицкий блефует, то, возможно, ничего бы и не произошло. И если бы я открылся Зарипову и рассказал о том, что архив документов Жебокрицкого у меня, то смог бы сделать Лавра Петровича своим настоящим союзником.

Правда, сейчас я думаю, а нужен ли мне был такой товарищ? Всё же он оказался отличным актёром, умным и расчетливым, способным на предательство, при этом с явными психическими проблемами. И однажды всё равно бы… Если человек изменил лишь лицо и не пробует эту гниль выводить из себя, то она обязательно его поглотит в будущем.

— Кем же вы, Алексей Петрович, видите себя в будущем? — снова будто ведя светскую беседу, поинтересовался губернатор.

У меня даже сложилось впечатление, что я какой-то его племянник и веду теперь разговор со своим дядей, приехавшим из Петербурга и деловито интересующимся успехами родственника. Может, еще на табуретку залезть и стишок про близкие отношения Деда Мороза и Снегурочки рассказать?

— Прошу простить меня, ваше превосходительство, могу ли я быть откровенным? — дождавшись кивка Фабра, я продолжил: — Я не могу наблюдать за тем, как моё Отечество впадает в яму казнокрадства, при этом понимаю, что победить воровство просто невозможно. Но с этим всегда нужно бороться честным людям, тогда честных людей будет больше.

— Пламенные слова. И не было бы вот этого, — губернатор показал на стопки документов, — я и не воспринял за правду ваши слова. Вместе с тем, я повторю свой вопрос, и будьте добры на этот раз ответить на него. Кем вы видите себя в будущем?

Не праздный, значит, интерес — мне сейчас что-то хотят предложить. И мне необходимо соглашаться. Если я не хочу прожить вторую жизнь, предаваясь лишь развлечениям — а иначе стоило ли начинать всю эту борьбу с Кулагиным.

Ещё там, в конце моей первой жизни, я был настроен служить во благо Отечества. Причём делать это на том месте, в той области, куда занесёт меня судьба. Надо быть военным? Я им был и, в прямом и переносном смысле, проливал кровь за свою Родину. После должен был стать чиновником, и считал, что профессионально пригоден для того, чтобы служить и на этом поприще. Те устремления, тот настрой что-то менять к лучшему не прошли и сейчас. Бороться и побеждать.

Так что я и здесь хочу получить полную возможность это делать.

— Если я получу полномочия и возможность работать на благо Отечеству, то это будет превеликим счастьем для меня, — снова не без пафоса ответил я.

— Какое у вас образование? — деловитым тоном спросил Яков Андреевич.

Хвастать своим образованием я не хотел. Считаю, что мой реципиент, закончив Харьковский университет по направлению словесности, даром к этой самой словесности никоим образом не обладал. Видел я и музыку, которую сочинял мой реципиент, читал безобразные стихи и ещё более ужасную прозу, которую пытался Алексей Петрович Шабарин писать, пока меня здесь не было.

Более того, да простят меня филологи, но гуманитарное образование я считал всегда несколько… второстепенным. Для меня, человека более практичного, было важнее, чтобы ракета в космос полетела, чтобы комбайн не пропустил ни одного колоска на поле, чтобы у моей страны было такое оружие, что никто бы не посмел нападать. А уметь красиво говорить или писать… Ну, это тоже важно. Но когда в стране, это я сейчас, по большей части, про Россию будущего, выпускается огромное количество юристов, экономистов, филологов разных мастей, и куда меньше — математиков и физиков, я считаю такую пропорцию неправильной.

Кроме того, Харьковский университет в этом времени не так и котировался. Считалось, что там учиться легко — или даже легко не учиться. На фоне не так давно открывшегося Киевского университета, в Харьковском постоянно был недобор, особенно, почему-то, на медицинский факультет. Хотя что-то я не вижу большого количества врачей. А хорошего врача я вообще так ещё и не встретил. Потому и хвастаться было нечем. Но всё-таки свидетельство в том, что я закончил Харьковский университет, у меня было. Было, да сплыло… Точнее сказать, сгорело. Ну ничего, бумажки восстановим, это не то, что заново на скамью со студиозами усаживаться. Об этом я и сообщил губернатору, дополнив:

— … как вы могли прочитать в документах, там, где показания некоего Ивана Ростовского, что заказчиком поджога был вице-губернатор, — сказал я, и при упоминании Кулагина губернатор поморщился.

Наступила очередная пауза. Яков Андреевич Фабр явно размышлял о чём-то серьёзном. Наверное, думает, что же именно мне предложить. Само собой разумеется, я не хотел бы оставаться каким-то мелким клерком.

Я должен как-то влиять на ситуацию, не для того я сюда явился, чтобы просто перекладывать бумажки и кланяться всем и каждому.

— Если мы с вами, господин Шабарин, всё правильно сделаем и не будем раздувать большой скандал в губернии, то я имею полномочия назначать себе помощником того человека, которого сочту нужным. Что касается Дмитрия Ивановича Климова, моего нынешнего помощника, то я прочу ему место вице-губернатора. Что скажете? — с любопытством посмотрел на меня губернатор.

А ведь с его стороны это достаточно грамотный ход. С одной стороны, быть помощником губернатора Екатеринославской губернии — это весьма почётно. Но, однако ж, в каком чине я буду пребывать? Этот вопрос и последовал.

— Выше, чем коллежского секретаря, я вам дать не могу. Более того, сей чин мне нужно будет как-то объяснить. Однако уже скоро вы можете стать титулярным советником, — губернатор говорил с таким видом, будто я сейчас должен чуть ли не упасть на колени и целовать ручки ему.

Руку я поцелую женщине, ну и священнику на исповеди. А ещё в погоне за чинами мною упущен тот вопрос, насколько я могу развивать своё поместье, находясь постоянно в Екатеринославе.

— Я, конечно, могу быть коллежским секретарём, но каковы будут мои полномочия? Вы же своей властью можете меня наделить возможностью что-то менять. А ещё, мне нужно будет периодически отлучаться в поместье для того, чтобы наладить там некоторые производства. Смею надеятся, что это по первому времени, пока не улажу там все дела, — сказал я, наблюдая, как меняется настроение губернатора.

— Вы — наглец! — выпалил в сердцах Яков Андреевич Фабр, встал из-за стола и начал расхаживать у большого окна в своём кабинете. — Вы же меня просто шантажируете! Разве это не противоречит вашим представлениям о чести?

— Нет, — сказал я, нехотя вставая со своего стула, так как было неприлично и не по чину мне сидеть, когда губернатор на ногах.

— Объяснитесь! — продолжал демонстрировать эмоции Фабр.

Если бы сейчас кто-то иной посмотрел, как ведёт себя екатеринославский губернатор, то не поверил бы своим глазам. Всегда сдержанный, казалось, что даже отрешённый, пребывающий в неких своих мирах и раздумьях, Яков Андреевич показывал, что и раздражение, и злость — все эти эмоции ему присущи, как и любому другому человеку.

А всё почему? Потому, что бумаги, изученные губернатором и разложенные сейчас на столе, могут не просто повлечь отставку губернатора, они могут в существенной степени опорочить его имя. Вот и нервничает, строит из себя благодетеля. Ждет, что я рассыплюсь в благодарностях, а я этого не делаю.

Сейчас в Российской империи, как, наверное, и во все другие имена, в большей степени всегда виноват главный. Нет, начальник всегда найдёт виновного среди своих подчинённых. Но на каждого начальника найдется свой начальник. И губернатор далеко не первым лицом в Российской империи является.

Так что опасения Якова Андреевича в том, что, если документы станут известны Третьему Отделению Его Императорского Величества, то голова его слетит, небеспочвенны. Фигурально, конечно, никто отрубанием головы казнить губернатора Екатеринославской губернии не станет. Он просто уйдёт в отставку с позором, без права ношения мундира. И, наверное, для Фабра подобное может быть даже более болезненным, чем собственно отсечение головы.

— Ваше превосходительство, предлагайте! Я готов выслушать с. Я уже понял, что вы могли бы назначить меня своим помощником, наделяя определёнными полномочиями, чтобы я мог наводить порядок в губернии. От вашего имени, разумеется, — мне настолько надоело это хождение вокруг да около главных вопросов, что я решил расставить точки над i.

Яков Андреевич ещё посмотрел на меня, вскинув бровь и поражаясь моей беззастенчивости. Лишь через несколько секунд он заговорил:

— Слушайте же. Вы станете моим помощником, но временно. Полномочий будет достаточно — впору, чтобы что-то менять к лучшему. Но, если дело не пойдёт, вы уйдете, — наконец, четко сформулировал предложение Фабр.

— Я согласен, — отвечал я.

— Если согласны, тогда учтите — вот эти бумаги не должны никоим образом попасть на глаза ревизору, — губернатор Яков Андреевич Фабр показал на одну стопку документов, после его рука переместилась к другой пачке бумаг. — Вот это, если вы настаиваете, мы можем показать ревизору. Более того, я уже знаю о вашей сделке с Елизаветой Леонтьевной Кулагиной по открытию Благотворительного фонда. Не смею вас обвинять в чём-либо, надеюсь, что вы движимы чистыми помыслами человека чести.

— А это уже какой-то элемент шантажа и с вашей стороны, ваше превосходительство, — усмехнулся я. — Но я, действительно, собираюсь начать готовить Екатеринославскую губернию к военному положению.

— Вот как? Вам разве что-то известно, чего могу не знать я? — губернатор улыбнулся, с напряжением растягивая губы в этой гримасе. — Разве у России есть такие враги, которые могли бы перенести действия к Екатеринославу? Не сильно ли вы переоцениваете турков? Мы на раз с ними разделаемся, случись что.

— Разве вы не замечаете, ваше превосходительство, что происходит в Европе? Неужели не видите предпосылки прихода нового Наполеона? Вся Европа сейчас в революционной пучине. Такое уже было, привело к тому, что наше Отечество столкнулось с самыми кровопролитными войнами в нашей истории, — сказал я, пытаясь выкрутиться из положения.

Наверное, я либо не выспался, либо что-то иное подтолкнуло меня к тому, чтобы я начал говорить о военном положении. На самом деле, я собирался готовить Екатеринославскую губернию, прежде всего, к Крымской войне и выступить провидцем. Вместе с тем, если страна будет готова немного лучше к такому масштабному противостоянию с Европой, словно к так называемой «нулевой мировой войне», может, и не проиграем мы её? Ведь в той истории всё достаточно по-тоненькому прошло. Несмотря на техническое превосходство европейцев, даже вопреки русскому головотяпству и шапкозакидательству, лёгкой прогулки для европейцев не случилось. А в этом варианте истории можно сделать что-то более значительное, чем русский «авось». Однако нужно было переводить тему разговора в более деловое русло.

— Господин губернатор, позвольте, я ознакомлюсь с теми документами, которые вы не хотели бы показывать общественности и ревизору. Я вас уважаю, считаю человеком чести, именно поэтому готов пойти на некоторые уступки. Но лишь на некоторые, ваше превосходительство, полностью отменить эти планы я не могу. Что касается вашего предложения о занятии должности. По осени, когда я улажу некоторые дела в своём поместье, я готов стать вашим помощником, но при этом, в соответствии с полученными данными, всемерно намерен бороться за чистоту в нашей с вами губернии, — сказал я и замолчал, началась долгая пауза.

— Я потребовал отставки от губернского полицмейстера, а также земского исправника. Стать полицмейстером хочу предложить господину Марницкому. Уже сегодня в ночь он отправляется арестовывать Жебокрицкого. И по своим законным обидам и земельным вопросам вы можете полностью полагаться на справедливость. Будут судить по всей строгости, — губернатор, словно заискивая, пытался поймать мой взгляд, наверное, хотел определить ту степень моей радости, счастья, которые я должен сейчас излучать.

Нет, радости я не проявлял. Возвращение моих земель ко мне же — это лишь справедливо, так и должно быть. Жебокрицкого нужно было арестовать ещё раньше. Но нерешительность губернатора, его нежелание встревать в жёсткое противостояние с коррупцией привело губернию именно к такому состоянию. Мошенникам тут раздолье. Заплати в Екатеринославе немного — получи прирезку к своим землям! Еще бы акции объявляли, к примеру, по субботам скидка в двадцать процентов, а дела пенсионеров рассматриваются без очереди.

Сам Фабр не являлся бессребренником, однако же в тех документах, которые я просмотрел, не было ни одного существенного свидетельства, что губернатор — вор. Он виновен лишь в том, что позволял воровать другим. А сам Яков Андреевич практически и не лез в казну. Более того, каким-то образом умудрялся еще и начать масштабное строительство.

И теперь я должен был радоваться лишь тому, что хоть какая-то часть справедливости восторжествует, что хоть кто-то чист? Нет, я буду даже огорчён, потому как прекрасно осознаю, что некоторые документы из тех, что у меня есть, всё же придётся придержать у себя. Нет, я не собираюсь уничтожать документы. Это нужно быть идиотом, чтобы такой компромат просто взять и сжечь. Но я и не намерен подставлять Фабра. Как минимум, с Яковом Андреевичем мы уже почти договорились. А придёт какая новая метла, так начнёт мести — пыль столбом стоять будет. Ведь всегда новая власть стремится в начале пути к тому, чтобы все неудачи спихнуть на старую власть.

— Давайте предметно договариваться, господин губернатор, — делано, почти безэмоционально сказал я, двигая к себе стопки с бумагой.

— Вы, выходит, не умеете быть благодарным? — с некоторым разочарованием спросил губернатор.

— Простите за мою дерзость, ваше превосходительство, но я не совсем понимаю, кто кому должен быть благодарен. Поверьте, внутри меня бушует негодование, что я иду против своей же чести. Я же понимаю, что некоторые документы, вопреки моему желанию, мне придётся скрыть, — сказал я, при этом позволил себе даже проявить некоторое раздражение.

Это кому я должен быть благодарным? Да с этими документами я могу всю губернию поставить на уши, добиться отставки губернатора, много чего могу.

Могу, пусть и не буду. Тут с плеча рубить не стоит, а то немалая часть общества Екатеринослава и близлежащих земель ополчится уже против меня. Кстати, в некоторых документах прослеживается участие в коррупционных схемах известных мне Алексеева, Струкова и нынешнего предводителя Екатеринославского дворянства Франка. Ну, и как прикажете со всем этим бороться⁈ Есть вариант: зачистить всех дворян и служащих губернии. То же самое, я почти уверен, можно было бы планировать сделать и с другими губерниями Российской империи. И тогда придёт хаос, и пойдёт брат на брата, и гражданские войны начнутся, и бог весть что еще случится.

Потому, как это ни прискорбно осознавать, казнокрадство мздоимство чиновников, пусть это и противоречиво звучит, также являются опорой для Российской империи. И пока рядом не поставишь другую опору, ломать прежнюю нельзя. Но и нельзя ничего не делать.

— И все же вам благоволит удача, — сказал губернатор, когда мы, со спорами, но пришли к пониманию, какие документы можно показывать, а какие придержать.

— Удача — это дама, которая благоволит только подготовленным и расчетливым, — отвечал я, вспомнив цитату из одной книги.

Разговор с губернатором Екатеринославской губернии Яковом Андреевичем проходил уже в достаточно позднее время. А у меня ещё были планы на сегодняшний вечер. Мне нужно было утверждаться не только в кабинете первого человека в губернии, но и во мнении общества.

Нельзя сейчас не выйти на публику, не показать своё спокойствие, возможно, даже ответить на некоторые вопросы, пусть и крайне осторожно. А ещё я был знаком с понятием пиара, и на курсах в рамках программы «Время героев» кое-что усвоил в этом направлении. Работа по созданию моего образа в обществе началась, уже когда я давал большой приём. Сейчас я собирался эту работу продолжить.

В ресторане стояло пианино и была гитара, периодически там исполнялись различные песни для увеселения публики. Вот и я решил исполнить некоторые композиции. Время, в котором мне предстоит прожить вторую жизнь — это эпоха поэтов. А значит, это время романсов. Поэтом я еще мог бы стать, если бы знал много стихов, которые еще не сочинены. Но нет. Не так и много стихов я знаю, и все их готов отдать Хвостовскому. А вот с песнями у меня получше. Тут и заработать можно, ну и показать себя поэтом-песеником.

Было предположение, что ресторан «Морица» не откроется, всё же у его крыльца имела место быть перестрелка, а также в городе должны были объявить траур в связи с убийством вице-губернатора.

Но ресторан открылся, траур объявлен не был. Напротив, пока народ даже ходил с лицами, на которых читалась радость. Ведь официально никто еще не знает об убийстве Кулагина. Только завтра будет сообщение в «Ведомостях». Так что… Это если бы убитого все вокруг любили и почитали, а не боялись и только из опаски перед ним пресмыкались, вот тогда и было бы видно огорчение.

А народу в «Морицу» привалило столько, что швейцару у дверей, где уже успели и убрать всю ту штукатурку, которая поотлетала во время стрельбы, приходилось даже отказывать посетителям. В какой-то момент я даже я подумал о том что смущённый и растерянный швейцар и меня не пустит внутрь. Однако я — постоялец гостинично-ресторанного комплекса.

Не скрою, было даже немного приятно, когда меня начали узнавать. Люди, а это было порядка пятнадцати человек, которые стояли у дверей в ресторан, расступились и пропустили меня внутрь без каких-либо колебаний. Лишь только шепотки раздавались за моей спиной.

— Тот самый Шабарин, — говорили между собой люди.

«Тот самый»! Вот я и стал, в некотором роде, знаменитостью. Считаю, что это не во вред, но во благо. Что в будущем, что в настоящем, если человек известен, активен, то власти порой даже вынуждены его привлекать к каким-то делам, возвышать над толпой.

Взять того же Пушкина. Ведь Николай I, чтобы поощрить поэта, самоличным указом назначил его камергером Императорского двора. Наверняка Николай Павлович хотел тем самым сделать подарок великому поэту, правда, сам Пушкин счёл подобное назначение чуть ли не унижением. Мне бы такое унижение от самого самодержца!

Когда я вошел в ресторан, казалось, что половина из гостей перестала есть и разговаривать. Многие смотрели на меня. А вот один худощавый мужчина, явно, если судить по внешности, потомок Авраама, резко рванул в мою сторону, опережая даже всегда расторопного администратора ресторана.

— Господин Шабарин, позвольте отрекомендоваться, купец второй гильдии Михельсон, — представился заочно мне и без того известный купчина.

Михельсон выждал момент и протянул ладонь для рукопожатия. Он явно опасался, что я не подам ему свою руку. Когда же Михельсон убедился, что я не против знакомства, то ускорил движения.

— Рад нашему знакомству, — безэмоционально сказал я.

— Мы могли бы с вами переговорить? У меня есть чёткое убеждение, что мы могли бы быть полезны друг другу, — решил не терять времени купец.

— Чуть позже, — сказал я, стремясь оставить Михельсона наедине с собой.

Прямо сейчас делами коммерции я заниматься не хотел. Задачи для сегодняшнего вечера были иными.

— Прошу простить, господин Шабарин, но столиков в зале нашей ресторации более не осталось. Могу ли я предложить вам отужинать в отдельном кабинете? — спросил управляющий ресторана, когда я всё же сбежал от назойливого купца-выкреста.

' Вот я и на твоём месте', — подумал я, словно обращаясь Кулагину.

Мне был предложен для ужина именно тот кабинет, в котором постоянно в ресторане обедал убитый чиновник.

— Любезный, — обратился я к половому, как только сделал заказ. — Могу ли я спеть для гостей вашего ресторана? Или вы против?

Говорил я с таким нажимом, что у полового точно не было бы никакой возможности ответить мне «нет». Но тот просто сослался на управляющего, мол, такие решения не в компетенции простого официанта.

Конечно же, уже скоро мне было сказано, что я волен исполнить всё то, что захочу, вместе с тем, намекнули, что публика ресторана привыкла слушать песни в приятном исполнении, мол, не готов ли я опозориться плохим вокалом. Я чуть ли не помимо своей воли представил пьяного Кулагина, который орет песни, не попадая ни в одну ноту. Наверняка, скорее, все же не с вице-губернатором, а с иными гостями случались такие казусы, после которых впору обвинять и администрацию ресторана.

Я знал, что петь умею, и что те песни, которые будут мной исполнены, ранее мною были отрепетированы с Миловидовым и, может, и не профессиональное исполнение ждёт гостей ресторана «Морица», но вполне даже неплохое на самый придирчивый вкус. Какие песни нравятся нынешней публике, я уже знаю.

— Господин Шабарин, всё ли вам нравится? Может, чего угодно? — лебезил передо мной управляющий рестораном.

— Вы же хотели что-то спросить? — проявил я догадливость.

Управляющий поджал губы и заговорщики оглянулся, а после тихо сообщил:

— А кто нынче заместо господина Кулагина будет?

— С чего бы мне это вам рассказывать, даже если бы я и знал? Вы считаете, что я принимаю решения, кого назначить вице-губернатором? — я усмехнулся, но посчитал, что дело тут не в праздном любопытстве.

— Люди начали говорить, что на место Кулагина могут поставить даже и вас. Могу ли я, господин Шабарин, рассчитывать тогда на снисхождение? — спрашивал управляющий рестораном. — Заметьте, я первым признал вас.

— А ну-ка, любезный, присядьте рядом, — сказал я, указывая на стул напротив. — Нынче же слушаю вас. Какие слухи и сплетни ходят про меня и почему вы посчитали, что я буду преемником Кулагина? И это не все вопросы. В чем я должен быть приемником?

Кто еще больше может знать слухов и сплетен, чем управляющий рестораном? Вот именно поэтому я хотел открыть в Одессе ресторан, подумывал даже о том, чтобы и в Павлограде основать точку общепита. Человек за едой, особенно во хмелю, многое расскажет, если спрашивать правильно.

Я был прав, когда говорил, что народная молва, особенно в этом времени — это большая сила, да ещё наделенная неуемной фантазией. Ведь до чего дошло: меня посчитали помощником ревизора, агентом Третьего Отделения, который наконец-таки наведёт тут порядок. Как в Советском Союзе, когда почти в любом гражданине можно было разглядеть агента КГБ. Впрочем, пусть так и думают. Меньше вопросов будет и проволочек, когда я начну работать.

— Так кому же сейчас платить? — недоумённо спросил управляющий рестораном. — Пришло время оплаты, а господин Кулагин скоропостижно почил. Господин Молчанов, как говорят, собирался и вовсе уезжать. Головного полицмейстера, которому иногда платили, снимают.

Вот так: или намекая, или прямо говоря, мне сдают главных рэкетиров губернии. Все же многое держалось в коррупционной империи Кулагина на самом вице-губернаторе.

— Ты, любезный, что-то недоговариваешь. Что? Судачат, будто я его убил? — спрашивал я, ухмыляясь.

Газета выйдет только завтра, и в «Екатеринославских ведомостях» будет описана почти что вся ситуация, связанная с убийством Кулагина. Вдову только пока не будут трогать. Но если не в газетах, то в деле Елизавета Леонтьевна обязательно станет упоминаться. Не был бы усыплен Кулагин, Зарипову пришлось бы крайне сложно стрелять. Он бы пролез в дом — а там еще и не факт, что вышло бы у убийцы.

А пока нужно все же дать некоторое разъяснение. А то общество навыдумывает всякое-разное, потом и не переубедить будет.

Со стороны же как все может выглядеть? Вот я приезжаю и позорю Кулагина в ресторане. У меня с собой вооруженные бойцы. Но я бросаю вызов вице-губернатору, и, в понимании людей, могу это сделать только в том случае, если за мной стоит сила. После Кулагина убивают. Казалось, что я и есть убийца, но тут я выхожу весь такой бодрый из кабинета губернатора — и сейчас в ресторане, а не под стражей. Вот управляющий и решает, что платить нужно мне.

Какие именно имеются в виду деньги? Так всё просто — оплата за так называемую «крышу».

Я думал. Если не буду брать деньги я, найдётся тот, кто их станет брать за меня. Но свой карман отягощать таким образом я не собираюсь. А вот Фонд пополнить можно. И через него уже спонсировать строительство больницы, зернохранилищ, казарм и всего, что нужно будет для создания в Екатеринославе центра тылового обеспечения.

— Пока деньги положите в Екатеринославский Фонд Благочиния и вспомоществования армии и флота. Он будет создан на днях. Вот туда и положите деньги и вы, и все те, кто раньше платил Кулагину. Положите только половину от всего. И будете далее пополнять Фонд… Сугубо, как вы понимаете, добровольно, причем в газете будут печататься наиболее сознательные верноподданные государя, которые готовы жертвовать средства для Отечества.

Это же как так получается? Я, весь такой борец за справедливость и за всё хорошее против плохого, вдруг беру деньги? И возникает вопрос: а оправдывает ли меня тот факт что я собираюсь эти средства использовать во благо Отечества?

— Значит, так, теперь по тому, что произошло и что должны знать те, кто более остальных любопытен… — начал я рассказывать управляющему примерно то, как было на самом деле.

Кулагина пока нигде не проходила, её все жалели, а вот о том, что её муж был форменной скотиной, начали шептаться везде. Теперь можно, Кулагин уже не ответит. Вот и я сказал, что у меня есть данные о преступной деятельности Кулагина. Что, весьма вероятно, ресторан и гостиница отойдут государству.

— А, сударь, не повторите ли фамилию того, кто так сильно хотел подставить вас и опорочить ваше честное имя? — уточнял управляющий, даже делая какие-то пометки в небольшом блокноте.

— Же-бо-кри-цкий, — по слогам продиктовал я.

— Господин Шабарин, не угодно ли вам будет принять ту сумму, которую вы заплатили за себя и своих людей? А также позвольте предложить не брать в дальнейшем платы за проживание, — уже уходя, будто бы вспомнил и сказал управляющий.

— Если только в счёт оплаты тех неудобств от стрельбы, что приключилась у вашего ресторана. Вы же обязаны своим гостям предоставлять полную безопасность? Только так я и соглашусь забрать свои деньги, — сказал я, намекая, что не воспринимаю возврат денег, как взятку.

С другой стороны, я не настолько богат, чтобы оставлять больше чем полсотни рублей в гостинице, тогда как у меня строительство дома под большущим вопросом из-за недостатка финансирования, и живу я в теремке.

Забавляло ещё иное. Неужели я в глазах екатеринославцев стал столь значимой фигурой, что со мной хотят заключать уже какие-то теневые сделки?

Впрочем, у меня ведь полтора десятка вооружённых мужиков, я бросил вызов главному злодею губернии, и этот злодей сейчас готовится к погребальному обряду, вернее, его готовят. Насколько я понял, не были секретом для общественности и некие мои финансовые дела с самой вдовой Кулагиной. Наверняка, стряпчий язык за зубами держать не умеет, и кое о чём разболтался.

Как там поживает моя Елизавета Дмитриевна? Нужно ей обязательно оказать какой-то знак внимания… А пошлю-ка я ей собачонку. Это сейчас модно!

— Очарована, околдована, ветром в поле когда-то повенчана… — пел я песню, и в ресторане, при полной посадке, из всех звуков были только гитара и мой голос.

— Объяснитесь, Яков Андреевич! Что в Екатеринославе происходит? — энергично спрашивал, а вернее, требовал ревизор, статский советник Арсений Никитич Подобаев. — Чтобы вы понимали, ваше превосходительство, я в городе с самого утра. Однако же по случаю своего возвращения из Павлограда не посчитал нужным вас известить. Уж больно необычные события происходили при вас. Объясните мне, как дальше сосуществовать думаете!

Яков Андреевич Фабр горделиво вытянул шею, будто бы хотел достойно выглядеть при восхождении на эшафот. Знал губернатор Екатеринославской губернии, на каких именно условиях он получил эту должность. И теперь определённо было не понять, к чему приведёт гибель вице-губернатора Кулагина.

Понимал Яков Андреевич, что Подобаев имеет право говорить в таком тоне. Не Арсений Никитич сейчас отчитывал губернатора, а те люди, интересы которых ревизор представлял.

Конечно же, никакой ревизии и не было. По крайней мере, в том понимании, когда ревизор печется о благосостоянии Отечества. Нет, тут была ревизия на благо не России, а тех людей, кто стоит сразу же за спиной русского самодержца. Впрочем, все было неоднозначно.

— Если изложить кратко, то подручный некоего помещика Жебокрицкого убил вице-губернатора Андрея Васильевича Кулагина, дабы все подозрения обращены были в сторону иного помещика, господина Шабарина, — ответил Фабр тезисно о главноме событии в Екатеринославе не за неделю и даже не за месяц, а за все последние годы.

— Мне доложили о том, что этот молодой повеса бросил вызов Кулагину, причем прилюдно. Почему вы не отреагировали? Отчего, ответьте мне, этот Шабарин не был арестован тотчас? — с укором говорил ревизор.

Губернатор знал, что ему предстоит такой разговор. Правда, не ожидал, что ревизор придёт к нему с вопросами уже сегодняшним вечером. Однако, относящийся всегда педантично к своим обязанностям и вещам, Фабр заранее подготовился к встрече.

Яков Андреевич встал, бросил взгляд на вид из окна кабинета на грандиозные городские стройки, подошёл к шифоньеру, достал оттуда стопку бумаг.

— Будьте любезны, господин Подобаев, ознакомьтесь! — решительно сказал Фабр.

Арсений Никитич Подобаев, быстро пробежав глазами по рукописным документам, тихо охнул и опёр кулак в стол, осознавая, экой всё же вице-губернатор Кулагин был тварью. Получив власть, поняв, что Фабр поставлен на губернию лишь как вершина горы, которая не должна и видеть, что творится у подножия, Андрей Васильевич Кулагин заигрался в свои криминальные игры.

Яков Андреевич сам себя не узнавал. Он всегда осторожен, старается не лезть ни в какие передряги, интриги, не ссориться ни с кем, но именно сегодня губернатор был готов бороться. Возможно, Фабр просто понимал, что без борьбы его здесь и сейчас едят. Желающих занять хлебное место, а Екатеринославская губерния и велика, и богата, пруд пруди, на выбор тем, кто может принимать решения о назначении и кто имеет возможность правильно подать документы императору на подпись.

Возможно, и потому губернатор Фабр решил сказать свое веское слово, что стыдно стало. Для него слово «честь» было не только знакомо, но и весомо, однако же Яков Андреевич не хотел себе признаваться, что бездействие — также ведет к бесчестию, как и злоумышления. А тут некий молодой повеса решился бросить вызов системе и, что удивительно, на данный момент не проиграл. Хотя до победы ещё очень и очень далеко.

— М-да, — произнёс Арсений Никитич Подобаев, и теперь, впервые за всё время общения с губернатором, вид у ревизора был растерянный. — Вы имеете представление, что за бумаги мне дали прочитать? Скотина Кулагин собирал свидетельства и своих преступлений, и… Впрочем, зная вас, уверен — вы всё прекрасно поняли. Вопрос только о том стоит, что именно вы хотели бы сделать, да и будете ли использовать эти бумаги?

— Я намерен сделать их достоянием общественности, — решительно сказал Фабр.

— Вы что… вы отдаёте себе отчёт? — сбросив все маски, с раздражением, нажимом, чуть ли не со звериным оскалом обратился ревизор к губернатору. — Припомнить ли тот разговор в доме его сиятельства князя Михаила Семеновича Воронцова? Князь за вас, его помощника, поручался.

Казалось, что ревизор каждым словом пытается забить гвоздь в гроб карьеры Фабра. Подобаеву стоит только послать вести в Петербург — и Якова Андреевича Фабра сошлют куда-нибудь… а вот вслед своему благодетелю князю Воронцову на Кавказ и пошлют. Но Яков Андреевич на сей раз и глазом не моргнул — здесь и сейчас он решил идти до конца.

Фабр на многое закрывал глаза, он знал, что не должен лезть в те финансовые потоки, которые идут из Екатеринославской губернии, а также из ближайших губерний, — всем этим занимался Кулагин, и каждый такой потом превращался в его руках в коррупционную схему. Казалось, что всё не так уж и плохо, потому как на губернские нужды выдавалось немало денег, строительство шло, а имя Якова Андреевича Фабра уже неоднократно звучало в Петербурге, как пример добропорядочного губернатора, причем почти что из низов.

Но то, что увидел Яков Андреевич в документах, хоть пока и непонятно, как именно доставшихся Шабарину, заставило губернатора пересмотреть свои решения и даже взгляды. Ведь речь шла даже не только о том, что какие-то деньги, в большом количестве поступающие из Петербурга, крадутся, вопрос в том числе и о жизни людей. Андрей Васильевич Кулагин явно заигрался, приумножив существовавшую воровскую паутину. Кулагин стал, кроме всего прочего, и уголовным преступником. Фабр теперь увидел свидетельства расправ над людьми, которые бросали вызов системе, но неизменно проигрывали. Увидел и ужаснулся.

Чего стоил только один документ, подтверждающий сговор главного губернского полицмейстера и вице-губернатора, по которому был осуждён главный архитектор Екатеринославской губернии. Это случилось аккурат перед тем, как Яков Андреевич Фабр покинул «воронцовское гнездо» и был назначен губернатором Екатеринославской губернии. За то, что архитектор Садовой имел неосторожность высказываться про финансирование всех строительных объектов, а весьма вероятно, что и не только поэтому, Кулагин и главный полицмейстер придумали и сфабриковали преступление, и Садовой был отправлен на каторгу.

Нет, Фабр не жалел Садового как человека, однако Екатеринославской губернии остро не хватало именно что архитекторов. Присылаемые из Петербурга специалисты-временщики всегда старались как можно быстрее что-то там начертить, поучаствовать в закладке тех или иных зданий или сооружений — а после поскорее обратно вернуться в столицу. Случалось так, что стройки останавливались на полгода, пока вновь не прибудет в Екатеринослав столичный архитектор, спроектировавший здание. Привлекать архитекторов, которые обосновались в Таврии или Одессе — значит отрывать их от других проектов.

Самое главное, любимый ребёнок не имеющего детей Фабра — это строительство. Губернатор искренне считал, что коррупция, воровство — всё это будет в прошлом, есть в настоящем, никуда не денется и в будущем. А руководителя губернии могут помнить и судить по тем строительствам, которые он начал и закончил. Потому именно стройка стала главной задачей для губернатора, искренне желавшего оставить след в истории Екатеринославской губернии, которую, к слову, не так любил, как Таврическую, где были куплены Фабром земли. И сейчас Яков Андреевич видел, что и в эту область также проникали зло и казнокрадство.

Так что теперь злость вскипала в жилах губернатора, внешне крайне редко показывающего эмоции.

— Яков Андреевич, я вас определённо не узнаю. Ведь я присутствовал при том разговоре, когда заключалась сделка с князем Михаилом Семёновичем Воронцовым. Знаю ее условия. А нынешними делами своим вы способны сломать все те договоренности, — сказал Арсений Подобаев, будучи уверен, что озвучил самый действенный аргумент против Фабра, вздумавшего вдруг бунтовать.

Дело в том, что Михаил Семёнович Воронцов был направлен наместником на Кавказ, но при этом князь и весь тот клан, в который входил Воронцов, были недовольны подобным назначением. Любое назначение на Кавказ считалось своего рода ссылкой, между тем, государю нужен был деятельный человек, который мог бы в определенной мере заменить другую выдающуюся личность на Кавказе, генерала Ермолова.

Вот тогда и были достигнуты соглашения, по которым князь Воронцов имел некоторое влияние, несмотря на то, что отправлялся на Кавказ, и в Таврической губернии через своего представителя Пестеля Владимира Ивановича, и в Екатеринославской губернии — как раз через Фабра. И ещё какое влияние — Воронцову и всем его сельскохозяйственным, промышленным объектам предоставлялись огромные преференции, его управляющие могли покупать сколь угодно казенных земель, ставить на них виноградники, любые производства.

— Вы понимаете, что от вашей губернии в том числе и на эту сделку уходили определенные средства? Если Екатеринославская губерния перестанет эти средства поставлять, то случится неотвратимое, нарушится тот баланс сил, который уже установился, — решительно сказал Подобаев.

Яков Андреевич задумался. Меньше всего ему хотелось подставлять князя Воронцова. Именно князь дал путёвку в жизнь Фабру, не служившему в армии, и крайне сомнительно, чтобы без протекции нынешний губернатор Екатеринославской губернии стал год назад тем, кто он есть. По мнению Якова Андреевича, князь Воронцов был человеком честным. Да, ему приходилось лавировать в погрязшей в коррупции системе Российской империи. Вместе с тем, Фабр был более чем уверен, что не было ещё никого до Михаила Семёновича Воронцова, кто придал бы столько развития Новороссии. Может, только Григорий Потёмкин, и то сомнительно.

Категорически не мог пойти Яков Андреевична убийство господина Шабарина, да и это может и не спасти ситуацию. Молодой Алексей Петрович Шабарин проявлял недюжинную осторожность. Уже удалось узнать, что действительно были отправлены люди в Петербург, при которых, весьма возможно, были копии документов, которые не так давно рассматривал Яков Андреевич.

— А если эти документы, сударь — и хотя часть из них я даже сжёг, но у меня лишь копии — попадут в руки графу Орлову? Что скажет и как отреагирует на это глава Третьего Отделения Его Императорского Величества? — сказал Фабр и поморщился.

Эти слова звучали нерешительно, будто бы губернатор уже отказывается от всего того, что хотел сделать. Фабр чувствовал, что сейчас он будто идёт на сделку с самим дьяволом, принимая половинчатое решение. Но краху Воронцова он не мог бы способствовать.

— Вы не первый год являетесь чиновником, причём продвигаетесь по службе достаточно быстро. Наверняка уже поняли, что управение нашим Отечество — этакий Змей Горыныч, который имеет множество голов. Если отрубить одну, то змея не убить. Он только станет злее, покарает того безрассудного богатыря, который осмелился бросить вызов, — кроме прочего, тайно писавший стихи и даже пробовавший писать прозу, Подобаев часто выражался образно.

— В том-то и кроется всё то зло, которое есть в нашем богоспосаемом Отечестве, — несколько обречённо, будто бы даже готовый прямо сейчас умереть за свои идеалы, говорил губернатор. — Но, я нынче увидел, что даже маленький человек, молодой повеса, которому стоило лишь заботиться о красоте своих усов да приглядывать миловидную невесту с хорошим приданым, и тот бросил вызов Змею Горынычу. Господин Подобаев, вы же сам человек чести, скажите — почему у нас в Отечестве всё так происходит? И вы, и я…

Странное дело, но большинство тех дворян, кто занимается казнокрадством или вовлечён в уголовное преступление, так или иначе считают себя людьми чести. На какие-то свои поступки они просто закрывали глаза, стараясь не вдумываться, не осознавать до конца последствий всех преступных деяний. Иные же проступки и вовсе трактовались таким образом, что всё, что ни происходит, во благо Отечества. Мол, только они и знают, как правильно, и уж точно не по закону.

Разве же не благом можно считать то, что сильные дворянские группировки, в том числе и Воронцовская, смогли договориться? И теперь на Кавказе можно было бы прослеживать некоторый переломный момент в, казалось бы, нескончаемой войне с горцами. И разве для спокойствия государства, чтобы не уронить Российскую империю в пучину интриг и внутриклановых войн, не стоит кое-чем пожертвовать? Всего лишь деньгами из казны.

— Уж простите, Яков Андреевич, но у меня складывается впечатление, что я разговариваю не с тайным советником, а с коллежским секретарём, который ещё не погружен в таинство существования системы управления в России и грезит наивными помыслами о чести, благородстве, неподкупности. Как правило, господин губернатор, все мы в душе немного те самые коллежские секретари, но приходится быть тайными, а в моём случае статским, советниками, — философски заметил ревизор Подобаев.

— Что же вы предлагаете? Господин ревизор, вы же понимаете, что лишь моим смещением с поста губернатора вы дело не закроете? Убийству же тех людей, которые восстали против зла, я потворствовать не буду, — решительно сказал Яков Андреевич Фабр, в несвойственной ему раздражительной манере, а затем даже резко поднялся со стула, опрокидывая его на пол с грохотом.

— Сядьте! — жёстко сказал, даже приказал ревизор.

— Не смейте со мной разговаривать в таком тоне! — выкрикнул Фабр.

— Не забывайте, какие силы я представляю! Более того, я не сказал, что полностью против вас и всей той справедливости, за которую вы сейчас готовы подписать себе смертный приговор. Нет, я не намерен марать свои руки в крови и убивать Шабарина или того полицмейстера Марницкого. Прекрасно понимаю, что вы, в случае, если мы не договоримся, обратитесь в Третье Отделение Его Императорского Величества. Граф Орлов будет неизменно благодарен вам за это. Он постоянно пытается в чем-то быть лучше своего предшественника графа Бенкендорфа. И вот его шанс, — сказав это, Арсений Никитич Подобаев задумался, начал с большим усердием кусать себе нижнюю губу, видимо, что-то решая.

Присел и Фабр, с видимым усилием взяв себя в руки. Губернатор, казалось, исчерпал свой запас бунтарской энергии и теперь был готов идти на существенные уступки, только бы вернулось то спокойствие, что было еще вчера.

— Я готов предать некоторые документы огласке. Но никакое Третье Отделение в этом участвовать не будет. Более того, нам нужно каким-то образом договориться с князем Воронцовы, — увидев удивление на лице губернатора, ревизор усмехнулся. — Вы что, действительно считаете меня абсолютным злодеем? Удивлены, что я хочу найти какой-то компромисс?

— Сколько же, однако, губерния передавала денег? — решительно спросил Фабр.

Он прекрасно понимал, что отчисления от коррупционной схемы в Екатеринославской губернии куда-то уходили. Конечной точкой наверняка являлись люди, которые занимают высокие посты в современном правительстве Николая Павловича. Но вот о масштабах, о том, сколько именно денег туда уходит, Фабр ещё только догадывался. По его наблюдениям, эта сумма была не менее чем с пятью нулями, как бы и не миллион.

— Достаточно было бы трёхсот двадцати тысяч рублей, но серебром, — после некоторых раздумий ответил ревизор.

В некотором замешательстве Фабр стал подсчитывать, сколько он лично мог бы дать от этой суммы, чтобы выиграть ровно год. А уже после что-нибудь придумать, чтобы всё же расплачиваться.

Яков Андреевич, прекрасно понимая, что к императору не подобраться, да и сам государь должен кое-что о всей системе знать и понимать её суть, не верил в то, что скандал, который уже начал разгораться в Екатеринославской губернии, можно решить справедливым образом. Земского исправника в любом случае придётся сменить, возможно, дворянство захочет переизбрать кого-либо иного вместо предводителя Екатеринославского дворянства Франка, а главный полицмейстер должен быть арестован. Пройдут чистки в других городах Екатеринославской губернии.

И всё это было бы хорошо, замечательно, если бы не один факт: передать всё те же деньги наверх всё равно придётся. И если не Фабру, если он всё же откажется это делать и будет смещен с поста или даже убит, так другому губернатору. И кто может гарантировать то, что на место Якова Андреевича придёт человек честный и продолжит его борьбу? Такого просто не поставят в перспективной губернии.

И всё вернётся на круги своя.

— Там, — Фабр поднял палец кверху, — не сделают, кхм, различий, откуда именно будут приходить деньги?

Подобаев выразительно хмыкнул.

— Нет, я прошу вас, не принимать, словно Господь, мученичество. Вы что, действительно намерены отдать свои средства? И у вас их станет? — спросил Подобаев.

— Не станет. Ну вы же прибыли не за полной суммой? Возможно ли до конца года выплатить? — сказал Яков Андреевич Фабр, а Арсений Никитич Подобаев поморщился.

Ревизор чувствовал себя скотиной. Уже давно не просыпались в нём подобные эмоции. Ведь вся эта ревизионная проверка — не что иное, как мытарство по уплате теневых податей российским элитам.

Подобаев, быстро пробежав глазами по рукописным документам, стал осознавать, какой же вице-губернатор Кулагин был тварью. Получив власть, поняв, что Фабр поставлен на губернии лишь как вершина горы, которая не должна смотреть, что творится у подножия, Андрей Васильевич Кулагин заигрался в свои криминальные игры.

Предыдущая ревизионная проверка, в которую входил также Подобаев, выявила некоторые факты про губернатора. Но тогда казалось, что связь с российской элитой держится именно на Кулагине. Он исправно платил, умело делал так, что ни про одного из его людей за пределами губернии не было известно. Слухи же ходили разные, и все указывало на то, что Кулагин всё больше начинает заигрываться, что его нужно было уже как-то умерить. Но слухи — это одно, а вот исправность исполнения всех тех поручений, требований, которые предъявлялись Андрею Васильевичу Кулагину — совсем другое. Его прикрывали на самом верху, а он лишь платил немного больше, чем требовалось.

Наступила небольшая пауза. Массивные часы, стоявшие на шифоньере, показывали четверть восьмого вечера. Время ужина и беседа ревизора и губернатора явно затянулось. В это же время в кабинет губернатора Екатеринославской губернии постучались, последовало приглашение от хозяина кабинета войти, на пороге престал помощник ревизора.

— Ваше высокоблагородие, я могу говорить по поручению, что вы мне дали? — спрашивал помощник ревизора.

— Говори, Миша, — махнул рукой Подобаев, а Фабр поморщился.

Якову Андреевичу было неприятно, что в его кабинете кто-либо иной, кроме его самого, смеет распоряжаться. Но губернатор посчитал, что не стоит усугублять и без того крайне сложную и противоречивую ситуацию.

— Господин Шабарин нынче пребывает в ресторации «Морица». Под всеобщее одобрение и рукоплескания исполняет песни, — доложил помощник ревизора.

— Я надеюсь, что не крамольные? — спросил Подобаев. — Чай, в Европе неспокойно, революсьены бесчинствуют. Это дело, конечно же, не моё, а Третьего Отделения, но всё же. О чём те песни?

Яков Андреевич Фабр также выразил своё и удивление, и любопытство.

«Какой, оказывается, у меня будущий помощник! И жнец, и швец, и на дуде игрец!» — подумал губернатор и краешком губ почти незаметно улыбнулся.

— Господин Шабарин поют о любви, об офицерах, аж до слез, ваше высокоблагородие, так душевно, что, уж простите, пришлось послушать песни, а опосля бежать к вам с докладом, — повинился помощник ревизора.

— Ваше превосходительство, не составите ли мне компанию, дабы отужинать в ресторации «Морица»? — спросил ревизор.

— Прошу простить меня, — нерешительно сказал помощник ревизора. — В той ресторации мест нету.

На это Подобаев не слишком громко, но и без ужимок рассмеялся.

— Для нас — найдут! — сквозь смех сказал ревизор.

— И я бы попросил бы вас, господин ревизор, уделить время господину Шабарину. Мне было бы крайне интересно ваше мнение об этом юноше. Что-то в этом молодом человеке не так. И я до сей поры никак не могу понять: все эти бумаги, борьба с Кулагиным, — что это… Порыв глупости, свойственный молодому человеку, или тонкий расчёт? — сказал Фабр, явно повеселевший.

Яков Андреевич понял, что для него не всё потеряно, и что можно каким-то образом выйти из ситуации даже победителем. Долгое время его мучило то, что он был свидетелем преступлений, но закрывал на это глаза, отрекаясь от зла — а зло было вокруг него. И теперь есть возможность что-то изменить.

«Ай да Шабарин, ай да сукин сын!» — подумал Яков Андреевич Фабр, всё ещё пока губернатор Екатеринославской губернии, когда уже выходил из своей кареты и направился к дверям ресторана «Морица», у входа в который все еще стояли желающие попасть внутрь господа и дамы.

Я сидел в своем кабинете и составлял бизнес-план развития Екатеринославской губернии. Именно так, в кабинете, да ещё и в своём. Правда, всё равно приходилось делать ставку на временное проживание с поиском себе дома, так как уже неделю я жил в «Морице». Я прекрасно понимал, что занимать здесь сразу два больших номера — это серьёзный убыток для гостиницы. Между тем, как это ни странно, но я предприятию даже приносил и некоторую прибыль. По крайней мере, каждый вечер именно в ресторане «Морица» всегда была полная посадка.

Я не заделался ресторанным певцом, лишь ещё один раз взял в руки гитару, но песни, принесённые мною из будущего, пели теперь именно в «Морице». А кроме того, сюда стекались люди, в том числе и в поисках возможности договориться со мной. Об образовании Фонда уже написали «Екатеринославские ведомости», и появились те, кто счёл важным завести дружбу, чтобы, наверное, присосаться к деньгам Фонда. Вот таких господ «позвольте вас угостить» приходилось уже неоднократно отваживать.

Вместе с тем, публикация буквально десяти процентов, может, немногим больше, документов, обличающих коррупционную составляющую губернии, вызвала шквал негодования. Правда, все пересуды больше напоминали разговоры на кухне или философские беседы словоохотливых таксистов из будущего.

У меня складывалось впечатление, что больше всех негодовали именно чиновники, которые, если хорошенько провести следствие, обязательно окажутся соучастниками ряда преступлений и пособниками деятельности Кулагина. Как водится, громче всех кричит «держи вора!» самый настоящий вор.

— Господин Шабарин, — после непродолжительного стука в дверь в кабинет вошёл мой временный секретарь, один из расторопных и сообразительных половых из ресторана. — К вам господин Климов.

— Так чего же ты держишь уважаемого человека в коридоре? — нарочито громко сказал я, чтобы обязательно Климов услышал.

Дмитрий Иванович Климов, пока ещё не утверждённый, но исполняющий обязанности вице-губернатора, степенно зашёл в мой кабинет.

Я плотно работаю сейчас в связке именно с ним. И даже нахожу, что Климов, несмотря на то, что весьма увлекающаяся персона — достаточно деятельный чиновник. А то, что он увлекающийся, так это, наверное, даже на пользу, так как-то, что я собираюсь предлагать губернатору и всей Екатеринославской губернии, может воплотиться в жизнь лишь только теми людьми, у которых горят глаза и пылает сердце, как бы пафосно это ни звучало.

В тот сложный день, когда я смог определить убийцу Кулагина, когда состоялась перестрелка, кстати, немало отрезвившая меня, так как действовали мы из рук вон плохо, так вот, тогда же вечером, даже ночью, мне пришлось собрать все свои силы в кулак и выдержать ещё один очень серьёзный, во многом неприятный разговор.

Ревизор Подобаев начал наше знакомство с наезда и сразу же попытался показать, кто на самом деле хозяин в губернии. Этот человек, фамилия деда которого, скорее всего, была Подобайло, сперва вёл себя бесцеремонно, всё пытался определить, какого я поля ягода. Но меня на мякине не проведёшь. Арсений Никитич Подобаев вполне был предсказуем, потому через полчаса нашего разговора, начавшегося весьма жёстко, мы начали понимать друг друга чуть лучше.

Смягчилась риторика, и я даже предложил систему, при которой губерния будет отдавать те деньги, что и раньше, но только потому, что губерния будет больше зарабатывать. Я потребовал, раз он представляет какую-то башню Кремля… Или что там в Петербурге в Зимнем дворце? Прикрытый тряпкой стыд атлантов у Эрмитажа? Пусть другая аллегория: если он представляет одну из голов Гидры, то пусть не только забирает, но и помогает. В чем именно нужна будет помощь, я после определю.

Да, мне неприятно осознавать, что моя борьба с системой требует перегруппировки и некоторых временных уступок. Поговорка про то, что слона нужно есть по кусочкам, мне было знакома. И она отменно подходила к сложившейся ситуации. Мне указывали на то, что уже некие силы, и я догадывался, какие, пошли мне навстречу и дают даже шанс что-то предложить для обустройства губернии. В ответ мне предлагалось отдать все документы.

Я не пошёл тогда на это.

Пусть я только фигура на шахматной доске, которую можно смахнуть без ущерба для всей шахматной партии. Но только лишь в том случае, если у меня нет в рукаве козырей. Нет, документы я не отдал, но пришлось пойти на уступки.

Странное дело, но хватило моего честного слова, что я не буду без согласования с губернатором использовать какие-либо документы. Насколько же этот мир противоречив! С одной стороны, понятие чести — вроде бы, и не пустой звук, но гнили от этого меньше не становится. Я же прекрасно понимал, что в нынешнем своём социальном статусе воевать против высшей российской аристократии я не способен. Это словно выйти на поле боя с дубиной против танка и кричать, ударяя по люку, чтобы враг сдавался.

Нет, мне нужно становиться сильнее, весомее, моё имя должно быть известно даже в Петербурге, чтобы было сложнее меня сковырнуть, чтобы со мной считались.

— Мы с господином Марницким выполнили вашу просьбу, — сказал Климов, присаживаясь рядом с моим рабочим столом. — Все обвинения с господина Садового сняты. Но я не понимаю, с чего вы так об этом печетесь?

Дмитрий Иванович посмотрел на меня с прищуром, будто исключая ложь. Он уже намекал, что я будто бы поймал золотую рыбку и потратил свое желание на абсолютно незнакомого мне человека. Климов не знал истории о Марте-Марии, как не мог знать и того, что девушка со своим братом сейчас у меня. Вместе с тем я надеялся, что Садовой отработает те вложения, что я уже в его самого и в его детей сделал.

— Если господин Садовой вдруг каким-то чудесным образом появится в Екатеринославе, то он окажется абсолютно невиновным человеком, а также ему будет возвращено имущество, — сказал Климов и пристально, выжидающе смотрел на меня.

Из того, как я просил за Садового, даже требовал справедливости в его деле, было нетрудно догадаться, что я что-то знаю об этом человеке. Кроме того, в гостинице, выходя только лишь в ватерклазет, Садовой и проживал. Для думающего человека несложно было догадаться, что я кого-то скрываю. Но догадка — одно, факты — все!

— Это прекрасная новость! — не сдерживая своей радости, сказал я.

— И когда, по вашему мнению, Садовой объявится? Я бы даже сказал, что воскреснет? — продолжая пялиться на меня, выспрашивал Климов.

На самом деле, меня так и подмывало ему сказать, что хоть прямо сейчас, и отправить за реабилитированным архитектором — недалеко, в соседний номер. Хотелось попробовать заложить в основу наших отношений с Климовым доверие и честность. Я понимал, что именно с этим человеком мне придётся непосредственно контактировать и работать. Но признаваться, по сути, в преступлении, так как я скрывал Садового, беглеца и арестанта, пока мы с ним не перешли на дружескую ногу, я всё же посчитал неправильным.

— Могу ли я поинтересоваться, господин Шабарин, над чем именно вы трудитесь? — поняв, что признания не будет, спросил Климов, глазами указывая на стопку исписанных бумаг с различными чертежами, графиками, таблицами.

— Сие есть проект развития Екатеринославской губернии, как это вижу я, — отвечал я, подвигая стопку из не менее чем двадцати листов исполняющему обязанности вице-губернатора.

— Весьма любопытно, — сказал Климов, углубляясь в прочтение вступительной части бизнес-проекта.

— Чай, кофе? — спросил я.

Время было ланча или, как пока можно было обозначить этот приём пищи, второго завтрака. И мне по режиму питания нужно было что-то съесть, правда, не мучное и не сладкое, но, видимо, придется. Меня просто примут, мягко сказать, за странного человека, если я ещё и сладкого и булок буду сторониться. А от меня и так странностей исходит через край.

— Отчего бы не почаёвничать? — улыбнувшись, ответил Климов.

Я вышел из кабинета и дал распоряжение, чтобы принесли самовар, заварник, а также что-нибудь перекусить. Сам я уже позавтракал, более того, ещё когда город спал, совершил пробежку, И, найдя за стройкой небольшой пустырь, даже успел слегка потренироваться со своими бойцами. Так что энергии также потратил немало, стоило бы и восполнить, а ради этого позволительно нарушить немного режим. Потолстеть не должен, дважды в день тренируюсь.

— Я определённо подобного ещё никогда не видел, — читая, комментировал Дмитрий Иванович Климов. — Неужели возможно поставить у нас завод по производству револьверов?

Я выложил на стол своё оружие, тут же принимаясь его разбирать.

— Как видите, подобное оружие у меня уже есть. И выполнено оно неправильно, путём мздоимства, краж на заводе, а также через личные знакомства. Можно же, однако, всё делать по закону! — сказал я, указывая на свой револьвер.

Я предполагал создать производство, но только не полного цикла, а своего рода сборочный цех, где будут нарезать стволы, и как его улучшить — мысли уже есть.

По сути, все эти пружины, патроны, — всё можно изготавливать где-то, на уже подготовленных к тому производству. Возможно, единственное, с чем выйдет серьезная сложность, это патроны, но, как показала практика, и этот вопрос вполне решаем, пусть пока и не в промышленных масштабах. Хотя о патронном заводе тоже нужно задумываться — направление в ближайшей перспективе очень даже востребованное.

Так что можно создать производство в Александровке, Горловке. На своих же землях я думал иметь что-то вроде исследовательского института по проектированию новых видов вооружения, но тут надо быть гибким. А собирать можно из тех комплектующих, что закажем на Тульском или Луганском заводах, либо в других местах. Кстати, таким образом можно некоторое время держать технологии в секрете. Или решиться на английский патент?

В моём проекте были прописаны и риски, которые, прежде всего, связаны с низким качеством пружин, сложностью нарезки стволов, производством патронов, а также, может быть, и логистикой. Но все эти вопросы я считал решаемыми. У меня сейчас есть более десятка рабочих револьверов, которые не уступают по качеству тому, на что действует лицензия в Англии, и что запрещено производить где бы то ни было еще. Мои револьверы даже лучше кольтов, так как почти что представляют собой реплику системы Смита и Вессона, особенно если всё-таки наладить серийное производство. Яркий пример тому, что невозможное возможно, я сейчас разбирал прямо на столе.

— Я отправил своих людей в поместье, потом у меня должны быть ещё несколько новых револьверов. Я презентую один из них вам, чтобы вы поняли, насколько это оружие может быть действенно и помочь нашей армии и полиции противостоять преступникам и внешним врагам, — сказал я, выслушивая слова восторга от Климова.

На некоторое время я потерял Дмитрия Ивановича. Исполняющий обязанности вице-губернатора нахмурил брови и стал вчитываться в строки, описывающие бизнес-проект.

— Мудрено пишете, Алексей Петрович. Без хорошего знания математики подобный проект составить было бы крайне сложно. Не знал, что в Харьковском университете столь хорошо учат. У меня сын вступает в отрочество, я думал послать его учиться в Москву, однако же теперь еще подумаю. Всё же Харьков ближе, да и соблазнов там намного меньше для молодого человека, — не отрывая глаз от бумаг, сказал Климов.

Безусловно, я составлял проект так, как меня этому учили на курсах по программе «Время героев». Математику же я всегда знал неплохо — некогда я проучился три курса на экономическом факультете Новороссийского университета. Лихие годы, женщины, достаточно лёгкие деньги, драки, рестораны… Не стал я давать взятки за то, чтобы меня не отчисляли, просто не видел в том смысла, так как всё то, чему мы могли бы меня научить, я вполне освоил, по крайней мере, так мне казалось в мои двадцать лет. Был, глупец, уверен, что легкие деньги и бизнес — это то, что мне нужно, и для этого не пригодится корочка об образовании.

В любом случае, что такое экономика, производство, логистика, матанализ — всё я это знал не понаслышке, а сейчас удивительным образом программа трех курсов университета всплывала в голове и помогала составлять проект. А еще я видел, что без составленного плана, без расчета экономической эффективности, понятия окупаемости проектов просто нельзя начинать работать. Стратегическое планирование обязательно.

— Цементный завод? Для этого нужны особые печи, которые производят только в Англии, — констатировал тем временем, берясь за новый лист, Дмитрий Иванович Климов.

— Прочтите обоснование к этому проекту. А ещё мы должны понимать, что полная зависимость какой-либо отрасли от производителя из иной державы — это путь к потере независимости нашего государства. Что будет, если англичане перестанут нам отгружать произведённый у них цемент? — приводил я свои доводы.

А ведь уже относительно скоро все это и произойдет. Строительную отрасль в России ждёт крах, если почти весь цемент привозился из Англии, за исключением небольшого производства в Петербурге.

— И с чего им это делать? У нас с Англией противоречий нет. У неё и так немало забот на своих колониях, — сказал Климов, будто обличая меня в глупости.

— И так долго продолжаться не может. Это же можно проследить даже по тому, как активно в последнее время англичане начали вооружать свою армию. Англия создаёт новое оружие, они обучают солдат. А англичане — это такие люди, которые армию просто так никогда не станут создавать. У них флот всегда на первом месте, а армия создаётся лишь только для войны, — когда дверь открылась и трое половых принесли большой самовар, варенье и французские булки, это так назывались круассаны, какие-то пирожки… Эх, не второй завтрак, а полноценный обед из мучного и сладостей.

— Даже не могу догадаться, откуда у вас такие сведения! Вы еще не претендуете на роль пророка? — сказал Климов, вставая. — Вы только не обижайтесь на меня, Алексей Петрович, не думайте, что я не воспринимаю вас серьёзно, несмотря на то, что вы весьма молодой человек. Я видел, как вы смогли провести расследование убийства, я уже был ознакомлен с некоторыми документами, в том числе, конечно же, с теми, что легли в основу заключительной статьи об умершем вице-губернаторе. Но в войну с Англией… нет, увольте, тут мне не верится. Она слишком далеко, а в Азию пока почти не лезет.

— Я не пророк, но вижу ложь англичан, французов. И понимаю, что они сделают все, чтобы только Россию принизить. Иначе мы же выйдем в Средиземное море, станем там мешать и Франции, и Англии. Еще вспомним про Русскую Мальту. Да что говорить, Дмитрий Иванович, они же воюют уже против нас. Английское оружие вполне распространено на Кавказе, — парировал я, нисколько не обижаясь на вежливое выражение недоверия со стороны Климова.

И, потянувшись за булкой, продолжил размышлять.

Если разобраться, то сейчас всё выглядит благоденственным, величественным. Россия кажется страной, которую победить невозможно, которая лишь одним своим словом может обрушиться на Османскую Империю, и некоторые даже не понимают, почему этого до сих пор не происходит. Ведь стоит нам только начать боевые действия, как османы якобы сразу же сложат лапки.

В общественном сознании всё ещё преобладает дух победы над Наполеоном, быстрый, а по нынешним меркам, так и вовсе молниеносный разгром польского Восстания 1830 года, в котором, между прочим, как считается, деятельное участие приняла Франция. В Персии — победы, с турками так же. Вот и укоренилась вера в непобедимость. А зря. Нет ни у одной страны истинных друзей, все и всегда преследуют сугубо свои интересы — или же чужие, но тогда эта страна не суверенна.

Вот и в Советском Союзе верили, что, если Германия попробует напасть на страну победившего пролетариата, то все германские полчища будут разгромлены даже не на советской территории, а, чтобы не отвлекать граждан от работы, на чужой земле или на границе. Чем это едва не закончилось, мне известно.

— Дмитрий Иванович, Индия также очень далека, несравненно дальше, чем Россия от Англии. Но индийские земли — нынче колонии Великобритании. И это случилось лишь только благодаря технологическому превосходству англичан. Если мы допустим до того, что наше оружие будет намного слабее, чем английское или французское, даже немецкое, хотя Пруссия сейчас только начинает поднимать голову, нас непременно захотят унизить, возможно, уничтожить. Яркий пример тому — Китай и все опиумные войны, которые вели англичане, да и французы, — сказал я, наливая чай и предлагая сделать то же моему гостю.

— Вот здесь, однако же, вы пишете, что необходимо привлечение частных, личных средств жителей Екатеринославской губернии, — заинтересовавшись и не желая сводить разговор к светским темам, продолжил Климов. — Вы думаете, что кто-либо станет вкладывать свои деньги в подобные проекты? Уж простите, господин Шабарин, вот только я ещё вижу в этом какой-то смысл. Я, как и вы, хотел бы быстрого и прогрессивного развития для губернии, но купечество… дворянство… увы…

Тут Дмитрий Иванович развел руками.

Да, привлечение средств — это ещё одна большая проблема. На мои проекты потребуется не менее чем один миллион семьсот тысяч рублей серебром, причём это только лишь на первом этапе. А вообще план был рассчитан на два этапа по два года, чтобы иметь результат перед началом Крымской войны. Дальше было слишком сложно планировать — под колесами крупных исторических событий все планы полетят коту под хвост.

— Разве сложность выполнения — это причина тому, чтобы не исполнять? — спросил я. — И к тому же я рассчитываю на содействие его превосходительства Якова Андреевича Фабра. Нужно ещё до конца лета созвать и дворянское собрание, и купеческое. Фонд, который уже имеется, и капитализация, то есть вложение, уже составляющее пятьсот тысяч рублей, можно пополнять сборами с имущих людей наших губернии, а те, кто захочет войти в дело на паях, должны за эти паи заплатить.

Я пил насыщенного цвета чай, позволив себе немного варенья и мёда, и размышлял над тем, что именно подталкивает меня к таким масштабным проектам. Разве мало было бы устройства собственного поместья? Да, безусловно — это и любовь к Родине, и желание как-то помочь губернии, в которой мне предстояло жить. Но всё же не об этом были мои мысли. В тишине, которую нарушало лишь постукивание серебряных ложечек о тонкие фарфоровые стенки расписных чашек, я размышлял, что в прошлой жизни сто раз подумал бы, стоит ли вовсе начинать такое великое дело. Ведь сложностей на моём пути не просто много, их чрезвычайно много.

Однако, получив вторую жизнь, я будто готов был поставить на кон всё, сыграть на все деньги, на своё имя, на свою честь, жизнь. Или я просто смотрю теперь на жизнь, как на игру? Иначе воспринимаю реальность. Всё это было, всё это будет. Да, безусловно, я вижу, насколько велико окно возможностей в этом времени. Ведь уже через десять-пятнадцать лет в регион начнут приходить промышленники, они будут зарабатывать баснословные деньги, появится Донецк, бурное развитие получат другие города и территории. Так что два фактора играет на стороне того, что я готов сделать из немаленькой губернии Российской империи центр, где будет совершён таки промышленный переворот, который, возможно, даст некоторый толчок к развитию и всей империи.

Кто знает, может, получится даже и нечто большее. Ведь правы китайцы, утверждающие, что большой путь начинается с одного шага.

— Мне нужна команда людей, которые будут исполнять и осуществлять всё то, что задумано. Пусть пока у нас получится что-то малое, Дмитрий Иванович. Но я уверен, что уже скоро у Екатеринославской губернии появятся дополнительные средства, и люди станут богаче, а наши с вами имена станут звучать при дворе Его Величества, — сказал я с улыбкой, снова отпивая чаю и становясь у окна, под лучи весеннего солнца.

— Дай то Бог! — скупо ответил Климов, беря уже третий по счёту круассан.

Пары кружились в вальсе, лёгкий морской бриз приятно остужал пыл молодых людей и позволял пожилым лучше переносить жару. Благо, что бал начался только в восемь часов пополудни, так пока лишь двоих барышень кавалеры со всею острожностью увели в тень, а массовых обмороков удалось избежать.

Сегодняшний вечер в Севастополе был особенным. Военный губернатор Севастополя Михаил Петрович Лазарев решил дать бал. Да, город закрытый, военный, и встретить тут хоошенькую юную девушку можно считать удачей, но на балу все же присутствовало немало девиц, может, только немногим меньше, чем офицеров. Все же одна эскадра вышла в море на учения, а так был бы не бал, а, скорее, офицерское собрание.

Прием у военного губернатора был достаточно редким событием, так как найти более деятельного флотского офицера, чем Лазарев, было сложно. Михаил Петрович не любил отвлекаться на всякие праздности.

Неуёмная энергия ранее влекла Лазарева в путь к берегам Антарктиды, в кругосветное путешествие. Теперь же, будучи уже далеко не молодым человеком, Михаил Петрович также находил, чем заняться, немало внимания уделяя укреплению Севастополя. И это вопреки тому, что и сам был убежден: воевать России уже особо и не с кем. Турка если только придется бить, но османы слабы, они в Черном море — словно маленькая рыбка против большой акулы.

А уж когда поступят в Черноморский флот все те пароходы, которые намеревался заказывать Лазарев, так и вовсе… Ну, кто в здравом уме на такую мощь попрёт? Так что можно немного расслабиться и насладиться жизнью. Но все равно, укрепление Севастополя под руководством Лазарева продолжалось.

Елизавета Дмитриевна с большим воодушевлением восприняла новость, что должен состояться бал. Ее растили и воспитывали в строгости, Лиза чаще всего видела сельские пейзажи, а как вести себя на публике, ей только рассказывали. Сегодня она сдавала, как она сама считала, тот самый экзамен.

Да, была она на приёме у Шабарина. Но Лиза почему-то наотрез отказывалась считать всё то, что она видела у Алексея Петровича Шабарина в поместье, чем-то хорошим, достойным. Пусть непроизвольно, но с теплотой вспоминала она те дни, а еда… Она, наверное, больше такой необычной еды никогда и не поест. И бывало, что Елизавета Дмитриевна даже вспоминала о Шабарине, но постепенно эмоции от приема в его поместье выветривались, а тут… столько офицеров. Да и дядя говорит, что здесь есть перспективы найти хорошую партию.

Ну, что может дать дворянам молодой, а посему абсолютно неразумный помещик, который ранее только лишь позорил своё имя? Впрочем, дядюшке виднее, а он когда они приехали из поместья домой, всё говорил, что Шабарин сделал то, на что мало кто вовсе способен. Лиза же, понимая, что несколько увлеклась Шабариным, старалась как можно быстрее прогнать все мысли о молодом помещике, а потому выискивала развлечения.

Как же она готовилась к этому балу! Сколь многого она ждала от такого мероприятия! И… её особо ничего не впечатлило. Вот она, молодая, красивая, жемчужина всего этого приёма, и вот — весь этот приём… Кажется крайне скучным, перекусить вовсе нечего и негде попить воды, а погода все равно была жаркой, несмотря на ветерок со стороны Чёрного моря. Приходилось самостоятельно вылавливать слугу, и ещё чуть ли не уговаривать его, чтобы тот пошёл и принёс воды. У Шабарина уже бы раз двадцать подали и воду, и морс, и квас, и всё, что душе угодно.

Однако, не всё так было скверно. Насколько же понравились Елизавете Дмитриевне мужчины в мундирах! Мужчина — это защитник, это — сила, олицетворение некой абсолютной мужественности, которая не может быть без того, чтобы мужчина носил мундир. К такому выводу пришла молодая девушка, впервые увидев такое скопление бравых мужчин.

— Сударыня, позвольте вас ангажировать, — высокий флотский лейтенант лихо прищелкнул каблуками и резко поклонился.

Перед Елизаветой Дмитриевной предстал не какой-то там слащавый юнец, она видела статного мужчину лет тридцати со взглядом всезнающего мудреца. И Лиза не сочла этот взгляд самовлюбленным, взглядом человека, считающего себя умнее других, присвоившего право вводить в заблуждение, а порой, так и откровенно лгать. Она не увидела в лейтенанте ни похотливого блеска в глазах, который этот великовозрастный повеса Печкуров не умел скрыть, когда нацеливался на очередную свою жертву. Девушка хотела видеть прекрасного кавалера и рыцаря, и она увидела это.

Перед ней стоял красавец-мужчина в идеально подогнанном мундире, тот, который равняет свои усы исключительно у цирюльника, причём не у абы какого, а у лучшего в городе. И она словно бы видела, как он ведёт свой корабль во славу императора и России в бой. И это было так волнительно…

Елизавета Дмитриевна восхищалась морскими офицерами. Ведь им приходится вести бой в море, откуда спасения нет. Если корабль пойдёт ко дну, то, даже не получив ранения, по мнению женщины, выжить было никак невозможно.

И как такому сыну Великого Отечества отказать в танце? Елизавета Дмитриевна никогда бы себе такого не позволила. Она считала себя воспитанной и принципиальной девушкой, любящей Родину. Она никогда не станет оказывать знаки внимания тем, кто этого не достоин, а уважать и военных, и флотских её воспитывали с детства.

— Прошу простить меня, сударь, но вы не представились, и, как и положено по этикету, я, конечно же, не одна, — сказала Елизавета и чуть повернулась в сторону, указывая на своего дядюшку.

Алексей Михайлович Алексеев стоял шагах в четырёх от своей племянницы и живо обсуждал с одним капитаном второго ранга возможные поставки продовольствия в Севастополь. Это для Елизаветы Дмитриевны балы — развлечение или, как она себе мнила, — экзамен на зрелость. А вот Алексеев работал. Он приехал не развлекаться, а заключать договора.

— С кем имею честь, милостивый государь? — строго спросил Алексей Михайлович, заметив, наконец, что к его племяннице подошёл морской офицер.

— Александр Николаевич Печкуров, лейтенант флота Его Императорского Величества, — вновь залихватски представился кавалер. — Могу ли я, господин Алексеев, ангажировать вашу племянницу Елизавету Дмитриевну?

Алексеев удивился. Ему ранее не представляли этого офицера, но он, Печкуров, прекрасно, однако, знает, что Алексеев здесь с племянницей, наводил справки, наверное. Однако, возможно, пока он был увлечён разговором о своих делах, Лизонька успела пообщаться с этим на вид достойным офицером.

— Безусловно, — дал своё согласие Алексеев, в конце концов, во многом для того, чтобы найти ей достойную партию.

И уже этот выезд из поместья принёс свои достаточно ощутимые результаты. Ещё несколько месяцев назад было совершенно непонятно, кого бы определить Лизе в мужья, и кандидатура Миклашевского выглядела наиболее предпочитаемой, при этом не столь выгодной, по той причине, что у Алексеевых с Миклошевскими и так дела идут неплохо. А теперь товар, как бы это ни представлялось завуалировано, но Елизавета составляла для своего дядюшки именно что весьма ликвидный товар, уже имеет своего покупателя. Это Шабарин. Однако Алексею Михайловичу хотелось устроить что-то вроде аукциона, посмотреть, какие ещё есть возможности, чтобы утвердиться в выгодности сделки. И, мало ли, может, как раз Печкуров будет тем вторым претендентом на руку красавицы Лизы.

Все эти мысли проносились в голове у Алексеева, и думал он исключительно в рациональном, даже коммерческом направлении. А вот симпатичная головка Елизаветы Дмитриевны нынче так и стремилась предаться эмоциям. Она убеждала себя, что умная женщина пугает женихов, что нужно учиться все же наслаждаться моментом.

И вот девушка парила в вихре вальса, её голова слегка кружилась и отказывалась в привычной для девушки манере рационально размышлять. Наконец она в полной мере может показать результат всех тех занятий танцами, которые девице преподавал стараниями дяди француз, скверный на вид, но танцор отменный.

Девушка, в отличие от многих девиц, не впадавших в излишний романтизм и сентиментализм, сегодня в первый раз захотела отдаться чувствам. Лиза, с присущим ей рациональным мышлением, словно учёный, желающий разобраться в сложной научной проблеме, искала ответ на вопрос: что есть такое любовь, почему многие сходят от любви с ума, так много говорят о ней, поют и пишут? Вот и она сегодня, как убеждала себя, совершает эксперимент: способна ли любить.

— Не сердитесь, прелестная Лиза, но я уже немало знаю о вас, — пока Елизавета Дмитриевна прислушивалась к своим эмоциям, отключая разум, Печкуров искал возможность с ней поговорить.

Лиза отмечала, что она сейчас в сильных мужских руках, что чувствует себя защищённой, нужной. Все её детские страхи, обиды, вся недолюбленность родителями, которых, при всём стремлении, так и не смог заменить дядюшка, всё это начинало будоражить сознание девушки. Все же она умеет испытывать яркие эмоции.

— Вы стали бы жемчужиной Петербурга, там такой искренней и чистой красоты я не встречал даже на императорских балах, — продолжал лить елей в уши девушки Печкуров.

— А вы бывали на балах в Петербурге? — спросила Елизавета Дмитриевна, для которой бал в присутствии Его Императорского Величества казался недостижимой сказкой.

— Я, смею заметить, милая Лиза, позвольте мне вас так называть, я потомственный офицер, а ещё у моего батюшки, к слову, весьма престарелого, более двух тысяч душ, а имения наши под Москвой и Петербургом, — не стесняясь, лгал Печкуров. — Так что наша фамилия… Не скажу, что часто, но мы бываем на приемах высшего света.

Александр Николаевич крайне умело лгал. Он всегда к вранью примешивал толику истины, и сложно становилось понять, где же ложь, а где правда.

Во-первых, и вправду он был сыном генерал-майора Печкурова, однако четвёртым по счёту. Несмотря на то, что земель и крепостных душ у семьи было более чем достаточно — но, конечно же, не две тысячи, а гораздо меньше, однако имения были не заброшены, а вполне развиты. Старший и средний сын генерала помогали своему отцу по хозяйству, в то время, как третий и четвертый сыновья служили.

Во-вторых, Александр был картёжником и уже имел немало долгов, а к тому же он был из тех, кто может потратить последние деньги, даже войдет в долги, но уж будет выглядеть всегда отменно. Умел Пекчуров пустить пыль в глаза любому.

В-третьих, Печкуров пыль пускал, скорее, не любому, а любой. Он был коллекционером женских сердец. Знал, что выглядит неотразимо, что умеет красиво говорить, подаёт себя так, что редко случалось, чтобы даже замужняя женщина, уважающая себя, не польстилась на офицера.

Севастополь скуден на женщин. Они, конечно, есть и здесь, но почти что все замужем. Вместе с тем, тут большое количество мужчин, как офицеров, так и строителей, чиновников. Всем хочется женской ласки или хотя бы внимания.

И вот появляется очередная красотка. И началась своего рода охота за Елизаветой Дмитриевной. И если ярые охотники делали для этого всё, а некоторые так и вовсе входили в раж, следили за девицами и то и дело попадались им на глаза, стремясь заговорить, то другие тоже охотились — но тихо, молча. Например, один молодой мичман вечерами томно вздыхал под окнами дома, который взял в аренду Алексеев. Охоту за вниманием девиц можно было сравнить с настоящей охотой с убийством животных, это когда в ход шел напор, или с «тихой охотой», словно с собиранием грибов. Лейтенант Александр Николаевич Печкуров действовал всегда напористо и наверняка.

— Отчего, позвольте поинтересоваться, если у вас есть недостаток, и достоинства, и… — начала было говорить Лиза, но запнулась.

Она хотела сказать офицеру, что он красив, учтив, весьма интересен дамам — а всё равно до сих пор не женат. Ведь с такой внешностью и статью легко найти общий язык с самыми капризными девицами, вернее, с родителями, что разбаловали дочерей и решили спрашивать их мнение о замужестве. А тут еще и неплохое состояние.

— Только не говорите, что вы ещё не нашли такую, как я. Уж извините, но подобные комплименты весьма избиты и даже моветон. А я не столь наивна, чтобы верить каждому слову, — собравшись с мыслями, горделиво отвечала Елизавета Дмитриевна.

На слова юной девушки тридцатилетний Александр Печкуров только мысленно ухмыльнулся. Сколько у него было таких, которые так же пыжились, манерничали, всё строили себя недотрог, а в итоге лили слёзы и клялись в любви. Хотя он выбирал для себя чаще женщин замужних. Есть некоторый нюанс, который нельзя проигнорировать даже такому ловеласу и беспринципному человеку, как лейтенант Печкуров. Это — невинность. Факты связи с замужней женщиной всегда можно скрыть. Она никогда не бывает невинна, потому и можно… С девицами сложнее. Они истерику закатить могут, да и часто столь наивны, что обязательно кому-нибудь расскажут.

Между тем, танец закончился. Печкуров галантно, выверенно поклонился и проводил Елизавету Дмитриевну к тому месту, с которого её и ангажировал на танец. И пока они возвращались к Алексею Михайловичу Алексееву, лейтенант не проронил ни слова. Более того, он словно игнорировал Лизу, смотрел демонстративно только вперед.

Александр Печкуров знал, что делал. Он понимал, что молчание кавалера будет будоражить сознание девушки, потворствовать тому, что её ещё не окрепшая психика и разум будут искать ответы. Почему же он ничего не сказал, почему не выразил никакого восхищения после танца? Может быть, она что-то сделала не так? Недостаточно грациозно танцевала или, что куда хуже, вела себя излишне откровенно? Но в танце разговор велся весьма активно. Подобная уловка, по мнению Печкурова, работала всегда и со всеми дамами, даже со зрелыми и опытными в свете.

Елизавета Дмитриевна проводила глазами своего впечатляющего кавалера, задумываясь над тем, что она сделала не так, что он даже не поблагодарил её, а только вернул под присмотр дядюшки. Между тем, это её второй выход в свет. Если не считать приём Шабарина, но те дни Лиза уже считала, скорее, репетицией перед главными мероприятиями.

Разум Елизаветы сопротивлялся, но чувства начинали брать верх. Она хотела опереться на это сильное плечо, иметь рядом с собой защитника, того, кто заменил бы ей отца во всём, и был больше, чем родитель. Алексанр представлялся Лизе опытным мужчиной, он старше её, он, судя по всему, богат. Ведь две тысячи душ — это заметное состояние, это большие земли и возможности. А то, что он бывал на балах в Петербурге, что его батюшка прославленный, судя по словам самого Александра, генерал, делало партию очень даже перспективной.

Ну а то, что Алексей Николаевич к своим годам не женат, так офицер же, ещё и флотский. Такие обычно женятся в зрелом возрасте, когда оставят службу.

— Кто таков? — строго спросил дядя у Лизы, выбивая ее из пелены грез. — Я вижу тебя такой впервые. С Миклашевским ты холодна, с Шабариным так и вовсе словно лед. А тут… Не спеши, Лиза, мечтать. Сперва нужно узнать, что это за офицер, из какой семьи, что имеет за душой.

Девушка спокойно начала рассказывать о Печкурове то, что он сам ей и рассказал, и в какой-то момент Лиза поймала себя на мысли, что несколько даже приукрашивает Александра. Она даже прибавила ещё две сотни к двум тысячам крепостных душ, что были у ее кавалера, который промолчал про братьев, да и цифры завысил. Но ей почему-то сильно хотелось, чтобы дядюшка тотчас же проникся и оценил выбор Лизы.

— О генерале Печкурове я слышал. О его семье, конечно, не особо знаю, — задумчиво сказал Алексеев. — Он говорил тебе, что две тысячи двести крепостных душ за ним?.. А пригласи-ка ты его завтра к нам на ужин! Я небольшой приём буду давать по случаю скорого отъезда. Все дела уже здесь мы решили. Или не все… Офицер знатный. Но нужно бы подробнее всё узнать.

Елизавета Дмитриевна сдержалась, но улыбка так и грозила рацвести на её лице — так, что это было бы уж слишком заметно, почти неприлично. Она смотрела в сторону Саши, именно так она теперь хотела называть этого мужчину, и внутренне радовалась тому, как складываются обстоятельства.

— Она моя! — провозгласил Печкуров, как только подошёл к своим товарищам.

— И ты со своими долгами даже не поинтересовался у прелестницы, сколь значительное за ней приданое? — поинтересовался вечный соперник Печкурова во всем, как и на службе, так и вне ее, лейтенант Михаил Иванович Самойлов.

— Любезный Мишель, разве уже не понятно, что за девицей будет богатое приданое? Её дядюшка не случайно племянницу свою привёз сюда. Готовит выдать за кого. А между тем, мне давеча стало известно, что господин Алексеев заключил договоров более чем на сто двадцать тысяч рублей, — сказал Печкуров, наслаждаясь удивлённым видом своих товарищей.

Сумма, на которую Алексеев сговорился поставить товаров с Севостополь, его окрестности и в Николаев, была немаленькая, и если он заключает на такие деньги договора, значит, деньги явно не последние. Впрочем, Печкуров уже успел навести справки, у него были картёжники-друзья и в интендантской службе. Так что, кто такой Алексеев, и что он один из богатейших дворян Екатеринославской губернии, Александр знал отлично.

Александр Печкуров, между тем, даже не помышлял о женитьбе на Лизе. Отец уже давно присмотрел для своего четвёртого сына невесту, уже состоялась помолвка. Во время ближайшего отпуска должна была состояться и свадьба. И вот, зная, что скоро станет мужем, Александр будто с цепи сорвался. А Лиза? Она — приключение, способ показать всем своим товарищам, что именно он, лейтенант Печкуров, в их компании самый бравый. Никто перед ним не устоит.

— А я уверен, господа, что ничего-то из этого не выйдет. Уж больно строга девица, судя по всему, и не скудна на ум. Так что быстро даст от ворот поворот, — лейтенант Самойлов продолжал дразнить своего наглого, зававшегося товарища.

— Пари? — принял вызов Печкуров.

— Что на кон ставишь, Алекс? — подхватил затею Самойлов.

— Свой перстень и коня! — решительно заявил Печкуров.

Четверо офицеров, что присутствовали при заключении пари, живо выразили удивление. Печкуров играл на что угодно, но никогда не ставил на кон своего славного коня, и уж тем более дорожил фамильным перстнем, к слову, очень дорогим и с большим камнем.

— Вы так уверены? Барышня что-то вам сказала такого, о чем вы нам не поведали? — с некоторой неуверенностью в голосе спрашивал Самойлов.

Впрочем, это уже не имело никакого значения. Слова прозвучали, руки пожаты. А Михаилу Ивановичу Самойлову не нужно было даже произносить, что на кон в свою очередь поставит он. Все, почти тысячу семьсот рублей, что проиграл Печкуров — это был проигрыш именно своему товарищу, лейтенанту Самойлову. Так что долг и оказался ставкой по умолчанию.

— Господа, я считаю, что такое пари бесславное и нечестное! — решился-таки высказаться молодой мичман Коровкин.

— Вы, в таком случае, можете покинуть наше общество, — несколько брезгливо сказал Печкуров. — Но знать должны, что сказанное в мужском обществе тут и остается.

Коровкин в этом обществе был, скорее, объектом для отработки скабрезных шуток, а порой его привлекали в компанию лишь потому, что мичман готов был потратить на увеселение всех офицеров последние свои деньги, которые с большим трудом давались далеко не самой богатой матушке. Та готова была даже голодать, но чтобы всё поместье, принадлежащее Коровкиным, работало исключительно для отсылки денег единственному сыну.

Печкуров же, пусть и улыбался внешне, являя собой образец самоуверенного ловеласа, внутренне, конечно же, сильно переживал. Но у него не оставалось выбора. Карточный долг — превыше всего! И позора от неуплаты этого долга Александр Печкуров страшился более, чем прослыть тем, кто предаст позору девицу. Так что он выходил на охоту.

Ещё были танцы, был разговор с Алексеем Михайловичем Алексеевым, который общался с Печкуровым так, словно уже договорился с ним о браке со своей племянницей. Александр знал, что нужно говорить родителю пассии. Так что имения, что принадлежали Печкуровым, описывались как образцовые, богатые, перспективные. Правда, Алексеев быстро понял, что офицер почти что и не разбирается в устройстве поместий, но снисходительно сделал скидку на то, что тот молод и служит Отечеству, потому… Хотя нет, все равно разбираться должен.

А на следующий день, подготовившись, даже выучив несколько новых стихотворений, облив себя французской водой, Печкуров направился в дом Алексеевых. У него в руках был изящный, но небольшой букет цветов, усы подстрижены, вороного крыла волосы уложены настолько аккуратно, что и специально изъяна не найти.

— Мы рады приветствовать вас, господин Печкуров, в нашем доме, — на крыльце, как почётного гостя, лейтенанта встречал Алексеев, а за его спиной, смущаясь, стояла Елизавета Дмитриевна.

— Это честь для меня! Уважаемый Алексей Михайлович, несравненная Елизавета Дмитриевна, — проникновенно произнёс Печкуров, прикладываясь к ручке Лизы.

Этот поцелуй, должный быть лишь данью этикета, оказался на грани приличия. Печкуров задержался на ручке Елизаветы, стараясь нежно, при этом продолжительно, облобызать кисть девичей руки. Елизавета раскраснелась, но руку не убирала. Она ждала, что сейчас дядюшка сделает ей замечание, вновь будет укорять, ругать, воспитывать. Но ничего подобного не произошло. И впервые Елизавета Дмитриевна почувствовала себя истинно свободной. Она даже сама не понимала, чего больше ей хочется: стать замужней женщиной и при этом получить в большей степени свободу или же венчаться, потому что офицер ей действительно нравился?

Печкуров умел вести себя на публике, он умел очаровывать, и не только женщин. Ведь важнее показаться достойным и очаровать мать девицы, а если таковой нету, то можно и тётушку. А ещё важно не забывать про дядю, льстить ему, намекать и прямо обещать большие выгоды от общения с Александром. Он показывал свою эрудированность, начитанность, продекламировал стихи, Печкуров был галантен и, словно герой, сошедший со страниц любовного романа, то и дело бросал томные взгляды в сторону Елизаветы, не забывая при этом тяжело дышать и таинственно улыбаться.

И Лиза таяла… Вместе с тем, Александр Печкуров прекрасно осознавал, что уже скоро, возможно, завтра, в крайнем случае, послезавтра, но Алексеевы покинут Севастополь, а, значит, он может проиграть пари.

— Милая, несравненная Лизонька, не составите ли мне компанию и не пройдёте ли со мной в сад, чтобы насладиться чудным вечером и прохладой ночи? — будто бы нечаянно касаясь пальчиков девушки, шептал Печкуров.

Лиза смотрела строго впереди себя, будто рядом и не было Змия-Искусителя, она, казалось, и не моргала. Грудь девушки вздымалась, всё рациональное в ней тонуло в неге ожидания эмоций, чувств. Она была практически уверена, что если сейчас пойдёт с Печкуровым в сад, то там услышит слова признания. Возможно, он даже попросит её руки. И только этого она и ожидала, томимая самой возможностью любви.

Парочка вышла на улицу. Лёгкое белоснежное платьице Лизы начало волноваться от порывов ветра, и она, чуть прикрыв глаза, ожидала момента. ОН держал ЕЕ за руку, ОНА была готова слушать.

Вот прямо сейчас, как думала Лиза, Александр скажет ей те самые слова, а завтра будет лучший день в её жизни, потому как дядюшка и Саша сговорятся о том, чтобы продолжить не такой уж быстрый и лёгкий процесс сватовства. Но, неожиданно для Елизаветы Дмитриевны, Саша, Александр Николаевич Печкуров, дёрнул её за руку и повлёк за собой дальше. Девушка, опешив от такого обращения и от того, что её ожидания пока никаким образом не оправдываются, поплелась за ловеласом.

На кону у Печкурова стояло очень многое, и он был практически уверен, что, если сейчас не проявит настойчивость, то Лиза может всполошиться и отказаться с ним идти куда-либо дальше. Действовать необходимо быстро, решительно, при этом стараться обойтись не слишком грубо. Но Лиза не должна даже опомниться, как уже окажется в объятьях Александра.

Место, куда должен был привести девушку Печкуров, было определено им заранее. Да и сад был столь мал, что выбирать укромное местечко не представлялось возможным. В метрах пятидесяти от раскидистого дерева шелковицы, чьи коны под тяжестью свисали до земли, и где под тенью дерева стояла резная скамейка, находились два наблюдателя. Сослуживцы уже не верили Печкурову на слово, да и нешуточные деньги стояли на кону. Поэтому Савельев на грани вызова на дуэль настоял на том, что он должен сам стать свидетелем, как рассчитывал сам спорщик, поражения Печкурова. Савельев и ещё один приятель из компании уже изрядно выпили и ждали результата. Ну, не находиться же им в засаде трезвым, невесело!

Все прекрасно понимали, что-то, что сейчас происходит — бесчестно даже и не только для офицера. Понимали, но пути назад уже не было. Савельев давно хотел заставить Печкурова поставить на кон того коня, который был гордостью Александра Николаевича, и которого Савельев не мог себе позволить, потому как, по сути, был относительно беден, а поместье его батюшки уже дважды было заложено за долги.

Так что, когда стоял выбор, оставаться ли честным малым или же поправить своё финансовое положение, а перстень, который был поставлен на кон Печкуровым, можно было продать не менее, чем за полторы тысячи рублей, Савельев, до того бывший почти во всём порядочным человеком, пренебрёг своими принципами и сейчас прикладывался бутылке с вином, будто заливая этой жидкостью тот пожар досады и негодования, что вот-вот может вспыхнуть в груди офицера.

Елизавета Дмитриевна уже сменила свой взгляд с томного, предвкушающего некое таинство, на испуганный. Она не шла, её вели. Не были бы ожидания девушки столь приятными и пленяющими всего несколько минут назад, она давно бы уже закричала, она бы расцарапала лицо этому офицеру, но теперь ей сложно расставаться со своими мечтами.

— Куда вы меня ведёте? — смогла найти себе силы и спросить Лиза.

— Милая Лиза, я увидел вас и влюбился, вы светоч моих дней, вы звезда, указывающая мне путь, — бормотал Печкуров не слишком даже выразительно, продолжая настойчиво увлекать девушку в укромное место.

Теперь Лиза уже не слышала в его словах правды, Печкуров же, увлечённый процессом, ведомый своими страхами проиграть пари, даже не замечал, как с силой сжал кисть правой руки девушки. Ведь победа — вот она, уже близко. Ему не нужно прямо здесь лишать невинности — это ещё не оскорблённое, незамутнённое грехами создани всё же нравилось лейтенанту, но не настолько, насколько нравилась ему идея рассчитаться с долгами, при этом остаться при перстне и любимом скакуне.

Александр с нетерпением, даже с раздражением отодвинул в сторону ветвь шелковицы, завел девицу под сень дерева, распространяющего по округе сладковатый аромат. Внутри кроны дерева стояла, казалось, кромешная тьма.

— Сударь, я требую, чтобы вы объяснились! — настойчиво, но с тревогой сказала Лиза и поняла, что слова её звучат несколько неоднозначно.

Как она может требовать того, чтобы он прямо сейчас с ней объяснился? Порядочная девушка не может настаивать на том, чтобы мужчина признавался в любви. Это… унизительно.

Ясный и острый ум — это не всегда благо, порой поиск двусмысленностией, просчитывание последствий влекут потери. Так это было и сейчас. Пока светлая голова Елизаветы Дмитриевны размышляла над тем, уместно ли было требовать объяснения, правильно ли она сделала, что пошла, а не вырвалась из рук Александра Николаевича… Думала она уже и о том, так ли он ей понравился, что она ему позволяет то, что никогда бы никому не позволила сделать. Например, Шабарин уже получил бы пощёчину. А позволил ли бы Шабарин себе вот такое поведение, как сейчас поступает лейтенант Печкуров?

И пока все эти мысли роились в голове у девушки, Печкуров начал действовать. Ему нужно было лишь показать своим подельникам, что девушка не против с ним остаться наедине и принимать его ласки. Конечно, «честь и достоинство» лейтенанта не позволили бы ему прямо здесь лишить невинности столь грациозную и нежную особу, какой виделась Елизавета Дмитриевна. Но ведь ему нужно лишь обнажённое плечико и неотвергнутые поцелуи — этого было бы достаточно для полной победы Александра Николаевича Печкурова над своим старым товарищем Михаилом Савельевым.

— Я сделаю вам предложение, я буду просить руки вашей у вашего дядюшки, но молю, покорнейше молю, подарите мне поцелуй, подарите мне эту встречу, о которой я буду думать, которая не даст моим чувствам быть побежденными сомнением. Подарите мне себя, Лизонька, пусть не будет больше ни вас, ни меня, пусть мы будем единым целым, — требовал Печкуров от прекрасной девушки, и от этой всей ситуации, когда на кону стояло слишком многое, он начинал терять самообладание.

Лиза, широко раскрыв глаза и опустив руки, ничего не делала. Мужчина начинал прикасаться к ней, он гладил её ладонью по щеке, нежно выводил какие-то контуры, возможно, магические знаки, на её шее, декольте. Никогда ещё подобного девушка не чувствовала, это было чем-то страшным для неё, неизвестным, но заставляло сердце стучать ещё чаше, вынуждало делать глубокие вдохи.

Лиза знала, ей рассказывали, что женщины могут тоже чувствовать влечение, что интимное общение с мужчиной может вызывать у женщины такой шквал эмоций и чувств, в котором можно утонуть, даже имея умную голову и прежде всегда трезвый расчёт. Раньше девушка не понимала, как можно сходить с ума, даже не по любви, а потому, что хочется оставаться наедине с мужчиной. Теперь ей стало стыдно, что она вот такая…

— Моя любимая, — прошептал Печкуров и впился своими губами в трепетные, ещё нецелованные уста Лизы.

Он старался быть нежным, но всё его мужское естество уже начинало довлеть над мозгом. Лишь только осознание последствий и жажда денег позволяли сохранять толику расчёта.

Лиза всё так же стояла, её губы не откликались на поцелуй мужчины. И она начинала понимать всё, что происходит. Вот только и кричать она не могла, ведь это уже позор. Она будет опозорена, если только хоть кто-то узнает, что здесь, под кроной раскидистой шелковицы, она позволила мужчине прикоснуться к себе иначе, чем целомудренным поцелуем тонкой ручки.

Печкуров же скользил по плечам девушки, её груди, он целовал её шею, спускался ниже, туда, куда уже никак не могла допустить его Лиза.

— Хватит. Саша, я прошу вас, хватит! — говорила Лиза, но при этом не могла сдвинуться с места.

Ей казалось, что за этим позором уже кто-то следит, что ей нужно оставаться молчаливой, но при этом желание вырваться начинало бороться с желанием остаться.

— Простите меня! — искренне сказал Печкуров, отстраняясь от девушки.

Всё. Пари выиграно. Александр Николаевич Печкуров доказал своим товарищам, что именно он в этой стае животных — лидер, вожак. Теперь карточный долг будет погашен, а в скором времени присланные от отца деньги позволят Печкурову не только оставаться на плаву, но и приодеться, сладить новый мундир и вновь сесть за карточный стол.

— Поздравляю, ты выиграл пари! — пьяным голосом, полным обиды, разочарования и злости, выкрикнули недалеко от того места, где Лиза уже начинала тихо плакать.

Елизавета Леонтьевна, сама себя не помня, ахнула и вскинула руку ко рту.

Словно ушат холодной воды вылили на разгорячённую девушку. Она встрепенулась, посмотрела на Александра, звонкая пощёчина окрасила румянцем щёку офицера, который, судя по тому, что сделал, не имел права считать себя достойным сыном Отечества.

— Савельев, ты ведёшь себя бесчестно в нашем споре! — выкрикнул Печкуров, моментально осознав, насколько нелепо в этих обстоятельствах и в этом предложении звучит слово «бесчестно».

А Лиза уже бежала, проклиная себя, не сразу даже вспомнив о том, что её молодая, упругая грудь всё ещё была оголена. Она опозорена. И даже не важно, узнал об этом дядюшка или кто-то ещё, важно, что здесь и сейчас её видели, её использовали. Она корила себя за то, что была готова позволить Печкурову даже чуть больше, чем он уже сделал. То влечение, та нега, что грела и расплывалась по её телу, эта до того неведомая энергия, неизменно сопровождающая чувство, возникающее между мужчиной и женщиной — всё это было неизвестно, это было страшно, всё это было… приятно. Вот из-за этой мысли она себя возненавидела ещё больше.

— Лизонька, что же произошло? — на пороге дома Елизавету Дмитриевну встречал её дядя.

Лиза собиралась с мыслями, силилась не плакать, но слёзы так и лились её глаз, а ноги подкашивались.

— Что случилось? — строго и решительно спросил Алексей Михайлович.

— Он бесчестный человек, дядюшка, — сказала Лиза, подхватила платье и побежала в дом.

Мирно, не спеша, следом шёл Печкуров. Он убеждал себя, что ничего страшного не произошло. Лишь несколько поцелуев, почти наивных. Ведь, естественно, что молодой мужчина был готов зайти намного дальше. А его глаза уже присматривали ту самую скамейку, на которой можно было, да еще и с опытом Александра, предаться более откровенным удовольствиям.

— Сударь, извольте объясниться! — потребовал Алексеев.

— Ваша племянница способна смутить любого мужчину. Она увлекла меня и позволила себя поцеловать. Но после ударила и убежала. Уважаемый Алексей Михайлович, я не имел никаких крамольных мыслей. Я лишь хотел сказать Елизавете Дмитриевне, что очарован ею, — нашёлся Печкуров, начиная все валить на Лизу и выставляя ее дурой.

Александр Николаевич решил сослаться на то, что Лиза что-то себе возомнила, что она сама, начитавшись бульварных романчиков, таких популярных у девушек, повлекла мужчину за собой и там начала его целовать. Но он, как истинно честный офицер, дворянин, отказал девушке.

Вот только Алексей Михайлович Алексеев прекрасно знал свою племянницу. Для него уже было огромной новостью, даже потрясением, что, наконец, нашёлся тот человек, который всколыхнул девичье сердце. Алексеев уже было думал, что племянница неизменно холодна со всеми.

— Я вынужден защитить свою племянницу. Я вызываю вас на дуэль. Завтра же утром, — сомневаясь, Алексеев всё-таки принял для себя решение, которое был обязан принять.

— Случаются ошибки, сударь, вы, верно, оговорились, — Печкуров, как это ни поразительно, смотрел прямо на Алексеева и нимало не смущался. — Я, смею быть уверенным, отменный стрелок. От дуэли, конечно же, не отказываюсь. Но стоит ли выносить на всеобщее обозрение то, что могут в обществе принять за позор вашей племянницы? — решительно сказал он.

На самом деле Александр Николаевич не хотел, чтобы лишний раз полоскали именно его имя. За Печкуровым и так уже числились прегрешения. И офицерское собрание даже однажды ставило на вид лейтенанту, предупреждая его, что стоит вести себя более достойно. А ещё капитан корабля, на котором служит Печкуров, предупреждал своего лейтенанта, что, сойдя на берег, использует все свои связи, чтобы Александра Николаевича более не было в его экипаже. Если же случится эта дуэль, то Печкуров может изрядно пострадать.

Алексеев задумался. Он был человеком честным, но при этом мог честно себе признаться, Лиза — один из главных его активов, который он всё никак не может продать. То жених не столь привлекателен в своём имущественном и финансовом положении, то несмелые молодые мужчины просто боятся подходить к Лизе, которая всегда неизменно холодна с потенциальными женихами, порою и резка, и такое едкое слово может вставить, что сконфузит мужчину. Да и боятся многие ее красоты.

Если случится так, что Алексеев будет стреляться, и тогда позор его племянницы станет всёобщим достоянием, он просто не продаст свой товар вовсе. Тогда придётся соглашаться на какое-либо менее выгодное предложение или, того хуже, вообще невыгодное.

— Если об этом конфузе станет известно хоть кому, то я даже не буду выбирать повод, чтобы вызвать вас на дуэль, я уничтожу вас и без этого. Надеюсь, сударь, что вы знаете и осознаёте, что с вашим командованием меня уже связывают сделки на немалую сумму денег. Так что будьте уверены, я добьюсь обструкции вашего имени, — сказал Алексеев, развернулся и пошёл в дом.

А в это время за всем скандалом наблюдал кучер Алексеева, Никодим. Удивительно ли, что этот человек теперь думал о Шабарине? Может быть, это будет не таким уж удивительным фактом, если предположить, что вышеозначенный Алексей Петрович дал ему немалую сумму денег. И если представить, что теперь Никодиму было что рассказать предприимчивому барину…

Александр Иванович Чернышов пил кофе и самолично разбирал корреспонденцию. Он порой любил самостоятельно открывать письма, Председателю Государственного Совета и главе Комитета Министров нравилось слушать звук рвущейся бумаги. Неизведанное, что скрытое в конверте, хоть немного оживляло пожилого военачальника и чиновника. Тем более, что в последнее время через него проходило огромное количество корреспонденции из-за рубежа. И быть сопричастным ко всем европейским делам Чернышову доставляло удовольствие. Чернышов был человеком тщеславным, впрочем, если судить по его чинам и регалиям, иного ожидать от человека подобного статуса и положения не стоило.

Но сейчас Александру Ивановичу определённо было скучновато и корреспонденция почти что и не радовала. То, к чему он стремился, всего достиг. В этом году Чернышов и Комитет Министров возглавил, и стал Председателем Государственного Совета, чего ещё можно желать? Дом, как говорится, полная чаша, все родственники, и не только они, молятся на своего благодетеля, а он, в свою очередь, не забывает заниматься ещё одним своим любимым делом — отдавать деньги родственникам и не забывать при этом тех людей, которые ему верно служат. Отдавать, но этим полностью себе подчинять.

Александр Иванович тяжело вздохнул, пролистал очередной номер английской газеты Таймс, задумался. И всё же что-то неладное затевается в Европе.

— Это даже хорошо! — вслух сказал самый влиятельный человек в Российской империи, после императора, конечно. — Они бунтуют, а я в чинах расту.

Чернышов, понимал, что все его назначения этого года произошли, скорее всего, из-за того, что Его Императорское Величество, Николай Павлович, опасается волнений в России, особенно на её окраинах. Потому и был назначен Чернышов. И в первые два месяца своего назначения Александр Иванович начал усердно работать, собирать всевозможные сведения о настроениях, прежде всего, в Польше. Граф заставил бегать все службы, он даже пошел на перемирие с Третьим Отделением и пользовался их ресурсами, чтобы понять, когда именно поляки вновь решат бунтовать. И… разочаровался.

Удивительно, но всё спокойно. После восстания, случившегося восемнадцать лет назад, поляки даже не собираются бунтовать. Мало того, государь не намерен влезать в дела европейцев, посылать русские войска во Францию, или как недавно, в Бельгию, чтобы подавлять все эти революционные настроения. Николай Павлович чётко определил возможность участия русских войск подавления революций: к России должны обратиться монархи за помощью. Только в этом случае русские войска будут действовать в соответствии со всеми нормами международного соглашения.

Так что, для Чернышова быть вторым человеком в государстве, и при этом не отметиться великими делами, которые можно найти только во время Смуты, — вот та печаль, которая ввергала Александра Ивановича в сплин и уныние.

Александр Иванович взял колокольчик, вновь задумался, стоит ли вызывать своего помощника, но всё же решил, что можно кого-то и принять. Процесс ознакомления с европейской прессой был скучен, пока ничего существенного не произошло. Ну бои на улицах Парижа, ну венгры бунтуют, а австрийский император Франц Иосиф мечется и не знает, что делать… Все это уже было в прошлых номерах газет. Может, какой посетитель немного развеет однообразие.

Колокольчик прозвенел, моментально в дверях материализовался один из трех личных помощников Председателя Государственного Совета.

— Что там у меня? — с ленцой спросил Александр Иванович, потягиваясь в своём кресле.

Всё же годы брали своё, и периодически у Чернышова ломило суставы, впрочем, иных болезней также хватало.

— К вам на аудиенцию записан господин Арсений Никитович Подобаев, — начал зачитывать вероятный распорядок дня Председателя Государственного Совета его помощник.

— А этому что надо? — перебил своего помощника Чернышов.

— Он был с ревизией в Екатеринославской губернии, только прибыл, вот, прежде чем, доложиться своему начальству, просит Вас выслушать, — сказал помощник, прекрасно понимая, что говорить сейчас о других встречах и посещениях не стоит.

Антон Карлович Шнитке был одним из помощников Председателя Государственного Совета Александра Ивановича Чернышова. Но именно этот служащий более остальных был в курсе теневых дел графа Чернышёва. Другие помощники только догадывались о том, чем ещё, кроме государевой службы, может заниматься граф. Поэтому, когда возникали вопросы именно по теневой деятельности Александра Ивановича, то вперёд всегда пропускали именно Шнитке.

— Ну, пусть пройдёт, — пожав плечами, сказал Чернышов, всё ещё скучая.

Ну что может такого произойти в Екатеринославской губернии, что ревизор будет проситься на встречу с Председателем Государственного Совета? Однако, понимая, что Подобаев не совсем его человек, вместе с тем, занимается многими вопросами именно по поручению Чернышёва и его клана, Александр Иванович решил принять этого чиновника.

— Ваше сиятельство, — войдя в кабинет Чернышова, Подобаев поклонился и застыл у самой дверей.

В этом кабинете он был впервые. И раньше общение с графом было и без того волнительном и напряжённым, а сейчас сердце Подобаева стучало, как никогда ранее. Он прекрасно понимал свой социальный статус, положение, и что лишь некоторое стечение обстоятельств и вовсе позволяет ему общаться с сильными мира сего. Он ездит по губерниям и владеет информацией по состоянию дел, а так же… привозит оттуда деньги.

— Что же за спешка у вас, что вы упорно настаивали на встрече со мной? У вас две минуты, сударь, дела государственные ждать не могут, — строго, высокомерно, а по-другому было бы в понимании двух мужчин, неправильно, сказал Александр Иванович Чернышов.

— Я только недавно прибыл из Екатеринославской губернии, посчитал своим долгом доложиться вам, что там произошли некоторые события, возможно, нарушающее установленное положение дел, — начал говорить Подобаев.

На самом деле, Арсений Никитович не подчинялся напрямую Государственному Совету. Хотя теперь, после последних назначений, всё и все в Российской империи подчиняются Чернышову, кроме, конечно, венценосной семьи. Вместе с тем, ревизора причисляли к клану, который возглавлял Чернышов.

В России сейчас можно было бы выделить четыре основных «группировки». Одна — это и есть клан графа Чернышова, который сейчас в наибольшем фаворе и набирает силу, замыкая на себе немалое количество финансовых потоков.

Второй клан — Воронцовых. Михаила Семёновича Воронцова оттёрли от Новороссии, но чтобы он не начал агрессивно действовать, оставили ему некоторый досмотр за Новороссийскими территориями, за Малороссией, сейчас за Кавказом. Был ещё набирающей силу клан министра иностранных Нессельроде, который также немало влиял на императора и претендовал на материальные блага. Ну, и Орлов — начальник Третьего отделения.

Хотя Орлова нельзя было назвать главой клана, он все же, скорее, был главой именно Третьего отделения, но эта организация при Бекендорфе набрала столь внушительный вес и силу, что немало чиновников, даже аристократия, были под контролем Алексея Федоровича Орлова.

Хотя, у Третьего отделения были свои методы, когда в клан Орлова могли вступать без какого-либо желания, потому что боялись, что могут быть обнародованы махинации и другие преступления чиновников. Впрочем, шантаж и угрозы — это вполне нормальная тактика всех политических сил в России, да и во всём мире.

— Один молодой, ранее слывший повесой и жмотом, картёжник с заложенным имением… — Чернышов зло посмотрел на Подобаева. — Он устроил так, что Екатеринославская губерния ушла из-под нашего контроля? Вы сами в это верите?

— У меня есть предположение, что таким образом действует князь Воронцов. Господин Шабарин не так давно был в Ростове, там же в это время находился один из людей Воронцова, который приезжал заключать договора на поставку продовольствия в армию и встречал инженеров для ликвидации последствий наводнений на Кубани. Они могли встретиться, — сказал ревизор, и внутренне содрогнулся.

Это же сейчас получается, что сталкиваются два клана, две силы, которые в Российской империи значат крайне много. Не случится ли так, что всего лишь эти мысли, предположения, которые выдал Подобаев, могут в дальнейшем сильно навредить России?

— Да, Михаил Семёнович может и действовать. Всё же я на его месте, наверное, оскорбился бы подобным стечением обстоятельств и ссылкой на Кавказ, — сказал граф

Подобаев стоял ни жив, ни мёртв. Несмотря на то, что он прекрасно знает расклады политических сил в Российской империи, слышать о таких откровениях ему попросту не почину, это даже опасно.

— И губернатор не отказался выплачивать деньги? — задумчиво говорил Чернышов.

— Из своих собственных средств собирается это делать, — отвечал ревизор.

— Мда… князь Воронцов решил поиграть. Нужно подумать, что он хочет сделать, а что может… Это верно он. Орлову и его Третьему отделению вход в Екатеринославскую губернию заказан. Иначе он нарушит договорённости, — ещё недавно скучающий Чернышев воспарял духом.

Александр Иванович только что считал, что добился в жизни всего, появлялась некоторая апатия, что стремиться дальше не к чему. А тут ему бросают вызов! И Воронцов — это тот соперник, который, безусловно, заслуживает внимания и пристального изучения. Странно, конечно, Михаил Семеновичем казался политическим подранком, а тут… Решил-таки охотника укусить.

И Екатеринославская губерния выбрана для атаки на политическую группировку Чернышова не зря. Ведь эта губерния должна была быть своего рода нейтральной территорией, где губернатором будет поставлен человек Воронцова, а вице-губернатором будет ставленник, скорее, не Чернышова, а его предшественников.

— Поведайте мне, Подобаев, как вёл себя и действовал вице-губернатор Екатеринославской губернии, — потребовал Чернышов. — Может в этом дело и Воронцов решил подключить Третье отделение?

Если вице-губернатор, действительно, сильно наследил, нарушал условное перемирие, то Воронцов был в своем праве. Мало того, губернатор Яков Андреевич Фабр не отказывается платить деньги, хотя и утверждает, что делать будет это и собственного кармана. Это такой вот тонкий ход, как думал Чернышов. Теперь можно обвинять Председателя ГосСовета в бесчестной игре, нарушении негласных правил, а вот Воронцов выглядит более чем честным.

— Вот же старый хитрец! — усмехнулся Чернышов.

Услышав, всё то, о чём узнал Подобаев, Александр Иванович прикусил губу. Действительно, получалось, что Воронцов мог начать действовать. Вот только, почему князь, как того и следовало бы ожидать, не стал разговаривать, а действовал столь жёстко? Убивать Кулагина? Это на Воронцова не похоже.

— Мне нужно будет по-другому узнать, кто есть такой Шабарин. Является ли он человеком Воронцова, хотя последнее почти и так понятно, но важно, насколько открыто, самостоятельно он действует. Меня сильно смущает то, как вы сказали, что в разговоре с этим молодым помещиком Фабр даже теряется. А ещё, мне нужно знать, что именно Шабарин собирается строить и развивать в Екатеринославской губернии. Возможно, именно с этим связана вся эта волокита и убийство вице-губернатора… Денег пока никаких не брать, это может быть уловкой от Воронцова… Нет… Там Фонд Благочиния создали? Так вот пусть туда деньги и пойдут. Ещё не хватало, чтобы князь Воронцов вошёл в сговор с Орловым и таким образом они планируют опорочить моё имя перед государем. Через год возьмём с них двойную цену, в то и тройную… Всю губернию заберем. У Воронцова на Кавказе все очень плохо, он даже скрыл про землетрясение, — сказал Чернышов и всем своим видом показал, что более разговаривать с Подобаевым он не будет.

На самом деле, ревизор имел своё руководство, составленный план работы на целых два года вперёд, и заниматься делами губернии, особенно достаточно далеко расположенной от Петербурга, — это обязательно поставит под вопрос всю профессиональную деятельность и службу Подобаева.

— Ваше сиятельство, — Подобаев решился всё-таки попросить и о себе, — Я не смогу выполнить ваше поручение по причине того, что у меня служба, а в ближайшее время меня отправляют в Нижегородскую губернию с ревизией.

— В Нижнем Новгороде всё в порядке, можете не беспокоиться. Но я вас понял, и вашему непосредственному руководству будут переданы указания, как с вами поступать, и какое назначение и повышение в чинах вам предоставить, — сказал Чернышов и вовсе отвернулся.

А вот это уже ревизора радовало. Подниматься в чанах он любил, но делал это крайне редко. Если на заре своей карьеры Арсений Никитович показал резкий взлёт, то уже пять лет как являлся лишь статским советником, а хотелось намного большего, в тайные советники пробиться.

«Благодарю вас, господин Шабарин, но вы теперь будете под моим колпаком», — подумал Подобаев, направляясь домой, чтобы порадовать любимую жену с вероятным своим назначением и повышением в чинах.

— Фёдор Иванович, вы, действительно, не понимаете, что я пришёл не для того, чтобы окончательно утопить ваш завод, а для того, чтобы его воскресить? Не сразу, но сделать это, — уже с некоторым раздражением в голосе говорил я Фелькнеру.

— Поймите меня правильно, господин Шабарин, я разговариваю лишь с помощником губернатора. Завод же, коим мне предначертано управлять, в ведении Департамента Горных и Соляных Дел. У меня нет подчинения губернатору Екатеринославской губернии, — продолжал настаивать управляющий Луганским литейным заводом.

Ну не хочет меня слушать Федор Иванович Фелькнер, и все тут. Хотя, на его месте я бы послал такого дельца, коим могу выглядеть, по эротическому маршруту. Может, меня не посылают лишь потому, что скучно? Будем ломать предвзятое отношение.

Безусловно, свою деятельность на посту помощника губернатора, в той ее части, которая направлена на экономическом развитии губернии, я начинал именно с Луганского железоделательного литейного завода, как с самого крупного предприятия в Екатеринославской губернии, а также, по моему мнению, имеющему огромный потенциал. Ещё в разговоре с мастером Козьмой, в поместье, я немало времени потратил, чтобы выпытать из него информацию по поводу состояния дел на Луганском литейном заводе. Просто Козьма не понимал, что именно мне будет интересно. И многие те предприятия, проекты, которые я хотел воплотить в жизнь, так или иначе, были связаны именно с этим заводом.

Так вот, завод не развивался, он с большим трудом выживал. И спасало предприятие то, что он занимал огромную площадь, имел в округе большое количество людей, способных работать на заводе, почти что и квалифицированных работников, что для Российской империи, порой, является ключевым фактором для успеха, за неимением рабочих рук. На заводе по большей части устаревшее, но, по крайней мере, имеется оборудование, паровые механизмы.

Так что я даже представлял, какой тремор рук возникал у Его Величества, когда его просили поставить свою подпись на документе, ставившим крест на заводе. Столько денег было вложено в Луганский завод, столько построено, такое огромное хозяйство! Это чемодан без ручки… Кстати, а что там с чемоданами? Вроде бы и нет их. Нужно после обязательно подумать над этим.

Луганский завод, как я слышал в музее самого Луганска в будущем, строился для того, чтобы поддерживать Черноморский флот. Именно флотские заказы и должны были создать ту основу для развития Луганского завода, которая позволила бы в дальнейшем развивать промышленность в регионе. Однако, будто само провидение было против Луганского завода. Или же предприятие ждало меня… Хотя в иной реальности меня не было…

Так по восшествии на престол, Павел Петрович прекратил всяческое финансирование предприятия, что обусловило опустение в Луганске, некоторый отток людей. После только-только все начало налаживаться, когда Россия в начале века вновь сцепилась с османами, и понадобились пушки, ядра и картечь… Как все закончилось и Черноморский флот практически перестал закупать продукцию Луганского завода, так как за неимением морских сражений, за малым числом манёвров и учений, стрельб, заказы на производство пушек, снарядов к ним, были столь мизерные, что позволяли Луганскому заводу быть постоянно в состоянии утопающего человека.

Этот человек, вроде бы и и должен уметь плавать, его организм приспособлен стать даже профессиональным пловцом, но, то ли техники не хватает пловцу, то ли волны сильно мешают, но никак этот человек не может нормально плыть и лишь барахтается в воде, периодически захлебываясь, но не уходя окончательно под воду.

— Вы можете оставить заказ у нас, мы будем даже благодарны этому. Так как, не буду сего скрывать, у нас крайне скудно с заказами. Ну, что-то большое, и с привлечением наших собственных средств, коих просто нет в наличии, мы ничего делать не будем, — пытался уйти в полный отказ Фёдор Иванович Фелькнер.

Я пока не спешил показывать часть своего бизнес-плана по развитию Екатеринославской губернии, в котором немалая доля в деле роста производств принадлежит именно уже имеющимся предприятиям на Луганском заводе, а также не посвящал руководителя этого предприятия в перспективный план развития всего Донбасса.

Все эти документы, на которых, между прочим, стоит виза и губернатора Екатеринославской губернии Якова Андреевича Фабра, должны были стать, скорее, последним доводом. Мне же хотелось увидеть желание Фелькнера что-либо изменить, а также развиваться.

Нет, человек, сидящий напротив меня, с чуть пухловатым лицом, усами, выдающимся вторым подбородком, несмотря на то, что не был наделен небольшим количеством лишнего веса… Он не хотел что-то менять. Из богатого опыта, я понял, что встретился с тем, кто не может изменить предприятие к лучшему, разочаровался на четыре года своей работы в Луганске.

В Перми те заводы, которыми руководил Фелькнер до назначения в Луганск, при нем начали работать более продуктивно, в Екатеринбурге он также наладил производство. Этот человек учился в Пруссии, Австрии, был во Франции на французских предприятиях, в Англии, поэтому Федор Иванович должен прекрасно знать, как устроено железоделательное производство.

— Хорошо. Взгляните сперва на это, — я выложил на стол сразу три револьвера.

Причём, из них только один револьвер был произведён по моим чертежам. Ещё один был Кольт, а третий — так и вовсе непонятная конструкция, но при этом громоздкая, неудобная, с барабаном на двенадцать зарядов. Уродец, одним словом.

— Что скажете? — повел я рукой, указывая на выложенное оружие.

— Весьма занятно, — впервые после начала нашего разговора, глаза управляющего заблестели.

Федор Иванович Фелькнер взял в руки револьвер Кольта, покрутил его…

— Кольт. Я знаю этот револьвер. Мы хотели создать нечто похожее, но в Департаменте не одобрили, нам указали на то, что Россия не будет нарушать английские патенты, — Фёдор Иванович всплеснул руками. — Вы представляете, господин Шабарин, мы не должны нарушать патенты, которые выданы в Англии! У нас вовсе все оружие не защищено никаким правом! И я определённо не понимаю, почему мы должны подчиняться английскому законодательству.

Фелькнер посмотрел на меня с некоторым испугом, видимо, понял, что сболтнул лишнее. Всё же критиковать своё руководство — это не самое то, что принято в обществе.

— Вы можете не беспокоиться. За пределы этого кабинета не выйдет ни единого слова, что будут здесь произнесены. Что же скажете, о двух других револьверах? — спросил я, стремясь переменить тему.

Со слов своего мастера-оружейника я знал, что идея начать производство револьверов, а также новых образцов ружей, по крайней мере, охотничьих, принадлежит именно управляющему Луганского завода Фёдору Ивановичу Фолькнеру. Ещё когда этот известнейший инженер переехал в Луганск, он хотел, насколько я могу судить, исходя из тех данных, что я имел, создать в Луганске небольшие производства, которые могли бы не только повышать квалификацию рабочих, но и, так сказать, диверсифицировать производства завода.

Если Черноморский Флот не собирается становится главным заказчиком продукции завода, то, на мой взгляд, это очень здравая идея, когда все яйца не складываются в одну корзину. Если раньше, в начале века Луганский литейный завод работал только на русский флот, то теперь русскому флоту такое большое количество пушек и снарядов просто не нужно. Попытки же переключиться на производство сельскохозяйственного инвентаря частично помогли заводу не упасть в пропасть.

Однако, Российская империя нынешняя — это не про товарное производство. Кроме того, здесь процветает кумовство, статусность, чуть ли не местничество, ну или отголосок этого явления позапрошлого века. Нынче тот же самый товар, пусть даже и худшего качества, скорее купят у человека знатного, чем на заводе. Так что Луганский завод просто не выдерживает конкуренции с тем же самым графом Бобринским. Любой помещик будет покупать именно у графа плуги, косы, всё, что необходимо для сельского хозяйства, чтобы, так сказать, засвидетельствовать ему свое почтение. А кому свидетельствовать это самое почтение на заводе? Правильно, особо некому. Так что и покупать заводское не нужно.

— Простите, но вот это не жизнеспособно. Не хотелось бы обидеть создателя подобного револьвера, но такие большие барабаны ни к чему, — сказал Фолькнер, указывая на двенадцатиразрядный револьвер.

Я не знал, кто создал подобное оружие, просто получилось по случаю найти двенадцатиразрядный револьвер в Екатеринославе, естественно, купил. Нужно же знать, куда оружейная мысль может занести, в какую яму. Я знал, что в истории были вполне себе компактные револьверы с двенадцатью зарядами. Если правильно помню, то подобный револьвер был или будет придуман изобретателем Джоном Вальхом. Там была сложная система подачи патронов, которую нам осмысливать даже нет резона. Зачем максимально усложнять конструкцию, если нужно производить много, качественно и понятно? Тем более, что стоить такое оружие будет очень дорого и оттого сложнее продаваться. Да и пружины… Опять они, эти чертовы пружины!

— А что скажете насчёт этого револьвера? — спросил я, указывая на оружие, которое, конечно же, украл у Смит и Вессон, но они об этом даже не догадываются, потому как, насколько я помню, до их изобретения ещё относительно далеко.

— Он представляет интерес. Знаете, я совершал попытки наладить производство револьверов на Луганском заводе, но мне ударили по рукам, а также это оказывалось слишком дорого и сложно. Нам нужно было некоторые детали осваивать заново, с пружинами так и вовсе не мог придумать, что делать. Да и патенты… Я говорил об этом, — сказал Фёдор Иванович, взял в руки револьвер, начал его крутить, разбирать.

— Вы любите оружие? — с нотками удивления спросил я.

Всё же управляющий Луганским заводом никогда не служил в армии, да, и насколько я знаю, не отличался буйным нравом, чтобы готовить постоянно себя к дуэлям.

— Нет, я не люблю оружие, в том привычном, вероятно, для вас понимании. Я лишь нахожу в оружии некое совершенство, грацию, ведь именно в него люди вкладывают большую часть своей фантазии, энергии. Так что, я люблю оружие, как творение искусства, — сказал Федор Иванович, пристально рассматривая мой револьвер.

А он ещё и философ!

— Так что, сие творение достойное? — спросил я по прошествии уже минут десяти, как управляющая изучал именно мой револьвер.

— Безусловно. Вот смотрю, и поражаюсь, ведь мы в России тоже можем и должны выпускать подобное оружие. А всё производится в Англии или во Франции, в Бельгии ещё могут хорошие пистолеты делать. Вот, кто изобрёл подобный револьвер? Вы знаете? — с неким раздражением говорил Фёдор Иванович. — Уверен, что европеец. Потому как у нас просто не дают их производить.

— Я, — нарочито спокойно, тихо, произнёс я. — Это конструкция моя.

— Вы? — не веря спросил Фёдор Иванович.

— Не нужно пробовать оскорблять меня неверием. Да, это мой револьвер. Я его начертил. Мастер, который ушел некогда с вашего завода, большую часть выточил детали револьвера. Пружины заказывали на Тульском заводе. Конструкция не защищена никаким патентом. Но это не Кольт, это оружие новое, — сказал я, наконец, рассмотрев стабильный огонь в глазах управляющего Луганским заводом.

— А ну-ка, сударь, давайте нынче поподробнее, с чем вы ко мне прибыли. Я слушаю вас предельно внимательно! — сказал Фёдор Иванович Фолькнер, подобрался, даже положил лист бумаги, пододвинул к себе чернильницу.

Вот, наконец-то, и начался предметный разговор, именно за коим я приехал в Луганск. Наверное, прежде чем появилось всё остальное моё тело, в кабинет должна была ворваться рука, в которой был бы револьвер, чтобы разговор с первых слов пошёл в нужном русле.

Но пока что я только в общих чертах собирался посвящать в свои планы управляющего. Нужно было бы понять и настрой Федора Ивановича, наличие у него желания изменять завод.

Луганский завод — это лишь общее название. На самом деле, это огромный комплекс различных предприятий. Здесь и два кирпичных завода, и угледобывающие шахты, лесопилки, мельницы, заводская школа, лазарет. Ну, и, конечно, производственные цеха и домны. По сути, — не завод, а город-завод.

Если разобраться в том, какую огромную номенклатуру товаров производит Луганский завод, то у меня, конечно же, возникал серьёзный вопрос, почему завод всё ещё нерентабельный? Косы, пилы, топоры, остальной сельскохозяйственный инвентарь, ножи, пробовали здесь изготовлять и паровые машины.

Более того, это мне было известно из послезнания, и подтвердил сам управляющий заводом, в Луганске был построен полностью металлический пароход [реальный факт]. Кстати, его так никто и не купил, что стало одной из статей в графе убытков завода. Флотские отказались от такого подарка судьбы, ещё бы разобраться, почему именно. Да и купцам цельнометаллический корабль был абсолютно не нужен. Зачем? Если они неохотно покупали даже деревянные пароходы.

И тут сыграла злую шутку бюрократическая коррупционная система. Фёдор Иванович рассказал мне, что он писал письмо самому императору в надежде, что Его Величество захочет купить такой пароход себе, пусть даже в качестве игрушки. Но письмо до императора не дошло, кем и когда оно было перехвачено, естественно, управляющий не знал.

— А в каком состоянии нынче этот пароход? — спросил я заинтересовавшись.

Фёдор Иванович махнул рукой, а мосле «махнул» и рюмку водки.

Мы обедали, причём, стол у Фелькнера был достаточно простой, без намека на изыски, что меня не смущало, но говорило о том, как и всё убранство дома управляющего Луганским заводом, что он явно не входит в когорту богатых людей России. Вареная говядина, пшенная каша, огурцы соленые, да моченые яблоки. Ну и хлеб. Как-то скудно, но сам управляющий объяснял, что привык с малых лет и редко изменяет вкусовым предпочтениям.

— Ржавеет наш пароход, — после продолжительной паузы, в ходе которой Фёдор Иванович успел выпить еще одну рюмку водки и снова ее наполнить, с сожалением в голосе, сказал управляющий.

Фёдор Иванович Фелькнер был немцем по происхождению, в чём он сам признался, но вот вёл себя, словно исконно русский человек — топил раздражение и бессилие в алкоголе. Впрочем, вроде бы родился он уже в России.

Нет, я не стал бы однозначно обвинять руководство Чёрного Флота в том, что они не купили перспективный пароход. Хотя, если бы знало то самое руководство, какие испытания у России впереди, то наверняка не только купили бы пароход, но и жёстко требовали от Луганского завода произвести таких ещё с десяток. Здесь же вопрос не только в цене, которая, действительно, не маленькая, составляет порядком восьмидесяти тысяч рублей, вопрос о качестве, мореходности, скорости, иных характеристиках, нужных для флота. Да и то, что конструкция первоначально не предполагала наличие массового вооружения, говорило не в пользу этого корабля.

Но… Пароход в металле! Разве это не перспектива? Или тут дело еще в конкуренции с Николаевскими верфями? В любом случае, был бы я миллионером, то попробовал бы вложится в пароходы. Уверен, что перед началом Крымской войны флот купил бы все и попросил бы еще. Может тогда, если были бы еще с десяток пароходов в составе Черноморского флота, не пришлось бы топить флот в бухте Севастополя и получилось дать достойное сражение нагло-галлам?

— Закроют мой завод, — сказал Фёдор Иванович, с тоской посматривая на полную рюмку водки.

— Не закроют, — с уверенностью в голосе отвечал я.

В прошлой жизни я был в Лисичанске, в Луганске. Да, я находился в этих городах не для того чтобы узнавать их историю, хотя мне всегда было присуще любопытство. Там я воевал и проходил лечение. А в целом, если я проезжал какой-то город, тем более, если останавливался там хотя бы на один день, то я в интернете, как минимум, искал информацию, где я нахожусь, что здесь было раньше и всё в этом духе. Так что я знаю, что Луганский завод закрыли где-то ближе к концу XIX века. Знаю я и о том, что закрывать его собирались неоднократно. Завод так и не стал прибыльным предприятием, несмотря на всю его перспективность, а сейчас, к середине XIX века, в нём большая часть оборудования устаревшая. И вкладываться в завод никто не хочет.

— Вот так мы и живём! — сказал Фёдор Иванович и потянулся за рюмкой с водкой.

— А нужно жить лучше! — сказал я и, опережая Фолькнера, забрал рюмку, оставляя её в сторону.

Фёдор Иванович посмотрел на меня с недоумением, даже с какой-то похожей на детскую обидой.

— Александр Петрович, не уподобляйтесь моей супруге, — сказал Фёдор Иванович, решительно поднявшись, подойдя к рюмке с водкой и моментально его выпив.

— Ни в коем разе, любезный Фёдор Иванович, я не стану уподобляться вашей жене, с которой с удовольствием познакомился бы, будь она на месте. Однако же, у меня к вам есть вот что. Ознакомьтесь, — сказал я, достал из портфеля папку с бумагами и протянул её Фелькнеру.

— Уместно ли нынче с бумагами возиться? — спросил управляющий, демонстрируя мне отсутствие желания продолжать серьёзный разговор. — Мы же с вами уже обо всём поговорили.

— Не обо всём, — сказал я и решительно подвинул поближе к Фёдору Ивановичу, чуть не задев при этом, графин с водкой. — Наш разговор был лишь стенаниями на тему, что все плохо. А теперь пора бы подумать, как сделать, чтобы все было хорошо.

Взяв салфетку, обтерев ею руки, протерев стол, нехотя, с ленцой, Фёдор Иванович всё-таки раскрыл папку. Бросил на меня полный раздражения взгляд, тяжело вздохнул и стал перекладывать листы.

— Раздел шестой. Сотрудничество с Луганским заводом, — прочитал вслух управляющий, с интересом посмотрел на меня, хмыкнул, после окунулся в чтение бумаг.

По мере того, как управляющий читал раздел в перспективном плане развития Екатеринославской губернии, главу, названной 'Луганской", выражение лица Фёдора Ивановича менялась от задумчивого, до полного скепсиса, вновь лицо становилось задумчивым, даже озадаченным, и снова скепсис проявлялся в мимике управляющего Фолькнера. Он, то качал головой в несогласии, то кивал каким-то своим мыслям, но от чтения не отвлекался, лишь один раз, с некоторой тоской, бросил быстрый взгляд на графин с водкой.

— Знаете, Алексей Петрович, ваш облик не похож на человека, который может предложить нечто дельное. Вас выдают лишь умные глаза. А вот, как начинаете говорить, будто с ровесником своим разговариваю, так и хочется поведать вам про себя, про примочки, что прикладываю на спину, и травы, которые я пью от своих хворей. Теперь вот это, — сказал Фёдор Иванович, указывая на папку.

Управляющий посмотрел на графин с водкой, решительно ударил кулаком по столу.

— Фёкла! А ну-ка унеси вот это вот! — выкрикнул Фолькнер, указывая на графин.

— Так что вы по делу скажите? — спросил я, давя в себе улыбку.

Даже не пришла, а прибежала, средних лет служанка, схватила графин с водкой и понесла его прочь, под тяжелый вздох сожаления хозяина дома.

— То, что вы предлагаете, всё то, что написано в этих бумагах, было бы неплохо более подробным образом изучить. Вместе с тем, Алексей Петрович, я вижу, что нечто толковое во всем этом есть, — Фёдор Иванович показал на мой револьвер, так и лежавший на краю стола. — Вот пример того, как может быть. Вы, как дворянин, не можете мне лгать. Потому я верю, что сие оружие начертаное вами.

— Так и есть, а иные проекты вас не заинтересовали? — спросил я.

— Уж простите, но здесь я вижу то, что уже сделано, что я пробовал ранее, и то, что никоем образом не станут покупать. Механические сеялки? Это же, как пугало для крестьян, да и помещиков. Такого будут боятся по незнанию, как с подобным работать. А мы никогда не производили механических сеялок, с чем трудности будут и… — управляющий развел руками. — Не извольте серчаться, Алексей Петрович, и поймите меня правильно. В тот день, когда я приехал в Луганск, чтобы вступить в должность управляющего всем этим превеликим хозяйством, я был преисполнен желанием что-то менять. Мы сделали пароход, мы начинали ладить револьверы, сильно хуже, чем у вас, но вместе с тем… И всё равно завод убыточен.

Я прекрасно понимаю Фёдора Ивановича, возможно, я несколько витаю в облаках и не до конца понимаю существующие реалии. Может быть, большинство из моих затей и вовсе неудачные. Да, нет же! Даже не имея большого количества данных, я смог рассчитать рентабельность. Большая часть тех проектов, которые я предлагаю — это достаточно быстро окупаемые проекты. Даже с учетом угроз и рисков, прежде всего, связанных с коррупционной составляющей и с плохо функционирующим, а, может, даже и отсутствующим, внутренним рынком, прибыль должна быть.

Пусть некоторые проекты окупятся не сразу, а через три или шесть лет, это при негативных факторах, но они окупаются!

Более того, есть мысли о том, чтобы договориться с Бобринским. Почему бы ему не торговать плугами из Луганска. Ведь, насколько я понял, у меня плуги закупаются только потому, что бобринское производство не справляется. Все же просто: создается марка, завод и граф делятся технологиями, появляется бренд, который можно двигать, используя имя Бобринского, дальше и всем иметь прибыль. Гибче нужно быть.

Более того, реклама в России пока еще дело малоиспользуемое. Но я-то понимал, как можно давать не только прямую рекламу, но и скрытую, с подтекстом, что порой эффективнее. Вот, к примеру… Заказываем статью в Екатеринославских ведомостях. Пишем, что такой-то крестьянин молодец, он освоил плужное земледелие и собрал урожай… Большой, заведомо больший, чем принято собирать. А все почему? Это плуг у него такой, что чуть ли не сам пашет, да семена он покупал у… Пусть будет, что у помещика Кондратьева, чьи земли там-то. Молодец крестьянин!

И подобных хитростей я пока еще не встречал в этом времени. Можно быть первопроходцем. А еще использовать медийных личностей для рекламы, мол они предпочитают только табак, изготовленный на землях Шабарина. И все в этом духе. Вот раскрутится Миловидов, пусть и рекламирует все, что ни скажу. Нужно его уже вытягивать из Одессы. У меня теперь намного больше возможностей продвигать его и свои песни, если только в Екатеринославской губернии.

— Давайте начнём работать с револьверами, мы уже апробировали производство, что и как нужно делать, где заказывать детали. Из Тулы в ближайшее время должны прийти новые пружины, сразу на три сотни револьверов. Я брал с большим запасом, но, считаю, что для завода нужно выполнить сотню изделий, наладить производство, а после срочно заказывать ещё тысячу пружин. Ещё я закажу у вас для пробы сто мясорубок, чертежи коих прилагаются. Также на завод поступит заказ на десять тысяч луженных банок под тушёное мясо. Это только начало. Я планирую по всей Екатеринославской губернии поставить три мясных фабрики, где будет массово производиться тушёное мясо в банках, банки мне нужны будут и для другого, — сказал я и замолчал.

В принципе, всё то, что я сейчас озвучил, было записано в бизнес-плане развития губернии. Револьверы только несколько оказывались в стороне. Я не собирался их пока включать в губернский проект. Узнавал, по сути, я могу производить оружие и как частное лицо. Вот только есть один момент: необходимо всё-таки заняться патентным правом. А для этого мне нужен ещё какой-то союзник. Я ума не приложу, как это работает сейчас.

Было видно, что объемы моих первостатейных предложений не сильно впечатляли управляющего. Но никто и не говорит о том, что я сейчас, сидя за столом Фелькнера размахиваю волшебной палочкой и уже завтра завод выйдет на рентабельность. Нужно все попробовать. Может не получится тушить мясо и запаивать его в банки. Конечно, так-то ничего сложного в этом не видно, но всегда могут возникнуть сложнопреодолимые трудности. Но и затягивать с производствами нельзя. У меня мало времени.

Ориентир — Крымская война и к ней Екатеринославская губерния должна подходить столь экономически мощным регионом, чтобы тыл у русских войск действенно помогал фронту. Но я еще не закончил озвучивать свои предложения.

— У вас есть хороший цех по производству пушек. По крайней мере, там станки более-менее новые. Я уже достаточно осведомлён, чтобы понимать, что на них можно делать не только трёхфунтовые пушки, но и поменьше. Пока я вам не могу сказать, чего именно я хочу, но некоторые чертежи у меня также имеются. Нам нужно с вами подружиться, Фёдор Иванович. И все у нас получиться, — сказал я, дружелюбно улыбнулся.

Чуть задумавшись, я позвал служанку Феклу, которая правильно все поняла и пришла не с пустыми руками. Взяв тот самый графин с водкой, по которому тосковал управляющий Луганским заводом, налил себе и хозяину дома. По-русски нужно закрепить результат совместно выпитым, а то дело не сладить. А немец, сидящий передо мной по духу русский человек.

В Луганске, Лисичанске и Славяносербске я провёл ещё неделю. Нужно было всё хорошенько разузнать, понять, что из себя представляют наиболее крупные, может, даже единственные на территории Екатеринославской губернии металлоперерабатывающие производства и поселения при них.

Не скажу, что всё что я увидел, — это бесхозяйственность, разруха и отсутствие желания что-либо делать. Хотя, на первый взгляд, именно подобные мысли посещают голову. Однако, сложно, на самом деле, поддерживать в хорошем состоянии все промышленные объекты, состоящие на балансе завода, если эти самые объекты никому не нужны, не приносят прибыли и вовсе пустуют по причине ненужности. Для порядка так же нужны средства.

Отсюда и видимость бесхозяйственности. А я бы назвал это состояние «ненужности». Вот взять, к примеру, Вторую домну, которая находилась в Лисичанске. Там всего лишь, чтобы её и вновь запустить, нужно в одном месте переложить кирпич, в другом месте заменить кирпич на новый огнеупорный, который здесь же, на кирпичном заводе, и производится. И есть, кем это делать, есть, чем это делать. Но нет «зачем» это делать.

Мощности и объёма выплавки железа Первой домны, которая находится непосредственно в самом Луганске, более чем хватает, даже с избытком. На заводе нет потребности для выработки даже того количества металла, что имеется, тем более, что навязывается из вне использовать привозной металл.

Предприятие, действительно, огромное. И оно, на мой взгляд более чем перспективное. Уже то, что здесь проживает немалое количество людей, которые умеют и хотят работать, в достаточной степени образованные. По моим наблюдениям, среди жителей Луганска, Александровки, Лисичанска, грамотных, наверное, процентов восемьдесят. Причём, эти люди, так или иначе, но заточены на работу на Луганском заводе.

Если бы завод работал на все свои мощности и зарабатывал деньги, то Луганск мог бы стать уже в очень скором времени как бы не более развитым населенным пунктом, чем и Екатеринослав. По численности населения Луганск, если сюда же причислять и Лисичанск, и Старобельск, и другие недалеко находящиеся города, уже почти вдвое больше, чем проживает людей Екатеринославе. Причем, в столице губернии вполне много людей — это сфера услуг, торговцы, чего в Луганске пока мало.

Но я уезжал из Луганска в приподнятом настроении. Стали вырисовываться конкретные мысли по поводу того, что мне делать и как выводить завод на совершенно новый уровень. Эти мысли были весьма обнадёживающими. Однако нужно всё просчитать, составить отдельный бизнес-план и тогда будет всё видно. Меня, как оказывается, неплохо научили работать с бумагой и видеть перспективу, вчитываясь в текст! Теперь мой бизнес-план подвергнется доработке и станет действенным ориентиром развития всей губернии. У меня такой бонус на старте! Луганский завод… Да только тушенка, сгущенка… Много чего…

— Ну рассказывай, Петро, как там дома? — спросил я, когда наблюдал, как бойцы с трудом укладывают коробки с моими пожитками в карету.

Петро я отправлял домой в поместье ещё до того, как я с другими бойцами отправился в Луганск. Не то, чтобы у меня была большая нужда в этом, но всё же немного сердце щемило, как там дома. И я мог бы подавить в себе все эти не особо понятные мне эмоции и переживания, но, мне нравилось ощущать, что есть дом. Так что я даже наслаждался этим чувством и искренне переживал.

— Алексей Михайлович Алексеев приехали, Елизавета Дмитриевна с ним же, — заговорщицки сказал Петро, делая, паразит такой, паузу.

Но я не доставил ему этого удовольствия. Не стал выпытывать, что и как, а сделал вид, что мне просто это не интересно.

Вот я поражаюсь: человек кажется несколько недалёким, глуповатым, слабым, если он лебезит. Но, стоит этому же человеку почувствовать себя, если не равным, то хотя бы нужным, стоит к нему проявить чуточку понимания, выслушать, попытаться понять… Вот тогда можно увидеть, что он не глуп, что он умеет шутить, и вовсе тебе с этим человеком не так уж и некомфортно.

Такие метаморфозы случились с Петро. Он от природы наделен гибким умом, и если бы не просто выучился читать и писать, а продолжал заниматься своим образованием, то, я уверен, что не хуже какого дворянчика мог бы и на французском лепетать и, что намного важнее, мосты с дорогами проектировать.

И я даже задумываюсь над тем, чтобы послать некоторых из своих людей обучаться в Харьковский университет. Я узнавал, там, действительно, серьёзная нехватка студентов, поэтому, если я оплачу обучение, то возьмут, не откажут. Вот, если бы на место претендовал кто-нибудь из дворянского сословия, то моих мещан подвинули бы. А Петро свободный и приписать его в мещане теперь я могу без труда. А так, когда конкуренции нет, то можно и мещан брать на обучение, главное, чтобы платили.

Так что я хотел бы сделать что-то похожее на советскую систему обучения, когда государство платит за обучение, а после само решает, куда именно этого специалиста по окончанию обучения, направлять. В моем случае, можно составлять договор, по которому я плачу за обучение, но на выходе получаю своего работника, пусть сроком на десять лет. Мне нужны врачи, инженеры… Много кто нужен. И стоило бы навестить Харьковский университет, да и Киевский, поговорить с выпускниками, предложить контракт.

— Да куда вы кладете? — вызверился я, когда конструкция из коробок и ящиков, выстраиваемая сзади кареты, упала.

Нет… Уже в этом месяце я запущу производство чемоданов, пусть пока кустарное. Луи Виттон… Подвинься! Я еще и колесики к чемоданам придумаю. Правда, по неимении обустроенных дорожек стоит их сделать большими, чтобы не засорялись, но это еще проще будет. Бизнес? А, то!

— Петро, на первой остановке в дороге я на тебе буду отрабатывать приемы! — не теряя настроя, появившегося после падения моего багажа, злобно сказал я.

— Простите, барин! — повинился Петро.

На самом деле, я не проявлял видимого интереса к тому, что Лиза и ее дядя остановился у меня в поместье. Но это только видимость. Я боролся с тем внутренним волнением, которое выдавал мой молодой организм. В какой-то момент, уже думал о том, как лучше свежевать командира своих дружинников: с головы начинать снимать кожу или же по конечностям это делать.

— Я покорнейше попросил их оставаться на месте, обещая, что уже в скором времени вы появитесь. Они любезно согласились. Елизавета Дмитриевна спытывала у меня про вас… — говорил Петро.

— Ты сказал господину Алексееву, что я стал личным помощником губернатора? А ещё, что я поехал с ревизией на Луганский завод? — спросил я.

— Как есть сказал! — с хитрой улыбкой сказал Петро.

Причины ухмылки были читаемы. Петро прекрасно понимал, что Алексеев ищет лучшую партию для своей племянницы Лизонки, которая для него, вероятнее всего, лишь только товар. И тут уже я, который, может, даже и бесцеремонно, слишком прямолинейно, но показал, что был бы не против связать свою жизнь, или хотя бы рассмотреть этот вопрос, с Елизаветой Дмитриевной.

И вот Алексеев получает известие, что я становлюсь далеко не самым последним человеком губернии. Полномочия помощника можно расценить по-разному: с одной стороны я мог стать что-то вроде секретаря Якова Андреевича Фабра, и это не сказать, что серьёзная должность; с другой стороны, я еду с инспекцией на Луганский завод. А вот это уже должно быть в понимании прагматичного, рационального и меркантильного Алексеева очень важным эпизодом.

Так что он останется в моем поместье, дождется. Алексееву нужно будет понять, достойный ли я купец для его товара. Да и мне нужно понять, тот ли товар я берусь приобретать? При нашей последней встрече Лиза была столь холодна, настолько неприятна в своём поведении, пусть и предельно прекрасна внешностью, но все равно, она несколько остудила мои желания.

При этом я подхожу к делу женитьбы скорее прагматично. Нет, это не значит, что я готов жениться на девушке, от которой воротит, но готов заключить брачный союз с привлекательной особой, если это выгодно, даже если никаких чувств к будущей жене и не испытываю.

После посещения Луганского завода у меня были планы съездить ещё в Ростов, дабы там навести порядок. Мне были известны и имена бандитов, и чем они занимаются, каков улов с контрабанды имеют. Вся подноготная ростовского криминалитета была известна не только мне, это общедоступная информация, как когда-то был в девяностые годы XX века. Помню, что пресловутые «лихие девяностые» все знали по именам, по погонялам, бандитов, как они выглядят, чем именно занимаются, кого убили, избили, поставили «на счетчик»… Все знали, но ничего не предпринимали. Так и в этой ситуации. Единственный, кто вообще что-то предпринял, это я, когда решился уничтожить наиболее одиозную банду бандитского Ростова.

Вместе с тем, я предоставлял шанс отличиться и Марницкому. Пусть наведёт в Ростове порядок и докажет, что он окончательно перешёл со стороны серого позорного безучастия на светлую сторону активной борьбы со всем плохим во имя всего хорошего. Теперь Марницкому не нужны были мои дружинники, так как получилось даже договориться с военными, чтобы они предоставили целую роту солдат для наведения порядка в городах губернии. Более того, далеко не факт, что нынешний градоправитель Ростова абсолютно бесчестен и погряз в бандитских схемах. Он, скорее, как и ранее Марницкий, закрывал глаза на преступления, не видя возможности без последствий воспротивиться им, и пробовал угодить всем, при этом не запятнать себя окончательно.

Городской глава, может, безынициативный или не активный боец. Но, судя по тому, что мне удалось узнать, а также, о чём свидетельствовали документы из компромата, руководство Ростова участвовало в коррупционных схемах не активно, лишь только, чтобы выплатить необходимую «дань» от своего города. Сейчас «дани» нет, есть налог, но это другое.

Подобные люди не вызывают особого уважения, они не яркие, так как не борются с системой, предпочитая уживаться с ней. Но эти же люди, если им предоставить условия для жизни и работы, способны немало сотворить. С другой стороны, это дело правоохранительных органов: создавать условия, чтобы нормальный администратор, даже не будучи бойцом, занимался своими делами, развивал город и его окрестности.

Я не хотел себе признаваться, но всё же, стоит это сделать. Узнав, что Алексеев находится сейчас в моём поместье, я всеми силами стремился домой, испытывая еще больше мотивации, чем ранее Будто участвовал в гонках, летел домой на всех парах. Так, что чуть коней не загнали, при этом совершив лишь две остановки. И добрались до окраин моего поместья за сутки, но глубоко заполночь.

— Докладывай! — сказал я, когда на границе моих земель меня встречал Вакула, десантник и заместитель командующего моими дружинниками.

По ночам на дорогах должны оставаться только два дежурных дружинника, как это было мной заведено. Но десятник понял, что я к утру должен буду прибыть, потому встречал лично. Я оценил рвение, нужно будет всех мужиков поощрить, чтобы и далее старались.

— Так, неча и говорить. Живут гости ваши, не тужат, все выпытывают, да требуют снеди, чем их почивали на балу. Только, что господин Алексеев испытывал у меня, да и у других, кто такая Мария Александровна. Увидел её, так не то, чтобы обомлел, но удивился сильно, — докладывал Вакула.

Неужели Алексеев пользовался услугами Екатеринославских проституток? Это не очень хорошо, что он узнал Марию Александровну, но не вижу в этом ничего особо катастрофичного, тем более, что Марии Александровне будет в ближайшее время явно не до того, чтобы вспоминать худшее, что с ней случилось в жизни. Надеюсь, что вернувшийся её отец заставит девушку вспоминать о хорошем и надеяться на ещё лучшее в будущем.

Несмотря на то, что для Садового я выбил полное прощение, посчитал ненужным афишировать, что приютил бывшего, рассчитываю, что будущего, архитектора Екатеринославской губернии. Пусть он появиться позже, вроде бы как приедет с каторги, когда туда, якобы, я пошлю своих людей с известием.

Я пошел на укрывательство Александра еще и потому, что у него есть деньги. Получилось забрать схрон архитектора, который он оставлял перед своим арестом, но о котором не успел рассказать дочери. Сколько именно там денег, я не знаю, но архитектор обещал вложиться в какое-нибудь из моих производств существенной суммой.

Подъезжал я уже к своему поместью, когда на горизонте уже появлялись признаки скорого рассвета. Еще было темно, но появилась узкая светлая полоска, предвещающая яркий, во всех отношениях, день. Удалось немного подремать в карете, поэтому не сказать, что я насиловал организм тем, что уже не собирался ложиться спать. В некоторой степени я даже соскучился по своему спортивному, или даже, военному, городку. Турники, брусья, штанги и гантели, даже если они выполнены из дерева — всё это нужно мне обязательно перенести в том числе и в Екатеринослав, если я буду больше времени проводить в столице губернии.

— А, ну, хлопцы, становись на тренировку! — выкрикнул я и залихватски сделал сразу три подъёма-переворота на ближайшей перекладине.

Ни дня не было без тренировки. Порой, получалось так, что в дороге мы выбирали место для отдыха, не соответственно потому, насколько это было бы удобно, а руководствуюсь тем, можно ли рядом устроить тренировку. Так что, я привык уже подтягиваться, скорее, на сучьях и ветках, чем на нормальной перекладине. Но, главное, что я никогда не оставлял тренировки. Последнее наше столкновение с бандитами Кулагина показало, что мы не готовы к серьёзным делам. Там, в Ростове, когда нам удалось поджечь и уничтожить банду Ивана Портового, было сущая авантюра. Если бы нам начали оказывать дельное сопротивление, это далеко не факт, то мы смогли бы уйти без потерь, или вовсе уйти. Так что патроны мы расстреляли все, которые были для наших револьверах. Более того, тренировались стрелять из дульнозарядных ружей, которые я купил Екатеринославе. А еще занимались рукопашным боем, отрабатывали техники владения саблей.

Между прочим, меня сильно удивило то, что и техники особой, или как можно было бы сказать, школы фехтования, у казаков не было. Нет, может, и были какие-то умельцы, которые владели тайными техниками, но не в моём отряде, не среди тех, с кем приходилось общаться. Я не увидел ни одного действительно достойного виртуоза, у которого стоило бы учиться.

И я все больше начинал внедрять свои техники. Как и в ножевом бое, или даже в рукопашном, важнейшим является даже не специфика нанесения удара или какие-то финты. Самым важным является дыхание, устойчивость перемещения, растяжка, сила, внимание и другие навыки и качества, которые служат фундаментом для любой фехтовальной школы. И вот это, как раз-таки благодаря моему подсознанию, у меня хватало, и именно подобное я развивал в себе и в своих бойцах.

Что касается финтов, так и это дело наживное. Ведь в нажевом бое, смею надеяться мастером которого я являюсь, хватает и захватов, и ухватов, и таких ударов, которые весьма подойдут и для более длинных клинков. Правда, с рубящим оружием сложнее, чем с колющим, но и здесь есть, что придумать, что вспомнить.

И откуда только энергия берётся⁈ Казалось, предрассветное время, «волчий час». Это время, когда человеческий организм наиболее ослаблен и уж точно не готов к полноценным тренировкам. Но я показывал такие результаты, такую неуемную энергетику, что сам себе поражался. Это чуть позже я понял, что таким образом я хотел, чтобы на меня посмотрели мои женщины Эльза, которая должна быть в доме, а также та, которая некогда попробовала меня отвергнуть, но сейчас находится, может и в моей постели, но жаль, что без меня. Это я про Елизавету Дмитриевну.

Ребячество? Так мне чуть за двадцать лет!

Я неистово тренировался, на самом деле, соскучившись по тому спортивному комплексу, который с ранее с энтузиазмом строил.

Вот пусть все, кто хочет увидят меня таким: сильным, уверенным в себе. Безусловно, у меня сознание человека взрослого, живущего уже вторую жизнь. Между тем, не только сознание определяет характер и поведение человека. Да, я уже могу со многими эмоциями бороться и побеждать их. Понимаю, где хорошо, где плохо.

Однако, на меня также влияют все те гормоны, которые вырабатываются организмом. Все эти тестостероны, дофамины, серотонины… Эти гормоны так или иначе, но вырабатываются в молодом, пышущим жизнью организме, особенно после того, как тело перестало быть рыхлым, а стало приобретать черты спортивные и тренированные. Я не всегда успеваю замечать, когда тот же серотонин, гормон любви, начинает воздействовать на мои поступки.

Вот и сейчас, я поймал себя на мысли, что все эти подъёмы-перевороты, подтягивания, эффектное спрыгивание с перекладины, отработка с Петро новых приёмов с валянием по песку — всё это ради того, чтобы меня увидели или, скорее, чтобы увидела конкретная девушка. И все эти эмоции я могу заглушить, я могу их задвинуть куда подальше и стараться, чтобы они никогда не появлялись. Но стоит ли? Чего стоит наша жизнь, если не в ней нет любви, влюблённости, экстравагантных, необычных поступков? Не скажу, что нужно вести себя глупо, что свойственно зачастую влюбленным людям, но человек, не способный на поступок, во имя своих эмоций и женщины, которая вызывает все эти эмоции, наверное, не совсем правильный человек. Просто чувствую себя молодым, сильным, а также чуточку влюблённым — это прекрасно!

Тренировочные площадки находились рядом с тем теремом, который сейчас заменяет мне дом. Так что я мог надеяться на, что все, кто сейчас проживает в этом девяти комнатном жилище, увидят меня: с голым рельефным торсом, уверенным и сильным.

— Алёша, немедленно надень рубаху! Это неприлично! услышал я женский голос с крыльца дома.

Чей голос я меньше всего хотел бы сейчас услышать, тот и резал мои уши.

— Маменька, а не пошли бы вы еще поспать. Я так забочусь о вашем здоровье, что не стал вас будить по приезду, — сказал я, завуалированно посылая к чёрту свою мать-чертовку.

— Тесновато в этом доме. И ранее было… А нынче же… Сон так и не приходит, — сетовала маменька, будто я сейчас начну ее жалеть.

Хотелось бы ей сказать, что может поискать себе другой домик, и никто не плакать по этому случаю не станет, если она уйдет. Пока что никакой пользы в матери я не видел. Просил ее поехать в Одессу и закупить как можно больше платьев, но компания Эльзы маман, ведите ли не устроила. И не прогнать же ведьму! Мама, все-таки!

Самым нежелательным было бы то, что наши перепалки с мамой услышит Елизавета Дмитриевна, Это не будет воспринято примером хорошего поведения и правильного воспитания. Потому мама идёт к чёрту только в моих мыслях. Да, в принципе, не сказать, что сильно меня напрягает маменька. Обида на то, что она некогда собрала все деньги и укатила с любовником, развеялась. Слишком много других забот и тревог у меня появилась, финансовый вопрос также уже не стоит столь остро. Всё-таки проблемы с долгами почти решены. Оставалось лишь просто внести оставшуюся сумму, но я дожидался суда над Жебокрицким.

Что же касается моего соседа, который проиграл, то я прибыл в поместье еще и потому, чтобы перенаправить ту самую деревеньку в свое управление. Нужно озимые посеять, да ревизию провести. Я хотел похозяйничать в землях Жебокрицкого, присмотреться. Рассчитываю на то, что поместье, соседа, то, что останется от его земель, когда придется отдавать те территории, что были им присоединены незаконно, достанется мне. Может и не нужно тратиться на строительство нового дома? Хотя уже видно, что работа кипит и Мария Александровна выполняет обязательство построить не позднее чем за полтора года годный дом.

— Барин! Барин вернулся! — услышал я звонкий голосок Саломеи.

А, приятно, чёрт подери, когда тебя встречают столь радостными криками, в которых нельзя даже ощутить намёк на притворство и ложь. Да, и я рад встрече с Саломеей. Я вовсе рад оказаться здесь, дома!

— Саломея, готовь завтрак в беседке, если мои гости не будут против. Спроси у господина Алексеева! — дал я указание и пошёл к большой каде с водой, чтобы умыться.

Всё же у меня мало слуг. Вот сейчас надо было бы кого-нибудь послать в дом, чтобы принесли чистую одежду или же быстро распаковали все коробки, оставшиеся в карете, а и некому поручить. Нужно будет об этом подумать и озаботиться, всё-таки я сейчас человек более статусный, чем ещё полтора месяца назад, так мне нужно и соответствовать.

— Видел вас! А лихо вы драться умеете, господин Алексей Петрович Шабарин, личный помощник Якова Андреевича Фабра, губернатора Екатеринославской губернии… Возмутитель спокойствия Екатеринослава, — уже успевший одеться в парадную одежду, говорил мне Алексей Михайлович Алексеев, выходя из дома.

— Я поражён, с какой скоростью могут разлетаться новости. Дороги никудышные, много ухабов, после дождя так и определённо не проедешь, а слухи чудесным образом бегут впереди кареты, — говорил я, подходя ближе к гостю. — Я искренне рад вас видеть, всемерно мной уважаемый господин Алексеев. Вы правильно сделали, что решили остановиться в моём поместье. Нам определенно есть, о чём поговорить.

— Интригуете, Алексей Петрович, если позволите так к вам обращаться, — сказал Алексеев, выжидая, позволю ли я.

Отчего же было не позволить, и не только Алексееву, но и себе также по имени и отчеству обращаться к своему гостю. Это раньше, когда он в первый раз был в моём поместье, я понимал, что нахожусь несколько чуть ниже, может быть, на одну ступеньку в социальной лестницы, чем один из богатейших и виднейших дворян Екатеринославской губернии Алексей Михайлович Алексеев. Теперь же ситуация изменилась. И, то, как ко мне будут относиться, зависит только еще и от того, как я себя буду позиционировать и, что именно я буду делать.

Моё назначение помощником губернатора не может быть понятным для всех, так как полномочия подобной должности никем и никогда не определяются. Сегодня губернатор поручил одно, наделяя властью своего помощника, завтра он поручает иное, ограничивая эту власть. Моё нахождение рядом «с телом», с губернатором, который после смерти Кулагина должен принимать наиболее деятельное участие во всех экономических и финансовых вопросов губернии — это такой бонус, за который, наверняка, Алексеев хочет ухватиться. Недаром же он более недели оставался в поместье и дожидался моего возвращения.

— Могу я спросить у вас о здоровье вашей семьи, вашей супруги, вашей племянницы Елизаветы Дмитриевны? — спрашивал я, намекая на предмет своего внимания во всех этих перечислениях родственников Алексеева.

— Все милостью Божией. И это Лизонька и упрашивала меня дождаться вас, чтобы засвидетельствовать своё почтение и насладиться вашей компанией, — явно солгал мне Алексеев.

Но это не та ложь, которая преступна, это то лукавство, которое используется, дабы подтолкнуть к действиям и меня, и поставить перед фактом Лизоньку, что она, оказывается, просилась остаться в моем поместье. Я почти уверен, что Елизавета Дмитриевна ничего подобного не говорила.

Ну, посмотрим, стоит ли мне пробовать топить лёд в сердце Елизаветы, или же можно замахнуться уже на кого-то посерьёзнее. Что там в семьях ближайших губернаторов? Есть ли дочери на выданье?

Завтракали большой компанией в одной из беседок, изз тех, что были построены ещё для проведения бала.

Кстати, у меня появились конкретные идеи, что история с балом не такая уж и бессмысленная, даже с учётом немалых трат на его организацию. Всё-таки собрать в одном месте, да ещё в кулуарной атмосфере, на природе с неким ощущением единства, дворянскую элиту Екатеринославской губернии — это многого стоит. Нужно будет подумать, как сделать такие мероприятия постоянными. Время есть, сейчас собрать никого из дворян не получится, посевная, в вот в середине июня вполне может быть.

Моя мама сегодня была прям иконой благочестия и скромности. И глазки потупит под взглядом Алексеева, и умилительно посмотрит на Елизавету Дмитриевну, после на меня. И вся такая скромница и любезница! Почувствовала матушка, что сынок её наметил роднится с одним из знатнейших родов Екатеринославской губернии. Впрочем, меня это только забавляло.

Я же молчал. Нынешнее поведение Елизаветы Дмитриевны мне казалось слишком нетипичным для неё. Она вела себя покорно, прятала глаза, словом, вела себя даже не как скромница, а как та, которая совершила преступление и сейчас раскаивается. В обязательном порядке нужно будет с ней поговорить откровенно.

— И что же! — неловкую тишину нарушил Алексей Михайлович Алексеев. — Могу ли я поинтересоваться, Алексей Петрович, как вам удалось стать помощником губернатора и в каком вы ныне чине?

— Разоблачил преступность деяний вице-губернатора Кулагина, губернатор поставил меня исправлять всё то, что успел незаконного сотворить вице-губернатор, нынче покойный, — сказал я, а Алексеев состроил такое выражение лица, при котором не было сомнений — он связывает убийство Кулагина со мной.

Впрочем, этот разговор был не для дамских ушей, как и не для постороннего человека. Если наметится тенденция, что Алексеев в будущем сделается мне родственником, поговорить можно в некоторой степени даже откровенно, если же Елизавета Дмитриевна перейдёт в чужие руки, то смысла откровенничать с Алексеевым нет никакого.

Завтрак прошёл в несколько напряжённой атмосфере. Еще и Эльза ушла по выдуманному поводу. Да, она не уместна тут, и спасибо, что это понимает. Между тем, я не преминул упомянуть о своих немалых возможностях в сфере экономического обустройства губернии. Так что когда мы отправились с Алексеем Михайловичем на конфиденциальную беседу, а он набить трубку табаком, Алексеев был ко мне уже более благосклонен, видимо, рассчитывая, что может использовать моё положение и в своих целях.

Собирался дождь, кучевые облака неожиданно наполнили небо пышной серостью, потому находиться на свежем воздухе оставалось некомфортным. Прохлада августа уже начинала казаться больше холодом и не приносила никакого удовольствия, как это могло быть во время жаркого июля. Потому я и предложил пойти в дом и там, в столовой, поговорить.

Зайдя в терем, откупорив бутылку с французским вином, которую я по случаю прикупил в Екатеринославе, мы начали разговор.

— Алексей Михайлович, я уже недвусмысленно намекнул на то, что Елизавета Дмитриевна пришлась мне по душе. Но я не стану вести себя, словно влюблённый юнец, предпочитая подходить более серьёзно к делу выбора своей супруги, — сказал я.

Мы сидели за массивным столом, будто бы встарь, в допетровские времена. Атмосфера в терме была соответствующая, наверное, позапрошлому веку. И Алексеев, осматриваясь вокруг, намекал мне на то, что я живу будто бы в крестьянской хате. Думаю, что мой собеседник хочет показать мне, что я словно бы без кола и двора, а всё туда же, чуть ли не выставляя условия для своей женитьбы.

— А вы посещали строительство моего будущего дома? — предупреждая неловкие для меня вопросы Алексеева, спросил я. — Три этажа на двадцать три комнаты — сущий дворец строю!

Я говорил и мелкими глотками пил французское вино. Не был я в прошлой жизни почитателем подобных напитков, наверное, нечего и начинать. Я, признаться, лучше бы сейчас пива выпил. Нужно бы вообще узнать, как и кто тут пиво производит, пока что этот напиток я пил только в ресторане, где его и варили.

— Дом ещё построить надо! — резонно заметил Алексеев.

Не было у меня настроения для того, чтобы играть в словесные игры, плести кружева из фраз, наполненных недомолвками и намёками, потому предложил перейти к конкретному и откровенному разговору.

— У вас есть цель найти достойную партию для своей племянницы. У меня есть цель найти достойную супругу, которая была бы не помехой моим делам, но опорой и помощью во всём. Вместе с тем, без того, чтобы я нравился Елизавете Дмитриевне, помышлять о браке с ней, не стоит. Кроме прочего, как вероятному родственнику или просто другу, коим я вас хотел бы видеть в любом случае, я отдаю вам вот эти документы, — я протянул Алексееву три бумаги из архива Кулагина, где мой потенциальный родственничек выставлялся далеко не в лучшем свете.

Алексеев, ещё до того момента, как взять в руки бумагу, понял, что может быть написано на тех листах. Его настроение резко сменилось, на лице обозначился испуг. Всего-то это были свидетельства о том, что Алексеев сдал немалое количество зерна в губернские хранилища, которые, между тем, сгорели. И даже самый худший математик может сопоставить те объёмы, которые были сданы, якобы, губернии по установленным государством ценам, и что они не соответствуют тому, какой небольшой склад сгорел. Такого количества зерна в том помещении никак не могло поместиться. Явно дело было в махинациях.

— Вы начинаете наш разговор с угроз? — спросил Алексеев.

— Ни в коем разе, эти бумаги ваши и они никуда более не уйдут, — отвечал я.

Алексеев жевал желваками, несколько раз побуждался что-то сказать, но продолжал молчать.

— Будет вам, Алексей Михайлович. Одно скажу, что не делайте более этого. В иной раз бумаги могут оказаться не у меня, а у губернского жандарма, который манкирует своими обязанностями, но все же… — намекнул я Алексееву и подлил и себе и ему вина.

— Как вы видите нашу с вами коммерцию? — спросил Алексей Михайлович после продолжительной паузы, понадобившейся ему для окончательного взятия себя в руки.

Было видно, что он набрался сил, решил не показывать мне, сколь испуган наличием таких бумаг у меня. Не последовал и вопрос, откуда эта, словно бы небольшая неурядица, не заслуживающая никакого внимания, появилась у меня. Умный человек, не задает вопросов, на которые не получит ответов.

— В Екатеринославе создан Фонд Благочиния. Это моё детище, коим я намереваюсь распоряжаться во благо Отечества. Больница, обустройство производств в губернии и многое иное — вот на что пойдут деньги Фонда. Через него я предлагаю вам участвовать в тех проектах, которые вам покажутся наиболее выгодными. К примеру, я хотел бы с вами на паях на ваших землях открыть небольшой завод по производству тушёного мяса в банках, — сказал я, вновь доливая вино.

Главный вопрос о том, готов ли за меня отдать свою племянницу Алексеев я оставлял на потом. Сперва я почти откровенно рассказывал о планах создания промышленной базы Екатеринославской губернии, в которой, несомненно, я буду иметь свою немалую долю. Причём, я акцентировал внимание на том, что собираюсь делать всё законно, а покровительство губернатора позволит мне без лишних препонов и трудностей начинать любое предприятие.

— Вы поступаете, словно вице-губернатор, — удивлённо покачал головой Алексеев.

— Яков Андреевич Фабр наделил меня подобными полномочиями. Если я не ошибусь, и большая часть планов, что задуманы, осуществится, то недолог тот час, когда я могу стать и вице-губернатором, — сказал я, не будучи уверенным в своих словах.

На самом деле, мои цели меняются. Они, 0 как известно, при достижении, должны становиться все более амбициозными. Теперь я вижу: если по прошествии четырёх лет мне удастся сделать всё задуманное, и Екатеринославская губерния станет своего рода экономическим и производственным локомотивом всего региона, то почему бы не задуматься и над тем, чтобы работать уже на более высоком уровне?

Да, для того, чтобы выйти из огромной, но всё же песочницы, которой является Екатеринославская губерния, нужно проявить недюжинные способности, рвение, хитрость, а также обзавестись какими-нибудь знакомствами. Но ещё совсем недавно я находился и вовсе в маленькой, разорённой, погрязшей в долгах песочнице, и теперь моё поместье никоим образом нельзя считать убыточным. И это несмотря на то, что уборочная только начинается и еще ничего выращенного с земли не продано.

— Что случилось с Елизаветой Дмитриевной? — после долгого обсуждения возможных экономических проектов, частью из которых Алексеев действительно заинтересовался, спросил я.

— Кхе! Кхе! — Алексеев закашлялся, будто поперхнулся вином.

Подобная реакция меня ещё больше убедила, что что-то всё же произошло.

— Только прошу вас, не совершайте необдуманных поступков… — начал было говорить Алексей Михайлович, но вновь запнулся.

В голове пронеслись мысли, которые нарисовали картину, что Елизавета Дмитриевну чуть ли не изнасиловали, или же она сама натворила непоправимого.

— Елизавета Дмитриевна ещё девица? — грубо, даже оскорбительно спросил я.

— Да как вы! — было дело попытался возмутиться мой собеседник, но быстро взял себя в руки. — Впрочем, до вас могут дойти разные слухи, уж тем более, что вы нынче при таком положении в нашей губернии. Не смейте беспокоиться, Алексей Петрович, Лизонька девица. Но её дискредитировали.

— Рассказывайте! — потребовал я.

Я человек, у которого сознание будущего. В XXI веке редко найдёшь того мужчину, который принципиально женится на девушке, которая ещё не познала плоских утех. Время такое, когда секс становится менее сакральным явлением, опошленным, отсюда и это слово «секс». И, если бы дело было только в этом стечении обстоятельств, то для меня особых преград нет. Я уверен в себе, а прошлое… оно прошлое и есть. Важнее настоящее и будущее.

Но нынешнее время, несмотря на завуалированную межполовую пошлость, даже разврат, чего стоят только серальки, требует выполнения определённых правил. Прежде всего, если что-то и произошло, и девица перестала быть таковой, то этот факт нужно держать в строгом секрете, например, давать за девушку чуть большее приданное, покупая молчание будущих родственников.

Однако, если история выходит наружу, то здесь всё сложнее.

— Вы понимаете, что мне, в том числе и для продвижения по службе, определенно невозможно венчаться с особой, коя бы была опорочена? — говорил я, отринув серотонин и всякие иные гормоны. — Буду предельно откровенным с вами, у меня складывается ощущение, что промахнувшись в выборе зятя, вы решили посмотреть на иные партии, вторичные. Впрочем, прошу простить меня, Алексей Михайлович.

Действительно, разговор в таком тоне привёл бы только неотвратимому: к нашей ссоре. Алексеев рассказал, что произошло, наверняка, несколько всё-таки сглаживая углы. В принципе, честь девушки в данном случае является опороченной лишь до того момента, пока не найдётся тот, кто вызовет на дуэль ту тварь, которая позволила себе подобное сделать. Безусловно, Елизавета Дмитриевна сама пошла с ним, но…

Костяшки пальцев сложились в кулак.

— Как не вовремя! — прошипел я.

В моём достаточно плотном графике работы был запланирован визит в Севастополь, штаб Черноморского флота. Я хотел на фоне увиденного на Луганском заводе кое-что предложить флотским. Но сделать это предполагалось позже.

Фёдор Ивановича Фелькнера я не стал обнадёживать, Однако кое-какие мысли по кораблям у меня появилась. Вот и хотел это обсудить с адмиралом Лазаревым, который нынче является военным губернатором Севастополя. Но отправляться туда я думал не раньше, чем в самом начале октября.

— Вы передумали связывать свою судьбу с Лизонькой? — даже с некоторым вызовом спросил Алексеев, будто, если я сейчас я скажу «нет», он развернётся и уйдёт.

— Нет! — не менее решительно ответил я. — Но приданое в две деревни на границе Екатеринославской губернии меня не устраивает. Однако, сто тысяч рублей непременно серебром, с обязательством с моей стороны привлекать вас к наиболее выгодным проектам — это то, что я считаю справедливым.

— Однако же! — всплеснул руками Алексеев.

— Наши проекты принесут вам несравненно больше, чем эти сто тысяч рублей. Решайтесь! И, многое зависит от того, насколько благосклонна ко мне будет Елизавета Дмитриевна, — решительно сказал я, отставляя чуть в сторону пустой бокал с вином, показывая тем самым, что обсуждать эту тему более не намерен.

Мне ещё придётся вызывать на дуэль этого офицера, доморощенного Печорина, такую же скотину, как в нетленке Михаила Юрьевича Лермонтова. Герой, мать его, нашего времени! Но я не знал, что меня ждет… Что-то быстро расслабился и посчитал, что все идет по моему сценарию. К сожалению сценаристов еще много.

Кое-как отвязавшись от Алексеева. Оставив моего потенциального тестя с Матвеем Ивановичем Картамоновым, и с его настойками на меду, я направился на земли своего, уверен, что бывшего, соседа, некоего неудачника Жебокрицкого.

Нужно было поговорить с людьми, посмотреть всё то хозяйство, что в обязательном порядке должно частью отойти мне, частью пополнить земельный фонд губернии. Ну и все те земли, что нынче арестованный сосед приписал себе от поместий других, отдать истинным владельцам.

На Жебокрицкого столько документов, столько свидетельств его преступной деятельности, что этот человек в обязательном порядке лишиться большей части своего имущества. Как бы дело каторгой для него не закончилось.

Да, у Жебокрицкого есть сын, жена, между тем, экономических преступлений, которые вполне доказуемы, если суд будет только лояльным, что можно спокойно конфисковывать всё имущество бывшего интенданта.

Когда я уезжал из Екатеринослава, то земским исправником стал господин Горюнов. Естественно, с ним состоялся разговор, в ходе которого означенный чиновник клятвенно заверял, что теперь намерен судить по закону, даже в какой-то мере трактуя его в мою пользу.

Потому я, преисполненный справедливостью и хорошим настроением, ехал осматривать свои владения. Кроме того, с Алексеевым сговорились-таки о женитьбе. О чём же тогда переживать⁈ Жизнь налаживается, весьма вероятно, скоро я стану женатым человеком, отхватив приданным жены сто тысяч рублей. Но главное, что получу жену, красивее которой я в этом времени женщины и не встречал, не в обиду Эльзе, но там другое.

Тревожность появилась, когда я уже подъезжал к большому дому Жебокрицкого. Это строение я мнил уже своим, так как собирался сделать предложение суну своего врага, от которого отпрыск Жебокрицкого отказаться не мог. Я решил выкупить земли своего арестованного врага, так как после всего случившегося опозоренные родственники бывшего интенданта, жить здесь больше не могут. А моё бы поместье тогда стало поистине огромным, с большими перспективами.

— Остановитесь и спешьтесь! — приказал мне человек, одетый форму жандарма Третьего Отделения его Императорского величества.

— А что происходит? — спросил я, подобравшись.

Два бойца с ружьями наперевес приблизились к своему офицеру. Дружинные явно растерялись, все же мой оппонент в мундире жандарма, а это сейчас пугало несильно меньшее, чем в советские времени ЧК или КГБ.

— Сударь не усложняйте своими вопросами нашу работу! — требовательно сказал жандармский офицер, вроде бы ротмистр, если я правильно определил звание.

— Потрудитесь ответить что здесь происходит! — жёстко, разделяя слова, потребовал я.

— Дело господина Жебокрицкого, как и убийство вице-губернатора Кулагина взято на контроль Третьим Отделением, — сказал офицер, пристально всматриваясь в моё лицо. — Это же вы, господин Шабарин? Именно к вам мы и собирались ехать в ближайшие несколько часов. Вам предстоит незамедлительно проследовать с нами!

— Куда? — на фоне великолепного настроения десятью минутами ранее, я даже не сразу смог собраться и проанализировать ситуацию

— Сдайте оружие! Вы задержаны! — сказал офицер, а рядом с ним уже стояли трое военных, которые недвусмысленно направили в мою сторону ружья.

— Основание! — не сдавался я.

Ситуация накалялась. Мои дружинники явно растерялись. Одно дело противостоять людям без жандармских и военных мундиров, иное, когда нужно бунтовать против носителей власти. А ничем иным, как бунтом, если я сейчас начну отдавать приказы на оказание сопротивления, подобное не назвать.

— Ну будет вам! — из дома Жебокрицкого вальяжной походкой с улыбкой на все зубы, выходил подполковник Корпуса жандармов. — Аркадий Семенович, ну мы же не задерживаем господина Шабарина. Мы хотим с ним вдумчиво поговорить, возможно, в дружеским образом.

Могло показаться, что вышедший подполковник сама любезность, чуть ли не мой спаситель, человек, которому я, если бы был более наивным стал обращаться за поддержкой и просить о защите от злого и грубого ротмистра. Вот только этот спектакль с доброжелательностью меня не впечатлял. Лицемерие, игра, чтобы сбить меня с толку.

— Представьтесь, будьте так любезны! — потребовал я уже от нового действующего лица.

— Извольте… Глава губернского управления Отдельного корпуса жандармов по Киевской губернии, Лапухин Владимир Сергеевич, временно назначенный разобраться, что же происходит в Екатеринославской губернии. Знаете ли… — подполковник развел руками, сделал такую мину на лице, мол, я же сам должен знать, почему он тут. — Служба-с.

— Какое отношение вы имеете к нашей губернии? — я оставался решительным.

— А ваш глава управления манкировал своими полномочиями, он даже не жил в губернии, предпочитая Одессу. Так что не стоит беспокоиться о его судьбе, это внутреннее дело Третьего отделения, — все так же приторно улыбчиво говорил главный жандарм.

А я-то думал, где это самое Третье отделение, почему оно не работает. Уже уверился в том, что контроля, как такового за Екатеринославской губернии и нет. А тут… подкупили главу губернского управления жандармерии, по крайней мере, напрашивается именно такая версия, он и уехал в портовый, активно строящийся, город.

— Пойдёмте в дом, господин Шабарин. Вы же наверняка приехали его осматривать, вот и посмотрите, — всё с той же добродушной улыбкой сказал мне подполковник.

Это ёрничество мне начинало изрядно надоедать. Но подобным образом, как себя ведёт жандармский офицер, могут вести люди либо будучи полными дураками, либо же осознающие своё превосходство и силу, причем подкрепленные конкретными примерами. Думаю, что подполковник был из второй категории.

Мы зашли в дом, здесь я встретил ещё пятерых жандармов. Серьёзными силами они прибыли на мои земли. Чуть ли не всем составом губернской жандармерии. Подполковник прошел вперед, в гостиную, где я еще никогда не был. Тут стояли два кресла, небольшой столик и разложенные шахматы. Складывалось впечатление, что Лапухин играл сам с собой.

Мы присели именно в эти кресла.

— Знаете, — говорил подполковник, изображая задумчивость, — Мой покойный отец любил повторять: «Не доверяй людям, которые приходят первыми — и у которых слишком чистая биография». У вас, господин Шабарин, в жизни есть грешки, мы уже уточнили. Так что… Могу вам доверять.

— Вашу логику не разделяю. Хотя… Безгрешным может быть только ребенок, — сказал я, наблюдая, как Лопухин сам расставляет шахматные фигуры.

— Как вы смотрите на то, чтобы выпить кофе и сыграть партию в шахматы? Вы же умеете играть в шахматы, господин Шабарин? — все еще ёрничая, спрашивал меня подполковник.

— Как ходят фигуры, знаю, — сказал я, солгав.

Мой дед был фанатам шахмат. Он знал наизусть все партии финалов чемпионатов мира, прорабатывал ходы чемпионов, покупал всевозможные книги. Дед для меня был всегда авторитетом, даже, наверное, большим, чем отец. Так что я в детстве играл в шахматы чаще, чем в машинки с танками Даже в лихие девяностые и то не забывал играть, считая, что лучше шахмат стратегическое мышление ничто не развивает. А компьютер покупал лишь для того, чтобы иметь возможность играть в шахматы в любой удобный для меня момент без поиска соперника, ну и потому, что компьютер молчит, когда играет.

В этом времени с шахматами я пока не сталкивался, хотя знаю, что некоторые дворяне весьма увлекаются игрой. И не думаю, что уровень познания в шахматах у людей нынешнего века будет значительно выше, чем у тех шахматистов, которых я оставил XXI веке.

— Какими предпочитаете играть? — уточнил подполковник, когда мы уже присели за стол и нам поднесли кофе, а шахматы были расставлены к началу партии.

— Пожалуй, чёрными, — сказал я, разворачивая доску таким образом, чтобы чёрные фигуры оказались на моей стороне.

— Черные? Интересный выбор. Обычно все хотят ходить первыми, от того выбирают белые фигуры, — сказал подполковник, начиная какую-то игру слов и завуалированных фраз.

— Порой нужно посмотреть, какой именно ход сделает твой соперник, чтобы не просто выстроились оборону, но и начать атаку. Если войско неприятеля не выдвигается вперёд, то нет возможности ударить ему во фланг и разбить, — говорил я, принимая правила игры, и речь не столько о шахматах, сколько об общении.

Третье Отделение затеяло свою политическую игру. Это уже очевидно.

— Не могу не заметить, что последний манёвр в Екатеринославе оказался весьма удачным, и удар во фланг лихой кавалерии получился. Словно резерв, ранее скрытый от противника вступил в решающий момент в сражение и опрокинул неприятеля. И все равно… Не думаете же вы, что ваш противник столь беспечен и не мог, к примеру, устроить засаду артиллерии. Что, если ваша конная нарвется на картечь? — Лопухин сделал очередной ход, выставляя вперёд коня.

— Всякое возможно, но для этого есть разведка, чтобы узнать, что задумал неприятель, — сказал я, сделав и свой ход.

— Будем считать, что в том сражении ваша разведка прозевала артиллерийскую засаду, — ухмыльнулся подполковник, продолжая лихо идти своими фигурами в атаку, выставив слона.

— А чего же вы, Владимир Сергеевич, со счетов списываете казаков-пластунов, чьё мастерство я уважаю и изучаю? Весь весьма вероятно, что они уже вскрыли артиллерийскую засаду и в данный момент ножами вырезают всю прислугу. Делают это тихо, не привлекая всеобщего внимания, — сказал я, уводя из-под удара своего ферзя, при этом увлекая противника, побуждая Владимира Сергеевича делать несколько очевидных ходов.

До Лопухина не сразу дошло, насколько угрожающе и вызывающе могли звучать мои слова. Весь, на самом деле, сейчас не так уж и завуалированно прозвучала угроза, что я просто вырежу всех своих врагов. Но, чем прекрасно иносказание, вот эта игра словесного кружева? Прежде всего, тем, что здесь можно сказать практически всё, что угодно, и при этом всегда можно отыграть назад, сделать невинное выражение лица и утверждать, что меня неправильно поняли, это я так, лишь фантазирую.

— Я правильно понимаю, что вы меня угрожаете? — спросил подполковник, и куда только делись его ухмылки и ёрничество.

— Владимир Сергеевич, разве же я какой-то безжалостный убийца? Я лишь вам рассказал о том, как могли бы складываться события в том сражении. Ведь на каждое действие всегда найдется противодействие. И… все мы под Богом ходим, кто знает, сколько нам уготовано, — философски заметил я и перекрестился.

Мой Визави также осенил себя крестом, сделав это, скорее, машинально. Он, наверняка, не ожидал, что я осмелюсь вот так с ним разговаривать. Я прекрасно знаю, какова может быть психология человека, который работает в Конторе, как бы она ни называлась в каком времени. Появляются порой чувства вседозволенности, ожидание покорности от всех и каждого. Кому-то из сотрудников удаётся с этим справиться, кому-то — нет. Ибо все люди, все грешные!

В гостиной установилась тишина. Своего рода состоялся первый раунд словесной баталии, и стороны ушли на перерыв. Однако, фигуры продолжали щёлкать по доске коротко и резко. Никто не разговаривал. Слуги стояли у стены, будто их не было. Только мы двое — и доска между нами.

Казалось, что Лопухин был спокойным и уверенным. Он почти не смотрел на меня. Только на поле. Тем временем, я намеренно подставлял свою пешку, увлекая вражеского ферзя, чтобы эта главная фигура оказывалась под ударом моего слона и ладьи. Всё же из подполковника игрок никудышный.

— Алексей Петрович, вы человек молодой, но я убедился, что не лишены разума. Между тем, вы нарушили порядок. Много кому пришлось договариваться о том, чтоб всё происходило спокойно, чинно, каждый был на своём месте. И тут появляетесь вы… — казалось, что. Лопухин начинает терять терпение, он уже видит, что проигрывает партию, а ведь так, наверняка, ему хотелось проучить наглого юнца и показать мастер-класс игры.

— Если правила основываются на грабеже моего Отечества, мздоимстве, казнокрадстве, убийствах и всевозможных грехопадениях, то такой порядок я готов нарушать всеми доступными для меня средствами, — неожиданно для своего собеседника я проявил жёсткость, добавил металл в голосе, и поставил в разговоре себя на первое место, а подполковник даже вздрогнул.

— Думаете, что я за грехи и воровство служу? Но нужно жертвовать малым, чтобы получать большее! Если начнётся откровенная война между властными людьми, то они не сойдутся в личном поединке, а будут смотреть, как мы, вы и я, начнём резать друг друга. И тогда о развитии губернии вопрос уже не будет стоять, а лишь о том, насколько пострадает и Киевская, и Екатеринославская, и другие губернии от этой войны, — приставая с кресла, обрушившись на стол, да так, что несколько шахматных фигур упали и скатились под стул, возмутился подполковник. — Бумаги отдайте! И отправляйтесь в поместье, чтобы и духу вашего более не было в Екатеринославе! Сидите здесь, женитесь, но не лезте во власть!

— А, если нет, то что? — на контрасте повышенного тона, решительно, но показательно спокойно говорил я.

— За убийство вице-губернатора Кулагина, за попытку присвоения чужого поместья, в частности господина Жебокрицкого, за устройство беспорядков в Ростове с расстрелом и с сожжением людей… Продолжать? Или этого достаточно? — сказал подполковник, будто праздновал победу над великим противником, а теперь стремится всеми силами побежденного принизить.

Он удивительно преобразился: вот, только что был таким угодливым, чуть ли не в друзья ко мне набивался. А сейчас зверь, вот-вот готовый накинуться и вцепиться зубами в горло. Вот только и я не ягнёнок. А что такое блеф, прекрасно знаю.

— Вы может говорите о документах, милостивый государь, которые пророчат имя вашего губернского жандарма? Или о тех документах, в которых чётко указывается, насколько Третье отделение не ловит мышей, и прямо в Ростове находятся огромные партии контрабанды, включая оружие, из которого убивают верных сынов отечества на Кавказе? Или о бумагах где точно можно понять, что вы ничего не делали в тот момент, когда вице-губернатор Кулагин, за которого вы так печетесь, насиловал, крал и непомерно наживался с вашего попустительства, — жёстко припечатывал я, при этом не забывая сделать свой ход.

— У вас есть такие доказательства? — удивлённо спросил подполковник.

— Я обязан вам отвечать? Вы приходите и обвиняете меня. Да, я приехал сюда в это поместье, но лишь для того, чтобы осмотреть ту деревню, которую у меня украл сосед Жебокрицкий, который, насколько я уже понял, «верой и правдой» служил жандармерии. Вы же за него еще печетесь? Неужели Третьему отделению настолько безразлично общественное мнение, что они готовы защищать подлеца? — сказал я, посмотрел на шахматную доску. — Я словил вашу королеву. И при любом вашем движении могу её забрать, но, просто, поступлю иначе.

— Отправляйтесь под честное слово в своё поместье, собирайтесь в Екатеринослав, но не берите своих вооружённых… м-м… бандитов. Никак иначе, уж простите, я назвать ваших казаков не могу. Ещё нужно будет и с этим разобраться, откуда и почему у них оружие, и они его применяют в центре губернского города, — несколько растерявшись, говорил подполковник.

— На третий мой ход вам неминуемый мат, — констатировал я. — Что же касается того, что я должен ехать с вами, в данном случае у вас нет ни предписания, никакого на то вышестоящего распоряжения. Я же подчинён губернатору.

— Вашей милости Фабру осталось недолго управлять Екатеринославской губернией, — выпалил Лопухин, и было видно по его выражению лица и испугу в глазах, что сказал мне лишнего, чего я знать не должен.

— Я отправлюсь Екатеринаслав через три дня, как только решу важнейшие дела в своём поместье. Деревня, которая принадлежит мне по инвентарю, останется за мной. И дело даже не в том, что я уверен в исходе судейского решения, что оно будет справедливым, дело в том, что крестьяне просто окажутся без средств существования и наступит голод. И уж только потом, не по вашему требованию, а лишь по моему желанию, я прибуду в Екатеринослав, — уведомил я подполковника в своих планах.

Подполковник пожевал желваками, подумал, а потом перевёл тему.

— А, вот вы не пожелали уничтожать мою королеву. Почему? И что это у вас за фонд такой «Благочиния»? — взяв себя в руки, подполковник вновь решил меня спрашивать, используя некоторые психологические приёмы.

Как правило, особенно, если человек в некотором психологическом расстройстве, он начинает теряться в том, что и как отвечать. В таких случаях чаще всего отвечают на второй вопрос, так как именно он является наиболее провокационным.

— А я с королевами, и уж тем более с королями, не воюю, — сказал я, улыбнувшись, проигнорировав вопрос о Фонде.

— А Фонд? — вновь с раздражением спросил подполковник.

Не по его правилам идёт разговор, совсем другого он ожидал и на другое настраивался.

— Знаете ли, я вот подумал, почему бы и Третьему отделению не приумножить денег в моём Фонде? Займусь постройкой больницы, будет продолжать развиваться Екатеринославская губерния, — окончательно разрушал я стратегию подполковника разговора со мной.

— Не позднее, чем через десять дней вас будут ожидать в Екатеринославе. С вами желает встретиться один господин, имя которого я произносить не стану. Кроме всего прочего, предстоит ещё во многом разобраться. Я буду ждать вас здесь, на третий день отправимся вместе в город. О нас говорить не следует, — сказал разочаровано подполковник.

Явно он ожидал лихим кавалерийским наскоком сломить меня, подчинить, а после вить веревки. Не вышло.

— Я не против, если вы мне составите компанию, — сказал я, непременно желая, чтобы последнее слово оставалось за мной.

И все же… Чего хочет от меня Третье Отделение? Подчинить, сломать, или просто выкинуть из политических раскладов?

От автора:

Катастрофа Бронзового века. Первая глобальная система торговли рухнула под напором стихии и войн. А ведь все еще можно спасти… https://author.today/work/425225

— Ну, что ж, в шахматы поиграли, развлеклись, пора и честь знать, — сказал я, как будто только что пообщался с приятелем.

— Но я же с вами по-доброму. И вы не поняли, что уйти у вас получится только лишь для того, чтобы сразу вернуться, — разочарованно сказал подполковник.

— А, если по-доброму, — серьёзно говорил я. — То я приеду на тот самый разговор, с тем человеком, для которого вы были готовы меня просто взять и арестовать, ни за что, ни про что. Мне нужно два дня, чтобы уладить свои дела в поместье, после чего я отправлюсь в Екатеринослав. Но не для того, что это вы мне приказали, а лишь потому, что это я решил не множить себе проблемы и разобраться быстрее с ними.

— Экий вы, господин Шабарин, и вас нисколько не настораживает то, что я мог бы начать расследование по ранее озвученным мной делам? — спрашивал подполковник, но я видел, что он даже несколько обрадовался моему решению поехать в столицу губернии.

— Ещё скажите, что по делу петрашевцев привлечете меня, — усмехнулся я.

Сообщения в газетах о том, что началось расследование по делу так называемых «петрашевцев», не было. Между тем, сарафанное радио сработало. И я мог уже опираться не только на своё послезнание, но и на те слухи, которые циркулировали, в том числе и в Екатеринославе.

Кто-то называл этих вольнодумцев во главе с господином Петрашевским декабристами, иные же, склонные к мистификации и наполненные верой всемогущества масонов, называли их членами одной из масонских лож. Можно было бы еще сказать, что общество разделилось на тех, кто сочувствует петрашевцам, лишь намёком, не принимая открыто их сторону; и на тех, кто выказывает своё негодование существованию подобного вольнодумства и готов чуть ли не собственными руками душить такие вот кружки.

Екатеринославская губерния была слишком занята внутренними проблемами, чтобы тут разгорались особые дискуссии на эту тему. Так что люди говорили, но так, вскользь, не считая вопрос с петрашевцами сколь-либо значимым. И вовсе, как мне показалось, это дело не столь и существенное. Таких кружков вольнодумцев, как я думаю, по Российской империи хватает.

Так что, скорее, не в Петрашевцах дело, а в том, то что началась атака на Третье отделение со стороны Министерства Внутренних Дел. Скорее всего инициатором такого наступления на ранее казавшееся, при Бекендорфе, всесильным Третье Отделение, стал никто иной, как Александр Иванович Чернышов. И по времени его назначения Председателем Государственного Совета, как и Главой Комитета Министров, вполне соотносится. Вновь группировки, которые в будущем могут назвать «Башнями Кремля» грызутся между собой за власть, пока государь безучастно на это взирает. Словно матерый волк дает возможность покусать друг друга подросшим волчатам.

— Я на это вам ничего не скажу, — заявил мне подполковник. — О таком деле распространяться не имею полномочий.

— А, может, время всесильного Третьего Отделения уже кануло в Лету? — с притворным разочарованием сказал я. — А каким гигантом оно мнилось при Бекендорфе.

Ничего не оставалось, кроме как намекать на то, что есть и другие силы, и Дюбельт с Орловым, как нынешние руководители Третьего Отделения, не имеют такой власти, как некогда Бекендорф, который пользовался необычайным расположением у государя. И намеком я мог поставить вопрос: а не являюсь ли я креатурой того самого Чернышова? Было бы неплохо, если высшие сановники дрались, а меня оставили в покое и дали спокойно делать свое дело.

Из того, что я знал, дело о петрашевцах раскручивало не Третье Отделение, которое должно было непосредственно заниматься такими вопросами, проблему подняло Министерство Внутренних Дел, засылая своих провокаторов в одно из собраний, коих по России много. Вот и сработал провокатор-итальянец. А чего по пьяни не скажешь? Довысказывались, стало быть Петрашевцы, а их крамолу стали превозносить. Ведь в остальном в России все пока тихо: поляки не бунтуют, финны молчат. Тишь да благодать, в которой политический вес себе не заработать. А вот «очистить» Россию от ужасных Петрашевцев — это самое то. Лучше бы обратили внимание, кто там в колокол бьет из-за рубежа. Самой такой газеты «Колокол» нет еще, а вот Герцен-эмигрант имеется. Но руки коротки.

Понимая свою проигрышную ситуацию, Третье отделение пыталось в какой-то мере даже обелить кружок петрашевцев и предоставляло данные, что ничего особо крамольного там и не происходило. Так что я, намекал именно на министра внутренних дел, который мог бы, пользуясь случаем и почти открытым противостоянием с Третьим отделением, воспользоваться в том числе поводом, чтобы защитить меня, и не дать в руки жандармам.

Это блеф. Но, в случае чего, я нашёл бы возможность, чтобы бросить вызов, в том числе и региональным службам Третьего отделения. Не думаю, что моя персона сильно должна заинтересовать главу Третьего отделения князя Орлова, а с местными жандармами, пусть даже и губернского уровня, считаю, что бороться можно. Вот только вся эта волокита и борьба мне никак не нужна была. Ведь, по сути, они также выполняют задачи по устройству государства. И среди них, я уверен, есть очень порядочные люди и высококлассные профессионалы, в рамках, конечно, допущений середины XIX века.

— Приводите свои дела в порядок, и отправляемся вместе с вами в Екатеринослав, — сказал, прощаясь Лопухин.

— Что ж… Раз вы хотите еще проиграть с десяток партий в шахматы, я, пожалуй, доставлю себе такое удовольствие, поеду рядом с вами, но… Не с вами, — сказал я, отправляясь прочь, подальше от жандармов.

Я покидал поместье Жебокрицкого в состоянии глубокой задумчивости и, конечно, моё настроение нельзя было назвать приподнятым. Рано расслабился, поспешил подумать, что враги, или те люди, которых можно было бы приписать к недоброжелателям, закончились. Сильно многого стоит потенциально высокоразвитая Екатеринославская губерния. И, чем более она будет развита, тем больше будет желающих оттяпать кусочек.

— Я ждала тебя, Алёша, — сказала Эльза, которая встречала меня на дороге к поместью. — Нам следовало бы объясниться.

Она амазонкой, пусть и в платье, восседала на коне, а мое воображение могло бы дорисовать картину обнаженной воительницы. Могло… Но не сейчас.

— Эльза, всё наше с тобой общение — это договор до той поры, когда я женюсь. Будь добра, не усложняй, — сказал я и направил своего коня дальше.

К «лямурам» и душевным объяснениям я сейчас расположен не был. Потом, если будет это самое «потом», можно и объясниться, даже повиниться за свою грубость. Хотя, порой, нужно быть жестоким, чтобы тебя, наконец, поняли. В отношении женщины это правило также работает. Вот сколько нужно раз сказать одно и тоже, чтобы доходчиво было?

Я направлялся прямиком к Елизавете Дмитриевне. Разговор с жандармом и осознание, что мне нужно уже в самое ближайшее время опять собираться в поездку в Екатеринослав, что вокруг меня, вероятно, сгущаются тучи, придавало не просто решимости, а какой-то злости. И сколько я буду ходить вокруг да около этой Лизоньки! Пусть становится моей женой, и я, как разберусь с проблемами, поеду убивать её обидчика, или пусть Лизонька катится ко всем чертям!

Вместе с тем, уже перед теремом, узнав от Саломеи, что Елизавета Дмитриевна находится в своей комнате, я остановился, сосчитал до десяти, сделал глубокий вдох-выдох, чтобы успокоиться. Всё-таки грубить, а моё эмоциональное состояние потворствовало грубости, не стоило.

— Саломея, принеси мне то кольцо, — сказал я, не уточняя, какое именно кольцо.

Впрочем, у меня иных колец и не было. Только то, которое было некогда подарено Кулагиной своему любовнику, и найденное мной в веере. Вот маман удивиться, когда увидит аккуратное, но весьма дорогое колечко на пальчике своей невестки. Или не увидит? Это если Лиза предложение отвергнет.

Через пять минут я направился в комнату к Елизавете Дмитриевне, чтобы решительно сделать ей предложение руки и сердца, и чего-то там ещё.

Подойдя к двери, я сделал вдох-выдох и постучал.

— Обождите! Я пока не готова принимать. Минуту, — прозвучал звонкий голосок Елизаветы Дмитриевны, а я стал отсчитывать время, минуту.

Не скажу, что я был слишком взволнован. По крайней мере, не тем фактом, что я собирался делать предложение. Жандармский подполковник — вот кто не оставлял мою голову в покое.

— Прошу, входите! — не через минуту, но через две Елизавета Дмитриевна соизволила меня впустить.

Она была несколько удивлена, что пришёл именно я. Вероятно, предполагала, что это моя матушка вновь решила оказать любезность и без страха показаться назойливой вновь набиться на беседу с Лизой.

— Вы? — удивилась Лиза, начиная прибирать чуть растрепанные волосы.

Нетоварный вид имела Елизавета Дмириевна, как она, видимо, рассудила. А по мне, так вполне товарный.

Вот ей-Богу! И не хочется сравнивать девушку с товаром, но складывалось ощущение, когда она стала спешно поправлять волосы, будто продавец увидел, что яблочки на витрине не выглядят свежими и стал протирать их тряпкой. Меня даже несколько оскорблял тот момент, что к Елизавете Дмитриевне относятся как к некой вещи, которую необходимо удачно продать. Не то, чтобы я уже считал себя мужем этой прекрасной особы, но то, что таким образом относятся к моей, пусть даже потенциальной, но супруги, злило.

— Оставьте, Елизавета Дмитриевна, вы прекрасны даже без уложенной аккуратно пряди волос, — пришлось мне прервать этот затянувшийся процесс укладки непослушных волос.

Лиза имела шикарные, пышные чёрные волосы. И мне было бы намного приятнее видеть их в растрёпанном виде, чем в аккуратной причёске. А ещё более приятно было бы видеть их растрёпанными на подушке в моей кровати.

— Чем обязана, сударь? — всё же взяв себя в руки, спросила Елизавета.

— Елизавета Дмитриевна, я считаю, что нам нужно и с вами объясниться, а не только с вашим дядюшкой. Вы можете посчитать меня наивным пылким юношей, но мне хотелось бы, если и связывать себя узами с кем-то, то по согласию. Я не могу быть с той, кому я безразличен вовсе. Говорить о любви не стану. Это чувство, на мой взгляд, может быть искренним и сильным лишь тогда, когда люди хорошо друг друга знают и живут вместе в согласии и в добре. Но я спрашиваю вас, нравлюсь ли я вам, считаете ли вы, а не ваш дядюшка, что я достойный человек, с коим вы могли бы связать свою жизнь? — выдал я далеко не самый романтичный текст.

Я протянул девушке кольцо, понимая при этом, что в некотором роде нарушаю обычаи. Ведь предложение должно было прозвучать исключительно в присутствии близкого родственника, который отвечает за вопрос замужества Елизаветы, то есть в присутствие Алексея Михайловича Алексеева.

Вот только, с Алексеевым мне и так предстоит иметь коммерческие дела. Когда получится договориться или отбиться от Третьего отделения. А вот с Елизаветой Дмитриевной — жить.

— Вы ввергли меня в растерянность, — не отводя глаз от кольца, отвечала Лиза.

— И каков ваш будет согласительный ответ? — с искренней улыбкой отвечал я.

— Согласительный? Наглец! Воскликнула Лиза, — несколько нервозно рассмеявшись.

— Я прорвусь через любые преграды, получу чины и возможности. Я буду вам хорошим мужем, вы будете гордиться мной, любовь… Я сделаю всё, чтобы вы меня полюбили. Однако, порой, для прочного брака может хватить и любви одного человека. Я не скажу, что пылко влюблён. Но я не вижу иных достойных особ, которые вызывали бы у меня чувства. Я с вами искренен, хотя мог бы обольщать стихами, льстивыми речами и томно дышать, — сказал я, понимая, что, наверное, именно таким образом, как я и описал, нужно было действовать.

— Но вы решили не утруждать себя не чтением стихов, ничем иным, что могло бы мне понравиться, — сказала Елизавета.

— А не самое ли и важное в отношениях между мужчиной и женщиной — это искренность, доверие и правда? Но я и сам не хочу заблуждаться, и намерен показывать искренность, а не плести паутину словесных кружев, — сказал я.

Вот, если она сейчас скажет «нет», развернусь, попрощаюсь с Алексеевым и отправлюсь Екатеринослав уже сегодня. Я даже невольно стал сравнивать Елизавета Дмитриевну и Марией Александровной Садовой. Да, та девица отрабатывала проституткой. Если бы не этот факт, а также если бы не то, что брак с Лизой экономически выгоден, то я бы всерьёз рассматривал Машу в качестве своей супруги. Она мила, достаточно образована, может, характером слабее, чем Лиза, но я и Елизавету знаю плохо.

— Что сказал мой дядюшка? Вы сговорились с ним? — интересовалась Елизавета, при этом с укором посматривала на меня, но с интересом на кольцо в моих руках.

— Да, мы сговорились, — сухо отвечал я.

— Так вы любите меня? — чуть ли не прокричала Лиза.

— Да, — слукавил я, понимая, что, если скажу иное, то потерплю фиаско в своём сватовстве.

Наступила неловкая пауза. Слетела маска холодной леди, она начала соблазнительно покусывать нижние губы, порой, выставляя удивительно белые зубки. И в этом своём естественном виде Лиза казалась ещё более краше и желаннее.

— Что с вами обсуждал мой дядюшка? — нерешительно, пряча глаза, спросила Лиза.

— Вы о том конфузе, который устроил вам, доверчивой девушке, некий подонок? Алексей Михайлович был со мной честен, я это оценил. По службе меня вызывают в Екатеринослав, но при первой же возможности я найду время и пристрелю того нахала, — сказал я.

— Если вы с дядюшкой поговорили и об этом, после всего услышанного вы желаете взять меня в жёны… Я покорюсь воле своего защитника и благодетеля Алексея Михайловича, — вкрадчиво сказала Лиза.

Мне стоило немалого труда, чтобы не проявить излишних эмоций, не высказать Елизавете то, что главной причиной нашего вероятного брачного союза должен быть не Алексеев, а мы с ней. Но я сдержался, посчитав, что Елизавета Дмитриевна просто прячет свои сомнения за авторитет дяди. Она, как и положено девушке, не уверена, но на то мы мужчины и есть, чтобы неуверенность девушки компенсировать своей волей и решительностью.

Я сделал два шага вперёд, взял бархатные ручки Лизы в свои руки, не преминул большими пальцами своих рук погладить девичьи ладони, а после притянул девушку к себе и максимально, насколько был только способен, нежно поцеловал. Девушка вздрогнула, но не отшатнулась. Я не понимал, отчего именно её сейчас потряхивает: то ли это от возбуждения, то ли своими действиями я всколыхнул какие-то не самые приятные воспоминания. Но с теми фобиями, чтобы там не случилось у Лизы в Севастополе, ей предстоит бороться.

— Вы не пожалеете о своём решении, — сказал я и спешно покинул комнату Елизаветы Дмитриевны.

Не хотелось присутствовать в тот момент, когда девушка придёт себя и будет искать виноватого в своём состоянии оцепенения. А виновато только строгое воспитание, когда девушки впервые могут быть поцелованными лишь только в брачную ночь. Нет, я не за распущенность, я лишь за то, что и девушки, и парни должны подходить к выбору того, с кем собираются связать свою жизнь, уже с определёнными понятиями. Десятилетия жить с человеком, который тебе противен, как сексуальный партнёр, — это, наверное, если не ад, то чистилище.

Казалось, что после такого разговора, меня должны заботить только лишь отношения с Лизой и развитие событий, связанных с женитьбой. Но это было не так. Остался день, может, полтора дня, для того, чтобы решить ещё немало вопросов. И один из таких вопросов касался Эльзы. Просто, ей больше нечего делать в моём поместье. Как я понял, она уже не собирается ехать за границу на постоянное место жительства. Что-то мне подсказывает, что она решила оставаться в России не потому, что в Европе сейчас начались революционные события. С разной степенью интенсивности, но Франция бурлит как кипящий котёл. Вероятно, Эльза, посчитав, что со смертью Кулагина ей более ничего не угрожает, решила всё же не терять обжитые места.

Уличив немного времени, я работал в своем кабинете в доме с бизнес-проектом развития Екатеринославской губернии. Теперь я смотрел на проект еще и с точки зрения, что я мог бы предложить своим потенциальным недоброжелателям, чтобы сделать их союзниками.

Что именно задумало Третье отделение, я не знал. Предполагаю, что после нарушения баланса в губернии, в игру включился и Орлов, глава этого ведомства. Я искал возможность, чтобы стороны от меня отстали, дали и дальше действовать на благо Отечества и к вейщей для всех выгоде.

Если все стороны будут заинтересованы в экономическом росте Екатеринославской губернии, будут иметь свои доли в разных предприятиях, то, как я искренне считал, особых препятствий мне чинить не станут. Вот только, с современным заскорузлым взглядом на экономику, сложно доказать кому бы то ни было, что-то или иное предприятие способно давать существенную прибыль в будущем. Правило, по которому все желают иметь прибыль, но никто не хочет вкладываться и рисковать, работает во все времена.

— Ты посылал Саломею для того, чтобы она меня разыскала? — холодно спрашивала Эльза, входя в кабинет.

Я отложил ненавистное перо и чернильницу, всё никак не придумаю, как усовершенствовать орудия письма. Улыбаясь, я посмотрел на женщину. Да, хороша. более того, мне хотелось взять её и прямо здесь, в моей кабинете, в единственном помещения дома, которое удалось выделить под мои нужды, чтобы… Вот только делать этого нельзя, так как решается вопрос о моей женитьбе. Еще услышат страстные выкрики и стоны.

— Сперва я хотел бы повиниться, что был с тобой груб. Но к этому предлагаю не возвращаться. О наших отношениях мы всё друг другу сказали. У меня же есть другое к тебе предложение, — я достал три листа, протянул их Эльзе.

Она стала вчитываться, недоверчиво хмыкать, всё ещё проявляя ту самую женскую обиду, показывая всем этим, что рассчитывала, наверное, на большее, чем иметь статус бывший моей любовницы.

— Чемоданы? Ты предлагаешь мне начать производство кожаных коробок? — с долей скепсиса сказала Эльза.

Я знал, какие аргументы нужно привести для того, чтобы заинтересовать эту весьма деятельную во всех отношениях женщину. В моих объяснениях прозвучало имя Луи Виттона, о котором Эльза не имела никакого понятия, да и я знал о нём лишь имя, и что он первым создал чемодан. И только приблизительно догадался, что это произошло где-то в середине XIX века. По крайней мере, сейчас в Российской империи никаких чемоданов или изящных сумочек у женщин не имелось.

— Я вложусь в это дело, сразу тысячей рублей серебром. Предлагаю производство создавать в Екатеринославе. И вот… — я протянул купчую её доходного дома.

Женщина недоверчиво взяла в руки документы, с искренней радостью посмотрела на меня, вновь вчиталась в текст купчей.

— Это мой Доходный дом? — с недоверием, но с надеждой спросила Эльза.

— Так и есть. Ты должна молчать даже под пытками, что передал тебе ее, вообще, что продавала свой Доходный дом. Я выторговал у вдовы Кулагина эту купчую. Так что ты всё ещё продолжаешь быть хозяйкой того чудесного дома. Однако, Эльза, это моя плата и за то, что ты станешь искренним и верным моим соратником, чтобы не произошло в дальнейшем. И сейчас поверишь на слово, что все модели чемоданов, которые сейчас я нарисовал, тех дорожных и женских сумок — всё это принесёт нам с тобой славу и огромные деньги, сказал я и даже наглядно развел руками, будто показывал прибыль.

— Я и не против, — женщина замялась. — Обещай, что будешь приходить ко мне.

— Нет, этого обещать не буду. Хотя, не скрою, что прямо сейчас хочу тебя, — сказал я, а когда Эльза сделала движение в мою сторону, выставил руки. — Не здесь, не сейчас.

У меня остался лишь один день, поэтому я поспешил завершить разговор с Эльзой, будучи уверен, что производство чемоданов, а также сумочек, клатчей, кошельков и бумажников — всё это вопрос решённый. Если Луи Виттон смог миллионы заработать на своих чемоданах, то я уверен, что нам удастся ещё быстрее повторить удачный коммерческий путь того француза.

Мне же предстояло выдержать очередной бой. Это здесь подполковник жандармов лишь поиграл со мной в шахматы, попробовал взять, словно юнца, на испуг, а вот что сейчас происходит в Екатеринославе, как с ног на голову меняется вся система Губернского управления, итак недавно получившего существенное потрясение, — одному Богу известно. И мне предстоит во всём этом каким-то образом лавировать

Я уезжал из поместья скрепя сердцем. С одной стороны, что-либо делать под нажимом мне уже категорически не нравилось, с другой стороны, ещё хватало дел и за последние дни я не смог, просто, физически не успел, сделать всё то, что должно. Кроме того, мой скорый отъезд в свете соглашения о помолвке, выглядел бегством.

Более того, то, что мне приходилось прямо сейчас уезжать в Екатеринослав, не позволило настаивать на том, чтобы объявление о помолвке состоялось в моём поместье. Это должно было случиться через полтора месяца на землях моего будущего тестя Алексея Михайловича Алексеева.

Хотя, в некотором смысле посещение имения Алексеевых для меня полезно. Они славятся своей рачительностью и исключительным развитием, будто бы умеют из клочка земли выжать существенную прибыль. Вот и посмотрим, как они на своих обширных землях зарабатывают большие деньги.

Вместе с тем, Я уже не был уверен, что наше соглашение о венчании с Елизаветой Дмитриевной останется в силе. Я узнал то, что произошло в Севастополе. По нынешним морально-этическим нормам это то, что могло бы сильно подпортить репутацию Лизы, да и бросало тень на Алексея Михайловича. Он не вызвал на дуэль обидчика. Более того, можно было бы привлекать «офицерика» в ответственности и через Суд Чести офицерского собрания.

Так что Алексеев должен понимать, что актив в виде племянницы нужно быстро сбрасывать и я хорошая кандидатура, если только выкручусь из непростой ситуации с Третьим Отделением.

Что именно ждёт меня в Екатеринославе, я не знаю. Однако, можно догадаться, что подполковник обязательно распушит хвост и выпустит когти, как только мы прибудем в Екатеринослав. И чем мне всё это грозит, непонятно. Так что Алексей Михайлович Алексеев может просто отказаться от ранее данного слова в связи с изменившимися обстоятельствами и ему не захочется родниться с человеком, которого могли бы лишить возможности принимать решения в Екатеринославской губернии.

Однако, я склонен думать, что все разрешиться. Потому «унижал» в игре в шахматах подполковника, даже не думая хоть раз поддаться. Как и сейчас, на одной из почтовых станций, где мы ожидали смены лошадей и коротали время за шахматной доской.

— Да, как же так⁈ — сокрушался подполковник Лопухин, когда я вновь поставил ему мат.

— А вот так, ваше высокоблагородие, — сказал я, встал из-за стола. — Позвольте откланяться ненадолго!

Не дожидаясь ответа, да он и не был нужен, так как позволение выйти — не что иное, как вежливость с моей стороны, я вышел из здания почтовой станции.

Мы были в одном дневном переходе от Екатеринослава, и подполковник предпринимал последние попытки записаться ко мне в друзья, так как все попытки запугивания уже уходили в пустоту и становились назойливыми, как мухи, которые в сентябре стали кусачими. Неприятно, но стоит отмахнуться и насекомое улетит. Лопухин, когда я отмахивался, почему-то не улетал, но на время прекращал попытки запугать.

Зачем ему надо было показать себя другом? У меня закрадывалось впечатление, что Третье Отделение знает о том, что у меня могут быть компрометирующие руководство губернии документы. Вот и хочет Лопухин заполучить, определённые бумаги, содержащие доказательства массовых нарушений и преступлений в Екатеринославской губернии. Так что, пока подполковник пытается гладко стелить. Но у меня не было иллюзий, насколько постель эта может оказаться жесткой для сна.

О том, отдавать ли документы Третьему Отделению, мои мысли чаще выносили свой вердикт: этого делать не стоит. Дело не только в том, что я давал своё честное слово, что те документы, которые могли бы опорочить имя губернатора Якова Андреевича Фабра, не будут обнародованы. Если я отдам документы, то моментально растеряю все свои возможности, которые позволили мне до начала активных действий Третьего Отделения стать человеком, могущим что-то менять в губернии и принимать решения. Меня просто выкинут, как ненужную вещь. В купе с тем, что нарушение данного слова, когда этот факт станет общеизвестным, само по себе нарушение негласного дворянского кодекса чести. Со мной просто перестанут общаться, в том числе и в дворянской среде.

Выйдя во двор почтовой станции, я отыскал Прасковью, которая в это время флиртовала с Вакулой. У нее было свое задание и я надеялся сыграть и свою небольшую партию в отношениях с подполковником.

— Параска, иди ко мне! — повелел я. — Рассказывай!

Прасковья замялась, потупила свои блудливые глазки.

— А неча рассказывать, барин, — сказала девушка. — Оказался не падкий, даже бранился на меня, прогонял.

Я даже немного с досады поморщился. Ставка на то, что в дороге Прасковья сможет соблазнить и дискредитировать подполковника, не сработала. Казалось, что нет такого мужчины, который бы не положил глаз на самую привлекательную из всех моих крестьянок, но подполковник в этом отношении оказался устойчивым. Хотелось, чтобы у меня появились некоторые компрометирующие, пусть и такие, не особо сильные, аргументы, чтобы подполковник чувствовал себя в любом разговоре со мной нашкодившим мальчиком.

В Екатеринослав с собой я взял и Саломею, и Прасковью. Хотел взять также и Емельяна Даниловича, вот только без его участия стройка сахарного завода могла бы в значительной степени просесть. Да и сотрудников нужно принимать, а присланные графом Бобринским специалисты не переставали ныть, что им уже пора уезжать. Кто тогда будет обучать и управляющего и работников, основам производства?

Я практически уверен, что Мария Александровна Садовая с её навыками и природным истинным обаянием, смогла бы решить подобную задачу с подполковником. Это я держался и все-таки проигнорировал дар Маши быть одновременно и распутницей и невинной девицей. Гремучая смесь для любого мужчины. Вот только, перед самым отъездом я всё-таки воссоединил семью Садовых.

Как накинулась с кулаками на своего родителя Маша, как плакал и одновременно смеялся сын Александра Садового! Это оставило неизгладимый отпечаток, заставило даже в какой-то момент прослезиться и меня. Так что у меня даже не было мысли о том, чтобы брать в оборот Машу или её отца в таких вот грязных делах. Пускай поговорят родственнички, насладятся общением друг с другом, покаются, признаются в своих прегрешениях. А семейство Садовых мне ещё обязательно пригодится. Насколько я могу понимать, Александр Садовой — отличный архитектор, который понимает толк не только в строительстве домов и различных архитектурных украшательствах, но может построить и завод, а, если нужно, так и любые другие здания и сооружения.

— Господин Шабарин, вы должны проехать со мной, а все ваши люди нам ни к чему, — сказал подполковник, как только мы пересекли пост на въезде в Екатеринослав.

Последний переход до Екатеринослава мы, хоть и ехали в одной карете, почти все время молчали.

— И все же я арестован? — спросил я с ухмылкой. — Вы же называли меня другом!

— Пока нет, не арестованы. Но я бы не исключал и такой возможности, — сухо, предельно жестко говорил подполковник Лопухин, не отреагировав на мое ерничество.

Я позволил себе еще одну улыбку.

— Господин Шабарин, что же вас так веселит? — несколько недоумённо спросил жандарм.

— Особо ничего, господин подполковник, радуюсь тому, что не ошибся в вас, — сказал я, не став уточнять, в чём именно я не ошибся.

Лопухин также не стал это уточнять, потому что намёк понятен. Я не ошибся в том, что Лопухин — лицемер, человек, который явно готов попрать свою честь, пусть и во имя службы. Между прочим, и я, если на кону стоит честь или служба, скорее всего, все же выберу второе, потому как в белых перчатках делать настоящие дела невозможно. Но здесь, в этом времени, всё ещё пытаются натянуть сову на глобус, когда даже жандарм старается сохранить честь и достоинство, даже в тех случаях, когда обстоятельства требуют иного.

Мы ехали в моей карете, потому, скорее, я мог решать, куда и как мы направляемся. Но усложнять ситуацию я также не хотел. Нужно встретиться с тем, навстречу к кому меня везут. И догадки, кто это может быть, у меня имеются. Нужно и определить свой статус.

— Это ваше, господин полковник, распоряжение, чтобы солдат поставили на въезды в город? — поинтересовался я, когда проверяющий унтер-офицер попросил нас выйти из кареты, чтобы её осмотреть.

— То, что творилось в Екатеринославской губернии — это не просто преступление против государя и Отечества, это война, вызов, который был брошен Третьему Отделению, — пафосно заявил Лопухин.

— Так куда же тогда смотрело Третье Отделение, когда всё это творилось⁈ Когда достойных барышень насиловали и принуждали к проституции, когда убивали всех, кто мог хоть слово против сказать. Когда губернатор Екатеринославской губернии, достойнейший человек, Яков Андреевич Фабр был вынужден не хозяином здесь находиться, а словно распорядителем далеко не самых больших средств? И это всё было с попустительства Третьего Отделения! — явно неожиданно для Лопухина, жёстко, добавляя металл в каждое слово, сказал я. — А сейчас исправлять собираетесь?

— Вы? Да как вы смеете? — растерялся подполковник.

Было с чего растеряться. На протяжении почти всей нашей поездки, я вёл себя вполне благосклонно, лишь иногда вступая в пикировки, и то иносказательно и намеками. Примерно так же вел себя и подполковник Лопухин. Со стороны и вовсе могло показаться, что два приятеля совместно путешествуют, тем более когда один из путешественников перестал угрожать, а начал навязываться в друзья.

Но всё стало меняться на предпоследней перед Екатеринославом почтовой станции. Уже там, за обедом, Лопухин пробовал рассказывать, как важно и нужно дружить в его организацией, и что я могу, если только… Самая мелочь… И после таких слов наступала, казалось, интригующая пауза. Не получилось, я просто проигнорировал подполковника. Но следовали очередные намеки. В какой-то момент я уже хотел выкрикнуть: «Да угомонись ты уже, я понял все намеки, но документы не отдам, стучать не буду, свидетельствовать против губернатора не намерен».

А теперь Лапухин посчитал, что мы прибыли на место, и он в полной силе, я уже никуда не сбегу, не взбрыкну, можно давить на меня. Нет, нельзя! Более того, если я смолчу, не начну огрызаться и отвечать на обвинения и выпады со стороны жандармов, то они подумают, что за мной никакой силы и не стоит. Напротив, если я буду предельно жёстким, то жандармы будут искать оправдание моему подобному поведению. Единственное, как они смогут объяснить мое уверенное поведение — за мной стоят серьёзные силы.

— Лавр Петрович Зарипов дал показания против вас. И он напишет то, что ему продиктуют в дальнейшем. Так что в убийстве Кулагина будете обвиняться вы. Некий Борис Ивана сын Панкратов, взявший себе иное имя — Бэра, показывает, что это вы убили одного из доверенных лиц покойного господина Кулагина, а его, Бэру, ранили… — Лопухин чуть наклонился в мою сторону, будто бы нависая, даже привстал с дивана в карете, что сделать ему стоило труда, так как мы уже отправились дальше. — Достаточно, господин Шабарин? Или мне нужно продолжать?

И тут карета наехала на камушек, английские рессоры сработали плохо, нас изрядно тряхнуло. Лопухин как стоял, нависая надо мной, так и клюнул головой о стенку кареты, после чего поскользнулся и упал.

— Конфуз, однако, — злорадствовал я.

Чуть ли не выпуская пар из ноздрей, Лопухин сел на диванчик и сделал вид, что рассматривает здания и строения Екатеринослава. Мы проезжали как раз то место, где вовсю кипели работы по созданию канала и увода части водоёмов в трубы. Также здесь, на площади, строился ещё один храм, и не только… К слову, если бы какая-нибудь проверка и приехала, та, которая действительно хотела бы видеть результат деятельности губернатора Якова Андреевича Фабра, то они бы увидели всё это строительство, и большая часть вопросов о растрате денег и вовсе бы отлегла.

Кстати, именно вот за это, за возможность изыскать средства даже в сплошь коррумпированной губернии, я и уважал Фабра, считал, что как администратор он великолепен. Ну, не может человек бороться с преступностью, нет у него на это характера. Конечно же, должность губернатора подразумевает жёсткость, и всё Николаевское время — это когда чиновник в обязательном порядке одет в военный мундир. Изначально — служба в армии, после — чиновничья служба. Однако, не всегда военный может быть хорошим хозяйственником, и гражданский чин не всегда рохля. Фабр — не боец, но он такой исполнитель, что поискать еще нужно.

— Не находите, что деятельность и нынешнего губернатора Екатеринославской губернии весьма благотворно влияет на город? — прервал я достаточно долгое неловкое молчание после падения Лопухина.

Да и шум, когда мы въехали на мостовую был такой, что только кричать приходилось. Потому можно было продолжать разговор, как только карета съехала с мощенной дороги.

— Не вздумайте сопротивляться и идти наперекор нашему отделению и лично мне. Мы имеем все возможности вас уничтожить, — не отрывая взгляда от окошка в карете, пробурчал подполковник. — А что до деятельности губернатора… Сплошные стройки. Закончатся ли они?

— Уничтожить меня? И чем же вы тогда будете отличаться от тех, кто эту самую губернию обворовывал, кто здесь творил бесчинство? Не вы ли, Третье охранное Отделение, должны были встать на защиту Отечества, быть тем, кого станет бояться любой вор, облачённый мундир чиновника? Но, что происходит? Где ваш сотрудник был, когда творились в Екатеринославе бесчинства? Так что не смейте мне угрожать! — я взял небольшую паузу, нарочито сбавил накал страстей и умерил свой тон, добавил: — Говорю вам, так как вижу в вас человека, радеющего за службу, не со мной разговаривать нужно. Разве же я мог всё это устроить?

А вот сейчас уже прозвучал недвусмысленный намёк, что имеется у меня покровитель. Важно, чтобы теперь меня не поставили в такое положение, что я должен был бы признаваться, кто именно за мной стоит. Но и здесь институт благородства и чести мне в помощь. Ведь всегда можно закрыться данным словом, обещанием, и поэтому хоть на каторгу пускай отправляют, но не скажу, кто именно стоит за моей спиной.

— И вы, конечно же, не скажете, кто именно ваш благодетель? — дождавшись моего отрицательного ответа, Лопухин продолжил, будто сам с собой разговаривал. — Это Александр Иванович Чернышов. Больше некому. И те самые петрашевцы, всё это атака на наше отделение от него. И вы…

Казалось, что подполковник рассказывает какие-то тайны, и вовсе не должен размышлять на эти темы в моём присутствии. Вот только он, когда говорил, украдкой, но при этом предельно внимательно, следил за моей реакцией. Наверное, после упоминания Чернышова, Председателя Государственного Совета Российской Империи, я должен был вздрогнуть, каким-то образом обозначить, что именно этот человек стоит за моей спиной. Правда, при всём уважении к самому себе, наверное, Чернышов всё-таки птица слишком высокого полёта, чтобы можно было прикрываться его именем.

— Убедительно прошу вас дать мне честное слово, что вы будете проживать, как и я, в доме бывшего вице-губернатора, при этом любые свои отлучения непременно-с согласовывать с дежурным офицером, — сказал Лопухин, когда карета остановилась, а я в окошко видел, что как раз-таки возле дома Кулагина.

— И чем подобное отличается от ареста? — спросил я, выражая в своём тоне негодование.

— А уже тем, что вы согласовываете свой уход, действуйте и живёте, как заблагорассудится, но при этом, когда вы мне будете нужны, вы в обязательном порядке прибудете, — сказал подполковник Владимир Лопухин, и добавил. — Сложный вы человек, господин Шабарин. На вид, так молодой повеса, а ведёте себя, словно муж, проживший полжизни, обзаведясь множеством покровителей. Ну, да не мне в дальнейшем о сим заботиться. Мое поручение, почитай, что исполнено.

Я не стал спорить по поводу того, каков мне предлагается режим. Ведь, на самом деле, пусть Лопухин что угодно предполагает, но я располагаю, как именно мне поступать. Если надо будет уйти и при этом не отметитья у дежурного, я это обязательно сделаю. Ежели нужда случиться уйти, и в этом никакой тайны быть не может, то не вижу ничего особо сложного, чтобы зарегистрироваться, продемонстрировав при этом своё желание разговаривать. Это подполковнику можно было ещё где-то грубить, как-то с ним спорить, А вот что за человек будет проездом в Екатеринославе?

Я почти сразу же нарушил правило, которое мне предписывало сообщать об уходе дежурному жандарму, находящемуся на первом этаже бывшего дома вице-губернатора Кулагина. Не разбирая своих вещей, тем более, что три телеги отстали, потому как их более тщательно проверяли на въезде в город, я направился к губернатору Якову Андреевичу Фабру.

Мне нужно было не только засвидетельствовать своё почтение и сообщить своему начальнику, что я прибыл в Екатеринослав, но также и попробовать прояснить, что же, чёрт побери, тут творится!

— Вы? — зайдя в кабинет губернатора, я ожидал здесь увидеть совсем другого человека.

— Я. Извольте же вести себя подобающе, а не врываться в мой кабинет! — взъярился тот, кто ну никак не должен был восседать в кресле, в котором, когда я уезжал, сидел губернатор Фабр.

— А вы бы, сударь, выставили бы охрану возле СВОЕГО кабинета, — сказал я, на слове «своего» сделав логическое ударение. — Вы мне объясните, что здесь происходит?

— Не считаю нужным, господин Шабарин, вам что-либо объяснять. Я и вовсе не понимаю, что вы здесь делаете. Вы же отправились в длительную поездку по губернии, насколько я это знаю, — сказал Дмитрий Иванович Климов.

Именно так, в кресле губернатора сидел Климов. Этот человек ранее долгое время был помощником губернатора Якова Андреевича Фабра. Когда я уезжал, то прошение о его назначении вице-губернатором должно было отправиться в Петербург на согласование. Казалось, чего ещё может ожидать человек, который недавно был в неопределённом статусе помощника губернатора, а теперь становится непосредственным его заместителем, наделённым немалой власти? Разве это не резкий карьерный рост? Видимо, я ранее не совсем точно определил характер Климова и его поскудность.

— Вы мне так и не ответили, почему вы прервали своё путешествие. Вы должны были быть ещё в поездке не менее трех недель, — настаивал Климов.

А я не спешил отвечать, вспоминая, как именно я уезжал в то самое турне по всем производствам Екатеринославской губернии. Именно Климов подбивал меня к тому, что нужно в срочном порядке ехать в тот же Луганск, Ростов и по всем иным городам и сёлам, чтобы на месте проинспектировать состояние дел.

Да, конечно, я и сам собирался это делать. Вот только несколько сомневался, стоит ли всё тянуть на своем горбу или же сначала создать рабочую группу, свою команду в Екатеринославе, чтобы после эти люди самостоятельно занимались различными проверками, инспекциями, могли полноценно донести мою мысль и суть предложений до адресатов. Если самому разъезжать по губернии для того, чтобы согласовать тот или иной вопрос, это приведёт лишь к полнейшему провалу. Мне бы вертолёт!

— Где нынче пребывает его превосходительство господин губернатор Яков Андреевич Фабр? — спросил я, несколько начиная терять терпение, настолько мне казался неприятным Климов.

Демонстрируя себя хозяином положения, Климов взял какой-то документ, посмотрел на бумагу и небрежно отбросил ее.

— Уверен, что вы не правильно назвали чин бывшего губернатора, — с ехидной усмешкой сказал предатель.

Очень хотелось просто подойти и по-мужски выбить ухмылку с лица Климова. Нет, лучше было бы дать унизительную затрещину этому дельцу. Как же я ошибся? Или же бывший помощник губернатора за всей этой бравадой пытается скрыть свой стыд, то, что и его гложет собственное предательство? Плевать, что там чувствует Климов, он, так или иначе, но сделал свой выбор.

— Значит, вы, Дмитрий Иванович, не знаете, что делают ваши покровители? И давно ли вы работаете на Третье Отделение и доносы им пишите? — сказал я.

— Да как ты смеешь! — взорвался криком Климов.

Такая реакция ещё больше подтвердила мои догадки, хотя… Какие там догадки, когда всё и так понятно. Третье Отделение решило навести свои порядки в Екатеринославской губернии. В любом случае, пять-шесть агентов эта организация должна была в такой большой губернии иметь, иначе уже вовсе эти охранители основ империи мышей не ловят. Одного такого агента, Жебокрицкого, можно было вычислить по тому, насколько подполковник Лопухин беспокоится об имуществе низкого и подлого бывшего интенданта. При этом, пусть мой сосед и находится под следствием, но суд оттягивается, Жебокрицкий проживает преспокойно в одном из домов в городе. Все говорит о том, что Третье Отделение не хочет сливать своего внештатника-стукача. Может и получится в дальнейшем на этом сыграть.

И вот он — передо мной ещё один внештатник. Было бы иначе, и не работал бы на Третье Отделение Дмитрий Иванович Климов, так не сидел бы он сейчас в этом кресле, и не превратился бы из, казалось, во всём положительного, преданного своему покровителю человека в то, что сейчас я наблюдаю перед собой.

Впрочем, может я слишком предвзят?

— Сейчас же, господин Шабарин, вы забываете о том, что были помощником губернатора. Это Якову Андреевичу были опасны те бумаги, коими вы его стращали, заставляя признать себя помощником губернатора. Мне же они неинтересны. Но послушайте совет…

— Да пошёл ты на хер, предатель со своими советами! Ты плюнул в руку, с которой кормился, — сказал я, немного выждал, предполагая, что последует вызов на дуэль, но, не дождавшись, вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

— Ты? Вы? Я?.. Вы ответите… я добьюсь вашего ареста, уже все решено, вы отправитесь на каторгу! — кричал Климов.

Я еще чуть постоял у дверей, послушал, что там кричит этот подлец, предавший своего начальника и благодетеля, показал двери известный в будущем жест с оттопыренным пальцем и пошел прочь. Что говорить с тем, кто предал? А как же я? Прорвемся! Нет, так и с каторги сбегу и вернусь. Эдмон Дантес, он же граф Монте-Кристо, не даст соврать, что это возможно!

Я вышел из здания губернской администрации и сосчитал до десяти, глубоко при этом дыша. Чертова этика деловых отношений… Не всегда все эти правила работают, порой ну просто необходимо дать в морду своему оппоненту.

Заметив, что следом за мной ведется слежка, очень топорно, почти что открыто, я не стал никак на это реагировать, решим немного пройтись по городу, осмотреться.

Складывалось такое ощущение, что Екатеринослав был словно бы под оккупацией. Люди ходили хмурыми, оглядывались по сторонам, улыбок и хоть сколько-нибудь намёка на хорошее настроение, не было ни у кого. Уныние — вот что царствовало вокруг. Как бы то ни было, но Фабра в городе любили, люди видели, насколько начал преображаться Екатеринослав, а сколько еще было впереди, на пусти становления губернским городом одним из красивейших во всей Юго-Западной России.

Уже этот факт, насколько люди демонстрировали уныние, говорил о многом. Пришли жандармы и навели свои порядки, кого арестовали, кому намекнули, как именно нужно вести себя. Они не понимают, что своими действиями будут сковывать торговые отношения, тем более в сентябре, когда необходимо подвивать итоги собранного урожая, скупать зерно и другие продукты сельского хозяйства? Без четкого управления эта работа будет просто провалена.

Казалось бы, почему бы мне не пойти на сотрудничество с жандармерией и Третьим Отделением. Ведь они, по сути, представляют русскую государственную систему, являются ее охранителями. Однако, дело не в том, какие цели стоят перед собой сотрудники Третьего Отделения. Важно, как именно они сработали в отношении Екатеринославской губернии. Грубо, чопорно, репрессивно, без какой-либо гибкости.

И вот тут у меня огромное количество вопросов к этим товарищам, на которые они, боюсь, затрудняться ответить. Возможно, у меня будет возможность задать некоторые вопросы тому, кто хочет встретиться со мной, но кто запаздывает и пока еще не прибыл в Екатеринослав. Я догадываюсь, сколь значимая персона это может быть. Не даром же жандармы забегали, как трудолюбивые муравьи, ни минуты себе покоя не позволяя.

Резко завернув за угол одного из домов, я увидел небольшой закуток, где и спрятался. Филеры, следующие за мной, встрепенулись, побежали вперед, не заметив моего маневра. Через минуту я, «скинув хвост», уже направлялся в сторону издательства «Екатеринославских ведомостей». Есть у меня некоторые мысли о том, что и как можно сделать для того, чтобы обелить имя губернатора Фабра, ну и заодно немного обезопасить и себя.

Я хотел, под псевдонимом опубликовать две статьи в газете, а так же тезисный план развития Екатеринославской губернии. Пусть этот документ несколько не соответствовал действительности, мог показаться специалисту популистским, но там все красиво описано, с надеждой на сладкую жизнь. И предписывал я авторство Якову Андреевичу Фабру, мол «удалось узнать, что планирует губернатор». Получится усилить образ губернатора, как деятельного чиновника, заботящегося обо всем и каждом человеке, в частности, так и Третье Отделение должно будет оглядывать на мнение людей. Еще ненароком, особенно на фоне проигрышной ситуации этой силы в войне в Министерством Внутренних Дел, какие волнения произойдут… Мне этого не нужно, но попугать Третье Отделение можно, если они, конечно, продолжат свою политику в губернии.

Мужчина с худощавым лицом, со слегка впалыми щеками и умными глазами, а также с пышными усами по моде, сидел напротив и смотрел на меня. Я также не отворачивал взгляд, демонстрируя, что не вздрагиваю от одного лишь присутствия столь значимой персоны. Между тем, волнение было и мне приходилось затрачивать немало усилий, чтобы с ним бороться.

Леонтий Васильевич Дюбельт многими и современниками и историками в будущем, считался человеком, который принимает решения в Третьем Отделении Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Да, был граф Алексей Федорович Орлов. Но он, в отличие от своего предшественника Беккендорфа, не обладал ни природной харизмой, ни глубоким умом, ни навыком анализа ситуации. Главным и судьбоносным решением Орлова было поддержать там, на Сеннатской площади, Николая Павловича. Граф, потомок Орлова-Чесменского, сотворившего в свое время государственный переворот с убийством деда нынешнего государя, даже отправлял в кавалерийскую атаку на каре бунтовщиков лейб-кирасир, которыми командовал. А после… Лишь благодарность от императора, при весьма скудных умственных возможностях самого Алексея Федоровича Орлова.

По крайней мере, именно такие слухи ходили. Я же думал, что Орлов просто манкировал своими обязанностями, предпочитая много дел вешать на плечи Дюбельта, являвшегося мозговым центром всего Третьего Отделения. Так что, заместитель главного чиновника в Третьем Отделении сейчас передо мной представлял всю эту организацию.

— Будет вам, — не менее чем через две минуты игры «в гляделки» сказал Леонтий Васильевич. — Я вас слушаю, господин Шабарин.

Хитро. Дюбельт ставил меня в неловкое положение, когда я должен что-либо говорить. Часто, если человек не обладает гибким умом или трусоват, он, после подобного требования, начнёт говорить то, чего и говорить-то не нужно. Расскажет о том, о чём его не спрашивают, но что может быть полезно для следователя.

Именно так. Я ощущал себя, словно на допросе у следователя. Более того, если о прошлой жизни губернатора Фабра я ничего и не знал, да ни о ком из всех людей, что мне повстречались, из послезнания не помнил. То о Леонтии Алексеевиче Дюбельте читал. Вот и приходилось несколько с опаской относиться к своему собеседнику, ну или к дознавателю.

Так что моим следователем, если уже использовать эту аллегорию, был один из людей, имеющих возможность принятия решения на самом верху, даже повлиять на решение государя. Ну, и как такому человеку дерзить, ловить на словах и путанных выражениях, лукавить и выводить из себя?

— Я жду от вас ответа, господин Шабарин. С чего вдруг молодому человеку с сомнительным багажом дел в прошлом, не украшающим достойного дворянина, становиться реальным борцом за справедливость? — спрашивал Леонтий Александрович.

— Ваше превосходительство, если я стану рассказывать про честь и долг любого дворянина бороться с несправедливостью, при этом, прошу учесть, что я нисколько не злодей, а все свои неурядицы решил, вы удовлетворитесь таким ответом? — спросил я.

— Нет, — сухо ответил Дюбельт.

— Но на самом деле так и есть, — с сожалением в голосе сказал я.

Леонтий Алексеевич встал с кресла, тем самым, заставляя встать и меня. По положению и этикету это необходимо, возможно, Дюбельт именно и хотел показать, что его положение сильно выше моего.

Глава управления Третьего Отделения стал расхаживать по кабинету губернатора, а я посмотрел на кресло. Почему-то подумалось, что этот предмет мебели сейчас, словно изнасилованная девушка. И кто на нём в последнее время не сидел! Раньше кресло было верным только лишь губернатору Якову Андреевичу Фабру, нынче же познало седалище и Климова, являвшегося никем иными, как предателем, здесь, из кресла меня пытался ещё стращать и подполковник Лопухин, теперь вот и Дюбель. Если всё сложится хорошо, посоветую Якову Андреевичу сменить кресло, а то от него будут исходить всяческие неприятные эманации.

— Если вы на следующий вопрос ответите прямо и честно, то мы продолжим наш разговор, нет… Угрозы губернского жандарма подполковника Лопухина возможно претворить в жизнь, — сказал Дюбельт и резко повернулся в мою сторону, будто бы нависая, после практически выкрикнул: — За чьей спиной вы прячетесь? Это Чернышов, Воронцов или кто-то иной? И, когда вы мне передадите все компрометирующие бумаги? Только так вы спасетесь и отправитесь в свое имение и дальше играть в карты и проигрывать свою жизнь.

— Если у меня и есть покровитель, то я не выдам его ни словом, ни делом! Свидетельствовать против Якова Андреевича Фабра не буду, бумаг никаких нет, а, если бы и были, то я бы вам их не передал! — решительно ответил я. — Не требуйте от меня поступиться честью. Неужели не понятно, что если я буду свидетельствовать против губернатора, если, вдруг, найдутся бумаги, которые бросят тень на знатных господ, фамилии коих вы перечислили, то жить далее не смогу, ибо окажусь бесчестным.

Я несколько лукавил, конечно. На самом деле я готов, не напрямую, конечно, но косвенно, лишь посредством передачи бумаг, свидетельствовать против кого-то, если только это будет выгодно. Но в тех бумагах, что были у меня, я не встречал ни фамилии Чернышова, ни Воронцова. Может быть, не совсем понимая реалии, я что-то упустил, не исключено, но никаких бумаг вот так, под нажимом, когда это будет не мое решение, я отдавать не буду.

Леонтий Васильевич посмотрел на меня с нескрываемым интересом, словно на диво дивное или чудо чудное. Не привык он к тому, чтобы отказывали. А еще, он явно злится, что неправильно оценил обстановку и не смог меня просчитать. Что бы Дюбельту не говорил Лопухин, какую бы не давал мне характеристику подполковник, все равно моя внешность и поведение столь контрастные, что рвутся шаблоны. Я такой вот щегольской, с закрученными усами, прилизанными волосами, молодой. По идее должен был испугаться, или вести себя иначе, даже если и не проявлять трусость, глупо и дерзко. Но я другой, словно в одном статусе с собеседником, без пиетета, чинопочитания, которые воспитываются в этом времени с пеленок.

— Вы сами для себя стали могильщиком. Более возможности встать на правильную сторону во всех этих грязных делах Екатеринославской губернии я вам не дам. Пусть нынче же подполковник Лопухин начинает расследование о ваших злоупотреблениях, — Дюбельт грозно посмотрел на меня.

Я молчал, стойко принимая угрозы, которые, если звучат от человека с таким статусом, то не могут являться пустым звуком. Но я понимал, что так же стал бы рыть себе могилу, пусть и образно, не в прямом смысле, если бы начал сдавать всех, кто, по сути, и невиновен. Нужно уметь быть благодарным. Я благодарен губернатору Фабру. Нужно уметь оставаться честным перед собой и другими, иначе есть риск стать шакалом, следующим за тигром, но никогда не быть львом.

— Я вас более не задерживаю, — сказал Леонтий Алексеевич Дюбельт, делая вид, что чем-то сильно занят, раскладывая на столе принадлежности для письма.

— Честь имею! — сказал я, вышел из кабинета, посмотрел на представленных ко мне конвоиров и пошёл прочь, увлекая за собой двоих жандармов-надсмотрщиков.

Михаил Семёнович Воронцов приехал в Пятигорск. Этот небольшой городок для него был словно глоток свежего воздуха после всей той тягостной атмосферы Кавказа. Утончённый, привыкший к совершенно иному образу жизни, к роскоши, к власти, наместник императора на Кавказе сильно тяготился своим назначением.

Состояние духа имперского вельможи осложнялась ещё тем пониманием, что он определённо не может ничего толкового сделать на своём посту. Когда государь Николай Павлович назначал князя Воронцова наместником на Кавказе, император, как и многие, был уверен, искренне желал, чтобы в том регионе, наконец, установился порядок, прекратились все эти бесчинства, связанные с нескончаемыми войнами с горцами.

В империи, на самом деле, было не так, чтобы сильно много чиновников, которые готовы были ехать хоть на край света, если только государь скажет это сделать. Воронцов был из таких, для которого служба всегда оставалась главным ориентиром в жизни.

Мало было людей в империи, которые могли бы похвастаться таким удачным опытом администрирования, управления, как у Михаила Семеновича Воронцова. Он сделал почти невозможное, когда из новороссийских губерний создал регион, в который стремятся ехать, где многие хотят купить землю или дом. Он сотворил, по мнению государя, чудо. Вот повторения подобного чуда император и ждал от князя, наделяя его необычайными полномочными правами на Кавказе.

Не понимали в России специфику региона… Много наделали ошибок, а еще и зевали, когда турки, не без помощи англичан, снабжали Шамиля оружием. Куда только смотрело Третье Отделение?

Михаил Семёнович Воронцов, когда ехал в Тифлис, был искренне уверен в своих силах, что ему удастся сделать то, чего не удалось сделать его предшественнику, генералу Ермолов. Ведь Воронцов вёз на Кавказ цивилизацию, добро, даже деньги, архитекторов, учителей, строителей. Он был готов искать точки соприкосновения, договариваться со всеми этническими группами, горцами, с кем угодно, лишь бы только исполнить волю государя. Воронцов прекрасно понимал, что, если ему удастся замерить Кавказ, то он вновь попадает в Петербург и будет играть одну из главных ролей при государе.

Но для этого нужно было закончить войну, причём, не поражением, а соглашением, которое устроило бы и государя, не позволило бы обвинить князя в уступничестве. Ведь с высот красивых особняков на Миллионной улице в Петербурге возмущаются, почему до сих пор на Кавказе идет эта возьня.

Более того, Михаил Семёнович встретился на Кавказе с тем, с чем ему в большей степени приходится разбираться, тратить силы, время, государственные и свои личные средства. Очень много в регионе случалось катаклизмов, с последствиями которых не так легко быстро справляться. То землетрясение пройдёт, то оползень, дороги очень часто, порой и не без помощи непримиримых горцев, засыпает камнями. Так что впервые за всю свою чиновничью деятельность, блистательный князь Воронцов встретился с такими препятствиями, которые его, уже опытного чиновника и царедворца, ставили в тупик.

Более того, Михаил Семенович сперва и вовсе отказывался признавать специфику Кавказа, что тут прежде всего уважают силу и слово, за которым должна стоять сила оружия и характера. Он не хотел действовать столь жёстко, как и его предшественник, а еще и приятель, оппонент в спорах о силе цивилизации и просвещении.

Генерал Ермолов мог выселить целую деревню только лишь из-за того, что в этом поселении скрывали бандитов-горцев, или даже что они останавливались там, но жители вовремя не донесли об отряде непримиримых. Генерал мог поступать и ещё более жёстко. Так, что когда даже мелкие факты просачивались, то в Петербурге сыпались оскорбления в сторону Ермолова. Вот только при нем редко какой отряд горцев, даже непримиримых, беспредельничал, уважали русского генерала, который всегда исполнял свои угрозы и обещания, как жестокие, так и миролюбивые.

Однако, если у какого-нибудь путешественника была записка от Ермолова, в которой предписывалось горцам не трогать этого человека, то даже самые упертые опасались что-либо делать и уходили не солоно хлебавши. Подобные записки от Воронцова просто игнорируются. Кавказ чувствует, что у Михаила Семёновича не хватает жёсткости, чтобы за каждой запиской стояли конкретные, порой, очень жестокие, кровавые, а цивилизованные действия.

Но все может измениться в ближайшее время. Наконец, получилось удачно начать операцию по вытеснению войск Шамиля из дагестанских аулов, прежде всего рядом с Дербентом. Там находились продовольственные базы шамилевцев, там же и пастбища для их коней и скота, женщины и дети. Через Дербент шло немало контрабанды, которая снабжала обмундированием и оружием Шамиля и его вождей отрядов. Вот и рассчитывал Воронцов отсечь горцев от их баз. Да, горец в горах может долго выживать, но не большим числом, и ни в современных условиях ведения войны, когда постоянно нужно пополнять запасы пороха и оружия.

— Ваша светлость, позвольте выразить вам глубочайшее уважение! — говорили прохожие, когда Михаил Семёнович Воронцов направлялся в свой дом в Пятигорске.

Он приветливо кивал всем прохожим, прекрасно понимая, что такое столпотворение дворян в достаточно раннее утро, связано ни с чем иным, как со слухами о приезде самого Воронцова.

Далеко ещё не все списывали Михаила Семёновича, считая, что, как минимум, он один из богатейших людей России. А тот факт, что после неудачного Кавказского наступления тремя годами ранее, государь не изволил отправить в отставку Воронцова, даже наделяя его княжеским титулом «с именованием светлости», говорил о том, что в Петербурге ни в коем разе не намерены предавать опале славного Михаила Семёновича Воронцова.

Князь шёл по небольшой аллейке, старался быть любезным, даже нескольких дам одарил комплиментами. Своё резюме, как человека открытого, даже для солдат, не говоря уже о дворянстве, Воронцов поддерживал исправно.

Пришлось прибыть в Пятигорск. Выписанный из Европы глазной врач наотрез отказывался ехать в Тифлис, тем более, когда на Северном Кавказе вновь начались интенсивные боевые действия. А с глазами у князя все хуже, он рисковал ослепнуть в ближайшие годы. И вот тогда точно… все.

— Фёдор Петрович Пален уже гостит у меня? — спросил Воронцов у управляющего домом в Пятигорске. — И доктор где?

— Так и есть, ваша светлость, господин Пален, два дня как прибыли. Глазник тут же, велите отправить за доктором? — говорил управляющий, услужливо подавая руку Михаилу Семёновичу.

Князь чувствовал себя не важно. Начинающаяся слепота, от которой уже даже плохо спасали очки, накладывала свои отпечатки и на привычках князя, и на тот этикет, который был принят в его домах. Вот и сейчас управляющий помогал взбираться на крутые ступеньки дома своему господину. В иной ситуации Воронцов мог бы и сам, без посторонней помощи, зайти в дом. Но сейчас он казался крайне болезненным. Все же некоторое пребывание в лагерях русских войск, начинавших новый виток Кавказкой войны, давали о себе знать. Не тот возраст был у князя, чтобы в сырости, да под ветрами долго находиться.

— Глазного лекаря после позовешь. А пока пригласи ко мне господина Палена, — повелел Воронцов, направляясь в свой кабинет.

Всё-таки Михаил Семёнович был хозяином дома, да и по статусу, и по своему титулу. Это к нему должны приходить, а не он к кому-то ходить. И даже, несмотря на то, что Пален, член Государственного Совета Российской империи, был далеко не самым последним человеком государства, именно ему надлежало первому подойти к своему покровителю. Воронцов зашёл в кабинет, окинул взглядом массивные полки, на которых в изобилие стояли книги. Большего библиофила, чем Воронцов, в России нет, а князь хочет сделать так, чтобы в будущем по этому показателю никто не смог с ним соревноваться.

— Ваша светлость! Я очень рад с вами встретиться, — сказал Фёдор Петрович Пален, заходя в кабинет к Воронцову.

— Не поверите, друг мой, насколько же я рад вас встретить. Хочется, порой поговорить с человеком из столицы, — сказал Воронцов, и, набравшись мужества, встал и сам подошёл, обнимая своего гостя.

Воронцов не лукавил, он действительно был очень рад увидеть того человека, который может принести с собой важные сведения из Петербурга. Пален был и остаётся верным соратником князя. Именно Воронцову Федор Петрович обязан своим продвижением и тем, что не только занимает почётное место члена Государственного Совета, тем, что так же играет немалую роль в новороссийских губерниях. В том числе, он, не без помощи Воронцова, владеет обширными землями в новороссийском регионе. А при Воронцове цена на землю в Новороссии от тридцати копеек за десятину выросла уже до десяти рублей, и продолжает расти.

Но, дело даже не в этом, почему Пален остаётся верным соратником и одним из проводников влияния Воронцова при дворе. Просто ему невыгодно, даже опасно примкнуть к какой-либо из других группировок. Александра Ивановича Чернышева Пален откровенно недолюбливает, к Третьему отделению также не питает особых любовных чувств, Нессельроде кажется Фёдору Петровичу и вовсе пустым болтуном. Так что и выбора особого не было, к какой партии примыкать, кроме как держаться за Воронцова.

— Ну-с, милостивый государь, сперва давайте по делу, — сказал Воронцов, усаживаясь в непривычное для себя кресло во главе большого стола.

Редко в последнее время Михаил Семёнович бывает в Пятигорске, также в других городах, кроме Тифлиса, Кутаиси. Он и вовсе здесь, так как уже началась масштабная операция по вытеснению горцев из ряда аулов под Дербентом. Для Воронцова было важно, чтобы он, если и не командовал войсками, то, по крайней мере, находился рядом с театром военных действий, чтобы иметь возможность оперативно реагировать на те или иные события или изменение обстановки. Пятигорск не был сильно ближе, чем Тифлис к Дербенту, но тут уже почти что Россия, нет того гнетущего ощущения постоянной опасности.

— Ваша светлость, боюсь, что новости вас сильно не обрадуют, — Пален развёл руками в жесте сожаления.

— Что? Государь всё же решил меня передать опале? Но под Дербентом мы наступаем и из двух аулов горцев уже выбили, — Воронцов связывал любые неудачи теперь только со своей службой на Кавказе.

— Это очень хорошо. Я поздравляю вас с успехом, — сказал Федор Петрович Пален и замолчал, так как слуга принёс вино, а то, что должно было прозвучать, касалось только ушей князя. — Но боюсь, что дело в ином.

— Вы слишком много боитесь, Фёдор Петрович, — усмехнулся Воронцов.

— Увы, но время диктует нам страхи. А вино из ваших виноградников? — спросил Пален.

— Непременно. Но изготовляли мои французы, — сказал Воронцов, лично наливая себе и гостю гранатового цвета напиток. — Оно недурственное.

— Как и всё, что производится на ваших виноградниках, — поспешил польстить Воронцову и его гость.

Мужчины отпили немного вина, покатали напиток по нёбу, от удовольствия хмыкнули, но быстро оба резко посерьёзнели.

— Итак. Рассказывайте! — сказал Воронцов, отставляя бокал с вином чуть в сторону.

— Ваш ставленник в Екатеринославской губернии, господин Яков Андреевич Фабр, бывший ранее вашим помощником…

— Фёдор Петрович, неужели вы считаете, что я настолько вышел из ума, что не помню того деятельного господина, который был у меня долгое время помощником? Прошу вас, по существу! — потребовал в нетерпении Воронцов.

К Якову Андреевичу Фабру князь относился, как может относиться наставник своему любимому ученику. Ранее, сорок четвертого года, пока Воронцову не было велено отправляться наместником на Кавказ, именно Фабру поручалось огромное количество дел, которые Яков Андреевич с честью и начинал, и заканчивал. Воронцов ценил подобное рвение по службе, хотя и отмечал для себя, что Фабр не был бойцом, которого можно было бы поставить в первые ряды в своей политической группировке.

Именно потому, что Яков Андреевич Фабр мог быть деятельным, но не конфликтным, не строил интриги и позволило считать фигуру помощника Воронцова, как компромисс между различными политическими силами. Вот и получилось договориться, что Фабр становится во главе Екатеринославской губернии, при этом не участвует ни в каких тайных и коммерческих делах, которые могли быть и были в этой одной из богатейших губерний Российской империи.

Михаил Семёнович Воронцов слушал рассказ, подмечая для себя, что словосочетание «барин Шабарин» звучит, как каламбур. Вот только улыбаться не было никаких причин. Всё, что происходило в Екатеринославской губернии Воронцов принимал, как объявление войны. Той, политической, в ходе которой так же бывает льется кровь и ломаются судьбы.

— Так кто же? Чернышов или Орлов играет против меня? — в какой-то момент Воронцов прервал рассказ Пален.

— Имел со мной разговор, перед самым моим отбытием в Пятигорск. Он просит не вмешиваться, — стыдливо потупив глаза, говорил Федор Петрович Пален. — Предлагает смириться с потерей губернии.

— Неслыханная дерзость! — воскликнул Воронцов, приподнялся, но ощутил резкую боль в коленных суставах, вновь плюхнулся в кресло.

Пален сделал вид, что не заметил болезненного состояния своего покровителя.

— Понятно, что Чернышов через Министерство внутренних дел сцепился с Орловым с его Третьим Отделением. И, как оказалось, в Екатеринославской губернии творились такие непотребства, кои могут сильно ударить по Чернышову… И по Фабру, значит и по вам, — Пален несколько заискивающе посмотрел на своего покровителя. — Ваша светлость, может, благоразумным будет и вовсе ничего не делать? Пускай собаки погрызут друг друга!

— Федор Петрович, если сочтут, что я настолько слаб и неспособен ответить, что даю каждой собаке себя укусить, то и вас, и меня, и всех тех людей, кои смотрят на меня, всех, эти собаки загрызут. Они же, что Орлов, что Чернышов, пусть и в годах уже, но власть почуяли свою не так давно. Оттого их зубы острые, им закрепиться в стае нужно, — Воронцов залпом выпил бокал с вином.

Всё же пребывание на Кавказе оставляет свои отпечатки, когда даже сиятельный аристократ, ставящий всегда в край угла этикет, так невежественно пьёт вино.

— Оно и понятно, ваша светлость, министр внутренних дел Лев Алексеевич Петровский начал дело Петрошевского по поручению Александра Ивановича Чернышова. Это удар и по Орлову, и по всему Третьему Отделению, и по вам. Там же задевают многих людей от культуры, к коим вы благосклонны, — Пален развел руками. — Очень смелый ход.

— Да, Чернышову смелости не занимать. Теперь можно поднимать все связи, всё моё покровительство людям от культуры и литературы. Туда же можно и Гоголя приписать, и Глинку, и многих иных, — задумчиво сказал Михаил Семенович Воронцов.

Наступила продолжительная пауза, в ходе которой князь размышлял, а его гость пристально наблюдал за реакцией своего покровителя, стараясь выкинуть малодушные мысли из головы.

«Может уже пора думать о будущем? Если Воронцова свергнут с политического Олимпа России, то, как тогда поступят со мной?» — гнал от себя мысль Фёдор Петрович Пален.

— Вы упоминали о дворянине Алексее Петровиче Шабарине. Чей он человек? Чернышова? Это вполне было бы логичным. Но не верю я, что какой-то молодой повеса, не имеющий ни чинов, ни звания, может так взбаламутить воду. За ним обязательно кто-то должен стоять. И это нужно срочно выяснить, — сказал Воронцов, посмотрел на своего собеседника, будто прочитал мысли Пален. — Не вздумайте меня списывать со счетов! Наступление под Дербентом идёт полным ходом. А после я рассчитываю договориться с Шамилем. Если замирение на Кавказе случится в скором времени, то я на коне и с саблей в блестящей кирасе.

— Как вы могли подумать? — всполошился Фёдор Петрович. — Я с вами, и позвольте мне своего человека послать в губернию и всё подробным образом разузнать. Уверен, если мои люди отправятся на добрых лошадях, то уже на пятый день будут в Екатеринославе.

— Действуйте. Но с вашими людьми отправится моё доверенное лицо. Это атака даже не на Екатеринославскую губернию, а на меня лично. Просто смолчать я не имею никакого права. В следующий раз у меня заберут все новороссийские губернии, — решительно сказал Воронцов.

Уже через два часа четверо мужчин на двух каретах, сопряженных четвёркой лучших лошадей, которые только можно было найти на Северном Кавказе, устремились к Екатеринославу.

Михаил Семёнович Воронцов не мог оставить без своего внимания всё то, что там происходило. На самом деле, самодостаточность, новороссийских губерний, что было достигнуто при содействии князя — это залог политического и экономического веса самого Воронцова. Ведь тех денег, которые выделяются государством, хватает не на многое. Воронцов вынужден тратить собственные средства, чтобы только не прослыть плохим чиновником. И, если отберут контроль над Одессой и другими новороссийскими городами, сильно ослабнут финансовые поступления, то князю придётся признаваться в своей несостоятельности, как наместника Кавказа и теневого хозяина Новороссии. А также он будет вынужден рассказывать о том, какие бедствия принесли природные катаклизмы. Ведь последствия от оных ложились нелёгким бременем на самого Михаила Семёновича Воронцова, князя с титулованием «светлость».

Дюбельт уехал, а я после того разговора стал чувствовать себя арестантом. За мной постоянно ходили филеры, не скрываясь даже для приличия. В доме вице-губернатора жандармы устроили себе «Ставку жандармского беспредела». Так что контроля было больше, чем того я мог допустить.

Но в эту игру можно было и поиграть. Так что я постоянно «скидывал хвост» своих соглядатаев и встречался с теми людьми, с кем хотел и с кем должен был. Я готовился к тому, что может и должно произойти.

Мне показали новые «признания» Зарипова. Лавр полностью растерял честь и достоинство. Он признавал, что стрелял в Кулагина, но при этом указывал, что я приказал Зарипову убить вице-губернатора. Это уже не угроза со стороны жандармов, это исполнение угроз, демонстрация, что Третье Отделение все же не пускает слова на ветер.

— Вероятно, вы готовы что-то сказать? — вкрадчиво тогда спрашивал меня Лопухин. — Или передать нам что-либо? Эту бумагу можно и не рассматривать, или же это ваш приговор.

Я промолчал тогда, чтобы не сказать всего того, что именно было в мыслях. Не стоило опускаться до банальных оскорблений, нужно быть выше этого. Выбор сделан и я себя перестану уважать, если поддамся на угрозы. По крайней мере, сдаваться без боя, я не намерен. Силенок у меня маловато, конечно, но вот нестандартные решения проблемы — это то, что я умею.

Так что больше я иллюзий не питал и понимал, что уже в скором времени меня могут осудить, отправить по этапу, скорее всего, убить уже после, когда мои ноги окажутся в колодках. Интересно, а профессор Пирогов уже придумал для арестантов новый вид колодок, которые меньше натирали ноги и были менее тяжелыми? Помниться, что этот гений от медицины немало внимания уделял вопросу помощи осужденным.

Елизавета Кулагина, между прочим, нашла общий язык с Третьим Отделением. Я опасался того, что начнется еще и давление на Фонд, популяризацию которого я отложил до лучших времен, хотя все было к этому готово. Думаю, если удастся меня осудить, то и имущество отожмут ничтоже сумняшеся.

Все берут деньги. В этом мире, во все времена, решают блага. Что именно отдавала вдова Третьему Отделению, может и компроматом расплатилась, могу только догадываться, но дамочка не заграницу рванула, а на воды, может и в Пятигорск. Правильно, пусть там какого Печорина встретит, да оторвется от души.

Сегодня же я решил развлечь себя тем, что отправился общаться с представителями торгового сообщества Екатеринославской губернии. Война-войной, но любой руководитель, даже такой, как я, без определенного статуса и при непонятном положении, обязан думать о мирном существовании и развитии. Против меня могут интриговать, сталкивать меня с социальной лестницы, но это не значит, что не нужно работать на перспективу.

— Алексей Петрович! — всплеснула руками купчиха Олимпия Степановна Тяпкина. — Не чаяла вас увидеть в нынешнем году. Всякое о вас гуторят, что и осудить могут.

— А вы всё хорошеете, госпожа Тяпкина. Ох и повезло же вашему мужу! — сказал я, делая вид, будто умиляюсь прелестницей-купчихой. — И не верьте вы слухам. Знайте, что я всегда готов противостоять невзгодам.

Хотя, по местным меркам, по вкусам, когда многим нравятся дамы по попышнее, Тяпкина очень даже ничего. Уверен, что ее мужу есть чего волноваться.

Пусть даже не в рамках всей губернии, но, как минимум, для дел своего поместья мне нужно было встретиться и с купцом Михельсоном, и с купеческой четой Тяпкиных. Как минимум, необходимо узнать цены на сахар, насколько он востребован в городе, прояснить тенденцию ценообразования на зерно, масло и другие виды товаров, которые я мог бы сейчас предоставить на рынок. Каждый уважающий себя помещик безошибочно должен знать изменения цен.

Но, наверное, более масштабным и важным было то, как приходится по вкусу купцам такое новшество, как чемодан. В поместье получилось смастерить два чемодана, скорее, не для того, чтобы их продать или пользоваться очень даже удобной вещью, да и по качеству вышло так себе. На скорую руку, впопыхах, сложно что-то хорошее сделать, но для наглядности привезенные два чемодана подойдут. А умный человек поймёт, что к чему и как это будет продаваться.

Кстати, сложно было с чемоданами наперевес убегать от филеров. Это еще время такое, когда бомбисты-социалисты не появились. А то через лет так двадцать в меня бы, с моими чемоданами, могли бы и стрелять, предполагая, что в них бомба.

Делать чемоданы оказалось не так сложно. Там самое трудозатратое — это найти хорошую кожу, да смастерить замки. А, нет… Еще не так легко было подобрать тонкие доски, обшить все это без механизации, в ручную. Но дело делается, а это главное. По поводу механизации так же можно было бы поразмышлять, но только когда станет понятно, что дело выгорит. Нужно еще раз проанализировать необходимость механизмов, пока еще есть возможность что-то заказать в Англии или Франции.

Следом за мной, не сегодня, так завтра, должна была прибыть Эльза, у которой будет с собой уже около дюжины чемоданов различной формы, длины, замков. Именно в замках и были определённые сложности, так как моя мастерская не могла быстро, условно за ночь, выдать десяток замков различных форм и конструкций. Такое разнообразие было обусловлено тем, что я хотел показать товар в ассортименте, какие замки могут быть использованы, как, что и к чему может крепиться. Кроме того, сразу же будут показаны и два чемодана с выдвижной ручкой и на колёсах. Вот до этого Луи Витон явно не смог бы догадаться в ближайшее время.

Кроме того, бизнес-леди, вдова Эльза Шварцберг должна также привезти большое количество различных платьев и бижутерии, которые обещали доставить в моё поместье, но что-то эта доставка задерживалась. Нужно будет обязательно с этими платьями что-то решать. Покупать их в Одессе — это, как минимум ограничивать себя и не иметь перспектив развития.

Я уже догадываюсь, что часть женской, а уже и мужской, одежды, которая прибудет для реализации в Екатеринослав, проникла на территорию Российской империи не совсем законным образом. Плодить контрабанду я не хотел никоим образом. Да, и зачем это делать? Вполне можно создать копии тех самых нарядов, которые прибывают из Франции и Италии. Если уже простой, но рукастой, бабе Марфе, без особой помощи, прямо в моём поместье, удалось скопировать некоторые модели французских платьев так, что они стали выглядеть лучше, чем оригиналы, то почему бы тогда не делать это массово?

Вот этим и будет заниматься Эльза, только не в моём поместье, а здесь в Екатеринославе. Она начнет официально шить одежду по французским лекалам, и не только по ним, а также по некоторым тем образцам, которые я вспомнил из будущего, и что здесь и сейчас пока ещё в моду окончательно не вошло.

К примеру, даже не знаю, как это должно называться, но скоро должна прийти мода, когда на женскую попу стягивается часть материи, часто в виде замысловатых складок. Это все выглядит так будто одна из привлекательнейших частей женского тела визуально оттопырена. Это ещё в моду не вошло. Вместе с тем, из последней партии, условно из самого Парижа, несколько платьев были именно таковыми, почему я и вспомнил о подобном наряде, который неоднократно видел в исторических фильмах о второй половине девятнадцатого века. Экранизации той же Анны Корениной.

Да, когда мы начнём шить в Екатеринославе, то придется делать это официально, потому прикрыться полностью французскими брендами, которые уже становятся знаменитыми, например, La franse или La Pari, не получится. Вместе с тем, забывать о них нельзя.

Условно, я предполагал сделать какой-нибудь документ, в котором будет прописано о том, что некий господин Д’Артаньян из Парижа дарует право изготовлять весь модельный ряд одежды его дизайна. Сделать это будет несложно. Тем более, что и Д’Артаньяна того не существует, и этих брендов во Франции также нет. И некому будет нам предъявить хоть какие-то патентные права или обвинить в плагиате чужих брендов.

Учитывая политическую обстановку во Франции сейчас и ту, что будет в ближайшие шесть-семь лет, некому нам указывать на будь какие несоответствия. Так что продолжим жить, вроде бы как по франшизе.

Сами создали марки одежды, сами же у «себя» и купили лицензию на производство. Но позиционироваться это предприятие будет таким образом, что все лекала, раскрой, который только-только собираются принимать в Париже, будут приходить на наше предприятие хоть контрабандой, хоть и без оной. Поэтому может получаться таким образом, что в Екатеринославе, на самом деле, модель будет представлена, раньше, чем в Париже.

Вот я и предлагал купеческой чете Тяпкиных стать нашими главными продавцами. Ранее наши отношения касались продажи одежды французского производства. Я же буду предлагать ту же французскую одежду, но русского производства. Ну, и вкупе с этим чемоданы.

— Очаровательная мадам Тяпкина, я слышал, что ваш супруг в отъезде, что он отправился по вашим купеческим делам в Киев. Но, по его приезду прошу вас передать ещё вот этот проект, — я передал папку с документами Олимпии Степановне.

— Все непременно передам, господин Шабарин, — сказала Тяпкина, приятно мне улыбаясь.

Или даже кокетничая? Но это она зря. Со своими бы женщинами разобраться!

Суть проекта, который я предлагал, касался открытия большого торгово-развлекательного центра.

Я не знаю, когда в России открылся знаменитый Елисеевский магазин. Вроде бы именно он стал первым, условно говоря, супермаркетом в Российской империи. Но я планировал построить и открыть огромный магазин в Екатеринославе уже в ближайшее время.

Вот купчихе Тяпкиной, точнее ее супругу, и передавались проекты трёхэтажного здания, в котором должен был быть расположен магазин, а также проект примыкающих к этому супермаркету торговых рядов. По моей задумке, должна была использоваться система, которая распространена в будущем. К примеру, здесь должны находиться магазины видных купцов, своего рода «бутики» модной одежды, аксессуаров, магазин чемоданов, оружейный магазин, отдельный магазин сладостей. Кроме того, будет тут и фут-зона, на французский манер, можно открыть бистро.

Я не вижу никаких противоречий в том, чтобы опыт, который был апробирован и доведён до совершенства в будущем, не был использован и сейчас. Люди во все времена одинаковы: они хотят вкусно есть, красиво одеваться и, пусть нынешнее время не столь скоротечно, как это будет в будущем, но и сейчас есть люди, которые дорожат своим временем и предпочтут покупать все в одном месте, а не искать различные товары во множестве локаций.

Кроме того, это игра и на психологию человека. Никогда не забуду, как купил в магазине в самом начале девяностых годов какой-то йогурт, с красочной наклейкой и с иностранными надписями. Он был с плесенью, отнюдь не благородной. Но я не отдавал такой ранее неизвестный мне продукт обратно в магазин, да и продавщица бы обматерила за подобное, тогда продавщицы были огонь-бабами. Я съел это, так как хотелось сильно попробовать неизвестное. А еще, когда открылся первый супермаркет в том городе, где я проживал, то не что-то купить в нем было сложно. Столпотворение в магазине, было таковым, что плечами и задницами люди терлись.

На это и расчет. Да, это будет дорого, но подобный торгово-развлекательный комплекс в скором времени станет монополистом всех торговых отношений не только в Екатеринославе и его округе, но, я уверен, что сюда будут приезжать даже из Киева, Харькова и других городов.

Разве выбор не очевиден? Когда люди станут решать, ехать напрямую из Харькова в Севастополь или всё же заехать в Екатеринослав, чтобы здесь развлечься и купить все товары, которые будет сложно купить даже в Одессе? Конечно, в таком случае поток путешественников, которые будут посещать губернский город только увеличится. Это дополнительные доходы для губернии, возможности для людей.

Не только покупатель может провоцировать рост торговых отношений, но и правильная система торговли, привлекательная для многих, способна привлекать гостей. А ещё я думаю над тем, чтобы ближайших городах, в Киеве, Одессе, Харькове, везде были установлены рекламные щиты, зазывающие потенциальных покупателей посетить Екатеринослав.

— Что скажете о чемоданах? — спросил я, когда купчиха чуть ли не на зуб попробовала вещь.

— Мне по душе сие, а как скажется на коммерции, так то только Богу известно, — отвечала Тяпкина.

— Я правильно понял, что вы готовы такое продавать? — уточнил я.

— Всего два? — Тяпкина пожала плечами. — Пусть стоят. А цену какую думали положить?

— Тридцать рублей, — не сомневаясь, сказал я.

— Побойтесь Бога! — всплеснула руками купчиха.

— Тридцать рублей, Олимпия Степановна. Вещь сия только для людей состоятельных. Ни у кого такого нет, только во Франции у министров, — слукавил я.

Как мне кажется, что и во Франции нет еще чемоданов.

— Ну, тридцать, так тридцать… Поставлю тридцать шесть, — поджав губки, размышляла Тяпкина.

— И прибудет госпожа Шварцберг, она от меня. Примите у нее еще чемоданы и платья! — поспешил добавить я, предполагая, что могу быть настолько занят, что мне будет не до Тяпкиной и торговли.

— Госпожа Тяпкина, а могу ли я выйти у вас через другой ход? — с максимально обворожительной улыбкой, на которую я был только способен, спрашивал я.

— Безусловно, сударь, — ответила купчиха и подозвала рыжего переростка.

Это был тот самый Михаил, который при первой нашей встрече с Олимпией Тяпкиной смотрел на меня, перекидывая топор с одной руки в другую. Сейчас рыжий не был настроен против меня столь агрессивно.

Мне нужно было вновь замести следы и сбежать от филеров, которые отыскали-таки меня и сейчас крутились у выхода из лавки.

— А вы поможете чем-нибудь Якову Андреевичу? Его в городе любят., а в вас в городе верят, так как до того никто не мог справиться с Кулагиным, — когда я уже выходил, ошарашила меня вопросами Олимпия Степановна.

Недооценил я людскую смекалку, догадливость и изворотливость в поиске информации, знают они о том, что происходит и творится в их губернии.

— Я занимаюсь этим, — сухо ответил я, не добавляя о том, что не только над Фабром занесён меч, но и надо мной.

— И как нам коммерцией тогда заниматься? — всплеснула руками Тяпкина.

— Весело и к вящей выгоде всех сторон, — сказал я и раскланялся.

Выйдя из магазинчика модной одежды, где уже даже списки составляются на очередность приобретения платьев и аксессуаров известнейших французских брендов La Franse и La Pari, я направлялся на конспиративную встречу.

Нельзя же просто так взять и без сопротивления покориться Третьему Отделению, вообще кому-нибудь покориться. Нужно хотя бы что-то постараться сделать. А, чтобы выбраться из глубокой ямы, необходимо будет подставить своё плечо, чтобы из этой ямы выбрался Фабр. Это уже очевидно, что мы с ним идём в одной связке. Он может меня сдать, и тогда я окончательно потеряю шансы хоть на какое-то сопротивление и будущее. Но могу сдать его и я, и он об этом прекрасно знает, и тогда уж точно наше общее с ним политическое и финансовое будущее не состоится.

После того, как мне опрометчиво дали прочитать новые признания Лавра Петровича Зарипова, я стал составлять план своей защиты. Превратить в театр абсурда и это судебное заседание? Вероятно, вот только в одну и ту же реку дважды войти нельзя. Да и сложно было бы сделать нечто подобное тому заседанию, когда Молчанов не слазил с горшка, а все обвинения превращались в фарс. Много приготовлений потребует. Сейчас я такими возможностями не обладаю.

Как же это неправильно, даже смешно, когда я, скрываясь от преследователей, спешу на тайную встречу с главой полицейского управления Екатеринославской губернии.

От автора:

Новинка от Дмитрия Иванова!

Ещё сегодня ты обычный комерс в Российской глубинке, а завтра ты дворянин, владелец деревни, земель и крепостных, одним словом барин

https://author.today/work/421381

На второй день моего сидения в доме бывшего вице-губернатора Кулагина я искал встречи с Андреем Яковлевичем Фабром. Однако дом губернатора Екатеринославской губернии охранялся жандармами пуще того, где временно проживал я. Фабра буквально изолировали от внешнего мира.

Третье Отделение шло ва-банк, ведь я, даже под нажимом, не выдавал никакой информации, тем более бумаг. А без доказательств всё, что тут творится — это сущий беспредел, самовольство, которое жандармам, особенно после их ослабления от ухода Бенкендорфа, не простят.

У жандармов просто нет полномочий на то, чтобы отстранять губернатора с поста без каких-либо доказательств его преступной деятельности. Даже не знаю, что должно было произойти, если не доказано казнокрадство. Языческие жертвоприношения в губернии, или, может, Фабр пил кровь младенца?

Может быть, тогда и могли бы отстранить его вполне официально. Но игра идет явно грязная, уверен, уже назначены «козлы отпущения», на которых провал и будет повешен.

А мой выбор сделан: я не буду топить Фабра. Мне бы еще заручиться поддержкой того, кто стоял за нынешним губернатором. Кто там? Воронцов? Почему он не действует, неужели слил именитый князь своего ставленника и всю губернию? Весьма возможно.

Того и гляди, а угрозы в мой адрес начнут сбываться. Что там? Собираются осудить меня за убийство Кулагина? Если быстро это сделать и без промедления отправить по этапу, то и спишут меня, как незначительное недоразумение.

Однако суд, если и состоится, должен вызвать бурю негодования у общественности, и уж я постараюсь сделать так, чтобы моим доброжелателям было больно.

Вот бы ещё знать, какой эффект случился после опубликования моей статьи! Я сумел-таки, не без помощи Хвастовского, запустить в Екатеринославских ведомостях целую пиар-компанию по созданию образа губернатора Екатеринославской губернии.

В будущем появится отдельная профессия пиарщиков, и весьма высокооплачиваемая. Без них не может обходиться ни одна значимая избирательная кампания. Да и после выборов у многих высокопоставленных чиновников остаются спичрайтеры, стилисты, пресс-атташе и прочие. В рамках программы «Время героев» в прошлой жизни я прослушал курс пиара в политике. Так что имел некоторое понятие, что именно нужно написать, когда стоит задача создать положительный образ чиновника

В статье, опубликованной от имемни Хвастовского, я написал о том, какое светлое будущее может ждать Екатеринославскую губернию, если губернатор Фабр будет оставаться на своем посту. Был кратко изложен план развития торговли, производств, планируемое увеличение доходности всей губернии. Это всё звучало красиво и могло бы иметь колоссальное воздействие на умы всех жителей региона, если бы система была капиталистической, с элементами демократии.

Вместе с тем, я понимал, что специфика нынешнего времени такова, что к успехам губернии и к её доходности жители относятся невнимательно. Будто бы это всё их не касается. Простой народ будет думать, что у господ появится больше денег, что больше налога будет уходить в Петербург, а в самой губернии, в лучшем случае, будут строиться лишь здания и сооружения.

Но я сделал акцент на том, что планируется постройка многих социальных объектов. Так, в городе должны были появиться две больницы, где будут отделения для взрослого населения губернии, и они будут являться внесословными, а будет и отделение детское. Я намеренно не писал, что и в том, и другом случае без платных услуг обойтись просто невозможно. Еще пока было неясно, смогу ли я взять на себя финансирование медицинского обеспечения в Екатеринославской губернии. По существующему своему финансовому благосостоянию я этого сделать не могу. Ну и администрация вряд ли потянет такие расходы.

Но на то он и пиар, когда нужно писать обо всем хорошем, не упоминая большую часть плохого. Такой подход меня коробил, никогда, честно сказать, мне не нравился, очень хотелось быть честным во всем. Но чего только ни сделаешь, чтобы сорвать планы своим недругам, хоть бы и коврик дерьмом обмазать — уже радостно на душе.

В той же статье говорилось и о том, что в Екатеринославе будет обязательно построен свой театр, где предполагается постановка музыкальных произведений. По моей задумке, это будет не опера, а, скорее, оперетта, которая в Европе только-только начинает своё триумфальное шествие. Я взялся за это и для себя. Еще одна площадка для выступлений Миловидова и звучания «моих» песен не помешала бы.

Делался акцент в статье и на том, что малоимущим слоям населения будет оказываться помощь, и что все эти предприятия, которые планируется построить, — это возможность для любого человека, правда, только свободного, иметь достойный заработок и стабильность.

И всё было разукрашено красивыми, но простыми, доступными для всех словами, наполнено пафосом. Общий смысл статьи был в том, что губернатор Екатеринославской губернии Андрей Яковлевич Фабр выступает за всё хорошее и против всего плохого.

Я не мог создавать свой образ человека, который станет изменять губернию к лучшему, но вот поддержать Фабра, сейчас, по сути, находящегося под домашним арестом, был обязан. И без того Андрея Яковлевича уважали, теперь же должны буквально любить. Соответственно, если на губернатора кто-то, тем более извне, будет давить, то он становится врагом для екатеринославцев.

Дмитрий Иванович Климов, возжелавший стать губернатором и свято веривший в то, что его покровители из Третьего Отделения этому поспособствуют, а так же и сами жандармы — все они допустили ошибку. Им нужно было бы официально отстранить Фабра, пусть и по сфабрикованному делу. Что стоило, например подговорить того же Климова, Жебокрицкого или еще кого, чтобы они дали показания: мол, губернатор говорил крамольные речи, восхвалял декабристов и возмущался тиранией Николая. Вот тогда можно отстранять, а еще и показывать всем, что не только Министерство Внутренних Дел умеет выжигать крамолу из русского общества.

Но они занялись силовым ограничением дееспособности губернатора. Теперь становится очевидным, что жандармам приходится либо топорно действовать, либо вовсе отступиться. Ведь доказательства того, что именно Фабр стоял во главе той преступной пирамиды, которая существовала Екатеринославской губернии, просто нет. А я отказывался давать им хоть какие-то документы.

Нужно было им в таком случае что-то делать и со мной, причём очень быстро. Если я уже знал, что от князя Воронцова прибыли люди, и они начали допытываться о происходящем губернии, то это должны были знать все заинтересованные стороны. Так что очень быстро был организован суд, а мне удалось даже узнать, что уже готово судебное решение. и я назначен виновным в убийстве Кулагина, точнее — заказчиком преступления.

— Слушается дело об убийстве вице-губернатора Екатеринославской губернии господина Кулагина, — несмело, пряча глаза, провозгласил земский исправник Горюнов.

На скамье подсудимых сидел я. Ещё никаких обвинений не было выдвинуто, однако ни для кого не было секретом, что именно должно произойти. И самое в этом деле печальное, что к этому суду я подготовился куда как в меньшей степени, просто не успел, да и эффекта от моей публицистики было недостаточно. Хотя некоторые козыри у меня были, даже весьма интересные.

Вот и проверим.

Всё зависело от того, какие свидетельские показания даст главный полицмейстер губернии. Федора Ивановича Марницкого, несмотря на то, что он был явно связан со мной, жандармы не тронули, да и он теперь всячески дистанцировался от меня и даже проявлял угодливость по отношению к Климову. Успела прийти бумага с подписью министра внутренних дел, что кандидатураего утверждается. Вот только что это значит для меня? У нас был с ним краткий разговор, но…

Вообще складывалось впечатление, что большая часть внутренней политики в Российской империи начинала крутиться вокруг Екатеринославской губернии. Вот откуда здесь мог взяться министр внутренних дел Лев Алексеевич Перовский? Пусть он не в Екатеринославе, а в Киеве, однако же близко к месту, где разворачиваются нешуточные такие внутриполитические баталии. Значит, и эта сила наблюдает, что именно происходит. Эх, стратеги! Лучше бы прекратили этот беспредел, а дали работать. Слишком много нужно успеть за ближайшие пять лет — да куда там, уже меньше.

— Господин Шабарин, вы признаёте за собой вину, что подвигли господина Зарипова убить вашего обидчика господина Кулагина? — спрашивал Дмитрий Иванович Климов.

Это уже было нарушением протокола, так как Климов не мог ни давить на суд, ни принимать в нем участие — кроме как свидетелем, которому другие люди задавали бы вопросы.

— Ни в коем случае! Более того, и обвиняю вас, господин Климов, что вы преднамеренно искажаете обстоятельства дела, занимаетесь подлогом документов, нарушаете закон. Вас тут не должно быть, — сказал я, а кто-то из присутствующих даже захлопал в ладоши.

Более пятнадцати человек пришли поглазеть на этот спектакль.

Пока Климов пребывал в негодовании, словно индюк, надувая щеки, я мог бы сказать ещё и другое: он и вовсе здесь не должен присутствовать, так как его кандидатура ещё никаким образом не согласована, и Климов является просто сторонним человеком.

Если бы нынешним людям было понятно определение «рейдерский захват», то именно так я теперь мог бы охарактеризовать то, что творится в губернии. По сути, всё так и было. Я теперь шёл ва-банк, то же самое делал и Климов. Ведь он рисковал абсолютно всем: и собственной репутацией, и честью, и статусом, и положением. Не будь дураками, жандармерия стояла бы только лишь в сторонке, стараясь дёргать за ниточки своих кукол. Арлекина-Климова.

— Господин губернский полицмейстер, — Климов обратился к Марницкому. — Прикажите вывести из зала суда всех посторонних лиц!

Вот он — момент истины! Если Фёдор Иванович Марницкий окажется всё-таки не на моей стороне, несмотря на то, что я писал ему ещё и в письме, переданном после встречи, то придётся намного хуже. Я уже почти не сомневался, что всё сегодня кончится моим арестом отправкой по этапу. Кому за меня заступаться? Просто после этого у одной политической силы, Третьего отделения, станет чуть-чуть слабее договорная позиция. Не более того. И никто не будет меня возвращать даже с каторги, если я и вовсе до неё доберусь. На месте моих обидчиков я бы сочинил что-то вроде расстрела при попытке к бегству.

— Господин Хвастовский, госпожа Шварцберг и другие — это свидетели по делу. Так что, увы, они должны оставаться, — сказал Марницкий, при этом выдерживая строгий взгляд Климова.

А неплохо! Фёдор Иванович не отказался от того, чтобы оставаться в моих друзьях, при этом, сказал всё так, что это ещё можно повернуть и иначе. Марницкий не назвал весь этот суд судилищем, не призвал никого перестать оскорблять правосудие, обвиняя голословно. Он даже не возмутился тем, что тут командует Климов.

Я в этом Марницкого не осуждаю. Даже для меня, уже достаточно прожжённого человека, который имеет на руках некоторые козыри — и то до конца не было понятно, на что именно рассчитывали жандармы. Когда люди действуют вот так: открыто, решительно, всегда думаешь, что у них-то наверняка хватает козырей в рукаве.

Третье Отделение сильно поспешило назвать меня преступником и перекрутить дело об убийстве вице-губернатора таким образом, что в убийцах всё-таки был я. Вернее, выставили заказчиком убийства, так как Зарипов вину свою ранее признал, и вот от этих обвинений как раз-таки он не отказывался. Нет, заново волокитой с допросами и доказательствами они заниматься не хотели И в газете уже было написано признание Зарипова.

— Должен ли суд заслушать все свидетельские показания? Ознакомиться со всеми бумагами, что могут быть причастны к обвинению? — спросил я.

Горюнов посмотрел на Климова, после боязливо кивнул головой в согласии.

— Да, мы ознакомимся, — нерешительно сказал земский исправник.

— Тогда прошу суд приобщить к делу показания убийцы Зарипова, кои были даны ещё до того, как на следствие и на суд началось давление со стороны господина Климова, — сказал я, передавая им признательные показания Зарипова.

Нет, эти бумаги не были подделкой. Просто, когда велось следствие, едва разоблачив коварный план предателя, Лавра Петровича Зарипова, я решил, что признание должно быть написано рукой Зарипова — и не в одном экземпляре. Как минимум, я хотел пополнить свой архив с документами и такими бумагами.

— Но у нас есть показания господина Зарипова, что он убил Кулагина, следуя именно вашему приказу, во имя спасения своей супруги и детей! — дрожащим голосом сказал Горюнов.

Вот нельзя, нельзя нельзя ставить слабохарактерных людей на ответственные должности. Вчера земский исправник пел дифирамбы мне, клялся в верности и чуть ли не в любви, сегодня он уже против меня. Как резко изменилось поведение Горюнова!

— Что же касается того, что я взял в заложники семью Зарипова, то убийца, видимо, забыл о том, как я давал расписку заботиться о его семье. У меня имеется расписка о получении женой Зарипова пятисот рублей в помощь от меня, — сообщил я, собираясь передать ещё один документ в руки судьи. — Это было сделано после просьбы Зарипова не мстить его семье — чего я и не собирался делать. Да и чего я говорю, если при этом моменте, вы, господин Климов, находились. Напрягите память, или… Совесть.

Установилась пауза. Я же, улучив момент, когда Климов подошёл Горюнову и что-то начал шептать ему и ещё двоим статистам, что заседали рядом с земским исправником, подмигнул Марницкому. Кивок главного полицмейстера Екатеринославской губернии в ответ, с одной стороны, снял моё недоверие к Федору Ивановичу. С другой же –заставил напрячься.

— Господин Хвастовский, как представитель газеты, которая, видимо, единственная осталась верной Царю и Отечеству и не запятнала себя бесчестием, напишите, что я обвиняю господина Климова в преступных деяниях против губернатора Екатеринославской губернии. Я призываю Третье отделение дать свою оценку действиям господина Климова. Я призываю вспомнить о чести и достоинстве и сообщаю: моё послание было отправлено господину Председателю Государственного Совета Александру Ивановичу Чернышову. Отправил я и нашему государю заявление о том, что творится здесь. Это судилище, это наглый и бесчестный поклёп на меня, а через меня — на губернатора, которого держат взаперти по воле узурпатора Климова! — кричал я, при этом предвкушая дальнейшее развитие событий.

— Замолчите! Все доказательства говорят, что вы убийца! Что вам была выгодна смерть Кулагина — и вы этой гибели добились! Остальное — пустые слова, — кричал Климов.

— Все, кто пришёл посмотреть на это судилище, к вам взываю! Меня могут осудить ни за что, а после и убить, чтобы я молчал. Уверен, что именно так и случится. Тогда знайте, они боятся той правды, которую я могу рассказать! Замолчать меня заставит лишь только пуля. Климов — преступник! — орал я на разрыв глотки, кажется, немного даже переигрывая.

Роль мученика, человека, который страдает от несправедливости. И вообще… Ну не молчать же мне, идя словно баран на заклание! Я себя считаю не бараном, а тем, кто может барашка зарезать и разделать.

Сейчас, в Земском суде, присутствует на заседании пятнадцать человек. Часть из них, меня знает: тут та же чета Тяпкиных, Эльза, купец Михельсон. Некоторые горожане просто пришли поглазеть, ибо прошлое судебное заседание против меня уже обросло различными подробностями, которых, возможно, даже и не было на самом деле. Люди пришли посмотреть шоу, спектакль. И это шоу уже началось. Обвинили меня — но уже обвинители получают изобличение своей преступности.

Я неистово выкрикивал обвинения, которые прямо на коленке карандашом записывал Хвастовский. Позволит ли главный редактор «Екатеринославских ведомостей» опубликовать хоть какие-то очерки о том, что случилось и что случится в зале суда? Сие пока неизвестно, но попробовать надо. Даже завуалированное сообщение о суде — это уже в пользу, остальное люди придумают. Я чувствовал, что всё болье нервничаю. Что если что-то пойдёт не так?

— Когда меня убьют? — кричал я. — Не место борцам с казнокрадством на этом свете — выходит, так⁈ Я мешаю интереса высокопоставленных людей⁈ И когда ждать от них послание⁈

— Да что вы себе позволяете⁈ — Климов вскочил с места. — Да за такие слова я вас…

Климов не договорил.

Дверь в зал суда с грохотом распахнулась, на пороге показался человек в балаклаве.

— Посторонние в зале суда, — недовольно протянул земский исправник. — Выведите!

Но никто не успел опомниться, как посторонний выхватил из-за пояса два пистолета. Я лишь успел перевести взгляд на вошедшего, как прозвучали два выстрела, а помещение заволокло пороховым дымом.

Я кулём свалился со своей скамьи, чувствуя, как разливается по рубахе тёплая жидкость. Мужчины закричали, дамы завизжали.

— Это… это не я! — вопил Климов.

Но его никто не слушал. Уже завалившись на пол, я видел, как стрелявший спешно покинул зал. Больше я ничего не видел, но чувствовал, как липкая жидкость растекается по телу.

Меня подхватили полицейские и понесли на выход.

— Что происходит? Это не я приказывал стрелять, оставьте Шабарина! — в истерике кричал Климов. — Где убийца? Я приказываю схватить его.

«А хрен тебе вареньем не намазать?» — думал я, пока меня выносили из зала суда.

Убийца, или, скорее не кто иной, как актер моей театральной постановки, Тарас, уже должен был направляться куда-нибудь к условной канадской границе. Отличный конь ждал Тараса, когда он, выстрелив холостыми выстрелами, выбежал из Земского суда. Более того, он не будет убегать из города, а, оставив коня в определенном месте, переодевшись, уже спокойно пойдет гулять по базару, выбирая своему сыну новый подарок.

Деньги у Тараса теперь водятся, я заплатил хороший аванс этому человеку, теперь имеющему и новое имя и новую жизнь. Я взял к себе мужика, бывшего унтер-офицера, ставшего на скользкий путь, но, я на это рассчитываю, готовый свернуть и пойти по одной дороге со мной. Да и еще один боец в моей дружине, явно не помешает, ведь я решился и повоевать, отрепетировать свои действия в Крымской войне.

— Да нежнее! — выкрикнул Марницкий, когда его люди вкинули меня в карету.

Сам губернский полицмейстер не ехал со мной. У него оставались свои задачи. Он должен был задержать и выписать предписание и распоряжение не Климову, как главному подозреваемому, якобы, в покушении на меня. И вот тут Глава полицейского Управления Екатеринославской губернии будет полностью в своей власти. Ведь официально же Климов — никто. Ну а случится наезд со стороны Третьего Отделения, то можно и чуть отступить, отдать Дмитрия Ивановича Климова жандармам. Не велика плица. Не он полководец в этой войне.

— Я с ним, я умею ухаживать за ранеными! — в карету взобралась Эльза.

— Куда же его? А доктора как же? — возмутилась Олимпия Степановна Тяпкина, которая, конечно же, была не в курсе того, что именно происходит.

— У меня в доходном доме постояльцем доктор. Довести бы еще! — сказала Эльза и приказала кучеру трогать.

Выждав полминуты я поднялся с пола кареты и сел на диван.

— Запачкаешь своим соусом карету, сам вымывать будешь, — пробурчала Эльза, а после, выплескивая свое напряжение, мы рассмеялись.

Я макнул палец в то, что выглядело, как кровь и облизал.

— Соли мало добавили в соус, — сказал я.

И вновь смех.

Когда я решался на постановку такого спектакля, что уже был показан благодарной, или не очень, публике, то сильно сомневался. Пусть получилось задействовать минимальное количество актеров, всего-то четыре, но я сомневался в том, что Марницкий «оскороносно» отыграет свою роль. В Эльзе талант мошенницы очевиден, а вот полицмейстер… Но пока все шло хорошо и по плану.

— Вы меня убить решили? — передразнивала меня Эльза, то и дело макая свои пальчики в мою «кровь», то есть в томатный соус. — Я не должна тебе этого говорить, понимаю, что ничего мое признание не решит, и что дама не может первой признаться… Но я тебя люблю!

— В тебе говорят чувства и радость от случившегося. Ты авантюристка по душе своей, Эльза, — сказал я, прильнув к губам женщины.

Вдова Шварцберг моментально начала задирать свое платье и копошиться с подтяжками моих штанов.

— Мы уже почти приехали. Еще поймет кто-нибудь, что я не такой уж и раненый, — сказал я, с силой отстраняя женщину от себя.

И самому хотелось, но дело превыше всего. Ведь ничего еще не закончилось. Я только выгадал время, предоставляя сторонам возможность либо договориться, либо я пойму, что мне по пути, например, с Воронцовым, и кое-что передам им из моего архива.

— Эй, кто есть? Помогите, господин Шабарин ранен. Доктора Бранда зовите! — проявляла бурную активность Эльза, как только мы добрались до ее доходного дома.

— Он жив? — лежа в карете, вновь на полу, я услышал знакомый голос.

«Мля… Хвостовский… Что ты тут делаешь?» — думал я, понимая, что журналист смог вырваться из цепких лап Марницкого и прискакать, обгоняя карету, к доходному дому вдовы Шварберг.

— Жив, — растеряно говорила Эльза. — Но вы можете обождать в столовой результата осмотра доктора.

— Я помогу его донести! — Хвастовский был полон решимости.

— Не надо! — строго сказала Эльза, заслоняя собой двери кареты.

— Фрау Эльза, я вас не понимаю! Я могу помочь… Отчего вы решили, что только вам принадлежит обязанность заботы о Алексее Петровиче? Смею заметить, он мой друг! — сказал Хватовский, а я, понимая, что Эльза не может противостоять журнатисту и поэту, решил раскрыться.

— Вот… Петро, хорошо, что ты тут, помоги нам отнести господина! — сказала Эльза моему десятнику.

— И я помогу! — настаивал Хвастовкий.

Хотелось им сказать, что я могу и без ран и бывший здоровым успеть состариться и помереть тут, в карете, пока они спорят. Но уже скоро меня несли в дом. Я же чуть постанывал, изображая из себя сильно раненного человека. Пусть и глаза мои были закрыты, я чувствовал, что Хвостовский, державший меня за ноги, рассматривает одежду, выискивая рану.

Придется ему открываться, иначе начнет трепаться о своих подозрениях и что визуально красная жидкость только на одежде. Ведь шелковые завязки с томатным соусом были между рубахой и пиджаком.

— Выйдете все! — потребовал доктор, когда меня принесли в одну из квартир на втором этаже.

— Останьтесь Эльза и вы, господин Хвастовский, — сказал я, усаживаясь на кровать.

Эльза смотрела на журналиста, ожидая его реакции, а журналист смотрел… В никуда. Он был шокирован тем, что произошло, что я, как ни в чем ни бывало, встал, начал раздеваться, чтобы сменить хотя бы рубаху, которая неприятно прилипала к телу.

— Да как же так? — оттаял, наконец, Хвастовский.

— А вот так, мой друг… Что? Непонятно было, какое судилище устроили мне? Знаете, что уже был подписано решение суда, где я признаюсь виноватым в убийстве Кулагина. Уже сегодня меня могли или убить, или завтра отравить на каторгу. Для того повременили с отправкой иных преступников, того же Зарипова. Меня ждали. Так что я спасаю свою жизнь, — выдал я тираду.

— Но это… Это же достойно пера писателя. То, что вы сделали… Да я восхищен. Вы не перестаете меня удивлять, Алексей Петрович. Уж простите, но погоните от себя, не уйду, ибо с вами весело, — сказал Хвостовский. — И можете не говорить, и так понятно, что я должен молчать. И я никому не скажу, клянусь честью и своей жизнью, но и вы дайте мне слово, что придет тот час и мы раскроем ваш замысел…

— Вы осознаете, что мои действия могут быть приравнены к преступлению, если они станут известны? — спросил я.

— Безусловно… И я иду на это осознано, — поэт скривился, будто обиженный ребенок. — И не смейте во мне сомневаться, Алексей Петрович!

Далее, Эльзу и журналиста пришлось отправить на улицу. Пришли люди и даже жандармы, которые сильно желали узнать о моем самочувствии. Вот их и сдерживали мои друзья. Впрочем, я готов был принять делегацию. Меня быстро обмотали в бинты, нашлись и две пули, которые, якобы сразу же извлек из моего тела доктор, свиная кровь была нам в помощь.

Единственно, как меня могли бы разоблачить, это если бы учинили обыск. Прежняя одежда, бывшая в соусе, все еще находилась в комнате, но под кроватью.

— Не заходить! Мой больной необходим покой! — выкрикнул доктор Карл Бранд.

— Мне нужно осведомиться, как самочувствие господина Шабарина, — настаивал жандармский подполковник Лопухин.

Быстро они среагировали. Наверняка где-то рядом были и ждали, когда закончится судилище, чтобы погладить по шерстке своего щеночка Климова, который берет на себя самую грязную и бесчестную работу. Иначе так быстро прибыть в доходный дом Эльзы Шварцберг, он не мог.

Лопухин вошел в комнату, обошел кровать, на которой я лежал, наклонился.

— Судар! Я попросить вас. Раненый должен спать и в пребыть в покое, — сказал доктор.

— Да, да… Безусловно. Он должен быть оставлен в покое, — сказал жандарм и уже скоро я услышал, как дверь в комнату открылась и сразу закрылась.

Как-то обнадеживающе прозвучало «должен быть оставлен в покое». Но я не собирался питать пустых надежд.

Доктора Карла Бранда посоветовала мне Эльза. Эта авантюристка и вовсе, когда зародилась в моей голове идея операции, так увлеклась, что мне практически ничего не нужно было делать. Хотя, договориться с Марницким — это была моя задача, также я нашёл исполнителя роли второго плана, моего спектакля, убийцы.

Это был Тарас. И я не мог не прибрать к себе этого человека. Пусть со мной, когда Тарас выступал моим врагом, ему ни разу не повезло, я переигрывал, но организаторские способности этого человека, как бойца меня впечатлили. Так же Тарас был человеком, готовым на различного рода авантюры. При этом, Тарас не смог окончательно убить в себе моральные человеческие качества. Ну и ещё: если подобные люди не служат у тебя, то они весьма вероятно скоро начнут служить твоим врагам. Подобные Тарасу исполнители — штучный товар, всегда требующий своего покупателя.

— Господин Бранд, достаточно ли вам заплатили, чтобы вы унесли с собой в могилу то, что сейчас происходит? — спросил я, когда доктор собирался меня покинуть.

— Я быть другом супруга Эльзы, я крестить их умерший дочь. В этом деле мне важное — отдать долг чести фрау Эльза. Я не спасти их дочь, я помогать всегда в ином, — сказал доктор и вышел из комнаты.

А я ничего не знал о том, что у Эльзы был ребёнок и умер. Наверняка, она не хочет об этом рассказывать, чтобы не травить себе лишний раз душу. Кроме того, если имеет место быть обвинение Карла Бранда, то каких же усилий, через что пришлось переступить этой женщине, чтобы обратиться к нему за помощью?

Вот же, черт побери! Эта разница в возрасте, пускай она и внешняя, а для меня так и вовсе не существующая. Эти правила и условности общества, когда женитьба на женщине не своего положения практически делает тебя изгоем. Эта репутация Эльзы, которую считают женщиной легкомысленной, которая крутит роман чуть ли не с каждым мужчиной-постояльцем в её доходном доме.

Не было бы всего этого, а также, если бы я не нуждался в поддержке других дворян, и не смотрел бы на свой брак, как на деловую сделку… То мог бы жить и не тужить рядом с такой боевой подругой, которой могла бы стать Эльза Шварцберг.

Но, увы. Не могу я вторую жизнь прожить не делая, а предаваться праздности. Я единственный, кто может хоть немного, но крутануть историю. Хоть чуть-чуть, но улучшить экономические позиции России в Новороссии.

И, может быть, в нужный момент более сытый солдат, чем в иной реальности, что-то заметит раньше, сможет предупредить свой отряд о надвигающихся англичанах или французах в Крыму. Или же артиллеристы не будут жалеть снаряды, и вместо одного выстрела из пушки сделают три, уничтожая ещё больше противников. И потому, что эти снаряды я для них закуплю, или доставлю вовремя.

Ведь, насколько я знал, в Крымскую войну у Севастополя противоборствующие стороны были вымотаны до предела. Весьма вероятно, что ещё месяца три-четыре, и вовсе французы и англичане пошли бы на сделку, а мир по итогам Крымской войны не стал бы таким унизительным.

Более того, если бы Севастополь держался, то никакие бы ультиматумы не стала бы выставлять Австрия, Пруссия не начала бы угрожать России войной, если Николай Павлович не пойдёт на соглашение и мирные переговоры. Просто, после падения русской твердыни в Крыму стало вдруг модно пинать Россию, которая всё же не сдюжила сдержать натиск западных стран.

Нельзя быть уверенным, что моя деятельность приведёт к победе. Но, если есть хоть какой-то шанс на это, что не могу же я разменять будущее своей страны на свои половые инстинкты!

И всё же во мне пропадает актёрский талант. В какой-то момент я даже ощутил себя Владимиром Ильичом Лениным. Вот и на него люди в очереди стоят, чтобы посмотреть на мертвого вождя мирового пролетариата. Или стояли… Что-то давненько я на Красную Площадь не хаживал, а если и бывал там, то не обращал внимания, всё ли ещё Владимир Ильич привлекает людей. В любом случае, на меня также приходили посмотреть, а я всё притворялся и притворялся спящим. В какой-то момент мое притворство стало более реалистичным, я просто уснул.

— Ну, будет тебе притворяться! — шептала Эльза. — Словно пуля, действительно, в тебя попала.

При этом вдова начинала всё более тяжело дышать, и не только говорила, но и действовала, снимая с меня шёлковую пижаму, которую, из моего дома Саломея, также здесь рядом поселившаяся, ничего не зная о том, что я не особо нуждаюсь в её заботе и чувствую себя просто великолепно, отдохнувшим чуть ли не помолодевшим. Хотя, куда мне ещё молодеть! Это я всё ещё до конца никак не смирился со своим новым обликом.

— Что ты делаешь? Прекрати! — говорил я без особого успеха убирая женские руки с некоторых, особо важных для каждого мужчины, мест. — Жандармы, что на первом этаже сидят, могут в любой момент сюда прийти или услышать нас.

— Они уже спят. Все спят! — с упреком сказала Эльза, продолжая свои манипуляции.

— Проснутся же! — уже не делая попыток отстранить женщину, сказал я.

— Я подсыпала им в чай снотворное. До утра проспят оба, — нетерпеливо сказала Эльза, безуспешно пытаясь снять с себя корсет. — Да помоги же ты мне!

— Ты сумасшедшая! Иди же ко мне! — сказал я, доставая нож из-под подушки, разрезая тесёмки, завязанные в узлы.

Трое мужчин сидели в отдельном обеденном кабинете ресторана Морица. Они не знали, что именно этот кабинет в последнее время приковывает взгляды всех посетителей. Своего рода это уже достопримечательность. Официанты даже порой так и говорят: «А вот здесь молодой дворянин Шабарин бросил вызов всесильному вице-губернатору!». История эта уже обросла многочисленными подробностями и легендами, ведь о покойном вице-губернаторе теперь можно говорить без придыхания, не страшась ничего, так и своё выдумать, чтобы гости в ресторане оценили «изюминку» заведения, не грешно.

Мужчины были условными врагами друг другу, представляли интересы разных политических группировок. Вместе с тем, никто драться не будет, не случится и оскорблений. Это другие головы могут слетать с плеч и рушиться судьбы, а те, кто имеет реальную власть, руки свои марать не станут, для этого всегда хватает исполнителей

— Ну, и что в свете всего случившегося мы будем делать? — задал вопрос Арсений Александрович Мицура, доверенное лицо князя Михаила Семёновича Воронцова.

— Шабарин всё же ваш человек? — игнорируя вопрос от подполковника жандармерии Лопухина.

— А если бы это было так, то что меняется? — от Мицуры последовал третий вопрос, который также не имел ответа.

— Мы так будем задавать вопросы? Так мы ответов не найдём. Может поговорим откровенно? — четвёртый по счёту вопрос задал доверенное лицо министра внутренних дел, статский советник Степнов Илья Аркадьевич.

Все трое мужчин замолчали и почти синхронно начали есть. Аромат и вкус телятины, блюда, которым так славится, кроме всего прочего, ресторан Морица, были умопомрачительными.

Два дня эти трое мужчин присматривали друг за другом. Они знали, что здесь находятся оппоненты, но при этом не шли на контакт. И представитель воронцовской партии, и представитель партии Чернышова, не безосновательно подумали о том, что Третье Отделение совершает много ошибок. Так что решили пока не проявлять свою активность, давая возможность жандармам создать себе по-больше проблем.

И пусть фигура некого дворянина Шабарина интересовала и Мицуру, и Степного, но и тот, и другой знал, что этот человек не его. Так что вполне было очевидным, что спасать Алексея Петровича Шабарина никто не собирался, причисляя его к противоборствующей группировке.

Однако сейчас Мицура понял, как, впрочем, и Степнов, поняли что Шабарин действует в каких-то своих личных интересах. Сперва даже у всех заинтересованных лиц было убеждение, что люди Нессельроде добрались до Екатеринослава. Однако эту гипотезу также быстро отринули, как невозможную. Чиновники даже не предполагали, насколько синхронно и почти одинаково они думали на протяжении тех дней, когда прибывали в Екатеринославе и присматривались к происходящему в городе.

— Третье Отделение готово признать свою неправоту и отступить? — спросил Степнов.

Однако голос статского советника был наполнен желчью, издевательством. Министерство внутренних дел Российской империи переигрывало Третье Отделение, поэтому Степнов, несмотря на то, что был человеком разумным, поддавался эмоциям и не отказывал себе в толике злорадства.

— Вы предлагаете всё переиграть? — спросил Лопухин.

— Я против переигровки! — решительно заявил Мицура. — Вы ударили по нашим интересам в губернии, потому я и требую, чтобы она полностью осталась за нами. Никаких выплат, никаких ваших предприятий на территории губернии не должно быть.

— Это неправильный подход, — вальяжно сказал Степнов. — Князь Воронцов уже не в той силе, чтобы что-то требовать. Он и болеет часто, и при дворе его вспоминают всё реже. И да, мы все знаем о том, что на Кавказе началось наступление наших войск. Но были взяты лишь только два, пусть и крупных, аула. На том всё и остановилось. Неужели вы считаете, что в силах хоть что-то диктовать?

— Тогда я, господа, предлагаю поиграть в другую игру, — взяв себя в руки, даже с улыбкой, сказал доверенное лицо Воронцова. — Пусть Фабр остаётся на своём месте, оставьте вы уже в покое этого Шубарина или Шабарина, как его там зовут. Вам же не отказано в выплатах. А в газете написана такая сказка о будущем губернии, что был бы жив Александр Сергеевич Пушкин, обязательно бы её переложил на стихи. Вот пусть Фабр и этот Шабарин попробуют хоть что-то притворить в жизнь.

Степнов и Лопухин посмотрели друг на друга, синхронно кивнули головами.

— А потом мы сможем в любой момент собраться и вопрос этот дальше решать, — озвучил договор подполковник жандармерии Лопухин.

— Вот и договорились, — с улыбкой сказал Мицура.

После этого разговора, если бы кто-то вошёл в отдельный обеденный кабинет ресторана, то мог бы подумать, что встретились три приятеля, которым есть, о чём поговорить, вспомнить, над чем посмеяться. И мало кто понял бы, что здесь и сейчас улыбаются, пьют вино, едят отменную еду три врага, каждый из которых решил не отрекаться от Екатеринославской губернии, и уж точно не дать возможности ставленнику Воронцова, Фабру, возвысить губернию.

Более того, Степнов несколько слукавил, когда сказал, что Воронцова начинают забывать при дворе. Это только неимоверными усилиями Чернышова пока получается всё ещё оставлять вдали от двора Михаила Семёновича Воронцова. А случись так, что наместник Кавказа всё-таки попадёт в Петербург, то там он и останется, и явно не на вторых ролях. Уж слишком признателен был государь тому своему чиновнику, который был готов ехать хоть на край света, лишь бы только служить. При этом Воронцов был одним из богатейших людей России и мог бы вообще ничего в своей жизни не делать, а заниматься сибаритством в каком-нибудь из поместий.

Так что, собрались, договорились о перемирии, но каждый уже строил планы, как сделать Екатеринославскую губернию своей.

От автора:

Спортивная дорама с китайским колоритом

https://author.today/work/400036

Болеть, безусловно, плохо. Но могу сказать с полной уверенностью, что казаться больным — это даже замечательно, пусть и некоторое время. За мной ухаживали, я часто спал, вовремя ел. Книги, опять же, вот «Онегина» перечитал… Это всё очень хорошо. Однако, как известно, хорошего должно быть в меру. Иначе оно постепенно, но неуклонно превращается в зло. От такого отдыха один шаг до сибаритства.

Если первые три дня моего почти что ничегонеделания казались райским времяпрепровождением, то скоро я ещё раз уверился, что такая вот благодать — это иллюзия, путь в никуда. Так что на четвёртый день я занялся бумагами, начал интенсивно работать с тяжестями. Два раза в день ко мне приходил Тарас. Делал он это, конечно, тайно, чтобы не быть замеченным мундирниками на входе в доходный дом.

Мне нужен был партнёр для отработки ударов и приёмов, и этот взрослый мужик имел просто уникальные способности к единоборствам. В сравнении с тем, как впитывали в себя науку подлого боя мои дружинники, Тарас показывал почти исключительные результаты: включая голову, с развитым образным мышлением и с умением быстро принимать решения, он становился очень опасным человеком. И даже габариты не мешали мужику быть подвижным и гибким.

Я не стал бы тренировать Тараса, если бы не понимал, что теперь он полностью предан мне. Кроме какого-то чутья, говорящего мне о том, что у меня появился отличный исполнитель и, возможно, соратник, я опирался также и на разумное объяснение. Так, больше материальных благ, чем я даю Тарасу, на данный момент ему взять неоткуда. Кроме того, я теперь знал все его тайны и мог в любой момент выдать дезертира и отъявленного бандита по специализации «рэкетир». Его сын сейчас находится в моём поместье, он у Марии Александровны Садовой. А эта девушка может дать и начальное образование, и воспитание. За проект моего дома и заводской деревни в общей сложности Маша получила от меня шестьсот рублей. Это очень существенная сумма. А за опеку над сыном Тараса я приплачиваю еще пятьдесят рублей, пусть Маша и отказывалась долго брать эти деньги.

Есть еще один немаловажный фактор, из-за которогоя приблизил к себе Тараса. Он свободно лавирует в криминальном мире. Уже появлялись приезжие гастролеры и шулера, а также отъявленные бандиты, которые хотели бы подмять под себя здешний криминальный мир. Все же после ухода Кулагина ниша освободилась. Я не наивный человек, понимаю, что преступность в России была, есть и будет. Но, чтобы она не росла, а соблюдала правила какого-никакого, так сказать, «общежития», контролировать теневой мир нужно.

Ну и деньги… Да! Я в какой-то мере поступаюсь принципами. Но не себе я беру, а в Фонд, чтобы после вкладывать в производство. Вот взять, к примеру те два борделя, что имеются в губернии. Один в Екатеринославе, а второй в Ростове — естественно, нелегальные. Разве, если я запрещу их, толк будет? Проститутки начнут принимать на дому, деньги пойдут мимо, информации также не будет, а ведь публичные дома — это большие возможности получать сведения, составлять компромат. Так что… Здесь главное поставить толкового, подходящего человека. И всем этим будет заниматься Тарас, и не только он.

Так что и такая перспектива будет — возвыситься над криминальным миром, контролировать его, получать от этого пополнение Фонда, но не быть причастным к преступности напрямую.

Казалось, что о произошедшем на заседании суда, словно все забыли. Дежурство жандармов на четвёртый день моего «лечения» было заменено на постоянный полицейский пост у доходного дома вдовы Шварцберг. Так что в какой-то момент я даже мог спокойно ходить по большей части этажа. Но не во всём доме я мог себя чувствовать спокойно. Гостиничный бизнес Эльзы, наверняка, не без моей помощи, шёл в гору. Потому большинство квартир были заняты, а люди графа Бобринского так и вовсе арендовали квартиру для своих командировок на целый год вперёд. Были и те, кто просто снял жилье, чтобы быть рядом к возможными событиями. Наверное, в народе уже есть поверие: где Шабарин, там скучно не бывает.

Я готовился к новой тренировке с Тарасом, попутно самостоятельно вспоминал некоторые приёмы ножевого боя и ударно-прикладную технику защиты от ножа. Нужно было оставаться для Тараса тем самым наставником, авторитет которого непоколебим. Потому к каждой тренировке необходимо подходить серьёзно, так что я даже писал план, чтобы быть готовым показать в точности любое движение. И вот именно в этот момент, когда я продумывал очередную тренировку, постучались в дверь.

Словно симулирующий болезнь школьник, который прикинулся больным только ради того, чтобы не идти в школу и не писать контрольную работу, я рванул под одеяло и состроил выражение лица, будто предался вселенской скорби.

— Кто там? — придавая своему голосу нотку трагизма, вопросил я.

И Эльза, и Саломея, и Петро, который также иногда принимал участие в наших с Тарасом тренировках, знают об обусловленной последовательности стука в дверь, сигнализирующей, что пришёл человек, прекрасно знающий, что я вовсе не ранен. Сейчас же стучали хаотично — значит, следовало подготовиться.

— Э-э, ваше благородие, мне приказано вам сказать, что к вам направляется губернатор. Минут через десять они будут здесь, — сказал вошедший в мою комнату полицейский.

— Благодарю за службу! — ответил я, думая о том, как же именно мне встречать Андрея Яковлевича Фабра.

Наверное, следовало уже каким-то образом начинать «выздоравливать». Пусть мои ранения окажутся несущественными, а организм — столь выносливым, словно у богатыря что будет достоверным все же выздоравливать. И я быстро поднимусь с кровати. Совсем скоро, как только окончательно будет понятно будущее.

Так что через минуту в комнате появилась Саломея, которая принесла мундир коллежского асессора, туфли, какую-то мазь на основе гусиного жира, чтобы прилизать мне волосы и придать приличный, хоть и только с постели, вид. Так что я собирался встречать губернатора в таком виде, который бы свидетельствовал, что я уже в скором времени намерен стать в строй и продолжить свою деятельность. Одеваясь, я понял, что изрядно волнуюсь. Наверное, было от чего. Ведь я до сих пор не знал своё положение, закрыли ли уголовное дело против меня, как сложилась судьба у того же самого Дмитрия Ивановича Климова. О нем я волновался только в том ключе, что не хотел быстрой смерти гада.

— Алексей Петрович, что же встали? — удивлял меня своей реакцией Андрей Яковлевич Фабр. — Как же я рад, что вы остались в мире живых и не позволили сотвориться всем этим злодеяниям.

Бывший всегда, или почти всегда, хмурым, серьёзным, сосредоточенным, сейчас Андрей Яковлевич весь сиял, словно его кто подменил. С его лица не сходила улыбка, движения были более резкими, он много жестикулировал. Или это так на него довлела вся та преступная обстановка, что сложилась на земле, хозяином которой, вроде бы, должен был он быть?

— Позвольте вас, господин Шабарин, представить моему спутнику… — сказал Фабр, указывая на человека, стоявшего за его спиной.

Если по этикету не мне, а меня кому-то представляют, сие означает, что этот человек по статусу намного выше. Логическое мышление, вкупе с тем, что я уже имел возможность и время проанализировать обстановку, подсказывали мне, кто именно может стоять передо мной. Радовало, что я не ошибся.

— Арсений Александрович, представляю вам сего молодого человека, молодого — но весьма разумного и деятельного, — говорил Фабр. — Алексей Петрович, перед вами доверенное лицо его светлости князя Михаила Семёновича Воронцова. Если, господин Шабарин, мы с вами друзья, то и я привёл к вам друга.

— Благодарю, Андрей Яковлевич, — подал голос человек князя Воронцова. — Моё имя Мицура Арсений Александрович, я статский советник и помощник его светлости князя Воронцова. Рад нашему знакомству.

Я встречал гостей, сидя в кресле, с перевязанной левой рукой, показывая, что всё ещё неважнецки себя чувствую, между тем, что могу принимать посетителей уже не лёжа в постели. Такое знакомство обязывало встать, и мне стоило немалого актёрского труда показать, что я всё ещё в болезни.

— Не утруждайте себя, господин Шабарин, мы знаем о том, что вы получили ранение. Вы же получили ранение? — спросил статский советник Мицура, прищуриваясь и улыбаясь.

Хотя намёк прозвучал, я всё равно не верю, что помощник Воронцова может догадываться, что всё нападение в суде — лишь спектакль. Ведь я поступал так, как для других просто было бы немыслимо. А на что не хватает фантазии, то невозможно и распознать. А так, на мне каких-то видимых ран нет, лишь только перевязанная, для антуража, левая рука.

— Господа, чему обязан оказанной мне честью, вашему визиту? — спросил я, проигнорировав вопрос о ранении.

Промелькнула мысль, что если эти господа и могут догадываться о том, что я подстроил покушение на самого себя, то пусть тогда считают, что я способен на нестандартные ходы. Ещё из прошлой жизни знаю, что люди, готовые что-либо вытворить, которые выкручиваются из самых сложных ситуаций, и с ними стараются не сталкиваться и не связываться. Мало ли, что ещё будет, если затронуть такого человека, в котором хватает духа авантюризма.

— Господин Шабарин, я счёл необходимым самолично прийти к вам и сообщить, что ситуация разрешилась. А также указать, что всенепременнейше жду вас на службе. А ещё… — Андрей Яковлевич замялся, повернул голову в сторону сидящего в соседнем кресле статского советника, но продолжил: — Я выражаю вам свою благодарность и признательность. Понимаю, что, когда вы и сами могли утонуть, то всё едино старались спасти меня. Я это оценил. И нынче хотел бы считать себя вашим другом, как и вас причислить к числу своих друзей.

Андрей Яковлевич Фабр встал, протянул мне руку. По такому случаю пришлось и мне вновь встать, при этом театрально кряхтя и чуть постанывая, опираясь на подлокотник кресла правой рукой. Я также протянул руку губернатору для быстрого пожатия, даже не веря в то, что, скорее всего, большинство неурядиц решилось.

— Господа, может, мы всё же перейдём к делу? У меня, признаюсь, не так много времени. Уже скоро необходимо отправиться в Одессу, — деловым тоном сказал помощник Воронцова. — Спешу вам напомнить, что окончательно вопрос ещё не решен. Я здесь в некоторой мере из-за того, чтобы озвучить ряд советов, к коим вам следует прислушаться.

Я напрягся. Значит, рано праздновать победу. Теперь становится понятным, что помощник Воронцова здесь для того, чтобы заставить меня пойти на какой-то компромисс в отношении Третьего Отделения или какой-то ещё иной политической силы. И только тогда при достижении этой договорённости, очевидно, и будет закрыто дело.

Хочу ли я этого? Вообще есть ли такой человек, которому нравится поступать так, как его вынуждают? И где, как правило, эти люди оказываются? Джордано Бруно не хотел признавать ложность гелиоцентрической системы — его сожгли. Галилео Галилей, будучи уже привязанным к столбу, готовясь к сожжению, признал свою неправоту, громогласно соглашаясь с системой мироустройства, предлагаемой католической церковью. Бруно погиб за свои убеждения, Галилей сказал же то, что хотела слышать толпа, но мгновением позже прошептал: «И всё-таки она вертится!». После чего великий учёный поехал домой и продолжил плодотворно заниматься наукой, даря миру новые свои изыскания.

Так что, наверное, всё-таки надо быть немножко гибким. Не забывая всегда и во всём искать собственную выгоду и ничего не давать просто так, если это, конечно же, не твой близкий человек.

— Ваше превосходительство, — обращался я к статскому советнику Арсению Александровичу Мицуре. — Вы предлагаете мне отдать некоторые документы, которые бы свидетельствовали о преступлениях Кулагина? Я правильно понимаю, что вы убеждены, что сии бумаги у меня есть?

При этом я несколько осуждающе посмотрел на Якова Андреевича Фабра. Он мог и рассказать о документах.

— Поймите, господин Шабарин, без уступок с нашей стороны никаких договоренностей не будет. Вы, я уверен, можете догадываться о тех обстоятельствах и том противостоянии, которые сложились. В некотором роде, ваши действия позволяют мне рассчитывать на ваше понимание, — произнёс Мицура. — Вы же мудрый человек?

— Вы сказали «с нашей стороны»? Значит ли это, что вы причисляете меня к числу друзей его светлости князя Михаила Семёновича Воронцова? — я выцепил самое главное из сказанного статским советником.

— Друзей? Не хотелось бы вас обидеть, господин Шабарин, вероятно, я в это слово вкладываю некий иной смысл, чем вы… — Мицура задумался. — Назовём вас, если все удачно сложится, «сподвижником». Всё же его светлость — один из самых знатных людей империи, и его друзья должны быть рядом по своему положению.

— Пусть так. Я безмерно уважаю его светлость, а также преклоняюсь перед всеми деяниями, кои он совершил во благо государя и Отечества, — чуть подумав, сказал я.

Безусловно, без поддержки кого-то на самом верху мне придётся сложно. Что там ждёт впереди, и не каждый же раз мне устраивать театр со стрельбой? Возникал вопрос: а настолько ли силён Воронцов, чтобы оградить меня от различного рода нападок со стороны недоброжелателей? Впрочем, идти на поклон к Третьему Отделению я никак не могу. Другая сила, чернышёвские, которой прикрывался преступник и подлец, бывший вице-губернатор Кулагин, казалась мне ничуть не лучше, чем жандармы, а как бы и не хуже. Вот и выходило, что особых альтернатив, кроме как заручаться покровительством Воронцова, не было.

— Хорошо, воля ваша. Что именно хотели бы вы получить от меня? Вместе с тем, ваше превосходительство, бесплатно бывает только сыр в мышеловке, — решительно ответил я после продолжительной паузы.

— А вы наглец! А ваши образы… сыр в мышеловке… бесплатный… Я запомню это, забавно. Но разве мало того, что прекратилось дело о вашем участии в убийстве вице-губернатора? Или недостаточно, что вы остаётесь помощником Якова Андреевича Фабра? Ваш Фонд можно было бы также учесть в сложившейся обстановке, как подарок вам же, — театрально всплеснул руками Арсений Александрович Мицура.

— Любезный Арсений Александрович, — наконец, решил высказаться и Андрей Яковлевич Фабр. — И всё же своим помощником Алексея Петровича выбрал я. На то имею достаточно полномочий. Что касается Фонда, то господин Шабарин уже предоставлял мне расчёты, куда пойдут эти средства. Не буду вдаваться в подробности, но деньги будут направлены отнюдь не на увеселения или личные нужды, а лишь во благо империи.

Я с благодарностью посмотрел на губернатора Екатеринославской губернии. Наконец, и он показал себя как игрок в этой непростой шахматной партии. Вот как начинает говорить!

— Воля ваша! И что же вы, господин Шабарин, хотите получить в виде благодарности? — язвительно сказал статский советник.

— Участие его светлости князя Михаила Семёновича Воронцова, и каких других лиц, считающих себя, как вы подчёркиваете, друзьями его светлости, в проектах Екатеринославской губернии. Смею заметить, что я не буду предлагать участие в тех делах, кои не будут приносить дохода, Фонд будет гарантировать возврат большей части средств, если предприятие не сложится. Больницы, учебные заведения — это то, что на себя возьмёт фонд, и, смею надеяться, — я посмотрел на губернатора Фабра. — И губерния поможет.

— Надо же! Поймите правильно, вы выглядите молодо. В таком возрасте и с таким, уж простите, низким чином и достатком… произносить слова, словно диктуете свою волю! — Мицура притворно рассмеялся. — Мне становится даже забавно, что у вас получится. Изложите на бумаге то, что предлагаете его светлости, а я передам письмо.

Но я знал, что губернатор уже должен был сообщить своему покровителю о сущности моего стратегического плана.

— Я уже переслал проект развития Екатеринославской губернии его светлости Михаилу Семёновичу Воронцову. Безусловно, господин Шабарин, я сделал в бумагах указание и о вашей роли в составлении сего проекта, как и приписал, в коих делах его светлости было бы выгодно поучаствовать. Так что ждём ответа, — Яков Андрей посмотрел на Мицуру с выражением лица торжествующего победу человека.

— Бумаги! — несколько раздражённо сказал Арсений Александрович. — Передайте их, пусть жандармы не чувствуют себя проигравшими, иначе они пойдут на всё. Отдайте им эти документы.

Я демонстративно встал, почти уже не корчась и не сгибаясь, и подошёл к кровати.

— Господа, вы мне не поможете? — сказал я, указывая на кровать.

Поймал себя на мысли, что мне весело было наблюдать, как два высокопоставленных чиновника, согнувшись, что называется, в три погибели', оттягивают в сторону массивную, нелёгкую кровать.

Именно здесь, под одной из половиц была спрятана часть моего компромата. На самом деле я уже отобрал бумаги, которые мог, хоть и нехотя, отдать. Здесь расписки о передаче крупных сумм денег различным ревизорам, что приезжали в губернию не столько ради проверок, сколько для сбора дани. Была и пара документов о том, что на регулярной основе выплачивались деньги начальнику жандармского губернского управления по Екатеринославской губернии. Для знающих людей становилось понятным: это мзда за то, чтобы Третье Отделение не вмешивалось в преступные схемы, пропорачивающиеся в губернии.

Уверен, что Мицура сам поделит документы и передаст компрометирующие бумаги обоим сторонам, чтобы их рассорить и отвлечь от других дел.

Чуть подумав, я взял ещё несколько писем, в которых указывалось о непричастности Яков Андреевича Фабра ко всем этим преступным схемам. Я не хотел иметь серьёзного компромата на губернатора. Но эти письма, где указывается, что Фабр ни в чём не виноват, на мой взгляд говорили об обратном. Если он — хозяин Екатеринославской губернии, то почему позволял твориться таким бесчинствам? Начальник всегда должен отвечать за подчиненных. Вот в этом и есть самая главная вина Якова Андреевича.

— Это уже кое-что, — с радостью сказал Арсений Александрович Мицура после того, как быстро просмотрел некоторые документы.

В дверь постучали, и статский советник накрыл бумаги скатертью. В комнату вошли, это была хозяйка доходного дома Эльза Шварцберг, а компанию ей составила Саломея. Они принесли бутылку очень недешёвого французского вина, тарелку с кусочками сыра, вазу с виноградом, шоколад и немного мёда.

Пока Эльза расставляла всё это на краешке стола, так как другая часть небольшого столика была достаточно явно занята накрытыми скатертью бумагами, все молчали.

— Итак, господа, я намерен вам в общих чертах обрисовать то соглашение, которое было достигнуто по вашей губернии… — после того, как мы выпили по глотку вина, и каждый закусил тем, что ему более всего понравилось из принесённого, начал говорить Мицура.

Я прекрасно понимаю, что при любом мирном соглашении приходится всем заинтересованным сторонам идти на компромиссы. Без этого сложно выработать хоть какой-то документ, который бы прожил значительное время, а не был порван сразу же после переговоров. Необходимо вырабатывать систему противовесов, когда, если одна сторона побеждает, вторая должна выходить из противостояния, сохраняя лицо.

И вот что-то похожее сейчас нам озвучивали.

— Как вы представляете, господин статский советник, мою работу с этим подлецом? Ведь он… — взъярился Яков Андреевич, когда Мицура озвучил, что одним из условий соглашения будет сохранение за Дмитрием Ивановичем Климовым должности вице-губернатора.

— Иначе нельзя, — ровно и очень твёрдо ответил тот. — Не стоит списывать Третье Отделение. Вы многого не знаете. Но вы, любезный Андрей Яковлевич, в полной мере можете ограничить Климова в делах. Вон, какой у вас есть деятельный помощник, — Мицура поспешил сгладить возмущение губернатора шутливой манерой. — Господин Шабарин, справитесь со всеми поручениями?

— Справлюсь, и здоровье позволит. Но будьте готовы к тому, что я вызову на дуэль Климова, — жёстко сказал я.

— А вот этого делать не надо. Будьте благоразумны. Просто не посвящайте его ни в какие свои дела. Пусть окажется не у дел! — просил статский советник. — Это самое болезненное и обидное будет для него, вот увидите. Ну а оступится в чем… Можно и прогонять.

Поднял я вопрос и о Жебокрицком. Вот этого точно списывали. Судебное разбирательство по его махинациям должно было, наконец, пройти, причём в соответствии с законом и честно.

Считается ли, что я безоговорочно победил? Да, для меня это победа. Ведь я хотел иметь возможность в дальнейшем влиять на обустройство Екатеринославской губернии, подготовку региона к будущей большой войне. И теперь все карты — мне в руки. Будем действовать!

Вот только имеются ещё некоторые вопросы, которые необходимо было бы решить до больших снегов. И почему здесь так всё плохо с транспортом⁈ Слетал бы на один день в Севастополь, убил бы обидчика своей будущей жены, быстренько вернулся бы в Екатеринослав — и работал себе дальше спокойно.

Наконец, удалось немного передохнуть. Быстрые переходы, даже когда по большей части можно ехать в карете, утомляют неимоверно. Мы не останавливались на ночлег, и днём и ночью спешили в Севастополь. Подремать удавалось лишь на почтовых станциях, и то, когда нам меняли коней. Смотрители делали это в первую очередь, но только после того, как покажешь им бумагу от губернатора. Однажды пришлось вступить в спор с армейским полковником, выясняя, у кого тут больше харизма. Благо на почтовой станции хватало свежих лошадей, и наш спор решился, когда экипажи были готовы к выезду почти одновременно.

Следовало бы сказать ещё спасибо его светлости Михаилу Семёновичу Воронцову. При встрече обязательно это сделаю. Все-таки он созидатель и строитель. Уже на подъезде к Крыму начиналась дорога, названная в народе «Воронцовской». И сразу заметно — относительно остальных эта была в отличном состоянии. Тракту было всего пять лет, и даже существовала целая служба, которая должна призвана следить за его состоянием. И если надо подсыпать грунта, то это делалось быстро.

Читал я в будущем, что именно эта логистическая артерия Новороссии во многом позволила Севастополю в Крымскую войну долгое время продержаться — и не впастьв полную осаду. По собственному опыту я понимал, что логистические пути порой намного важнее, чем даже количество стволов или число дронов в небе.

Так что когда я подъезжал к Симферополю, то решил, что и этим надо заняться уже сейчас: продумать логистику в Крым, внутри самого полуострова, а также составить план, как обустроить сеть хороших дорог, соединяющих Севастополь с Екатеринославом и Луганском. Уверен, что доставленные вовремя грузы и подкрепления смогут значительно облегчить обстановку в Крыму и сейчас, и в двадцать первом веке.

Да, я спешил в Севастополь. В этом городе мне предстояло решить два важных вопроса: первый был связан с честью и достоинством моей будущей жены, следовательно, затрагивал и мою честь; второй вопрос заключался в стремлении помочь своему Отечеству и предупредить некоторые крайне сложные решения. Это я намекаю на затопление Черноморского флота у Севастополя во время Крымской войны.

Я собирался убедить военного губернатора Севастополя, славного адмирала Михаила Петровича Лазарева, в том, что можно и нужно начинать массово строить мониторы. Эти тихоходные, но вооружённые артиллерией платформы, по моему мнению, — важнейший аргумент в будущей войне. По крайней мере, французы во время Крымской войны очень даже удачно применяли свои плавучие артиллерийские платформы, причем небронированные, или лишь частично покрытые стальными листами.

— Вы позволите, Алексей Петрович, разбавить ваше одиночество? — в комнату гостиницы, которую мы почти полностью зарезервировали для ночлега, вошёл Святополк Аполлинарьевич Мирский.

— Входите, конечно, — сказал я, вставая, чтобы поприветствовать господина Мирского.

Святополка Аполлинарьевича посоветовал, или даже скорее, навязал статский советник Мицура, тот самый — доверенное лицо князя Воронцова. Я, безусловно, мог бы отказаться от соглядатая и контролёра в своей команде. Однако я не жулик и не вор, чтобы бояться проверок. А вот то, что Мирский имел отношение к становлению сельскохозяйственной и производственной системе в Новороссии, факт. А эта система уже показала себя самодостаточной и развивает регион быстрее, чем любой иной в Российской империи. Так что я и это пущу на пользу — так Мицура, стремясь поставить мне подножку, сделает мне только лучше.

Мирский стал для меня ключиком к разным дверям. Это стало понятным, едва мы пересекли Екатеринославскую губернию и въехали в Крым. Тут любая писулька от князя Воронцова имела значение, с его светлостью в Новороссийских губерниях ссориться не желал решительно никто. И такие бумаги имелись как раз у Мирского.

А мне страсть как нужны люди — и кадры, и связи. Идея сколь угодно может быть обоснованный, перспективной, прогрессивной, на бумаге окупаемость проекта чуть ли не в полгода, но… Если нет человека, который занялся бы реализацией, то всё это — влажные мечты на ночь и искусанные в бессилии локти, одна глухая злоба от недополученной прибыли.

Так что грамотный человек рядом — это только на пользу. А в том, что мне удастся скрыть некоторые свои теневые дела, я был почти уверен.

У меня и вовсе складывался ощущение, что я сейчас своего рода спортсмен, за успехами которого наблюдают многие болельщики. Кто-то делает на меня ставку, кто-то, напротив, считает, что мои соперники обязательно меня одолеют. Есть и те, кому я со своими планами и успехами почти безразличен. Такие занимаются лишь одним ухом слушают о том, что какой-то там Шабарин что-то там сделал, пришёл к финишу, или, не дай Бог, сошёл с дистанции. Так вот для болельщиков жизнь спортивного кумира не должна быть открытой книгой — и моя не будет.

— Могу я полюбопытствовать, что вы читаете? — спросил Мирский, присаживаясь на стул рядом со мной и указывая на стопку газет.

— Безусловно, будьте вольны и вы взять газету. Вот, нас догнал последний номер «Екатеринославских ведомостей». Я нарочно оставлял своего человека, чтобы он купил газету и доставил её мне, — сказал я, протягивая еженедельник своему собеседнику.

— Очень любопытно, — прочитав заголовок газеты, ответилМирский и углубился в чтение.

В газете громогласно и в красках рассказывалось о том, какой правильный, своевременный, честный и патриотический Фонд был создан под эгидой всеми любимого Екатеринославского губернатора Андрея Яковлевича Фабра и под управлением, может, и не настолько любимого, но уже вполне узнаваемого Алексея Петровича Шабарина. Текст статьи составлял я, а потом мы ещё с Хвастовским его корректировали. Расписали, как и над чем будет работать Фонд, не забыв совершенно искренне воззвать к патриотизму. Всё расписали так, чтобы было предельно ясно.

Вот, к примеру, любой человек, кто пожертвует фонду более тридцати рублей, обязательно будет отмечен в специальном вкладыше в губернской газете. Стремление увидеть свою фамилию, имя и даже отчество на страницах газеты неискоренимо — это своего рода как попасть в телевизор в будущем. Многим захочется и оставить такую газету для потомков. Люди не разбалованы сейчас многими источниками информации, как и развлечениями. И такса в тридцать рублей — это несущественно для тех, кто думает о минуте славы. Бедняку такие мысли просто в голову не придут.

Кроме того, я предоставил губернатору проект поощрения купцов, предпринимателей и даже помещиков, которые станут на постоянной основе жертвовать определённые суммы в Фонд Благочиния. Подобная стратегия чем-то смахивала на рэкет.

Вот только никакой преступной подоплёки в этом я не видел, тем более, учитывая, что средства собираются на благие дела. Предприниматели могли просто не платить никаких денег, Но тогда они не будут опубликованы в газете, не получат рекламу на страницах Екатеринославских ведомостей, не будет у них и почетного звания «образцовый поставщик». Сейчас я ещё разрабатываю документ, который более точно и полно объяснял бы, кто есть такие образцовые поставщики, какими льготами они могут пользоваться в Екатеринославской губернии и так далее.

На самом деле, у губернатора и его администрации, включая в том числе и меня, хватает рычагов воздействия и на умы, и на кошельки многих людей Екатеринославской губернии. К примеру, можно и нужно устраивать два раза в год приём у губернатора. И пусть туда получат приглашение только те, кто проявил гражданскую сознательность, сопряжённую с щедростью, и вложился в Фонд Благочиния. Уверен, чтобы попасть на такое мероприятие, где мы могли бы выдавать и какие-нибудь губернские знаки отличия, многие купцы, промышленники, помещики — да все будут стараться сделать вклад в Фонд развития любимой губернии.

— Занятное дело — этот ваш Фонд, — Мирский усмехнулся, очевидно, уже оценив всю статью. — В честных руках он — несомненное добро. Ну а попадёт в нечестные руки — зло превеликое. Но спорить не стану, написано всё так, что я уже сейчас хочу достать сторублевую ассигнацию и отдать вам лично в руки.

— Ни в коем случае! В руки не надо, — улыбнулся я. — Все вклады могут быть только в Сберегательной Кассе. Ну а после — в банке. Вы же сами занимаетесь проектом открытия Губернского Новороссийского Банка. Вот и будет Фонд держать в этом банке средства.

— Это для вашего дела затруднительно, но ничего невозможного в сём нет! — сказал Мирский.

Действительно, когда встал вопрос: как же и куда можно положить деньги, чтобы они поступили в Фонд? То вышло, что механизма не существует. Безусловно, можно было бы собирать деньги и напрямую, выдавая расписку, какие были сейчас в ходу, или же ведя журнал прихода. Но психология человеческая такова, что меня обязательно бы обвинили воровстве из своего же Фонда. Да и меньше нужно деньги держать в руках, их нужно больше отдавать в оборот. Не хватает системы, когда можно было бы не видеть самих денег, а просто переписать сумму с одного вклада на другой, да и все дела. Так, однако, людям легче расставаться с кубышками, которые иначе бесславно томятся где-то под матрасами да в шкатулках.

В Екатеринославе только-только начала действовать так называемая Сберегательная Касса. Это такое недоразумение в финансовой системе Российской империи, что и говорить больно. Сберегательные кассы были созданы в России по образцу, даже без смены названия. Такие появились в начале века в Европе, но ведь в России всё иначе, и в игру вступает куча ограничений. Значит, такая касса не может сработать в полной мере, как должно.

Министр финансов Канкрин, чтоб ему пусто было, умудрялся даже из имеющихся банков делать уродцев, не выполняющих свои главные функции. В Сберегательную кассу можно было бы положить от пятидесяти копеек до тридцати рублей. Мало? Не то слово, неэффективно.

Так что мы сильно рисковали, когда разрешили пополнять Фонд через Сберегательную Кассу. Вот и приходится иметь хранилище денег всего Фонда в доходном доме Эльзы Шварцберг, пусть и под охраной. Очень неудобно, очень опасно.

Вместе с тем, законодательство Российской империи, позволяет назвать банком любое дело, у которого капитализация будет выше десять тысяч рублей. И хотя созданию коммерческих банков чинились административные препоны, всё же они уже возникали, причём в захолустных местах и с крайне малой капитализацией.

— Алексей Петрович, только я вас очень прошу, — не стреляйтесь! — сказал Михаил Аполлинарьевич.

Он, конечно, был в курсе моих планов, знал, зачем я еду в Севастополь. Я же лишь только вздохнул и развел руками, показывая, что это не в моей власти. Любой достойный дворянин меня поймёт.

Михаил Петрович Лазарев принял меня благодаря той самой бумаге от Воронцова, которую вёз Мирский. Иначе, думаю, можно было и месяц ждать встречи.

— Это дорого, это сложно, это слишком необычно, чтобы покупать сразу и много! — сделал своё заключение Михаил Петрович Лазарев.

Вот так. Коротко и по существу — как отрубил. Господин адмирал произнес свой ответ и поджал решительно подбородок. Легче лёгкого было представить его на капитанском мостике, обуреваемого ветрами и несгибаемого. И смысла затевать спор я не видел. Есть у флотских такая манера — считать всех, кто в море не ходил, какими-то не совсем полноценными, крысами сухопутными. И, в общем, не так чтобы безосновательно — во флоте нужно очень много уметь, знать названия, оставаться отчаянным. Тут полных дураков быть не может. Так что флотский офицер будет считать, что он прекрасно разбирается в армейских делах, при этом оставаться убеждённым, что ни один армейский офицер не может и близко разобраться в специфике флота.

— Ваше высокопревосходительство, я, признаюсь, предполагал, что вы произнесёте похожие слова. И я не прошу вас делать прямо сейчас заказ на мониторы. Но вы обязательно посмотрите на то, что они могут, давайте проведём учебные стрельбы, тогда и будет ясно — нужны ли такие корабли в русском Черноморскому флоту, — сказал я.

— Но Почему вы их называете «мониторами»? — спросил Лазарев.

Я лишь пожал плечами. Для меня они просто так назывались, и всё. Вроде бы, первый такой корабль, построенный в Соединённых Штатах Америки, имел название «Монитор». От него и пошло.

Я не уговаривал адмирала. Все те аргументы, которые я мог бы привести прямо сейчас — они подробнейшим образом расписаны в проекте. А любые доводы, сказанные мной, человеком, не относящемуся к флотской касте, прозвучали бы в присутствии Михаила Петровича нелепо.

Многие новшества в армии и флоте появлялись либо случайно, либо ситуативно. Некая ситуация требовала быстрого, как на тот момент казалось, временного решения — и человеческий гений выдавал его. К примеру, во время Гражданской войны в США и южанам, и северянам нужно было взять под контроль большие реки, а также побережье. И те, и другие прекрасно понимали, что воюют, скорее, не люди, а разные экономики. И северянам удалось переломить ход войны, лишь когда они экономически подорвали Южную Конфедерацию. И сделали они это благодаря тем самым мониторам.

А разве Крым, как и остальное русское Причерноморье, не должен прикрываться артиллерией? Если поставить везде форты, каждую прибрежную деревушку защитить, а строящийся город прикрывать мощной артиллерийской группировкой — это никаких денег не хватит. А вот эти самые мониторы, пусть и маломаневренные, медлительные, но смогут подойти и к Мариуполю, и к Керчи и отстоять города.

Адмирал Лазарев уже сказал — дорого. По примерным подсчётам, такой небольшой кораблик будет стоить до сорока тысяч рублей. Это и вправду немало, примерная стоимость деревянного фрегата. Вот только мониторы могут быть почти что неуязвимыми, а благодаря низким бортам — крайне неудобным соперником для любого линейного корабля или парафрегата.

И все это прописано в документах, что я предоставил Лазареву. И собирался отстоять свою иницииативу.

— Я правильно вас понимаю, господин Шабарин, что вы предлагаете мне написать бумагу? В коей сказано, что Черноморский флот желает выявить возможности бронированного корабля типа «Монитор»* А сам корабль будет представлен к просмотру Екатеринославским Фондом? И никаких денег вы за это просить не будете? — уточнил Лазарев.

— Никаких денег, ваше высокопревосходительство, — подтвердил я.

— Удивительно! Обычно ко мне приходят, чтобы заручиться соглашениями и договоренностями, вытянуть из Черноморского флота средства. А вы нам их предлагаете! — казавшийся суровым, Лазарев теперь усмехнулся.

— Именно так, ваше высокопревосходительство, но буду откровенным. То, что я предлагаю — сие хитрый подход в коммерции. Вам обязательно понравятся мониторы, а у нас уже будет проект и производства, которые позволят выпускать мониторы большим числом, — признался я.

— Хорошо же, вы меня убедили, особенно тем, что не надо будет вам платить. Я выпишу бумагу, в которой попрошу Луганский завод построить два монитора. Ну и придумать артиллерийское оснащение к тем бронированным лодкам, — сказал Михаил Петрович Лазарев.

— На большее я и не рассчитывал, — слукавил я.

На самом деле очень сильно хочется, чтобы было так: вот я пришёл к легендарному Лазареву, показал ему проект бронированных малотоннажных кораблей… А Михаил Петрович такой: «А я ведь только вас и ждал, господин Шабарин, чтобы вы мне именно такой проект принесли. Хотите, я весь бюджет Черноморского флота перенаправлю на постройку ваших мониторов?»

То-то я был бы доволен!. Хотя нет — ведь в данном случае пострадал бы в целом Черноморский флот. Пусть ни шатко ни валко, но всё же Черноморский флот уже насыщается парафрегатами с новыми нарезными артиллерийскими установками. Мониторы могут быть только вспомогательным аргументом, но никак не основным.

А не захочет Черноморский флот, в лице его нынешнего командующего, купить мониторы, так себе заберу. Найму команды, благо на такие кораблики много людей не надо, там бы только найти капитана да механика толкового, и можно в нужный момент прибыть к Севастополю частным образом — и героически погибнуть.

В целом, переговоры с адмиралом Лазаревым прошли не очень удачно. Отказы флота осуществлять крупные покупки артиллерии и боеприпасов подтверждали упаднические, но пророческие слова директора Луганского завода Фелькнера. Я было думал, что увижу какие-нибудь свидетельства коррупционной составляющей, нужно же объяснить для себя, почему флоту не нужно оружие. Но то ли не всё так очевидно, то ли и нет денег для масштабных закупок артиллерии и снарядов для Черноморского флота.

— Сударь, прошу понять меня правильно, но вы не офицер, а здесь проходит офицерское собрание, — остановили меня на входе в один из домов на набережной Севастополя.

— А я, собственно, туда и направляюсь, — сказал я, сделав шаг в сторону двери.

Узнать, где обычно собираются офицеры, когда нет балов и приемов, ну и вахты, было несложно.

— Я не могу вас пропустить. У меня приказ, — настаивал молоденький мичман.

— Сударь, вы должны знать — вы препятствуете решению вопроса чести, — тогда громче сказал я. — Будьте добры не мешать мне восстановить свою честь, а также господам офицерам — открыть глаза на одного подлеца, который затесался среди честных и достойных служителей Отечества, — сказал я, а мичман, пусть и неохотно, отошел в сторону.

Зайдя в дом, я сразу услышал, где проходит это самое заседание. Как тут не услышишь? Заседали офицеры весело, под звон бокалов. Вот на шум я и направился, благо дом был лишь относительно большим, имел широкую гостиную, а кроме неё пять или шесть комнат.

— Прошу проститье меня, господа, но есть ли среди вас господин Печкуров? — выкрикнул я, заглушая другие звуки.

Установилась тишина. Я знал, что этот подлец именно тут. Тренируя своих дружинников, я не преминул им дать задание: разузнать и о самом Печкурове, и о том, где он обитает и должен быть сегодняшним вечером. И ведь поразительно, сколько слуги знают о своих хозяевах! И насколько фигура этого подлеца известна в городе. О Печкурове знает даже половой, что принят в ресторан буквально несколько дней назад.

— С кем имею честь? Я Печкуров, — из-за одного из столов вальяжно, словно хозяин положения, вышел…

Ухоженный, лощёный, самовлюблённый павлин. Наверняка, такой знает, как правильно подходить к женщине. Да и черт с ним и его знаниями, если только мразота не лезет к моей женщине.

— Я — Алексей Петрович Шабарин. А вы, сударь — тот недостойный человек, который силой пытался взять девицу достойного происхождения и воспитания. Вы обманом завлекли ее в сад, где затащили в кусты, и позволили себе… вольно с нею обращаться, напоказ своим друзьям, которые за этим наблюдали из других кустов. И вы знали, что достойная эта девица будет опозорена! Это не остановило вас, и я не могу понять, зачем такая подлость. Может, вы спорили на девичью честь? Не мне решать, а вам, господа, — Я окинул взглядом помещение, где сидели и стояли удивленные и заинтересованные морские офицеры. — Вам, господа, решать, достоин ли господин Печкуров быть среди вас, быть офицером славного Черноморского флота!

— Достаточно! Вы, сударь, паяц! — выкрикнул Печкуров.

— Бам! — глухо прозвучал удар моего кулака по челюсти Печкурова.

Подлец упал, тут же попытался подняться, но его ноги подкосились, и Печкуров вновь упал.

— Вы! — выкрикнул я, — Вы пытались силой взять мою невесту! Только стреляться! Жду секундантов, — сказал я и с гордо поднятой головой вышел из дома.

— Алексей Петрович, да неужели же нельзя было обойтись без мужицкого удара? — возмущался Мирский.

Я сразу же, по приходу в гостиницу, рассказал своему партнеру о случившемся. Мне нужен был секундант, и Мирский подходил на эту роль более всего. Конечно, он не отказал мне. В противном случае это было бы моветоном и вызовом для наших неплохих отношений.

— Вы, Святополк Аполлинарьевич, понимаете, что сделал этот подлец? А что именно он хотел сделать ещё? — возразил я.

— И всё же… Пристрелили бы его на дуэли, как-то и предписывает кодекс чести. Но не в морду же! Словно мужика какого за провинность наказали, — продолжал возмущаться Мирский.

Я лишь улыбнулся, намекая на то, что разговор пошёл уже по второму кругу. А что до мужика, так есть среди них и такие, коим я не считаю зазорным руку для пожатия протянуть. Как и дворяне имеются, которым хочется пинка под зад дать, а не политесы выписывать. Хотя все же разница между дворянством и подлым сословием здесь и сейчас ощутима, «белая кость» еще не забыла в своей массе ни о чести, ни о достоинстве. Правда, в моем утверждении как-то чуть в стороне стоит вопрос о крепостничестве. Ведь дворяне нещадно эксплуатируют крестьян, и часто не только экономически.

Вызов на дуэль Александра Печкурова, то, как это было сделано, не могло не взбудоражить Севастополь. Благо, что вызов прозвучал вечером, а уже на рассвете назначена дуэль. Так что «кости промывать» мне будут уже по результатам поединка. А тогда, как это почти во всём и бывает, сработает правило: победителей не судят. Если только не затеряется записка, обязательная при дуэли, свидетельствующая о доброй воле и с просьбой не винить того дуэлянта, которому повезло больше.

Невольно закрадывались в голову мысли, что если подлецу удастся меня убить на дуэли, то его слава как удачливого ловеласа способна будет создать очередную легенду в российском обществе. Вон, к примеру, Толстой-Американец, или даже Пушкин — о них часто говорили в уважительном тоне, и не только по поводу профессиональной деятельности, а часто как раз по причине частых дуэлей и побед на любовном фронте.

Осуждать или восхищаться? Поступок один, а реакция общества может быть разной. Дуэль — признак и благородства, и лихого мужества. Жаль, что подобное отношение переносится и на поле боя, когда некоторые офицеры, чтобы доказать свое бесстрашие, совершают опасные поступки.

Взять Милорадовича, героя войны 1812 года. Он обедал во время Бородинской битвы прямо под пулями и разрывами французских бомб. Этим поступком до сих пор восхищаются. А по мне — глупость несусветная, ведь во время этого «обеда» убило и слугу, и адъютанта генерала. И разве Родине от того польза?

— Вы так и не поведали мне, как прошла встреча с секундантом моего обидчика, — сменил я тему разговора.

Мирский покачал осуждающе головой, но после предельно серьёзно сказал:

— Стреляться будем вашей дуэльной парой. В Севастополе не так легко купить дуэльные пистолеты, да и сделать это быстро не будет никакой возможности. Ваш обидчик требует либо извинений при всём офицерском собрании, либо стреляться до смерти или же до тяжёлого ранения, — с нескрываемой грустью проговорил Святополк Аполлинарьевич.

— Не переживайте, не для того я уже столько сил потратил на то, чтобы начать воплощать в жизнь проект благоустройства Екатеринославской губернии, чтобы умереть, — решительно сказал я.

Вот интересно, а была ли уже в России дуэль с использованием револьверов? Думаю, что нет. Я предлагал стреляться именно с использованием этого оружия. И после того, как на подобное согласилась другая сторона, почувствовал даже некоторое торжество.

Я неустанно тренировался в не таком уж и лёгком деле, как стрельба из револьверов. Моя рука привыкла к тяжести оружия, я практически интуитивно целюсь, и, что важнее всего, попадаю. И для меня как человека из будущего, отлично стрелявшего пистолетов и часто навещавшего тиры, револьвер намного привычнее, понятнее, чем современные дуэльные пистолеты.

Я не стал объяснять Мирскому, что тот удар по наглой морде Печкурова в офицерском собрании не был столь уж эмоциональным и бездумным порывом. Во-первых, так я не оставлял шансов Печкурову отказаться от дуэли. Ведь по негласному кодексу чести можно отказаться стреляться, если тебя оскорбили. Общество, конечно, осудит отказ, но катастрофического урона чести не должно случиться. Однако уж если случился унизительный физический контакт: пощёчина, толчок или пинок, — то отказаться от дуэли просто невозможно. В противном случае дворянина перестают принимать в обществе. Он считается трусом, попросту теряет честь.

Во-вторых, когда сегодня вечером я сделал столь решительный вызов на дуэль, единственный магазин, где можно было бы приобрести дуэльные пистолеты, был уже закрыт. А его хозяин, не без моего содействия, должен был, как «истинный немец», предаваться исконно русской традиции — напиваться по пятницам. По крайней мере, я на это надеялся, когда заглянул в оружейную лавку, прикупил там неплохое нарезное ружьё, а кроме денег ещё подарил хозяину две бутылки редкого в России, но модного в Европе абсента. Дуэль же была назначена на раннее утро, когда, даже если хозяин магазина не напьётся зелёным алкоголем, его оружейная лавка будет явно еще закрыта.

Между тем, как гласит дуэльный кодекс, на каждую дуэль должна покупаться новая пара пистолетов, причем брать у кого-то оружие считалось не лучшим выходом. Так что логично, что на предложение Мирского стреляться редкими и дорогими револьверами мой оппонент отреагировал положительно. Тем более, что оружие остается у победителя дуэли, а английские револьверы были хоть и горячо обсуждаемы в офицерской среде, но диковинны — мало кто их видел. Печкурова подводило его стремление выделиться из толпы и оставаться в центре внимания.

Иными словами — всё пока что шло так, как я и рассчитывал.

— Пойдёмте, Святополк Аполлинарьевич, спать! — сказал я Мирскому, и, не дожидаясь ответа, встал, направляясь в свою спальню.

Крайне важно было выспаться. От этого зависит, не дрогнет ли моя рука, не подведут ли глаза.

Меня разбудила Саломея. Девчонка, скорее всего, вовсе не спала да все поглядывала на часы, которые я ей временно дал. И почему тут будильников нет? Нужный же предмет!

— Ну, будет тебе, — просыпаясь, улыбнулся я. — Чего хоронишь живого?

Глаза у девушки были заплаканные. Она смотрела на меня, словно прощалась. И радостно понимать, что обо мне искренне беспокоятся, и не люблю я эти телячьи нежности и мокроту.

— Рассказывают, барин, что тот господин, с коим вы драться будете, зело умелый стрелок, — шёпотом, будто выдавала мне страшную тайну, сказала Саломея.

— Не смей во мне сомневаться! — сказал я, улыбнулся и продолжил: — Мне ещё тебя за достойного парня замуж выдавать.

Девушка зарделась, её лицо стало красным, как помидор. А я подумал, что нужно бы показать Саломею доктору. Порой такая вот красота может свидетельствовать о том, что у девушки не всё в порядке с сердцем. Ну или это просто резкая реакция молодой девушки на очевидные вещи. Не в меня же влюбилась?

Я одевался с весёлом настроении. Поймал себя на мысли о том, что, если бы я жил не в реальности, а в каком-то кино, то как раз теперь должна была звучать красивая, мелодичная героическая музыка. Герой собирается покарать злодея, и режисёру нужно усилить момент ожидания справедливого возмездия.

Солнце ещё не вошло в свои права, ночь пыталась сопротивляться рассвету, а мы уже были на оговорённом месте. Я оглянулся — в таком сумраке стрелять было бы сложновато. А заодно определил примерную силу ветра, рассчитал в голове вероятные погрешности. Да, при стрельбе из пистолета такой фактор, как ветер, мало влияет, все же малая дистанция, но теперь нельзя было не заметить, что ветер усиливался, как говорят снайперы, до «полного».

— Вы весьма уверенно ведёте себя, — заметил Мирский, когда я облизывал палец и определял точное направление ветра. — Алексей Петрович, вы настолько убеждены, что дуэль для вас будет успешной?

Я достал белоснежный платок, обтер палец. Мирский с недоумением наблюдал за моими манипуляциями.

— Если я начну поддаваться эмоциям, размышлять о том, насколько удачлив и насколько меня любит Бог, то может дрогнуть рука, я могу сделать нечто преждевременно, напитавшись чувствами. Зачем же? — с показным равнодушием сказал я.

Мы прибыли на место, в лес, хотя тут разве что на склонах гор росли деревья, но всё-таки территорию, где массово растут деревья, пусть и на камнях, я посчитал лесом. Выбрав один из больших камней, я присел на него и любовался красивым рассветом и открывающейся взору Балаклавской бухтой. Словно место для убийства выбирал кинорежиссер. Ведь главный герой, если и обязан по сценарию умереть, то должен это исполнить красиво, в знаковом месте.

«И не так уж и красиво… Точно место не для смерти главного героя. Говорят, что на Камчатке очень красиво, да добираться туда долго…» — думал я, улыбаясь.

— Поразительное спокойствие, — прокомментировал Мирский.

— А не задерживается ли мой обидчик? — заметил я, посмотрев на часы.

— Едут, — с разочарованием сказал мой секундант.

Он явно хотел, чтобы Печкуров опоздал на дуэль. Оставалось еще минут двадцать — и тогда, даже если бы мой оппонент и приехал, поединок не состоялся бы. Более того, Печкурова признали бы трусом. Наверное, и такой результат меня бы устроил.

Вздымающаяся вдали пыль, однако, подсказывала, что мой оппонент не собирался пропускать веселье. Он лихо, верхом на коне, в сопровождении одного человека, стремился сюда, чтобы побыстрее либо убить меня, либо умереть самому.

Еще лошадь не остановилась, как Печкуров спрыгнул на землю, чуть было не упал, но проявил чудеса, если вспомнить, что он не кавалерист, а морской офицер, джигитовки. Или они еще не протрезвели? Иногда пьяных, совершающих невообразимые акробатические кульбиты, невозможные по трезвому, как будто Бахус оберегает. Вот и я умеренно надеюсь на то, что мой соперник нетрезв.

— Хорошо, что именно мы позаботились взять доктора, — сказал Мирский, наблюдая за этими лихими офицерами.

— Вы извините, господин Мирский, но меня не брали, а я прибыл, дабы выполнить свой долг, чтобы два молодых человека не поспешили на встречу с привратником рая Архангелом Михаилом… Это если в рай попадут… — проявляя недовольство, говорил доктор.

Хотелось напомнить доктору Сергееву, сколько именно он запросил денег за свой «долг». Семьдесят рублей! За такие деньги уже можно было полное обследование мне сделать… И моей четверке лошадей в придачу, а он возмущается.

— Если господа не передумали, то начнем, помолясь! — сказал секундант Печкурова.

Сильный ветер доносил до меня от этого господина дивный аромат сивушных масел, свойственный благородному перегару.

Печкуров смотрел на меня с явной ненавистью, я же ему платил презрительной усмешкой. По правилам нам разговаривать запрещено. Теперь только пули могли сказать своё веское слово. Однако порою взгляд может сказать намного больше, чем долгая и даже самая экспрессивная речь.

Впрочем, ситуация была предельно ясной и без слов и даже взглядов. Говорить — только лишь сотрясать воздух, унижая себя в стремлении унизить своего противника. Играть «в гляделки» — напрягать глаза, которые стоило больше закрывать от воздействия сильного ветра и пыли, а то слезиться начинали. Того и гляди, промахнусь.

Тем временем наши секунданты, отойдя в сторонку, пришли к окончательному мнению, как должна происходить дуэль. Что-то там спорили, рассматривали револьверы, предоставленные в подарочной коробке, доставали патроны и крутили их в руках. Полчаса, не меньше, прошло за всем этим. Скоро могут и зрители подтянуться, а этого хотелось бы избежать.

— Господа дуэлянты выразили желание стреляться до тех пор, пока один из них не получит ранение, делающее решительно невозможным продолжать дуэль. При этом выстрелы производятся, пока условия дуэли не будут соблюдены. Тот кто сделал выстрел, обязан выждать своего соперника, — озвучивал условия дуэли Мирский.

Между прочим, это не я настаивал на таком серьёзном исходе дуэли, это настолько посчитал себя униженным и оскорблённым Печкуров, что решил непременным образом пустить мне кровь. И такое решение оппонента, честно сказать, облегчало мне положение. Сам напросился, если что! Ну а для общественности будет оправдание.

— Прошу, господа, написать расписки! — сказал секундант моего обидчика.

Вполне обыденная процедура, назначенная для того, чтобы, если один погибает на дуэли, то другой не оказался на каторге. Мол, претензий не имею, сам дурак. Ну, только позаковыристее выражено.

Мирский неестественно широкими шагами отсчитал расстояние — как бы не больше двадцати метров. Старался мой секундант делать свои шаги пошире, расстояние отмерять побольше. Как будто это сильно повлияет на дуэль. И вот мы с Печкуровым, одетые лишь в штаны и в белоснежных рубахах, словно специально, чтобы кровь была виднее, театральнее эффект, стоим напротив друг друга. И я, и он развернуты боком, держим в руках револьверы, приготовились к стрельбе. Глаза в глаза. Мой противник не пасует, но руки, вроде бы, у него всё равно подрагивают. Похмелился бы!

— Господа, призываю вас к примирению! — сказал секундант моего оппонента.

Фраза и звучала, и, по сути, была лишь протокольной, обязательной к произнесению. И я, и Печкуров примиряться отказались. Хотя больше половины дуэлей как раз-таки и заканчивались вот таким примирением или же символическими выстрелами «в небо». Вот только моё поведение в офицерском собрании делало невозможным для Печкурова такое, а поведение этой мразоты в отношении Елизаветы Дмитриевны не оставляло мне шанса на полюбовный исход.

— Начинайте, господа! Сходитесь! — выкрикнул Святополк Аполлинарьевич Мирский.

То, сколько я пожёг дефицитных патронов в своих тренировках, могло быть сравнимо со стрелковой подготовкой специалиста из будущего. При первой же возможности я всегда выезжал за город, если же был в поместье, то на оборудованный у леса полигон — и стрелял, стрелял… А после перезаряжался или менял револьвер и снова стрелял. Сотен на шесть рублей я и дружинники точно сожгли, при этом все патроны изготавливаются нами же, в мастерской моего поместья. Козьма не успевал делать боеприпасы, а Луганский завод — присылать гильзы.

Может, потому каждый четвёртый патрон у нас и не срабатывал, что всё делалось в спешке, почти что «на коленке». Но и это не будет сюрпризом. Так, правилами дуэли было оговорено, что осечка никак не может считаться за выполненный выстрел.

Мой противник сделал шаг раньше меня. Но и я шагаю… второй шаг, мой соперник может показаться решительным, он не отстает. Но я отчётливо вижу, что взгляд Печкурова — рассеянный, а движения неуверенные. Стреляться с похмелья — быть готовым умереть!

— Бах! — облачко дыма мешало в подробностях рассмотреть, куда именно попала пуля, выпущенная мной.

Но сильный ветер быстро унес облако пороховых газов, и все стало очевидным: Печкуров рухнул на пожухлую траву и не показывал никаких признаков жизни.

— Доктора! — закричал секундант моего обидчика.

Я стоял, будто вкопанный, наблюдал за происходящим с высоко поднятым подбородком. Видел, как доктор проводит манипуляции с зеркалом, констатируя смерть.

— Дуэль состоялась, — замогильным голосом сказал секундант Печкурова.

— Я получил сатисфакцию! — холодно сказал я.

— Вы хладнокровно его убили! — прозвучали наполненные злобой и ненавистью слова секунданта. — Вы могли его и ранить, но… вы выстрелили точно в сердце.

Я не стал отвечать. Считается признаком дурного тона вызывать на дуэль секунданта раненого или убитого оппонента. Хотя, судя по всему, как раз этот дружок негодяя Печкурова, ныне покойного, был замешан в том бесчестном, унизительном, споре, в котором пострадала честь моей невесты.

Мы ехали в гостиницу молча. Мирский посматривал на меня с некоторой опаской. Я не определился: хорошо это или плохо. С одной стороны, я показывал себя как человек хладнокровный, не прощающий обид, с другой стороны — не слишком ли я резко разделался с Печкуровым? Не случится ли рассориться с флотскими?

Нет… Во все времена так было и так будет продолжаться: только показательная сила способна предотвратить нападки. Сейчас те, кто в здравом уме, не станут бросать мне вызов. Ну а подобного уважения, частью основанного на страхе, уже достаточно для моих дел.

— Господин Шабарин, имею честь пригласить вас в офицерское собрание. Ваш отказ может быть принят за оскорбление, — молодой мичман, тот самый, который вчера не хотел пускать человека без морского чина на собрание офицеров, сегодня туда же меня приглашал.

Мичман поджидал меня у гостиницы, и приглашение прозвучало сразу же, едва я спешился. Я возвращался с дуэли верхом, так как любезно уступил свою карету секунданту Печкурова, чтобы тот имел возможность перевезти тело своего приятеля.

— Когда? — решительно спросил я.

— Господа офицеры соберутся через час в том доме, в коем вы вчера устроили скандал, — сухо произнес мичман, старавшийся держать фасон серьезного человека.

— Буду, — сказал я, и не прощаясь с мичманом, направился в гостиницу.

Этого следовало ожидать. Корпоративная этика, как бы сказали в будущем. Но мною всё было сделано в соответствии с негласным кодексом чести. Ну а захотят пожурить, так что ж… Их право. Нужно, так и стреляться стану. Не перебить бы всех офицеров Черноморского флота. С кем тогда плечом к плечу воевать в Крымскую?

Признаться, я больше волновался теперь, когда отправялялся на офицерское собрание, чем когда ехал на дуэль. В голове то и дело крутились мысли: а правильно ли я поступил. Бывают в жизни моменты, когда однозначного ответа: что хорошо, а что плохо — попросту нет. Это как в шахматной партии, когда противник ставит тебе «в вилку»: две важных фигуры стоят под ударом, и приходится лишь выбирать, какую из фигур отдать будет менее болезненно для всей партии.

Зайдя в то самое помещение, где я весьма эффективно почесал свой кулак о зубы ныне покойного Печкурова, я обнаружил не менее полусотни офицеров. Даже несколько опешил. Как-то их было слишком много, и сразу приходило на ум, что столь многолюдное собрание, да ещё и относительно ранним утром, явно неспроста.

— Господин Шабарин, от лица всех офицеров Черноморского флота я выражаю вам нашу признательность, что сочли нужным приехать на наше офицерское собрание. Вы не офицер, потому были не обязаны это делать, — сказал высокий, статный, я бы даже сказал, «породистый» капитан второго ранга.

Несмотря на то, что произнесенные офицером слова были внешне любезными, в них читалось если не презрение, то некая форма неуважения. Связано ли это с тем, что флотские презрительно относятся к тем, кто не служит на море, тем более, что даже и в сухопутной армии я не состою? Или же здесь что-то иное? Решили обвинить меня в преднамеренном убийстве их товарища? Это вполне возможно, так как только подобное собрание и может меня осудить.

Полицмейстер уже приходил, прочитал записки, составленные перед дуэлью, уточнил, как случилась смерть Печкурова, и скоро ушел, получив десять рублей. Так что осудить меня теперь можно только морально. Вместе с тем я не собирался поддаваться и на такой прессинг. Собрались они!..

— Господа, я, несомненно, польщён приглашением на столь достойное собрание. Но чем оно вызвано? — оглядывая присутствующих, спросил я.

В этот момент на лицах многих офицеров появилась недоумение. Они-то понимают, зачем собрались, считают, что и я должен знать это и не задавать уже лишних вопросов. Но мне нужен был их ответ, чтобы понять настроение, а в нём прочитать и намерение, с которым собрались офицеры.

— Мы сочли необходимым встретиться с вами, так как считаем, что вчера вечером вы вели себя неподобающе, когда ворвались в наше собрание, — сказал, под всеобщее безмолвное одобрение, всё тот же капитан второго ранга.

Уже неплохо, если мне хотят предъявить только за вчерашний скандал с мордобоем. Однако я посчитал, что время для извинений не пришло.

— Моё поведение касалось вопросов чести, — решительно сказал я.

— Вы вели себя, как бретер, — последовало обвинение от капитана 2-го ранга. — Вы добивались вызова на дуэль недостойным образом!

А вот это было серьёзнейшим обвинением. По сути, сейчас я мог вызвать на дуэль уже этого человека. Но я не Д’Артаньян, чтобы принимать по нескольку вызовов в день. И дуэли с офицерами не принесут прибытка ни в чем: ни для меня лично, ни для страны. А Печкурова я пристрелил, чтобы ускорить свою свадьбу, которая не могла состояться, пока я не защитил бы честь и достоинство своей будущей жены. Уж коли я из её же уст узнал о той ситуации с Печкуровым, то был вынужден действовать, причем быстро и решительно.

Да, я убил человека! Но со мной не разговаривали бы, не принимали всерьез, если бы я прощал такие обиды. А почему сразу наглухо, если можно было бы только ранить? Да потому, что сам жить хочу, а этот морячок — явно отмороженный, если такое себе позволяет. Если бы я ранил Печкурова, то он потребовал бы подойти к барьеру — и застрелил бы меня в упор. Ведь с его стороны условленным исходом была невозможность продолжать дуэль. Произвести же такой выстрел, чтобы ранить, но при этом «выключить» человека, крайне сложно, особенно имеющимся оружием. Да и разве на том успокоилась бы его буйная голова? Нет, и после Печкуров стал бы мне мстить. Не нужно было глубоко изучать психологический портрет подлеца, чтобы понять: самое важное для него — это репутация перед своими же. И я уже ударил по ней. Так что стреляться с Печкуровым еще раз я не собирался, а шел его убивать.

— Если кто-либо из присутствующих не считает подлым и однозначно недостойным поведение господина Печкурова, то может бросить мне вызов. Как человек чести я не смею отказаться, — холодно сказал я. — Между тем, господа, я уважаю ваше собрание и даже понимаю ваше возмущение. Но после того, как поступил господин Печкуров в отношении моей невесты, чистой и прекрасной барышни, когда обманом и силой увлек её в потаённое место, а после не отпускал, чтобы выиграть похабный недостойный спор… Это ли — поведение офицера? Так что я ещё вел себя достойно, что только раз ударил в вашем присутствии подлеца. Подобное пятно на безупречной чести морского офицера Черноморского флота можно было бы выжечь и иным способом, не предоставляя честного и достойного поединка.

Мои слова вызвали шепотки и пересуды. Я вёл себя, по их мнению, вызывающе. Однако я не мальчик для битья, чтобы меня вот так вызывать и отчитывать за плохой поступок, думая, что я заробею перед их мундирами. Если то, что произошло с Елизаветой Дмитриевной в Севастополе, покажется им приемлемым, то встаёт вопрос о чести и достоинстве всего этого офицерского собрания.

Но озвучивать подобные свои мысли я не стал. И без того ситуация накалена. А уже завтра мне нужно было уезжать к Алексееву.

— Господа, и в чём же вы меня обвиняете — или кто-то не знает, почему я вызвал Печкурова? — спокойным голосом спросил я.

Мне ответили не сразу. Казалось, они и вправду до конца не знали, почему я стрелялся. Мне не хотелось лишний раз рассказывать те подробности унижения моей невесты, о которых было известно. Вместе с тем, если это понадобится сделать, я раскрою некоторые детали, чтобы они поняли, каким низким был этот поступок, да и сам спор. А иначе моё поведение действительно могут счесть актом неуважения к офицерскому собранию.

— Вы прибыли в Севастополь с одной единственной целью, чтобы осуществить месть? Вместе с тем, нашему офицерскому собранию доподлинно известно, что у той, как вы изволили сказать, барышни, есть и свои защитники. Почему же господин Алексеев не вызвал на дуэль господина Печкурова? — продолжал свой допрос капитан второго ранга.

Вновь прозвучал намек на то, что я бретер и меня подослали, как нанятого за деньги стрелка, которому приказано было убить Печкурова. Наверное, и верно слишком лихо я застрелил своего обидчика.

— Оскорблённая Елизавета Дмитриевна слишком привязана к своему опекуну, чтобы подвергать его опасности. Алексей Михайлович Алексеев — человек преклонного возраста, жизнь и здоровье он отдал службе Отечеству, но и он не знал все подробности случившегося, — я окинул взглядом присутствующих. — Тут должны присутствовать те, кто знал о споре. Это мне достоверно известно. Уверен, что офицер Черноморского флота найдёт в себе мужество и не будет рисковать своей честью, не рассказав теперь правду.

Установилось молчание. Я внимательно следил за тем, как некоторые офицеры синхронно посмотрели в одну сторону, на одного конкретного офицера. Так они выдавали второго спорщика. Я уже знал, на что был спор и кто спорил. Слуги многое знают о своих хозяевах. А буквально один рубль творит волшебство, когда даже малоосведомленный человек начинает говорить. Главное, чтобы этот человек ничего от себя не выдумывал.

Вместе с тем, пауза затягивалась и становилась уже неприлично длинной. Если никто не признается, то мне самому придется называть имена. И меня обвинят во лжи. Так что же? Либо множество дуэлей, либо уходить прочь, сильно замарав свою репутацию.

В этой звенящей тишине я, казалось, слышал, как отсчитываются секунды до того, как меня подвергнут решительному остракизму, о котором быстро станет известно в обществе.

Слышал и ждал, не сводя с них взора.

— Господа, я знал о том споре, — из-за спин офицеров с более высокими чинами вперёд пробивался мичман.

Все смотрели на этого молодого офицера с горевшим взором увлажнившихся глаз. Он шёл вперёд, в мою сторону, словно поднимался на эшафот. Впрочем, если он скажет сейчас правду, а значит, не станет отрицать и своё бесчестное участие в споре, если таковое имелось, то не быть этому мичману адмиралом.

Невозможно будет служить ему далее. Но жалеть кого бы то ни было, тем более, если этот человек действительно имеет отношение к тому спору, я не буду.

— Спор был. Я тому свидетель. Называть иных господ, которые принимали участие в том гнусном поступке, я не стану. Но поступок был подлым, на что я указывал господам, однако же они не прислушались. Господин Печкуров обязался показать свою удаль в соблазнении девицы. Он начал её проявлять, но барышня вырвалась и убежала, — дрожащим голосом говорил теперь мичман.

Капитан второго ранга посмотрел на меня, на собравшихся офицеров — и вновь на меня. Было понятно, что он в растерянности. Пригласили для того, чтобы указать мне мою вину и подлость, а вышло так, что коллективная честь офицеров Черноморского флота пострадала. Ведь мало того, что был, случился этот гнусный спор. Это так… Не настолько и важно, чем другое. Спорщик не признаётся! Не пошлость, пьянство или воровство — самые презираемые пороки офицера. Трусость — первостатейное зло и позор.

— Мы со всем разберёмся. С вашей стороны, господин Шабарин, я хотел бы взять обещание, что более дуэлей и смертей среди офицеров Черноморского флота с вашим участием не случится. Когда мы выясним подробности случившегося, мы найдём возможность оповестить вас об итогах расследования, — произнёс капитан второго ранга.

Казалось, я должен был сейчас развернуться и уйти, и, вероятно, это было бы даже правильным. Однако…

— Я не буду просить вас принести мне извинения за тот самосуд, который вы намеревались, очевидно, устроить. У вас впереди славные подвиги, потому с героями России мне не пристало ссориться, — я улыбнулся, предвкушая, какие удивлённые лица сейчас увижу. — А есть ли у вас гитара, господа?.. Ждет Севастополь, ждет Камчатка, ждет Кронштадт…

Через два дня я спешил в направлении Харькова. Имение Алексея Михайловича Алексеева располагалась западнее города Изюм, туда и вела меня дорога.

До первого снега оставалось недели две, после же, до стабильных заморозков по ночам, дороги будут просто непроходимыми. Потому я спешил окончательно решить вопрос со своей женитьбой, уговорив Алексеева до Рождественского поста обвенчать меня и Лизу. Слишком серьёзные планы были у меня на весну следующего года. Если не обзавестись супругою ещё в этом, 1848 году, то как бы не пришлось ждать со свадьбой ещё более года.

— Алексей Петрович, милый друг, я рад, что вы нашли время приехать ко мне, — осторожно, выбирая выражения, встречал меня Алексеев. — Как складывается ваша карьера? Разные, знаете ли, слухи ходят.

— Не извольте беспокоиться, любезный Алексей Михайлович. Но вам ли не знать, что, получив повышение, человек всегда сталкивается с трудностями. Не хотели, знаете ли, некоторые силы моего карьерного возвышения, за что они и поплатились. Нынче же все стороны к вящей пользе договорились, а я приобрёл покровителей, — сказал я, напитывая свой тон недовольством.

А кому будет приятно, что его встречают радушно лишь только тогда, когда он выгоден? Мне прекрасно понятно, что Алексееву было бы плевать на какого-то там Шабарина, если бы через меня он не собирался получить контракты с губернией, но ведь кроме разума всегда есть эмоции. Ведь если бы я был, как мечтали мои недоброжелатели, вышвырнут из администрации губернатора Екатеринославской губернии, то сейчас меня бы просто гнали вениками за пределы поместья Алексеевых. Дело бы кончилось дуэлью, а там — дурной славой бретёра и дуэлянта.

Почему дурной, если до сих пор за то же самое с восхищением вспоминают того же Толстого-Американца? Потому что я в данном случае выступал бы агрессором и не даму у соперника отбивал, а у пожилого уважаемого дворянина — племянницу. Разные это ситуации. Да и не Пушкин я, чтобы мой буйный нрав подавался как достоинство. Тот уж был звездой.

— Не извольте обижаться, господин Шабарин! Вы мне кажетесь человеком благоразумным, потому должны понимать… — сказал Алексеев, не уточняя конкретно, что именно я должен понимать.

Понимаю, еще как понимаю! Я лишь купец, а Алексеев — продавец нужного мне товара. И все любезности теперь — исключительно по прейскуранту. Получилось через меня заключить контракт с губернией на покупку мяса с поместья Алексеева? Вот вам слова благодарности и располагающая улыбка на сдачу. Нет? Ничего и не получите.

— Так что же, Алексей Михайлович, наша договорённость о венчании остаётся в силе? — решительно спросил я.

Алексеев несколько замялся — огорошил я его прямолинейностью вопроса, но потом подтвердил, что соглашение он изменять не собирается.

— В таком случае… — я притворно улыбнулся. — У меня есть для вас с десяток вариантов, куда можно было бы вложить деньги, а также предложения, подписанные самим губернатором, чтобы вы, Алексей Михайлович, стали одним из соучредителей Губернского банка.

Мы ещё даже не зашли в дом, а уже о делах говорим. Меня встречали на крыльце роскошного двухэтажного особняка с колоннами в классическом стиле; с большим садом со статуями и уставленным тут и там скамейками и беседками; чистыми двумя прудами, в которых плавали довольные и сытые утки. Не скажу, что всё это выглядело очень уж роскошно, но, по крайней мере, достойно,. Такому помещику просто необходимо было иметь изобильное родовое гнездо.

— Так чего же мы стоим, пойдемте в дом! — сказал Алексеев и взял меня под руку, словно мы с ним уже близкие родственники.

Он повёл меня по ступенькам в большой особняк, который впору было бы назвать дворцом.

И улыбка на сдачу… Значит, Алексей Михайлович уже счел меня выгодным своим приобретением. На то, что мне указали моё место, я, не нарушая приличий и вежливости обхождения, ответил несогласием — и показал, что достоин более высокого положения, в том числе и в доме Алексеева. Посмотрим еще, у кого какое место.

— Алексей Петрович, рады вашему столь скорому визиту, — любезничала со мной и будущая тёща.

Сперва, когда мы вошли в дом, она посмотрела на своего мужа, тот, видно, подал ей какой-то знак, и сразу же улыбка озарила лицо Екатерины Ильиничны. Ох, не с тем человеком я договаривался. Глава семьи тут — жена!

Если Елизавета Дмитриевна будет стараться выстроить в нашей будущей семье подобные же отношения, то будет она тогда лишь хранительницей очага под замком и запретами. Станет растить детей, заниматься ручными поделками, а мне придётся искать иные отношения с женщинами.

М-да. Что-то я слишком скептически отношусь к своей женитьбе. Ну, нет в округе достойных невест, которые могли бы сравниться по красоте, приданому и положению с Елизаветой Дмитриевной. А на то, что Алексеев отдаст свою родную дочку за меня, не стоило и надеяться. Да и она сама мне не особо нравилась. Даже в столь юном возрасте, а ей было четырнадцать лет, очевидно, что красотой девица не вышла. А ещё имел место и другой момент.

Дело в том, что Лизу я хотел брать себе в жёны, кроме прочего, чтобы иметь некоторую возможность не подпасть под влияние Алексеевых. Я и без того собирался помогать своим будущим родственникам, но делать это умеренно и без коррупционной составляющей. И в этом отношении моя женитьба на племяннице — это совсем не то, что женитьба на родной дочери. Если случатся между нами с Алексеем Михайловичем какие-то противоречия, то мне будет куда проще решать вопросы с ним.

— Елизавета Дмитриевна, я очень рад вас видеть. Вы становитесь всё краше и краше, — сказал я, целуя ручку своей будущей жене.

— Можно ли у вас поинтересоваться, Алексей Петрович, чем вызван ваш визит? — спросила Лиза с заметным волнением.

При этом Алексей Михайлович сверкнул в сторону своей племянницы глазами. Да, её вопрос мог быть расценен и несколько оскорбительно. Уж не забыла же она, зачем именно я прибыл!

— Я намереваюсь предложить вашему дядюшке день для нашего с вами венчания. А также обсудить, где и как оно будет проходить, — сказал я.

Мне понравилось наблюдать за реакцией и Елизаветы Дмитриевны, и её родственников. Но пора показывать, что я ведомым за их спинами не буду.

Уже через полчаса мы сидели за столом и мирно общались, словно давно породнились.

— Алексей Петрович, не скажете, а откуда вы к нам спешили? Из своего поместья? Или из Екатеринослава? — прозвучал, казалось бы, обычный вопрос.

Но я знал, откуда ветер дует. Я сам просил своих людей распространять информацию, что мы прибыли из Севастополя. Не пристало мне хвастаться и с порога кричать, что я убил на дуэли обидчика Елизаветы. Но вот если этот факт всплывает без моего хвастовства, то он должен прибавить мне баллов в глазах Алексеева.

— Я к вам прямиком из Севастополя, — коротко сказал я, а моя невеста вздрогнула. — У меня было одно предложение по делам коммерции к его высокопревосходительству Адмиралу Лазареву. Попутно же я решил… некоторые вопросы чести.

Я сделал паузу, пристально посмотрел на Лизу, а после сказал:

— Больше никто не посмеет вас обижать, Елизавета Дмитриевна.

— Вы убили его? — с придыханием спросила будущая тёща.

— Я застрелил его в честном и достойном поединке, — спокойно отвечал я.

— И вы посчитали себя вправе заступаться за меня? — растерянно спросила Лиза.

— Безусловно! Вы же давали мне своё слово. Моя невеста должна быть под защитой! — сказал я, а Алексей Михайлович чуть потупил взгляд.

Да, он сам не защитил свою племянницу, а счел лучшим просто быстрее её увезти из Севастополя.

— Алексей Петрович, не соизволите ли составить мне компанию и уединиться в кабинете? Туда нам подадут кофе, — сказал Алексеев и, не дожидаясь моего ответа, встал из-за стола и раскланялся дамам.

Что ж, мужской разговор, предполагаемый мною, состоится уже сейчас. Я встал, извинился, что так быстро покидаю женское общество, улыбнулся, как мне показалось, искренне и доброжелательно, и твёрдым шагом и с гордо поднятой головой направился за хозяином дома.

Кабинет Алексеева выглядел, что называется, дорого-богато. Даже у губернатора было не так пафосно на рабочем месте. Было видно, что хозяин дома не пожалел денег на обустройство своего личного пространства. Уже то, что стол, шкаф, а также шифоньер для бумаг были выполнены из красного дерева, говорило о многом. Красное дерево — колониальный товар, стоящий в России просто баснословных денег. И ведь вполне можно было залакировать мебель из дубового массива, но нет, — красное дерево.

А потом мы войны проигрываем из-за того, что снарядов не хватает и «вдруг» обнаруживается, что солдат не во что одеть, ружья — наполеоновских времен, да нечищенные, хотя бы и кирпичом… Словом, денег нет. В стране, где кабинеты помещиков — из красного дерева, нет денег… Насколько я знал, на завершающем этапе Крымской войны уже готовилась армия в триста тысяч солдат и офицеров. Но не было возможности ее быстро перебросить под Севастополь, чтобы деблокировать город и перехватить инициативу в войне. То есть, проблема в том, чтобы довезти уже готовую армию!

А ещё в кабинете было огромное количество книг, несколько картин и…

— Алексей Михайлович, а что это у вас за чудесная картина висит? — спросил я, указывая на голую дородную женщину на стене.

— Последнее мое приобретение. В триста рублей обошлась, — поспешил похвастаться мой будущий тесть. — Что-то из Европы позапрошлого века. Какой-то из учеников Рубенса.

Рубенса? Это не Рубенс, и даже не ученик. Колоссальное усилие я приложил, дабы не рассмеяться! Ведь это была не картина, а та дешёвка, которой я наспех расплатился с бандитами в первый день своего пребывания в этом времени. Может быть, это я чего-то не увидел, недопонял, отдал произведение искусства, а не пошлую мазню? Я не спеша подошёл, присмотрелся… Да нет же — абсолютная безвкусица.

— Замечательная картина! — солгал я, всё ещё сдерживая смех.

— Благодарю, я знаю о том. А теперь я вас слушаю, Алексей Петрович, — сказал Алексеев после того, как насладился лестью.

Уж он заметил, как я тут всё рассматривал — и картину, и дорогой и богатый кабинет.

— Венчание наше с Лизаветой Дмитриевной должно состояться до Рождественского поста… — стал я выдвигать свои условия.

После долгого обсуждения, уже не такого приятного, как разговоры о картинах, а сопряженного с повышением голоса, спорами и даже завуалированными угрозами в мою сторону, мы пришли к общему знаменателю, и я уступил лишь в немногом. Одним из камней преткновения стал вопрос финансирования мероприятия.

Полностью брать на себя финансовую составляющую нашей свадьбы я не хотел. Собственных денег у меня оставалось не больше трех тысяч рублей. В Фонд я не хотел залезать, но понимал, что это будет необходимо. Я мог бы взять в долг, а отдать сразу же после получения приданого за Лизу. Но имидж… Что же я за предприниматель, генератор и двигатель уникальных и прибыльных коммерческих проектов, если не могу проплатить торжество. Подайте, люди добрые?

Хотя… Я же могу в первую очередь, используя служебное положение, выкупить часть своего же урожая. И действительно. Нужно срочно отправить письмо Емельяну Даниловичу, чтобы он присылал обозы в Екатеринослав, а заодно закупиться скотом и свиньями. Или на зиму свиней не берут? Нужно уточнить вопрос — или же поставить отапливаемые свинарники.

Разговор был не из простых. Раньше мне казалось, что нельзя вот так цинично и рационально говорить о браке. Теперь же я будто покупал лошадь, именно такое ощущение. Ну, да ладно, пускай бы кобылка была породистой да поменьше брыкалась. А я уж объезжу ее. Тут не было места эмоциям и чувствам.

— Мои люди могут уже сейчас отправиться с приглашениями в поместья моих и ваших соседей, — сказал я.

— Кого отправить к своим соседям, я всегда найду, Алексей Петрович, не извольте о сём беспокоиться! — сказал Алексей Михайлович Алексеев, показывая, что остался недовольным нашим разговором.

Я лишь развёл руками. Народная мудрость гласит: «Баба с возу — кобыле легче!». Уж если решил Алексеев взять на себя большую часть подготовки, мол, он главный человек этого мероприятия, так пусть тешит своё самолюбие. Однако, оказывается так, что вся мелочная, но важная работа по организации свадьбы ложится на меня. Но главное — дата свадьбы, место празднования определены по-моему.

Было видно, что тесть мой разочарован. По сути, ему приходится идти на мои условия. Алексеев предполагал, что свадьба должна состояться не ранее, чем в июне. Зимой не соберёшь гостей, по весне — либо посевная, либо разлив, или же религиозные ограничения в связи с Великим Постом. Так-то у людей свои планы. А вот летом, как правило, заняться нечем, люди могут приехать.

Сейчас также не самый лучший момент. Вот распродадут помещики свои урожаи — и айда в Петербург и Москву тратить деньги. Многие так и поступают, развлекаясь месяц-другой в зимнее время в столице. Там и поближе к балам и приемам, рестораны и салоны. А родственников, к которым можно было бы за умеренную плату обратиться за помощью и постоем, у многих хватает. Так что некоторые могут даже зарабатывать на том, что «выгуливают» провинциальных родственников, приехавших с хорошими деньгами в столицы, но не понимающих, как и куда пойти развлечься.

Во многом из-за этого я и спешил. Потому что пока еще помещики не распродали свои урожаи, и скоро в Екатеринославль прибудет на торги немало помещиков, а уже отсюда некоторые из них рванут в Москву или в Петербург. А на лето у меня явно другие планы. Эх, в Турцию бы съездить на отдых! Да захватить с собой тысяч двести друзей, чтобы было весело и отовсюду слышалась русская речь! Может, придёт время и такого отдыха «all inclusive».

— Вот мы и сговорены с вами, Лиза, — констатировал я факт, когда мы встретились с Елизаветой Дмитриевной в одной из беседок сада.

Встреча была не случайной. Более того, инициирована она даже не мной. Это когда мы, наконец, определились условиями свадьбы, а также я взял обязательства создать условия для увеличения доли Алексеева в будущем Губернском банке, тесть решил, видимо, дать нам, молодым, возможность объясниться.

— Вы любите меня? — спросила Лиза.

— Я уверен, что любовь — то чувство, которое приходит не сразу. Мы с вами пока ещё плохо знаем друг друга: наши привычки, увлечения, отношение к тем или иным вещам… — философски размышлял я.

Нельзя было ответить так сразу, что я её не люблю. Лиза нравилась мне, но что она за человек, мне до конца не было понятно. Красива, воспитана, породиста, за нее дают хорошее приданое, я обзавожусь связями и вхожу в общество еще с одной двери, со стороны сообщества екатеринославских помещиков. А любовь?.. Я, как и каждый нормальный человек, хочу светлого, страстного чувства. Но как человек рациональный, ведомый целью, я более остального желаю уважения к себе и прочного союза, основанного больше не на эмоциях, а на крепких договорённостях.

— Вы, наверное, правы. Ну, а как быть с той страстью, о какой пишут в романах? — не унималась девушка.

— Разве же кто-нибудь стал бы покупать эти романы, если бы там было всё, как в жизни? Книги — это попытка уйти от реальности. Реально то, что мы с вами не так чтобы и принадлежим себе. У меня — цель, скорее, череда целей. У вас опека дядюшки, — я улыбнулся. — Поверьте, Елизавета Дмитриевна, если бы я к вам вообще ничего не чувствовал, то отказался от идеи со свадьбой.

— Отказались из-за того, что произошло в Севастополе? — перебила меня Лиза.

— Нет. Не случайно я советую вам вовсе забыть то, что произошло. Ваша честь девичья не пострадала, подлец наказан, — сказал я.

— Я буду вам достойной женой. И прошу вас, не дайте мне пожалеть о том, что я ваша жена! — просила Лиза.

Девушка мило и невинно закрыла глаза и потянулась ко мне. Хорошо, что она не видела моей улыбки, которую могла бы принять и за насмешку. Я тоже потянулся навстречу к девушке, чуть приобнял её за талию и нежно, насколько только был способен, поцеловал — естественно, скромно, без излишеств.

Почему-то Елизавете Дмитриевне мне хотелось верить. Или же она говорила таким тоном, чтобы убедить не только меня, но и себя в том, что у нас всё сложится и что никакого принуждения нет? Я заверил ее, что всё будет хоошо и складно. В конце концов, абсолютное большинство браков заключается именно таким образом, когда старшие родственники сговариваются и только ставят в известность молодых. И ничего, живут же люди, и бракоразводных процессов всяко меньше, чем в будущем.

— Будьте уверены, Елизавета Дмитриевна, что, при должном уважении ко мне, вы получите и почтение, и любовь, — сказал я, вновь целуя девушку, в этот раз уже чуть смелее.

Я не собирался ехать в Екатеринослав, пробыв всего два дня у Алексеевых. Посчитал нужным лично встретиться с графом Алексеем Алексеевичем Бобринским, с которым давно желал пообщаться. Слишком много на нём производств, так или иначе влияющих на то, как мы живём в Екатеринославской губернии. Нужно договариваться. Если этого не произойдёт, то мы столкнёмся с серьёзной конкуренцией в вопросе изготовления сельскохозяйственного инвентаря, в области свиноводства, животноводства, сельско-хозяйственной техники. Слишком много точек соприкосновения, чтобы не навести мосты.

Причём наше соперничество возникнет не на пустом месте. Просто в регионе будет две губернии, Киевская и Екатеринославская, где производятся похожие товары, следовательно, внутренний региональный рынок сильно пострадает. А ведь уже далее Могилёвской губернии, Брянской, Московской и так далее и близко не будет тех товаров и продуктов, которые сможем выращивать мы. Так что я не вижу причин для яростной конкуренции, но вижу возможности для сотрудничества, разделения, так сказать, сфер влияния и рынка.

Алексей Алексеевич Бобринский уже успел получить прозвище «трудовой граф». Оно приклеилось благодаря тому, что этот деятельный и богатейший человек России чуть ли не самолично участвует во всех своих проектах, чуть ли не сам стоит у станка. Во всё вникает, везде разбирается, а не просто владеет на бумаге. Его авторитет во всей Малороссии был настолько значительным, что одно только слово этого графа-предпринимателя могло решить многие вопросы. Единственное, что он категорически не вмешивался ни в какие политические процессы, держался вне политики. Хотя и там мог бы многое сделать.

С одной стороны, на него никто не мог давить из Третьего Отделения или клана Чернышёва, с другой стороны, и он ни с кем не ссорился. Ну, и ходили слухи, что Его Величество Николай Павлович не забыл о своём кузене, пусть и не очень жалует его при дворе. Награды, опять же, от императора имеются.

Я почти уверен, что одной из главных составляющих успеха трудового графа было то, что ему никто ни в чём не мешал. Или же и вовсе могли помогать. Ведь часто бизнесу очень важно жить по стабильным и понятным законам, а там — просто чтобы никто не вмешивался, не давил дополнительными условиями.

— Вам повезло, молодой человек, что застали меня в Киеве. Или же вы отслеживали мои перемещения? — спрашивал Алексей Алексеевич Бобринский, когда я, наконец, добился встречи с ним.

Я специально поселился в той же гостинице, где и граф. Был настойчив, дважды пробуя уже пробиться к Бобринскому, когда он завтракал и обедал в ресторане при гостинице.

— Ваше сиятельство, было бы крайне желательно, если бы вы воспринимали меня, как человека деятельного, вопреки моему возрасту и облику, — сказал я и показательно не отвёл своего взгляда, когда Бобринский с некоторым недоумением, вместе с тем властно, на меня посмотрел.

— Я слышал о вас. Причём то, о чём мне рассказывали, зачастую противоречило услышанному ранее. Чиновник, который борется с мздоимством в Екатеринославский губернии, при этом стреляет в главнейшего подлеца. В него стреляют, ранят… Всё это… Я, знаете ли, не люблю столь бурной жизни. Мои дела тишины требуют и кропотливой работы, — сказал Бобринский, явно ожидая моих оправданий.

— Ваше сиятельство, так к чему же плодить слухи и домыслы? Я здесь и готов говорить за себя и честно. Но вы правы в том, что деньги любят тишину. А в Екатеринославской губернии прежде было уж очень громко. То одним нужно было дань платить, то другим. Для вас же это не секрет, вашим управляющим приходилось сталкиваться с мздоимством и лично с вице-губернатором Кулагиным, ныне покойным? — сказал я.

— Деньги любят тишину!.. — посмаковал фразу граф. — Это верно сказано! А что до мздоимства… Так в России сколько с ним борются, да никто ещё не поборол.

— Но и не бороться нельзя, — парировал я.

— Что же у вас? — спрашивал Бобринский, допивая свой кофе. — У меня немного времени. И вы здесь даже не потому, что занимаете позицию помощника мной уважаемого губернатора Фабра, но и по иной причине. Я купил, знаете ли, на пробу кое-что из того, что вы производите… Более всего меня заинтересовали плуги. Они хороши, не хуже моих. Так что слова… Они намного меньше стоят, чем результат труда. Плуги — хороши!

Я извлёк из шикарного портфеля, выполненного по моим собственным чертежам, две увесистых папки с бумагами — более чем сто пятьдесят листов каждая — и протянул их графу.

— Что это? Вы, молодой человек, несколько не по адресу. Если вы хотите издавать свои произведения, то я не поддерживаю писателей и поэтов. Свои задачи вижу в ином и готов вложиться в строительство школы, но никак не в стихи и книги, — сказал Бобринский, даже не открыв папки.

— Тут все расчёты проектов, в коих я предлагаю вам поучаствовать. Вы вправе выбрать то, что вам наиболее интересно, но есть несколько проектов, кои я предложил бы вам в первую очередь… — сказал я, доставая третью папку, самую «худую».

— Вы, я вижу, основательно подготовились, — сверкнув взглядом проницательных светлых глаз, заметил граф.

Алексей Алексеевич Бобринский всё же раскрыл малую папку и стал вчитываться в текст. По сути, это была объяснительная записка к тем трём проектам, которые я предлагал в первую очередь для рассмотрения графу. Каждое из трех направлений — это вклад в будущую войну. Косвенный вклад, но весомый.

— Однако… — чаще всего звучало из уст графа, пока он в течение получаса листал бумаги.

Я попросил слуг графа принести мне кофе и спокойно пил этот напиток, не проявляя эмоций. Умный прочтет и увидит, дурак же не поймет ни цифр, ни перспектив. Уверен, что Бобринский — отнюдь не дурак. Ну а сами проекты составлены так, что в будущем могли бы стать неплохим дипломным проектом в любом ВУЗе. А в нынешнем времени такой проработки проектов просто видано не было нигде.

— Кто же подготовил для вас сии проекты? — строго спросил Алексей Алексеевич.

Из уст прозвучало недоверие. Наверняка он захотел уличить меня во лжи или присвоении чужого труда. Нет, в самом деле, это начинает утомлять. Может, мне изменить внешность? Или как-то выкрасить под седину свои волосы? Состричь завитки? Ведь, прежде всего, скепсис в отношении всего того, что я предлагаю, возникает, когда меня видят: молодого, щегольски одетого, прилизанного повесу.

Наверное, волосы всё-таки я постригу. Усы можно попробовать отпускать менее щегольские, а нормальные мужские, без закрученных кончиков. И что бы там ни говорила Эльза по поводу того, что я хорош собой, я изменю внешность. Не нужно деловому мужчине быть красавцем — нечего выглядеть лощёным в угоду женскому вниманию. Тем более, что уже через полтора месяца, в начале ноября, я стану женатым человеком.

— И всё же, господин Шабарин, это вы всё высчитали? — повторно спросил граф.

— Да, я. От начала и до конца, — резко ответил я, показывая, что готов и обидеться.

На первый вопрос я не ответил, так как должен был показать свою обиду, своё ошеломление. Пусть бы мой собеседник испытал чувство вины, тем самым в нём, как в человеке сердобольном, должны сработать определённые триггеры: желание загладить неловкость и в чём-либо поучаствовать из предложенных проектов.

Вот только с Бобринским подобная схема не работала. Складывалось ощущение, что человек этот имеет несколько ипостасей. С одной стороны, он относительно приветлив, даже вот с молодым человеком низкого по сравнению с ним чина и то соизволил встретиться; с другой стороны, сейчас передо мной был жёсткий, расчётливый, вероятно, даже циничный делец. Бобринскому было просто наплевать на мои обиды, любые внутренние переживания. Ему важнее было понять, что именно могут сулить все проекты, которые я предоставлял.

— Смею заметить, ваше сиятельство, что расчеты проектов составлены таким образом, что там пока что не учитывается ваше участие. Полагаю, что даже одно только ваше имя принесёт нашему общему делу немало инвестиций, — сказал я, несколько забываясь в словах.

И говорил я не для лести. Был мне известен такой факт, когда Алексей Алексеевич Бобринский решил учредить акционерное общество по строительству железных дорог. Он вложил двести пятьдесят тысяч рублей, но… Через год капитализация этого предприятия составила уже цифру ближе к четырем миллионам рублей, появился проект железной дороги в Царское Село.

Так что участие этого человека в каком-нибудь проекте — залог успешного привлечения инвестиций, а уж деньги у помещиков есть.

— Инвестиций? Забавное слово. Что ж, господин Шабарин, продолжайте меня удивлять! Озвучьте те три проекта, кои непременно мне будут полезны, — сказал граф, уже начиная проявлять интерес к моей персоне.

Он немало уже прочёл — но хотел, очевидно, теперть непременно услышать из моих уст.

— Мясомолочная промышленность, железнодорожный транспорт, развитие пароходов на Днепре — это то, в чём непременно я хотел бы видеть ваши средства. Все они несомненно принесут вам большой доход.

Бобринский посмотрел на меня строгим взглядом.

— А вы наглец! — воскликнул Алексей Алексеевич.

— Если только в меру, ваше сиятельство, но без толики наглости в коммерческих делах никак нельзя. Вместе с тем, у каждого проекта есть свой срок окупаемости и свои расчёты. Ваши управляющие могут проверить эти цифры и доложить вам. Мне нужно лишь только ваше слово, что суть предложенного останется тайной, — предельно серьёзно сказал я.

Если бы сейчас Бобринский отказал бы мне, не дал бы своего честного слова, то пришлось бы тогда подавать информацию лишь дозированно, не давая выбора, или же рассориться несовсем.

— Никита! — выкрикнул Бобринский, и в кабинет апартаментов графа в Киеве зашёл человек, который исполнял роль охранника.

— Сие ваше производство? — спросил граф, беря у своего охранника револьвер.

— Мой револьвер. Я привез два таких вам в подарок, — сказал я.

— Хорошее оружие, но патронов к нему нужно уйму… Почему вы не хотите привлекать меня в дело изготовления оружия? — спросил граф.

Он думал, очевидно, что я начну юлить и как-то прикрывать свои помыслы. Но я сказал прямо:

— Потому что пока это не прибыльное дело. Я же всеми силами желаю показать вам, что мои проекты выгодные. Когда вы поймёте, что со мной можно начинать большие дела, будет возможность поговорить и о тех проектах, кои пойдут на пользу нашему Отечеству, но не принесут большой прибыли, — сказал я и посмотрел на Бобринского, стараясь взглядом намекнуть, что он пока что так и не дал своего слова.

— Алексей Петрович, вы не в том положении, чтобы требовать обещаний. Между тем, говорить другим о ваших проектах я не стану, если хоть бы что-то меня привлечет в них. У меня хватает верных людей, которые проверят ваши расчёты, но при этом станут молчать о них. Но ведь вы наверняка прекрасно знаете, что я мог бы стать единственным производителем сахара в России, однако ж продаю сахарные заводы всем желающим. Если мне не изменяет память, а она у меня ясная, вы сами купили такой завод для своего поместья, — сказал Бобринский.

Пришлось ещё произнести несколько витиеватых фраз по поводу того, что я не сомневался в честности графа.

— У меня определённо нет свободного времени. Уже через два часа я должен был отправиться в одно из своих имений под Белой Церковью. Если желаете, можете составить мне компанию, развлечь меня разговорами в пути. Думаю, что за день вы сможете объяснить, в чём состоят ваши проекты, какова их цель и что вы ждёте от меня. Говорить будем предельно откровенно, с использованием тех цифр, которые вы мне предоставили. С нами в карете поедет моё доверенное лицо, — Алексей Алексеевич посмотрел на меня с угрозой. — Если я сочту хоть один ваш проект прожектёрством, а вы не сможете объяснить мне и моему доверенному лицу выгоду… Я тогда поверю господину жандармскому подполковнику Лопухину, что вы — скверный человек.

Вот скотина этот Лопухин! Успел уже и Бобринскому напеть про меня всякой ерунды. Есть такие люди, которые, как потерпят фиаско, начинают в округе брехать и наговаривать. Не получилось у Третьего Отделения прижать меня к стенке — вот они теперь в губернии, где чувствуют себя более чем вольготно, наговаривают на меня. Так что в этом свете я должен в лепёшку расшибиться, но начать хоть бы один проект с Бобринским, чтобы у многих отпали все сомнения в отношении моей персоны.

Поразмыслив, я принял решение, что стану теперь же горячо убеждать его насчёт консервных заводов. Берегись, дорогая не в меру английская тушёнка!

— Венчается раб Божий Алексей рабе Божией Елизавете, — отлично поставленным басовитым голосом вещал батюшка.

Священник не пожалел ладана, складывалось впечатление, что я находился в горящем доме, столько было дыма кругом, да и жарко так же. Натопил батюшка, видимо, по принципу «жар костей не ломит». А мне всегда больше нравилось в холодке.

В храме народу — не протолкнуться. Но не количеством людей будет славиться наша с Лизой свадьба, а высоким статусом многих приглашенных. Сам Андрей Яковлевич Фабр, губернатор Екатеринославской губернии, держал надо мной венец — был, выходит, моим дружкой. Но присутствовал здесь и человек, который мог бы быть приглашён и на венчание самого наследника российского престола. Алексей Алексеевич Бобринский с удовольствием прибыл на мероприятие. Я отнюдь не наивный человек и не предполагал, что такой человек, как граф Бобринский, приедет в Екатеринослав только лишь для того, чтобы поздравить меня со заключением брака, словно мы с ним давние друзья. Нет, он приехал, скорее, для того, чтобы я, вероятный его партнёр по бизнесу, имел меньше преград и притеснений при реализации наших общих дел. А в том, что бизнесу этому быть, я уже полностью уверен. И пусть пока начинаем мы с малого, но проект на строительство первого совместного предприятия по производству консервов и сейчас активно готовится к воплощению в жизнь.

Для графа была в новинку мысль, что Луганский завод вполне может выдавать консервные банки, запаивать которые не представляет особого труда и на месте производств консервов. Как мне стало известно, он пожурил своих управляющих, что они не обратились на Луганский завод и не предоставили анализа, как можно было сотрудничать с этим предприятием. Ничего, ведь сегодня на свадьбе был и директор завода Фелькнер, так что будет еще возможность обсудить подробности.

Более того, с мясом проблем тоде не предвидится. В Причерноморском регионе очень даже удачно расплодились красные коровы, получившиеся в результате селекции из европейских и местных пород. Это мясо — относительно дешевое, по крайней мере, здорово дешевле, чем такая же корова, пусть и не красная, где-нибудь под Москвой. То есть, если мы будем гонять стада из Херсона, Одессы в Екатеринослав или ко мне в поместье, то продавать тушенную говядину на севере страны можно с такой маржой, что чистая прибыль составит не менее двухсот процентов. И это при том, что наша тушенка будет дешевле, чем английская, в два раза.

Заинтересовался Бобринский и тем, что можно в Екатеринославской губернии, используя местные ресурсы, наладить производство цемента. Он сам немало строился, и, по его же словам, столкнулся со сложностями в доставке этого материала из самой Англии.

Что же касается трёх обязательных направлений нашей деятельности, на которых я настаивал, то и они также в процессе согласования. Так, планируется строительство железной дороги от Киева на Екатеринослав, но пока рассматриваются вопросы, связанные с производством рельсов. Луганский завод оказался не способен к этому направлению, но граф Алексей Алексеевич Бобринский, ярый поборник строительства железных дорог в России, обещал в ближайшее время выписать, пусть это будет и недешево, специалистов из Англии.

Между прочим, именно Бобринский стал инициатором строительства первой железной дороги в России — из Петербурга в Царское Село. Он же стал одним из соучредителей строительства железной дороги на Москву и Варшаву. Правда, с последними проектами вышла существенная пробуксовка. Но если получится наладить производство рельсов, а Бобринский имел связи и на Тульских заводах, то дело может, наконец, сдвинуться с мёртвой точки. В конце концов, кое-какой опыт строительства подобных дорог в России уже имелся, а некоторые иностранные специалисты, которые не прочь за изрядное вознаграждение работать, есть и в России.

Нужно для этого либо очень много денег и рельсы из Англии, либо же просто много денег, но наладить собственное производство. Как это ни странно, но первый путь быстрее, несмотря на логистические издержки. Вот и думай!.. А успеется ли построить железную дорогу до начала Крымской войны?

— Согласен ли ты, Алексей, взять в жёны Елизавету? — спрашивал батюшка.

Я, пребывая в собственных мыслях, чуть не пропустил один из важнейших вопросов в моей жизни. Впрочем, это же все символически. Если говорить грубо, отринув эмоции, но контракт на мою женитьбу уже подписан, остается только банкет, как это часто бывает после удачной сделки.

— Согласен! — после короткой паузы, решительно ответил я, взглянув на свою почти уже жену.

Елизавета была в изысканно украшенном белоснежном платье. Это какое-то извращение, но платье одной Лизе шили под чутким руководством другой Лизы — то есть Эльзы. Было в этом что-то из проявлений мазохизма. Я знал, что Эльза, пока руководила пошивом платья моей невесте (по фасону, что был при венчании у английской королевы Виктории, но несколько измененному), нередко рыдала. Да, Виктории еще только предстоит выйти замуж за бельгийского принца, но я видел в фильмах то платье, что было на этой знаменитой королеве во время венчания. Ну а Лизу я просто попросил надеть такой наряд, что я предложу, а она не отказала. И правда красиво получилось, с жемчугом и с золотой нитью, а белые плечики Лизы казались ещё более хрупкими рядом с объёмными буффами из шёлка и кружева. Невеста чуть стеснялась в необычном платье, каких пока ещё никто не носил, но я оценил — мы обязательно используем этот фасон на нашем совместном с Эльзой производстве, слегка опережающем время.

— Согласна ли ты, раба Божья Елизавета, взять себе в мужья Алексея? — продолжал церемонию священник.

— Да, — словно мышка пискнула Лиза.

И куда только делась та Снежная королева, которая замораживала меня своим холодом ещё на подлёте? Лиза сейчас более всего напоминала боязливую девчонку, сломленную гордячку, которую приговаривают к вечному рабству. Этот настрой мне не очень нравился, но не мне нужно было находить слова для успокоения Елизаветы Дмитриевны. К сожалению, у неё так и не нашлось той подруги или родственницы, которая бы успокоила бы и утешила девушку. Свои слова я, конечно, скажу, но тут нужна опытная матрона, та бы знала, чем убедить и подбодрить сопливую девчонку, только-только вступающую во взрослую жизнь.

Корона, которую держали над моей головой, чуть коснулась зализанных волос. Перед свадьбой менять имидж я посчитал лишним. А вот у губернатора Андрея Яковлевича Фабра руки, видно, слабоваты, и к концу церемонии держать над моей головой венец ему было уже тяжело. Я попросил, а Фабр согласился быть моим поручителем, это так называют в этом времени свидетелей-шаферов. Губернатор — человек неженатый, ему бы самому на моем месте постоять. А что если?.. Да нет, не срастётся… А жаль…

Мы выходили из церкви под всеобщее ликование толпы, большей частью стоявшей за церковной оградой. Да, я уже работал с общественностью и стал создавать себе образ трудяги и благодетеля. Неприятно было начинать работу в этом направлении с наиболее низменных инструментов.

К моему венчанию все рестораны Екатеринослав ещё поутру стали раздавать хлеб, колбасу, а также каждому желающему подносили стограммовую чарку водки. Людям с более серьёзным достатком и положением, если те заходили в любой из четырёх ресторанов, открывшихся сегодня раньше обычного, предлагали в подарок бутылку шампанского с непременным требованием выпить его за молодых Шабариных. Такие популистские меры, уверен создадут почву и для того, чтобы я рос в чинах. Мне бы скинуть Климова, а то он только под ногами возится.

Мы вышли из храма и сразу получили в лицо и на голову шрапнели. Это я так о том, что нас закидывали зерном. Лиза то и дело поглядывала на меня, пытаясь увидеть… не знаю, что. Интересно, что сейчас творится в её голове. Может быть, девушка прощается с собственной жизнью, считая, что поступает в рабство? Зря она так, если мои догадки верны.

Всё-таки я — человек из будущего, где феминизм если и не победил, то очень сильно наследил. И я не собираюсь держать свою жену взаперти, а если поводов дурных не будет, то не против её общественной жизни. Безусловно, с оговоркой: порочить моё имя и пробовать наставлять рога — та красная линия, за которую переходить нельзя ни в коем случае. Но я уверен, что Елизавета Дмитриевна, несмотря на свои юные годы и определённый конфуз, случившийся в Севастополе, будет женщиной мудрой и сможет оценить по достоинству наш брачный союз. Ну и я не намерен ее обижать. Пока не уверен на все сто процентов, что в какой-то момент не загляну на огонек к Эльзе, но если будет Елизавета Дмитриевна податливой и внимательной к моим желаниям женщиной, то и измен с моей стороны не будет.

Когда согласовывали каждый этап мероприятия, я всё настаивал на том, чтобы на руках снести Елизавету Дмитриевну со ступенек храма. Ведь красиво! Но мне в категоричной форме в этом отказали. Я даже немного расстроился. Наверное, мне хотелось поскорее прикоснуться в своей жене, пусть и таким вот образом. Ну да ладно, не будем мять невесте дорогое платье — ещё часов пять-шесть, и можно уже будет прикасаться к супруге способами получше.

Из храма вслед за нами вывалила целая когорта знатнейших людей Екатеринославской губернии, а также и из некоторых соседних регионов. Были здесь и гости, которых я видеть никоим образом не хотел. Прежде всего, вице-губернатор Климов и его куратор — полковник жандармерии, временно исполняющий обязанности начальника жандармского губернского управления в Екатеринославской губернии полковник Лопухин. Куда от них денешься?

Вон как ухмыляются. Посажу их за отдельный столик, и пусть себе едят, пьют, слушают музыку и ведущего свадьбы. Таких потенциальных врагов нужно бить исподволь, исподтишка, при этом непременно дружелюбно улыбаться.

Сразу за моей спиной шли два человека: Матвей Иванович Картамонов, отыгрывающий роль моего отца, и мама, отыгрывающая роль мамы. И если Картамонов был органичен, то вот вдова Шабарина явно переигрывала. Она даже слезу пустила, демонстрируя свою печаль, что кровинушка выросла. Если что, то кровинушка — это я. Выглядело всё это насквозь фальшиво. Нужно своей маман в обязательном порядке кого-то найти — поприличнее, чем тот Артамон. Я видел, как она присматривается к молодому Миклашевскому, тому самому, с которым я стрелялся, но которого теперь не мог не пригласить на свадьбу, тем более, что он был со стороны Алексеевых. Ещё не хватало, чтобы маман пошла в атаку и попробовала предложить себя этому повесе, который тут вообще-то со своей невестой. Ей бы уже посмотреть на кого постарше.

Глядя на то, как они шли рядышком, я задумался. Может, мне уже пора надавить и на маму, и на Матвея Ивановича? Она — вдова, он — вдовец. Мария Марковна ещё весьма хороша собой, Матвей Иванович тоже слегка преобразился, подрастряс жирок, неустанно тренируясь со своими «казаками». Мне даже удалось узнать, что мой крёстный, как начал постоянные тренировки, возобновил и активную половую жизнь. Пусть в этом мире так не принято, но вот что — посажу друг напротив друга свою маман и своего крёстного отца да выскажу всё, что думаю по этому поводу. И так наши поместья проходят высшую степень кооперации между собой, так почему бы подобный локальный успех не закрепить ещё и брачным союзом? А если по-простому, то было бы неплохо передать беспокойную мамашу в чьи-то надёжные руки.

Или не Картамонову? А?.. Да нет же… Фабр — дохлый какой-то в этом отношении товарищ, не согласится он.

— Всё будет хорошо, — решил всё же я немного успокоить Елизавету, которая всё так же сидела с вытянувшимся лицом и нервно улыбалась.

Мы уже ехали в открытой карете, приветствовали всех прохожих, непременно объехав чуть ли не кругом две локации, где люди гуляли за мой счёт, и направились в сторону ресторана «Морица».

В свадьбах будущего мне всегда нравился момент, когда по советской традиции молодые не сразу ехали на гулянку и попойку, а сперва возлагали цветы на памятниках, чаще всего посвященных героям Великой Отечественной войны. Обнаружилось, что подобной достопримечательности в Екатеринославе просто нет. Вот и пришлось нам ехать из церкви прямиком в ресторацию — и я чувствовал какую-то неполноту в этом.

Так что у меня уже лежит прошение на имя губернатора, чтобы заказать скульптурную композицию либо по войне середины XVII века, в ходе которой Киев был присоединён к России (тогда в районе современного Екатеринослава как раз происходили бои), либо же посвящённый покорению Северного Причерноморья, где можно было бы изваять и Потёмкина, и Суворова, и Ушакова, и кого-нибудь ещё. Но обязательно чтобы памятники стали символическим местом для будущих героев. Мол, дерзайте, славные потомки и будьте достойны своих предков! Это будет оригинально и привлечёт немало внимания. А уходящие на войну с турками и англо-франками воины прикасались бы к памятнику, напитываясь от них силой славных героев.

Нам нужны такие объекты. Если нет каких-то исторических достопримечательностей, то необходимо их создавать. Конечно, думать о туризме — это глупость при современном развитии логистики. Вряд ли кто-то специально в Екатеринослав поедет, допустим, из Москвы. Но если же кто-то будет ехать на юг, то обязательно задержится в нашем городе. А это и торговля, и развитие сферы услуг, и несомненные дополнительные возможности. Например, я считаю, что нужно аргументировать для высокого руководства необходимость дать деньги на дорогу имперского значения от Киева на Екатеринослав и дальше, до Воронцовского тракта. Как раз и построили бы до Крымской войны.

— Я постараюсь быть для вас хорошей женой, — в ответ шепнула мне на ухо Елизавета, когда мы уже сели за столы.

— Мы ещё полюбим друг друга. Будьте мне опорой, и я стану для вас той каменной стеной, за которой жизнь будет только в радость, — шепнул я в ответ.

Наконец-то на лице невесты расцвела пусть несмелая, но искренняя улыбка.

Марш Мендельсона, написанный для вымышленной свадьбы, ещё не играли на всех бракосочетаниях. Но он уже был написан, а значит, ничто меня не остановит — и те музыканты из Одессы его прекрасно знали и сыграли, когда мы входили в ресторан.

Мой друг Хвастовский, приглашённый на свадьбу не только как гость, но и как журналист, обязательно должен был написать о том, что это произведение прозвучало как приветствие молодожёнов. А нечего начинать эту традицию англичанам!.

В этом времени не было принято нанимать ведущих на свадьбу, всё-таки это в некотором роде опошляло современное представление о празднике. Но у нас такой ведущий был. Конечно же, это Миловидов. Артист не только приехал на свадьбу, но теперь будет на постоянном месте жительства именно в Екатеринославе. Его песни уже достаточно широко известны публике в Одессе, но там я его не могу контролировать.

Присланные мне от Миловидова тысяча рублей, в рамках заключённого с ним соглашения, выглядели некой подачкой. Я же намеревался взять под контроль концертную деятельность этого артиста. И сегодня пусть исполнит и старые песни, и новые произведения.

Была приглашена и ещё одна актриса, с которой, как я знал, мой протеже периодически выступал на публике. Так что теперь и это направление будет под моим контролем. Уже то, что за три месяца была собрана и передана мне тысяча рублей, а по факту должно было быть, скорее всего, намного больше, — говорило о том, что Миловидов, как источник заработка, весьма перспективен.

Первая здравица прозвучала не от родственников и не от губернатора, которому должны были дать слово первому, как главному нашему «свадебному генералу». Первая здравица была от его светлости князя Михаила Семёновича Воронцова.

— Его Светлость прислали письмо с поздравлениями господину Шабарину, его жене, Елизавете Дмитриевне, ну и господину Алексееву, опекуну, — начал зачитывать письмо Святополк Аполлинарьевич Мирский.

Из Петербурга дошла и до нас газета, в которой всячески расхваливали гений и талант князя Воронцова. Так что можно предполагать, что Михаил Семёнович в скором времени может даже и вернуться в Петербург и занять там достаточно высокое положение.

— Его светлость прислали и подарки для молодожёнов, — с лукавой ухмылкой проговорил Мирский.

Вот же паразит! И не признался же мне в том, что и письмо будет, и подарки.

— Вот шашка и кинжал, которыми можно рубить всю ту несправедливость, которая могла бы возникнуть в Екатеринославской губернии, но при достойном губернаторе и его помощнике сего более не повторится… — презентовал подарки Мирский.

Мне достался богато украшенный камнями кинжал, шашка, которой чаще всего орудуют горцы, а также несравненный конь, обученный жеребец-трёхлетка. Это были очень богатые подарки, но и моя супруга была не обделена. Ей прислали золотое украшение, в меру, без помпезности осыпанное бриллиантами и с рубином по центру. Елизавета Дмитриевна, зардевшись, благодарно кивала. А я что? Я тоже постарался изобразить на лице улыбку.

Было понятно, что Воронцов меня покупал, как бы это грязно ни звучало. Я держал лицо и повернулся к своей новоиспечённой супруге И то восхищение, которое появилось в глазах моей жены, а также первая её искренняя улыбка с самого утра стоят намного дороже, чем ожерелье.

Поняла ли это и она? Кажется, так и есть.

И все же я сделал правильный выбор жены. Брак по расчету, как шутила моя сестра, всегда счастливый, если расчеты проведены правильно.

У нас идет голосование в блоге — выскажите свое мнение по теме для нового цикла! Голосуя, вы выбираете книгу, которую будете читать:

https://author.today/post/630126

Чтобы напоить, накормить, развеселить двести двадцать пять человек, а именно столько было у меня нынче гостей, мною было потрачено двенадцать тысяч рублей. Мой тесть, когда узнал, какие высокопоставленные гости званы на нашу с Лизой свадьбу, также раскошелился на четырнадцать тысяч. Так что мне даже не пришлось залезать в деньги Фонда, а тратил я всё то, что получилось выручить с продажи урожая. К тому же, пришлось забить ещё и двенадцать бычков, чтобы предоставить мясо для банкета. И это мне ещё удалось у Жебокрицкого не только отбить назад свою же деревню, но и присвоить себе, по современным меркам, продвинутый элеватор, полный зерна.

Переговоры же о покупке самого имения Жебокрицкого сейчас должен вести Емельян Данилович. Жаль… Переговоры-то с самим Жебокрицким. Не посадили его, но вынудили выплатить за незаконное пользование землёй мне и Картамонову.

— Дамы и господа, мы услышали здравицы молодым, мы вкусили те блюда, что нам предложены. Отчего бы нынче не посмотреть на молодожёнов, а после и присоединиться к ним в танце? — вещал Миловидов.

— Жена моя, окажите честь, согласитесь танцевать со мной. Или в вашей книжечке записан иной кавалер? — в шутливой форме приглашал я Елизавету.

— Сегодня, сударь, в книжице только вы. Ну а более она мне и не пригодится. Не пристало замужней женщине кавалеров подсчитывать, — на полном серьёзе отвечала мне Лиза.

Эх. Не будет нам комфортно жить, если она не будет понимать мой юмор. Ну ничего, перевоспитаем!

Мы вышли в центр зала, заиграл любимый мой в прошлой жизни вальс композитора Евгения Доги из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь». Этот вальс оркестр, который был на том моём приёме в поместье, ещё тогда разучил. Я искренне сожалел, что не смог монетизировать такое шикарное произведение, которое я принёс в этот мир. Что уж теперь об упущенной выгоде горевать, пусть вальс будет подарком для всего человечества. По мне — гениальное творение.

Нам с Лизой заранее удалось отрепетировать танец. И я, несмотря на то, что у нас уже со второго раза получилось весьма эффектно стоять в паре, специально совершал ошибки, чтобы продолжать заниматься и подольше обнимать свою прелестницу. Уверен, что мы смотрелись великолепно. А уже скоро, по приглашению ведущего, к нам стали присоединяться и другие пары. Миклашевский, прибывший со своей невестой, а также с её родителями, ещё ни разу не цеплялся ко мне. Напротив, мы были весьма приветливы друг к другу. А моя маман…

Да нет же… Не может быть… Она танцевала с Фабром. А если что, то как же? Я должен буду его называть своим папой?

Я улыбнулся. Было бы неплохо.

— А вы лжец, — сказала Лиза и подарила мне столь редкую свою улыбку, чем заставила сфокусировать внимание только на ней. — Ранее не показывали себя столь искусственным танцором.

— Ранее я хотел как можно дольше вас обнимать в танце, — заметил я, вспоминая, как учился танцевать с Эльзой… нагими.

Лиза не обратила внимание на то, как я смутился своим же мыслям, и впервые за день рассмеялась. И смех этот был усладой для меня, он прогнал все неуместные помыслы. Не хотел я думать, что девушка вышла за меня замуж по принуждению — но уж больно грустно смотрела Лиза. А теперь стало лече — я ощущал, что не все, но частью девичьи тревоги уходят.

— Вот в такую, как ты сейчас, я непременно влюблюсь, — сказал я и почувствовал, как моё запястье чуть плотнее охватили тонкие женские пальчики.

И мы кружились…

Свадьба — это не только торжественная сдача женщины в эксплуатацию, да простят меня милые дамы. Но это еще и возможность многие вопросы решить решить на месте, почти что в дружеской обстановке. Ведь сегодня в Екатеринославе были собраны практически все мои уже сложившиеся и потенциальные партнеры. Так что, как только случился такой момент и хоть на время прекратились танцы, которые сменило исполнение песен от Миловидова и его, как оказалось, будущей жены, а по совместительству исполнительницы, Анны Бердник, мы, мужчины, удалились в переговорную комнату.

— Несколько удивительно наблюдать за тем, как вы, Алексей Петрович, относитесь к делам… — сказал Алексей Алексеевич Бобринский, когда мы вошли в просторные апартаменты, сейчас служащие комнатой для переговоров. — Андрей Яковлевич, где вы нашли такого молодого человека, столь рьяно взявшегося за коммерцию в губернии?

— Он сам нашелся, — усмехнулся губернатор Фабр, выступавший, на правах хозяина Екатеринослава, инициатором сего делового собрания. — Повезло же вам, Алексей Михайлович, с зятем. Если проекты, что я видел, удастся воплотить… Быть вашей племяннице женой одного из успешных людей, да и не только губернии, — Бобринский продолжал меня расхваливать уже перед Алексеевым.

Не нужно сильно заблуждаться, почему мне поет дифирамбы граф. Хотелось бы верить, что это лишь потому, что он хочет быть моим другом, или в порыве угодливости. Никак нет. Пусть Бобринский и выглядит человеком без чванства и приветливым, но как человек бизнеса — он настоящий волк. А пока что я размышляю о том, какую же долю в Губернском банке предоставлять графу. Почему я решаю? А кто же будет решать? Фабр дал мне на откуп этот вопрос, вице-губернатора мы просто оттерли от дел и он лишь как-то, что болтается в проруби, да еще пованивает. Ну и карт-бланш от Воронцова… Надзиратель князя Святополк Мирский лишь поставил условие, что двадцать процентов от будущей капитализации Губернского банка должны быть у Михаила Семеновича.

— Благодарю за лестную оценку моим делам, но, если вы, господа, не возражаете, давайте перейдем к делу… — сказал я, отпивая замечательного ирландского ликера «Бейлис».

Он, конечно, ирландский, но то в иной реальности. А в этом времени такого ликера нет и в помине. А всему виной эксперименты по сгущению сахаром молока. Получилось. Сложно, не в товарных масштабах такое делать, но получилось. Нужно будет все же сепаратор как-то вымудрить, иначе сливки сложно добывать из молока. Сложно, но можно! А с сепаратором будет проще.

После того, как было создано сгущенное молоко, оставалось дело за малым… Вводим растворимый кофе, за неимением которого добавляли сваренный крепчайший натуральный, желтки, сгущенное молоко и… водка. Вот и вышел ликер. Правда, пока еще не готовы этикетки, которые уже разработала Мария Садовая — типография подвела, но главное, что напиток уже есть. И я считал, что повторить успех Дэвида Денда, который родится только через лет сто и, выходит, уже не создаст Бейлис, я смогу. Ну вкусно же!

— Погодите! А что мы с вами пьем? — спросил Алексеев, уже и без того слегка захмелевший.

— Ликер «Шабара». Это мое производство, — сказал я.

Мои собеседники ещё посмаковали напиток, и Алексей Алексеевич тут же выпалил:

— Я с вами в деле. Открываем завод! Питье великолепно. И дамам можно предложить, и вот так, джентльменам. Я и государю пошлю такой ликер.

А быстро сориентировался Бобринский!

— За что получите двадцать долей с производства, ваше сиятельство, если, конечно станете поставлять бесплатно сахар для ликеров. Увы, но ликер «Шабара» я производить намерен со своим крестным отцом, Матвеем Ивановичем Картамоновым, — сказал я и состроил виноватое лицо.

— Господа, ликер прекрасен, спору нет. Но мы здесь и сейчас по важному вопросу собрались. Знаете ли вы каждый о своей доли в банке? Все разрешительные документы есть, осталось дело за малым: определить строение, что будет служить банком, утвердить или исправить устав Губернского Банка… — вернул всех собравшихся в деловое настроение губернатор.

Гости хотят ликера, веселья, а мы тут…

Переговоры шли так, будто все стороны спешили их закончить. Соглашались все и быстро. В итоге вышло так, что все заинтересованные люди просто разделили доли по двадцать процентов, решив, что особо крупные кредиты и сделки совершать будем коллегиально, ну а оперативное управление будет отдано одному из людей Бобринского. Именно граф обладал важнейшим ресурсом — кадрами, даже имел кадровый резерв. Так что я, Алексеев, Фабр, Бобринский и Воронцов учреждали банк с капитализацией в шестьсот тысяч рублей. То есть от каждого выходило по сто двадцать тысяч рублей.

Этих денег, если использовать везде банк, мне не хватило бы для проектов. Но никто бы и не дал мне залезть в банковские хранилища, если я не покажу себя, как реализатора амбициозных проектов, а не прожектера. Вот тогда инвестиции появятся.

— А теперь, господа, я бы хотел спросить вас, — я окинул знатнейших людей взглядом. — Достаточно ли вы любите нашего государя и Отечество.

— Я давеча сказал, что вы разумник, которых поискать, но этот вопрос… — Бобринский показал обиду.

— Никого обижать я не вознамерился. А вот создать отдельный полк, который помог бы нашему Отечеству в предстоящих войнах, я нам всем предлагаю. Если вы не пожелаете в том участвовать, то я сам этим делом займусь, — сказал я, не обращая внимания на обиды.

Установилась тишина чрезвычайная, даже ликера уже никто не пил.

— Это возможно, но зачем? — недоуменно спрашивал губеранатор.

— Каждому поколению, господа, своя война. И неужели история пойдет не так только потому, что мы того желаем — и настанет всеобщее благоденствие? Не для мира же англичане уже перевооружаются и формируют армию? — спрашивал я.

— Европа бурлит, англичанам нужна армия, да и не всё спокойно в Индии, на границах с Китаем, — проявлял осведомленность Бобринский.

— При всем моем искреннем уважении, ваше сиятельство, — я изобразил поклон. — Но осмелюсь не согласиться. Мы — самая главная кость в горле и Англии, и всей Европы. Нашей громадности боятся, а то, что наш государь способен влиять на европейские дела, достаточно очевидно. Нас захотят унизить, появится еще один Бонапарт, который захочет мести. Помяните мое слово — и простите за то, что я, столь молодой, говорю, словно Кассандра или достопочтенный предсказатель отец Авель.

— Во Франции нынче все желают избирательного процесса. И есть… Племянник Наполеона, Луи Наполеон, — пристально рассматривая меня, говорил Бобринский, оказавшийся самым продвинутым в вопросах внешней политики.

Он был совершенно прав, и мне это было только на руку.

— Ему и быть новым Наполеоном. Каким? Вторым или уже Третьим? Разве не сильна во Франции идея отомстить русским, поставить нас, господа, сие только мнение французской прессы, варваров на место? — я несколько накалял обстановку, давя на патриотизм.

Я не хотел полностью на себе тянуть три батальона, которые, по моему мнению, нужно создавать, причем обязательно с привлечением казачества. В Крымскую войну в той, иной истории отлично проявили себя казаки-пластуны. Их было мало, особенно в начале войны, но даже офицерская белая кость была вынуждена признать, что пластуны способны сделать то, на что не способна армия. Просто особенные казаки — и воевали по-особенному. Часто пластуны забирались под покровом ночи во вражеские окопы, наводили там панику, брали «языка» и уходили. Им не успевали противодействовать, а в узком пространстве окопов европейцы просто не умели воевать.

Вот я и хочу, чтобы уже на начало войны в России было немало пластунов-диверсантов, чтобы сразу начинать войну с тех позиций, которые оказались бы выигрышными, а не отвоёвывать их под конец войны.

— Расчеты посмотреть нужно, — за всех ответил Фабр, просто отодвигая принятие решения на потом. — Дело серьёзное

Ничего, у меня есть Картамонов со своей полусотней бойцов, а у него есть хорошие связи в донском казачестве. Сами решим.

Деньги, чтобы внести свою долю в капитализацию Губернского Банка, я взял, само собой разумеется, из Фонда. Между тем, моё собственное финансовое положение нынче очень перспективное. Сто тысяч рублей в серебре приданного, чуть меньше чем четыреста двадцать тысяч рублей в Фонде. И это без учёта того, что я активно строюсь.

Так что в срочном порядке надо вкладывать деньги, которые, как известно, мёртвым грузом лежать не могут.

— И всё же я у вас куплю хоть бы и полсотни ящиков такого ликёра, — подмигнул мне граф Бобринский, когда мы уже покидали импровизированную комнату для переговоров.

— Господа и милые дамы, имею честь объявить о том, что нами принято решение о создании Губернского Банка. Уже в самое ближайшее время вы будете иметь возможность пользоваться этим Банком, хранить в нем свои деньги, а также получать кредиты, но лишь на передовые проекты, — провозглашал Андрей Яковлевич Фабр.

Раздались столь бурные аплодисменты, как будто только что было объявлено у раздаче крупных сумм денег всем желающим. Впрочем, первым лицам Екатеринославской губернии, как и помещикам, не участвующим в политической жизни региона, было крайне важно иметь возможность кредитования. А еще важнее — иметь место гарантированной сохранности своих денег.

По моему мнению, без банка вообще невозможно развитие. Даже элементарно негде деньги держать, кроме как прятать их в своих усадьбах, к слову, порой легко воспламеняемых. А тут еще и проценты начислят. А не сделать ли мне финансовую пирамиду? Сразу же денег станет так много, что на всё хватит. Всё же нет, это затея — что мыльный пузырь, а вот уговорить выпустить облигации под процент — это серьезная идея и может сработать.

Между тем, праздник продолжался. Гости вальсировали, понемногу начиная путаться в ногах. Все же не только шампанским единым, но ликерами угощались. А они, ликерчики, весьма коварны. Кажется, что только сладко, вкусно, а на деле пьяным из-за стола выходишь. Обстановка, когда большинство гостей начинают глуповато улыбаться и чуть пошатываться — самое то, чтобы и ведущий, Миловидов, чувствовал себя чуть более уверенным и меньше сдерживался, а начинал шутить. Вкусный и разнообразный алкоголь постепенно, но неуклонно смывает чванство и напускной аристократизм. Тут бы, чтобы приливом не принесло другого состояния: хамства и распущенности.

В какой-то момент я даже подумал, что было бы весело украсть невесту. Всё же это одна из традиций, способ в какой-то момент расшевелить гостей на свадьбе. Конечно же, это традиция из будущего, сейчас она невозможна. Но я не удержался и рассмеялся, когда представил губернатора Фабра, участвующего в традиционных постсоветских конкурсах: выплясывающего на стуле стриптиз и пьющего водку из туфельки невесты.

— Что вас, муж мой, так забавляет? — спросила Лиза.

— Не могу нарадоваться, что женился на самой красивой девушке в мире, — нашелся я.

— Скажете тоже: самая красивая! — смутилась Елизавета Дмитриевна.

И это настроение Лизы мне нравилось. Несколько коробило наше обращение на «вы», но это мы исправим после первой брачной ночи.

— Прошу простить меня, господин Шабарин, но не пора ли уже начинать фейерверк? А после вынос торта, если мы будем следовать сценарию, — спрашивал Миловидов. — Великодушно прошу простить меня.

— Начинайте! — решительно сказал я и даже рукой махнул в сторону выхода из ресторана.

Я не скажу, что фейерверк меня сильно впечатлил. Может быть, не хватило времени для того, чтобы подготовить действительно красочное шоу, или же в губернии просто не оказалось ни одного специалиста, который мог бы заняться фейерверками. Но вышло что-то такое средне-любительское, ни хорошо ни плохо. Так что, пусть и не было стыдно за такое убожество, но и гордиться очередным, для нас с Лизой предпоследним, этапом свадебного празднества, я не стал бы. Может, для жителей города только представление было в новинку — думаю, что мало кто из них имел возможность увидеть действительно3 красивое огненное шоу.

А вот торт был поистине прекрасен, а после оказалось, что и вкусный. Повара моего ресторана расстарались на славу.

Да, ресторан «Морица» стал моим. По документам обнаружилось, что, по сути, у этого ресторана нету теперь хозяина, и давно уже. Я-то думал, что это вице-губернатор Кулагин был в нём хозяином, но это не так. Кто-то, кто раньше владел рестораном и гостиничным комплексом, бесследно исчез, а Кулагин то ли не успел оформить актив, то ли посчитал, что и так сойдет, при его-то должности. Я даже обратился к начальнику губернской полиции Марницкому, чтобы тот организовал следствие по пропаже хозяина ресторана — ведь куда-то же он делся. Однако по документам с момента исчезновения прошло уже больше года, писем и иных свидетельств не было, да и родственников, которые объявились бы, не нашлось.

Оставалось дело за малым — официально купить ресторанно-гостиничный комплекс за относительно скромную сумму в семь тысяч рублей.

— Пошли, мы должны обойти всех гостей! — сказал я с улыбкой Лизе.

Она покорно встала, взяла меня под руку, натянула на лицо яркую улыбку и пошла следом.

Порядка часа нам ещё пришлось прощаться с гостями, а также со многими выпивать. Лиза употребляла некрепкий ликёр, однако её это не спасло — когда мы вошли в спальню, девушка едва на ногах стояла. Но это даже хорошо, так девичья психика легче превращается в женскую.

Апартаменты для первой нашей брачной ночи были пафосными. Всё в белом, великолепная огромнейшая кровать с балдахином. Единственное, в чём я принял участие, когда изучал апартаменты, так это потребовал убрать шёлковые простыни. Неудобно на них предаваться плотским утехам: то женские коленки соскользнут, то мужские руки.

— Вы, Ал-лексей Петро-ович, любите меня? — дрожащими губами спросила Лиза.

Я улыбнулся. Я ждал этого вопроса, но её нетрезво блуждающий взгляд и неверные движения так и просили выразить его иначе: ты меня уважаешь?

— Да как же не любить такую как ты? — уклончиво отвечал я, уже раздевая жену.

Лиза тяжело дышала, всё её тело было напряжено, будто в судороге. Сперва она вздрагивала от каждого моего прикосновения, а потом, когда я Лизу раздел, взял ее на руки и положил на кровать, жена закрыла глаза, убрала руки, инстинктивно прикрывавшие некоторые части тела, и предоставила мне возможность в подробностях рассмотреть красивое, молодое, наливное женское тело. Наверное, какая-нибудь нянюшка научила её перед свадьбой.

— Как ты прекрасна, Лиза, — выдохнул я, — как… — я провёл пальцем по её плечу, — картина лучшего художника. Картина, к которой я могу прикоснуться…

Я старался скрасить для неё этот момент и быть нежным, но в какой-то момент и меня страсть поглотила целиком…

После приходилось обнимать молодую женщину, находить слова утешения, чтобы унять слёзы, что лились с женских глаз.

Между тем — свершилось! Я стал мужем красивейшей девушки. По расчёту ли? Рядом со мной лежала теперь нагая и прекрасная госпожа Шабарина. Когда вот так я обнимаю обнажённую, красивую молодую женщину, то верю в то, что не только деньги или связи, сыграли роль в том, что мы с нею вместе. Возможно, так было суждено самим Господом Богом.

Я поцеловал Лизу, и она, стыдливо смеясь, ответила мне, хоть поцелуй и вышел солёным. И да, в этот момент я её искренне любил, пусть в двух жизнях так и не понял: что же есть такое любовь.

ФИНАЛ ГОЛОСОВАНИЯ, ПОУЧАСТВУЙТЕ: https://author.today/post/630126

Его Императорское Величество Николай I был полон решимости и являл своим подданным пример уверенности и непоколебимости. Решение принято, одобрено Государственным Советом, так что отступать теперь нельзя. Да и когда это Николай Павлович изменял своим же решениям? И сегодня уже не обсуждалось, нужно ли это делать. Разговор шёл именно о том, как именно это сделать. Так что совещание состоялось в достаточно узком кругу.

А чего касалось решение русского самодержца? Так ведь плакался в письмах австрийский император — не может он, юнец, справиться с венграми, настолько разбушевавшимися, что кроме как военной силой их и не переубедить. Австрийцы даже пытались угрожать, случились и локальные столкновения, но все тщетно. А вводить армию на территорию, охваченную бунтом, опасно. Ведь не только венгры могли взбунтоваться в армии, но и солдаты славянского происхождения. Из кого тогда станет состоять армия? Не повернет ли она и вовсе на Вену?

— Военный министр, доложите о состоянии дел, как скоро наши войска войдут в Австрийскую империю для подавления мятежа венгров? — потребовал Николай Павлович.

Александр Иванович Чернышёв сконцентрировал в своих руках много власти. Чернышёв являлся Председателем Государственного Совета, возглавлял Комитет Министров, по сути, через министра внутренних дел Перовского он контролировал и Министерство внутренних дел. В том числе Александр Иванович был и военным министром. И то, что государь указывает именно на одну из должностей, не сулило теперь ничего хорошего для Чернышёва. Скорее всего, Его Императорское Величество чем-то раздосадован, недоволен деятельностью своего министра. Впрочем, причин для недовольства императора могло быть немало. Уже то, что Чернышёв не на шутку сцепился с Третьим Отделением и Корпусом жандармов, государя нервировало.

— Ещё до событий в Австрии, как только венгерские мятежники стали поднимать голову, мы перебросили к границам Австрии три дивизии… — начал докладывать министр Чернышёв.

Николай Павлович в своей манере демонстрировал исключительный интерес к теме — не сводил с докладывавшего внимательного взгляда, зачастую переспрашивал такие мелочи, что военный министр терялся и выдавал откровенно неточную информацию.

Ведь на самом деле никакой специальной переброски войск не было сделано. В приграничных районах с Османской империей постоянно дислоцировался более или менее серьёзный контингент русских войск. Просто эти дивизии по случаю выдвинулись из Одессы в сторону Молдавии но, скорее всего, если в ближайшее время не будет положительных ответов из Стамбула о том, что османы разрешают войти русским войскам на территорию юридически подконтрольных Стамбулу Молдавии и Валахии, эти три дивизии просто вернутся на квартиры.

Но… не мог же военный министр докладывать, что армия бездействует! Ведь ещё раньше, когда в Венгрии только назревал мятеж, от государя последовал приказ усилить меры и быть готовыми к разным сценариям развития событий.

— Стоит ли вам, господа, объяснять, насколько необходима нам дружба с австрийским престолом? — сказал Николай Павлович и окинул глазами собравшихся. — Незамедлительно обязаны мы выступить на помощь.

Естественно, никто не стал ничего уточнять. Участие России в подавлении венгерского мятежа было необходимо, как минимум, по двум причинам. Во-первых, в Европе стали забывать о том, что всё ещё существует Священный союз, направленный на поддержку европейских монархий. При этом Россия брала на себя главное обязательство по обеспечению устойчивого Европейского мира. И любые революционные брожения в Европе — это пощёчина прежде всего Российской империи. По крайней мере, именно так думал и ощущал русский государь.

Во-вторых, Николай Павлович уже всерьёз рассматривал вопрос расчленения Османской империи. О том, что некогда великое государство турков является «больным человеком Европы», говорилось не только в шутку или шепотом, об этом уж начали кричать в полный голос. Казалось, что Россия сильна как никогда. Русская армия не знала крупных поражений уже более века. И это осознание собственного величия и возможностей порождала мысли и у государя, и у его окружения такие: пора бы решить ряд очень важных для России внешнеполитических вопросов, главным из которых являлся контроль проливов и Константинополя.

Безусловно, сейчас турки проявляют максимальную лояльность к Российской империи, они ведь понимают, что не могут тягаться с русскими. Это Россия контролирует проливы, запрещая вход в Чёрное море любым военным кораблям нечерноморских держав. Торговля через проливы также идёт практически без какого-либо контроля со стороны Османской империи. Султан и его подданные могут лишь наблюдать за проплывающими мимо Стамбула кораблями и торговыми судами.

Но этого России становится мало. Потому венгерский поход — то решение, которое не могло теперь быть не принято. Австрия должна быть настолько благодарна России за то, что сохранит свою государственность (а в успехе русских войск никто не сомневался), что непременно выступит союзницей Российской империи в будущем дележе Османской державы.

Так что вступление русских войск Венгрию — это не какая-то прихоть русского государя. Это ещё и ход, имеющий целью ход следующий, задел на будущие свершения. Это понимала Австрия, которая не может не быть благодарной России за то, что русские солдаты будут проливать кровь на венгерской земле за интересы Габсбургов. Это понимали и османы, готовые сейчас идти на любые уступки России, чтобы только не стать добычей северного хищника. Впрочем, эти уступки уже исчерпывают себя.

— Воля моя такова! — провозглашал император после того, как заслушал доклад военного министра Александра Ивановича Чернышёва. — Непременно сей же час наладить работу военного ведомства. Через три-четыре месяца нашим силам быть готовыми вступить в Молдавию, Валахию и на венгерских мятежников. На нас Европа смотреть будет. Коли опозоримся, Россия величие своё утратит!

Естественно, Чернышёв взял под козырёк и был готов хоть прямо сейчас бежать и исполнять. Пусть здоровье и не позволяло столь уж резво это делать. Три недели назад Александр Иванович перенёс серьёзнейший приступ эпилепсии. Он тогда находился на грани жизни и смерти, а после, стараясь, чтобы никто не узнал ни о болезни, ни о последствиях приступа, под разными предлогами пропускал даже доклады у императора.

Александр Иванович Чернышёв посчитал, что если его недоброжелатели узнают о недуге, то обязательно начнут строить козни. Только-только наметилось политическое превосходство Чернышёва над начальником Третьего Отделения Орловым, и упускать этот момент он никоим образом не хотел.

— А что там за возня возникла в Екатеринославской губернии? — будто бы с ленцой спросил император Николай Павлович.

Но никто не заблуждался в том, что вопрос этот мог быть праздный.

— Позвольте, Ваше Императорское Величество? — буквально на несколько секунд Чернышёва опередил начальник Третьего Отделения граф Орлов.

Вот они, последствия болезни, сказываются. Не успел — реакция ухудшилась, а пока мысли пришли в порядок и созрело решение срочно доложить императору о происходящем в Екатеринославе, Александра Ивановича уже опередили.

— Вам и по должности соответствует! — государь не сильно скрывал своё негодование.

А всё из-за того, что Третье Отделение после ухода Бенкендорфа, по мнению императора, сильно снизило свою эффективность.

— Произошло убийство вице-губернатора Кулагина. Губернатор Екатеринославской губернии Андрей Яковлевич Фабр после смерти вице-губернатора осмелился изложить нелицеприятные сведения о преступности во всей губернии. Произошли аресты, выявлены три банды, две из которых — в Ростове. Нынче губернию очистили, — докладывал Орлов, при этом Чернышёв только сжимал костяшки пальцев в кулак.

Ведь сейчас наглым и безобразным образом Орлов приписывал себе чужие успехи. Именно Министерство внутренних дел занималось тем, что арестовывало явных преступников и брало под контроль неявных. И пусть подобное происходило без какого-либо вмешательства сверху, а некий активный полицмейстер Марницкий собственноручно занимался всем тем делом, причём, не без помощи и вовсе таинственного участника — помощника губернатора молодого Шабарина. Однако, если Марницкий — сотрудник министерства внутренних дел, то и заслуга должна идти непосредственно через это же Министерство, к Чернышёву. В этом Александр Иванович был свято уверен.

— А что, мы в Екатеринославской губернии могли бы производить и цемент? — поинтересовался император. — Мне пишут, что это несложный процесс, и всё для этого есть на местах.

И все молчали. В наиболее невыгодном свете предстал Орлов — стоя перед государем, он только что активно докладывал ему, а теперь же не знал, что и сказать. Никто ранее и не помышлял о том, что цемент вообще нужно производить в России. Да, был один заводчик, которого всячески английские лоббисты стращали, но того цемента, что приходил из Англии, худо-беднохватало. Дорого — это действительно так, но кто его вообще знает, сколько мог бы стоить цемент, начни его производить в России? Опять же, нужны какие-то специальные печи, которые могут строить только разве англичане, нужны какие-то полезные ископаемые… нет, в этом положительно никто из присутствующих не разбирался.

На самом деле между графом Бобринским и государем, пусть и нечасто, но имела место быть переписка. Николай Павлович и Бобринский были родственниками. И учитывая то, что с XVIII века в семье Романовых не было ни одного безупречного мужа, который бы не изменял своей жене, отношение к побочным линиям, к бастардам, не было столь уж негативным. Отец Бобринского был бастардом самой Екатерины Великой. И так случилось, что именно граф Бобринский являлся примером того помещика, каких император хотел бы видеть по всей России.

— Я изучу этот вопрос, Ваше Императорское Величество, — после продолжительной паузы сказал Чернышёв.

— Уж будьте добры, граф! А сие вам в помощь, — сказал государь, сделал знак своему адъютанту, и тот подал папку. — И взыщите деньги на то, завод наш должен стоять не позднее следующего года. В этих бумагах вы прочтёте ещё немало чего интересного.

На самом деле к этим бумагам приложил руку не только граф Бобринский, но и князь Воронцов. Им довелось встретиться в Ростове и заключить джентльменское соглашение.

Бобринский, начиная участвовать в финансовых проектах Екатеринославской губернии, в некотором роде пересёк ту черту, за которую ему заходить было прежде нельзя. Епархия Бобринского — это Киевщина, Черниговщина, Брянщина, даже Тульщина, но не Екатеринославская губерния. И тут уж без личной встречи и делового разговора было не обойтись.

Вот тогда Воронцов и ознакомился с бумагами, которые были составлены Шабариным, но привезены Бобринским. Если граф Алексей Алексеевич Бобринский считал эти проекты лишь экономическим ресурсом, то Воронцов рассмотрел в них ещё и удачный политический ход. Особенно привлекала Михаила Семёновича Воронцова записка, в которой очень подробно и красочно описывалась та ситуация, когда хотя бы на семь-восемь лет, вследствие, например, конфликта, прекратятся поставки из Англии. Он ясно увидел — при таком стечении обстоятельств, не столь уж маловероятном, России не выжить.

Многое из того, что было предложено в сей аналитической записке, было понятным и знакомым и графу, и князю. Но они не придавали этим факторам серьёзного значения. Да, цемент или рельсы возить из Англии — накладно. Не поэтому ли цена километра железной дороги — в неплохое поместье? Ну а что делать, если своих специалистов нет, и предприятия, на котором можно было бы заниматься производством рельс, тоже не имеется? Если бы стоял вопрос о том, чтобы строить целые тысячи километров железной дороги — вот тогда да, стоило было задуматься, но ведь строительство железных дорог в России только-только набирало обороты. Единственной серьезной железной дорогой сейчас являлась, если не считать Царскоселькую, Варшавская.

И так во многом. Получалось, что Российская империя просто не способна производить многие виды товаров без привлечения иностранцев. Разве это так уж страшно? Из записки становилось ясно — это может быть не только страшно, но и фатально. Россия проигрывает индустриальным странам. Сам император негодовал, когда узнал, что в России даже не перешли на капсюльные ружья, часть армии до сих пор вооружена кремниевыми. Процесс перевооружения был запущен, но он идёт ни шатко, ни валко. Кроме того, выяснилось, что в армии штуцеров практически нет, а их производство столь незначительное, что приходится идти на переговоры с бельгийцами о закупке у них этого нарезного оружия. В России же производятся старые образцы, да и тех мало. О новых пулях Минье и новых английских штуцерах только ещё читали, но отказывались думать о таком оружие всерьез.

В армии все ещё бытовало мнение, что штык молодец, а сабля умница. Сам Чернышов был большим любителем холодного оружия и считал, что на поле боя оно все ещё является главным аргументом для победы.

— Ещё, господа, револьверы… Мне только что прислали два таких пистоля. Отличное оружие, осечки — реже, чем в тех пистолетах, что приняты нами на вооружение, — сказал государь уже под завершение совещания.

— Смею заметить, Ваше Императорское Величество, что револьверы защищены английскими патентами, — поспешил заметить Чернышёв. — Они сложны в производстве, требуют патронов и жгут их без счета. Казна разорится.

Он даже развёл руками.

— Да, я знаю о том. Но партию в сто револьверов хотел бы заказать. А что до патентов… Наша привилегия должна БЫТЬ, если производитель обратится. Мне писали, что сие новая конструкция, отличная от английской и Кольта, — сказал император, резко встал и вышел.

Присутствующие только что пот со лба не сцеживали в корыто. Тяжелый у государя взгляд, да и слово пудовое. Как чего скажет, так словно гром гремит, пусть и сказано будет тихо.

Лиза проснулась в мягкой постели, потянулась, улыбнулась лучам солнца. Она обычно просыпалась рано, когда солнце еще только собиралось вступать в свои права. Но ночка была страстной, не до сна красавице было долго. Накануне Лизе прислали записку, в которой описывалось, что ее муж имел непристойную связь с Эльзой Шварцберг. Не знала раньше Лиза, что может быть такой ревнивой. Как она кричала! Но Алексей взял ее, кричащую, на руки и отнёс в спальню. Через некоторое время Лиза вновь захотела устроить скандал, но ее рот был занят поцелуями. И так еще дважды повторилось, пока молодая женщина с усталой глупой улыбкой на лице не уснула.

— И как он сейчас работать может? Или пошел со своими разбойниками тренироваться? — сама себя спрашивала Лиза, улыбаясь.

Девушка встала с кровати, усмехнулась тому, что чувствует себя обнаженной до удивления естественно, хотя ранее не позволяла даже наедине с собой быть обнаженной, если только не мылась, и подошла к окну — посмотрела прямо через занавеску. Так и есть… Ее муж опять кого-то валял по песку.

— Неугомонный! — сказала женщина с нотками восхищения, подходя уже к зеркалу в рост.

— А я хороша! — констатировала Лиза, крутясь и поворачиваясь так и эдак к зеркалу. — Скоро закончится тренировка, он придет мыться, а я…

Елизавета Дмитриевна Шабарина готовилась встречать своего мужа. Ночью она все-таки наговорила лишнего, ведь роман у ее мужа со вдовой хоть и был, но то еще до венчания. А какой мужчина станет беречь себя до свадьбы, как девица? Лиза чувствовала, что надо бы поправить положение. Ну а ничто так мужу не подымает… настроение, хотя и «это» тоже подымает, покраснев и заметив этот румянец в зеркале, подумала она, как готовая к исполнению супружеских обязанностей жена.

Ох, и злилась же Елизавета, что ее отдают Шабарину! То ей фамилия не нравилась, то статус мужа. Кто же он такой, в конце концов? Все же коллежский секретарь — не вершина женских грез, чтобы ее, Елизаветы Дмитриевны, муж имел такой чин. Но и показать недовольство Лиза не могла — и оттого жених казался ей всё гаже и никудышнее.

Но прошла свадьба. Такие гости были! Если бы Елизавета выходила замуж за Миклашевского, о котором в девичестве мечтала, то вряд ли за праздничным столом собрались бы, как на подбор, такие видные люди. Бывшей всегда не просто второй в доме опекуна, а почти что и приживалкой, Лизе теперь было важно и донельзя приятно, что на ее венчании присутствовали люди, которым кланялся и, казалось, всесильный дядя Алексей Михайлович Алексеев.

А потом брачная ночь… Лиза понимала, что Алексей — мужчина, а какой другой мог бы и не жалеть её вовсе, но… Ей было больно и даже неприятно. Прошла неделя, пошла вторая, а она всё не могла подпускать к себе супруга, пока он не настоял. И тогда она сперва плакала, умоляла остановиться, а потом… Пришли эмоции и страсть — и вот это молодой женщине понравилось. Вот и стала выискивать Елизавета теперь уже все хорошее в своем муже, стараясь не думать о плохом.

Так что не все так и плохо, как могло показаться сперва — а что-то и отменно хорошо. А степень свободы, что была дарована ей супругом, удивила Лизоньку. Она могла заниматься тем, чем желала, и решила стараться помогать мужу, правда, мало разбиралась в тех записях, что постоянно делал Алексей. Теперь она ждала каждого вечера, мысли возвращаясь к тому, как он будет целовать её на постели. Может быть, все не так плохо в ее жизни? А будет еще лучше, Лиза уже сама для себя так решила.

Семейная жизнь среднестатистического человека будущего… Все эти сковородки и кастрюли, борщи и стирки, плачущие дети и сборы денег в школу. А ещё и жена, возвращающаяся с работы злой и уставшей, отчего у нее часто и не совсем вовремя болит голова. И вот лежишь на диване под телевизором и думаешь… Это ли счастье — или что-то не так с моей жизнью? Но вещает новостной ведущий, и уже не важно, что там на второе, ведь такое творится в мире… Как они там вообще живут, бедняжки!

Удручающую я себе нарисовал картину в голове. А ведь у меня сейчас все не так. И дело не в телевизоре, уж точно. Хотя развлечений в Екатеринославе прибавилось. А в том, что дворянству, если только деньги позволяют, можно создавать максимальный уют и комфорт в семейной жизни. Готовить жене не нужно, в салоны красоты ходить также не следует, их просто нет еще. Командуй себе слугами да готовься к любви и ласке.

А что касается развлечений в городе, так нынче Миловидов почти каждый день поет в ресторане «Морица». И доход я с того имею очень существенный. Не только с выступлений, на которые пробиться нельзя, и я уже думаю ставить концертную площадку, но и со всего комплекса предлагаемых услуг.

Во-первых, мы подняли цены на все услуги и блюда в гостинице и ресторане. Ну а для того, чтобы все были этими ценами довольны, улучшили обслуживание, сделали его круглосуточным, чего не было, по словам многих посетителей, даже и в Петербурге. Ну и песни… Чтобы их послушать, люди специально приезжают издалека.

Во-вторых, началась передислокация войск на Юго-Восток Российской империи, и Екатеринослав стал своего рода перевалочной базой. Так что всё чаще в ресторане появляются офицеры. А уж те охотно сорят деньгами. Ну а песня «Офицеры»… Мне кажется, если бы Миловидов пел ее где-нибудь, где будут стоять хотя бы пять дивизий, то мы с ним сделали бы состояние разом.

В ресторане дошло до того, что пять столиков были выделены под временный отдых. То есть, гостям предлагается отобедать или отужинать, но строго в ограниченное время, а после к ним на смену приходят другие. Наполняемость гостями тогда вырастает в полтора раза, да и средний чек не страдает, так как, ограниченные временем, гости стараются не ждать, когда чего захочется, а заказывать сразу и много.

В-третьих, именно в нашем ресторане подаются в качестве аперитива ликёры, прежде всего, молочный ликёр «Шабари», как теперь несколько иначе называется «Бейлис». Расчёт на то, что ставший популярным и знаменитым напиток из будущего и в этом времени приобретёт свою славу, сработал на все 100%.

Вот только пришлось в одном из подсобных помещений при ресторане создавать маленький цех по производству сгущённого молока. Три небольших механических сепаратора, вернее, люди, пользующиеся им, как и те, кто сгущал с сахаром сливки, работали в три смены, производя сгущёнку. Даже блинчики, казалось бы, простая русская еда, теперь продавались за дорого и заказывались очень часто, если к ним шла сгущёнка.

Так что я не мог не улыбаться, сидя в своём кабинете и подсчитывая барыши за последний месяц.

— И вновь ты за делами, — с огорчением констатировала Лиза. — Найдёшь ли для меня время?

Я отложил в сторону писчие принадлежности и ещё шире улыбнулся.

— Для тебя? Всегда, — сказал я, поднимаясь со своего кресла и направляясь к жене.

Я вульгарно поцеловал супругу, зажимая в правой руке её ягодицу. И все же новый фасон платьев несколько неудобен. На попке прелестницы было слишком много складок, чтобы прочувствовать мягкость привлекающей части женского тела — ну просто-таки не доберёшься. И все «страдания» — из-за денег, ведь очень неплохо продаются подобные модели компании «Ля Франсе», «Ля Пари», кстати, так же продаются хорошо. Так эти турнюрные препятствия для моих похотливых рук, пожалуй, переживем.

Не могу сказать, что за прошедшие четыре месяца у нас с Лизой всё было гладко. Случалось, что и ссорились. К примеру, после первой брачной ночи жена отказывала мне в близости дней десять. Пришлось чуть ли не силой её брать — штурмовать, как крепость. А потом, как говорится, она втянулась в занимательный процесс исполнения супружеских обязанностей. Ведь в женщине главное — разбудить женщину. Это трудоёмкий процесс, но если получится, то дивиденды будут весьма значительными.

А ещё у нас нет бытовых проблем. Здесь, в Екатеринославе, мы занимаем сразу два трёхкомнатных номера, соединились апартаменты двумя дверьми внутри, чтобы с коридора был только один вход. Как по мне, так шеститикомнатная квартира — это даже чересчур, учитывая то, что ещё два номера занимают мои охранники и Саломея. А Лизе через два месяца нашей совместной жизни и этого оказалось мало. Но не настолько, чтобы требовать огромного дома в Екатеринославе. А так, намекала, что не против была бы и выкупить бывший дом Кулагиных. Вот только там обосновался Климов.

А вообще, хватит с нас и того, что в моём поместье полным ходом идут сразу три грандиозных стройки. Во-первых, строится сам усадебный дом, несмотря на то, что я, если и поеду в поместье, то буду жить уже в доме, который ранее принадлежал Жебокрицкому. Во-вторых, возводятся сразу два маслобойных завода, и уже второй сахарный завод подведён под крышу и оснащается. Всеми этими проектами заведует Маша. Где бы найти достойного жениха Марии Садовой? Все-таки просочилась информация о ней. Но тут уж что — шило в подушке не спрячешь.

— Ты себя ведешь, будто я продажная девка! — с некой игривостью, но и с упреком сказала Лиза.

Женщины… Вот как вообще можно найти такую интонацию, что и не понять: послали ли вас к черту или похвалили?

— Так я и купил тебя, — отшутился я.

Но это сейчас звучит, как шутка. А до этого был не один десяток разговоров, когда я видел: Лизе крайне не понравилось то, что ею, по сути, торговали. Но ведь я был только покупателем, а товар предлагал её опекун, и претензии — к нему. Между тем, этот момент был крайне важен для Елизаветы. Во время очередной ссоры получилось всё же перевернуть ситуацию в шутку. Так что, устав от упреков, как это, по моему мнению, и должно быть, мы сложную психологическую проблему превратили в семейный, только нам понятный юмор. Благо, что я пристращаю свою жену к таким открытым отношениям, которые присущи, скорее, людям будущего.

— Мы приглашены на вечер, — когда я уже начал задирать подол платья супруги, Лиза отстранилась и сообщила мне новость.

— И куда же? — спросил я, состроив наигранно недовольное лицо, как может обижаться ребенок, у которого забрали погремушку.

— К будущей чете Садовых! — строго ответила Лиза.

— Значит, будем на вечере. Эльзу и Александра Николаевича не следует обижать, — спокойно сказал я.

Лиза уже знала о моих отношениях с Эльзой. Нет, я не стал признаваться своей жене и сообщать о том, какие женщины у меня были до неё. Это несусветная глупость — рассказывать о прошлом. От этих вопросов всегда нужно уходить, отшучиваться. Прошлое должно оставаться именно там, в прошлом. Подсуетились с информацией некие подленькие люди, которые захотели помешать нашему счастью. Доподлинно я не знаю, кто именно мог подсунуть письмо моей жене о том, что у меня был в бурный роман с вдовой Шварцберг. Предполагаю, что это какая-то мелочная, при этом хорошо сыгранная интрига со стороны Климова. Но после истерик, закончившихся бурным сексом, проблема была почти улажена.

Во имя сохранения своей семьи я попросил Эльзу и Александра Николаевича Садового сыграть пару. Это нужно было. Лиза оказалась слишком даже ревнивой. Я бы мог включить домашнего тирана и просто-напросто запретить об этом думать. Но хочется все же нормальных отношений, без надрывов и перегибов, а уж тем более без насилия. А Александр и Эльза увлеклись, слишком даже вжились в роль — не теряя времени, они отправились в кровать. Конечно, Эльза так мстила мне, а заодно и себе доказывала, что еще ого-го и умеет нравиться мужчинам. Ну а Садовой… Он же каторжанин и вдовец. Так что нашли друг друга два одиночества.

В дверь постучались. При этом последовательность ударов была особенной. Так делала только Саломея.

— Саломея-то уже на выданье. Пора задумываться о ее замужестве, — строго сказала Лиза. — И о чём только думает её отец? Он же у тебя главный инженер! Не последний человек.

Наверное, я описал какой-то идеальный образ Лизы. Нет, сказать, что она идеальна — несколько слукавить. Красивая, изящная, раскрывается как женщина, инициативна. Но она ужас как ревнива! Даже к Саломее, и к той меня ревнует! Я и сам понимаю, что девочка в меня влюблена, разве это новость. Но это детская любовь, которая должна сойти на нет, как только на горизонте замаячит какой-нибудь достойный парень. Ну или когда Козьма примет принципиальное решение и отдаст дочку замуж.

Так что красавица моя, оказывается, далеко не Снежная королева. Это она сдерживала в себе всю ту эмоциональность, которую сейчас, когда получила относительную свободу, выплёскивает. И ладно, когда это касается наших постельных баталий, но Лиза пробует даже лезть в мои дела. Благо, что в последнее время она всё-таки нашла общий язык с Эльзой, когда вдова стала открыто появляться с архитектором на публике. Так что две моих женщины, одна бывшая, другая настоящая, если и не стали подругами, то близки к этому. Не хотелось бы только, чтобы они обсуждали меж собой, каков я в постели. Хотя, наверняка, в этом времени такие разговоры просто невозможны. Так что они всё больше разговаривают о фасонах, чемоданах и обо всем том бизнесе, интерес к которому проявляет Лиза.

— Барин, к вам просится. Военный, флотский, — сказала Саломея, зайдя в кабинет.

Я посмотрел на Лизу, намекая ей, что она могла бы уже и уйти. Вот только жена моя посчитала, что не хочет этого делать. Ну и ладно, пусть присутствует при разговоре с непонятным для меня флотским. Или всё-таки я слишком много ей даю свободы? Ведь это деловая встреча. Но ведь я не чувствую особого напряжения от этого. А если мне комфортно, то зачем что-то менять? На людях же Лиза надевает маску покорной и правильной жены. А там — как знать. Может, когда-нибудь она и станет той самой боевой подругой, которую я ранее видел во вдове Шварцберг.

В дверях моего кабинета в этот момент уже стоял мичман. Ба! Тот самый, который на достопамятном офицерском собрании признался, что был-таки спор на мою нынешнюю жену. Парень стоял и смущался. Вовремя Лизонька-то задержаться решила — её присутствие явно выбивало у него почву из-под ног. Я уже догадался, что он пришёл о чём-то просить, может, переступил через свою гордость — вон как глаза рыщут да щеки розовеют, а тут та женщина, перед которой он виноват. Как бы не свалился в обморок. Ну нет, зря я клевещу на силу воли морского офицера.

— Не смущайтесь, мичман. То, что было в прошлом, там и остаётся. Чем могу быть полезен? — нарушая тишину, сказал я.

— Господин Шабарин, я намерен увольняться со службы. Служить, когда тебе не подают руки для приветствия — мука, — признался мичман. — После того случая меня не принимают в нашем обществе. Не только меня, к слову.

— И чем же я могу вам помочь? — спросил я.

Жалобы мичмана были мной проигнорированы. Взаимоотношения внутри офицерского сообщества Черноморского флота меня не так чтобы сильно волновали. Парень замялся. А я уже догадывался о том, что может просить этот офицер.

— Вы хотите, чтобы я поспособствовал вашему назначению на корабль типа «монитор»? — поинтересовался я.

— Признаться, за сим и прибыл, — отвечал мичман.

— Отчего ж сразу не на Луганский завод? — спросил я.

— Мне говорили, что вы этим занимаетесь… Строительством новых металлических пароходов, — растерянно сказал мичман.

— Я дам вам рекомендацию. Но вы должны будете ехать в Луганск. На один монитор мы уже нашли капитана, но второй, что достраивается, пока что без экипажа. Если вы ещё сами найдёте опытного механика и переманите его к нам, буду вам признателен, — описал я условия, так сказать, сделки.

Собирать маленькие кораблики, оснащённые не самым сильным паровым двигателем, оказалось несложным занятием. Уже произошла апробация технологий. Отработка строительства цельнометаллического корабля на Луганском заводе состоялась, когда они построили первое судно. Сейчас же им предстояло строительство ещё нескольких меньших по размеру кораблей. И часть листового железа, которым был обшит первый корабль, пошла на строительство двух других.

Так что уже в апреле, так быстро и неожиданно даже для меня, могут состояться первые пробы несения службы малогабаритных мониторов. Более того, эти кораблики оснащены четырьмя пушками, две из которых более или менее габаритные, а две мелкие — карронады. Причём все пушки, которые габаритные, заряжаются с казённой частью, снарядами, да ещё и нарезные. Хотя калибр их крайне мал, всего лишь шесть дюймов, а карронады — еще меньше. Но разве этого будет недостаточно, чтобы с предельного расстояния безнаказанно расстреливать вражеские корабли? Потопить, конечно же, такое орудие никого не потопит, но дырочку в обшивке корабля сделает. И тем самым вынудит противника сильно задуматься о целесообразности подхода, например, к бухте Севастополя. Нужны карронады, прежде всего, для того, чтобы, если всё же к мониторам приблизятся вражеские вымпелы, то можно было бы отвечать и картечью.

— Мичман, пойдите в ресторан, Саломея вас проводит. Не стесняйтесь в выборе блюд, но советую не переусердствовать с хмельным. Я подготовлю письмо для директора Луганского завода, господина Фелькнера, — сказал я, намекая на то, что разговор на теперешний момент окончен, и мичману лучше было бы удалиться.

В кабинете остались только мы вдвоём.

— Ну мочи больше нет! — сказал я, глядя на супругу сальными глазами.

— Так чего же ты медлишь? — сказала Лиза, сама расстёгивая крохотные пуговки на лифе.

Я ей в этом помог, а потом покрыл поцелуями.

— Ты поедешь со мной в поместье? — спросил я жену, когда у нас уже состоялся акт любви.

— Почему ты такой? — поправляя немного помятое платье, только что лежавшее на полу, спросила Лиза.

— Какой? — спросил я, делая вид, что недопонял вопрос.

— Я так и не пойму. Порой я убеждена, что ты избавиться от меня хочешь, вот так уезжать собираешься. Но это же не так? — растерянно говорила жена.

— Я даю тебе свободу. Но один раз оступишься, опозоришь… И все, отношение не просто поменяется, отношений вообще больше не будет. А у тебя случится монастырь, — говорил я.

— Я лучше поеду с собой, — сказала Лиза, посмотрев на меня, как на врага.

Ох уж это моя прямота с женщинами! Можно было, наверное, сказать всё несколько иными словами. Сдобрить комплиментом и упомянуть доверие, нежность и даже любовь. Но я привык к краткости и ясности — и должен был определить красные линии.

Вечер у Эльзы прошел в дружеской атмосфере. А как они переглядывались — такие эмоции уже не сыграть. То, что начиналось у Шварцберг и Садового, как выплата мне долга, игра для главного зрителя, Лизы, быстро переросло в нечто большее. Настоящее, а не нарочитое.

— Алексей Петрович, как думаете, может нынче Мария приехать в Екатеринослав? Она пригодилась бы мне. Много заказов, — спрашивал Александр Николаевич Садовой.

— Вы уверены, что хотите именно этого? — спросил я.

Прошлое Марии Александровны, несколько лет пробывшей проституткой Мартой, сильно довлело над семейством Садовых. И я искренне хотел помочь Александру легализовать его дочь, а как следствие, выдать ее замуж. Но как?

— Сколько вы положите приданого за Марией Александровной? — задумчиво спросил я.

— Все, что есть. До восьмидесяти тысяч рублей, — быстро отреагировал Садовой.

— А как насчет того, чтобы Мария Александровна сменила фамилию на Коровкину? Ну и вышла замуж за бедного, но дворянина? — спрашивал я.

— Фамилия… Впрочем, выдать бы ее замуж, уж тем более за дворянина, — Садовой аж встал из-за стола, чуть не опрокинув его. — Все отдам!

Разговор с мичманом Евграфом Ивановичем Коровкиным сегодня в ресторане прошел по системе «дайте, господин Шабарин, мне хоть что-нибудь». Я услышал историю про старенькую маму, которая плохо расторговалась прошлым скудным урожаем, про то, что поместье пришлось заложить, и вот теперь… Уход из флота, как последствие бойкота флотских офицеров.

Если я правильно понял, то этот молодой дворянин считает свое положение безнадежным. Внешне он, как сказала Лиза, «приятен и мил собой». Конечно, и Коровкин может взбрыкнуть и отказаться от женитьбы на бывшей проститутке. Хотя… Не мог я представить того мужчину, которому не приглянулась бы Маша. Она красавица, могла бы конкурировать за мое сердце и другие органы, с Лизой, если бы не фактор брачного расчета. А приданое огромное.

— Есть у меня жених для Марии Александровны, — усмехнулся я.

— Приятный юноша, мичман, — поддержала наш разговор Лиза.

Её оценка пришлась кстати — архитектор сразу смягчился, тревожные складки пропали со лба.

— Завтра познакомитесь и можете с нами же отправиться в поместье, — сказал я и, желая закрыть тему, отчего-то мне неприятную, обратился к женщинам: — Дамы, а как продаются чемоданы и женские сумочки?

— Олимпия Тяпкина — великолепна! Она продает все, что мы поставляем, — с огоньком в глазах стала рассказывать Эльза, а Лиза то и дело ее перебивала.

Да, скоро и бренд «Ля Рус» может стать знаменитым, а значит, появится возможность добавлять в цену изделий брендовую наценку. Именно под такими бирками выпускаются все чемоданы и сумочки. Пока что производство еще штучное, но восемь работников наняты и уже получают достойную зарплату. Нужно думать, как механизировать хоть какой-нибудь процесс.

Но, что важно — чемоданы есть! Прибыль — в наличии! Дамы довольны, Екатеринослав бурлит!

Я не манипулирую сознанием людей, я ещё только учусь. А если говорить точнее, то я только пробую на людях нынешнего времени те технологии, которые в будущем распространены повсеместно. Если завоевать общественное мнение в какой-нибудь стране — это уже больше, чем половина дела на пути полного завоевания этой самой страны.

Но мне не нужны были завоевания, они даже не были нужны моему государству. Российская армия входила в Венгрию не для того, чтобы захватить эти земли, а чтобы грудью встать на защиту Австрийской империи, не допустить её развала — ценою многих жизней.

Даже мне, человеку, который знает, чем всё это закончится, могло всё происходящее показаться правильным. Могло, но не показалось. Ведь я знал, что во время Крымской войны Австро-Венгрия будет демонстрировать враждебный нейтралитет, более того, угрожать непосредственными военными действиями и вынуждать Российскую империю держать большие силы на границе с Австрией. Так вот, даже мне, знающему о будущем предательстве австрийского императора Франца Иосифа, порой кажется, что австрийцы вообще-то должны быть благодарны русским уже за то, что Россия угрожает венграм, что империи должны стать закадычными друзьями на века.

Но не стоит заблуждаться. Австрия имеет собственные национальные интересы, и России нужно бы это учитывать, а не играть в рыцарство. Но о последствиях этого самообмана известно только через пять лет.

А пока я собирался начать свою кампанию в поддержку русской армии. Ну и попутно — пиарить себя. Нужно выходить на новый уровень и становиться известным уже и в Петербурге. Казалось бы, всё к общей пользе — но неожиданно я встретился с непониманием и даже с неблагодарностью.

— Господин Блюменфельд, — обращался я к редактору «Екатеринославских губернских ведомостей». — В чём заключается проблема?

— Вы просите перейти моей газете на издание два раза в неделю? Я уже спрашивал вас о том, где я буду брать столько новостей, более того, вы ведете себя, будто я ваш подчинённый, — возмущался издатель. — Везде ваше имя, и многие сочтут, что я продался.

— Господин Хвастовский, поверьте, обеспечит вас новостями. Я также буду писать свои заметки. И газета не ваша — она наша! — решительно возражал я. — Что же касается того, что мое имя упоминается в статьях, то смею напомнить, что на этом имени вы уже заработали преизрядно денег.

Разговор происходил в моём кабинете. Причём мне пришлось даже посылать своих людей, чтобы Соломона Блюменфельда чуть ли не под конвоем привели ко мне. Ему, конечно же, это не понравилось. Возомнил себя четвёртой властью и демонстрирует независимость.

— Что изменилось? — с напором говорил я. — Как писать о новых фасонах одежды с суконных фабрик Екатеринослава, так газета для этого открыта. А это мои фасоны — и мода, которая была мной привезена из Франции. Как писать тексты моих песен и прилагать к ним ноты — вы с превеличайшим удовольствием это делаете. Потому что знаете, что это понравится людям, укрепит ваши тиражи. Но когда нужно послужить на благо Родине, вы артачитесь!

— Вы смешиваете понятия. Призывать людей к тому, чтобы они несли деньги в ваш Фонд, я считаю преступным, — продолжал упорствовать главный редактор «Екатеринославских губернских ведомостей». — Мое имя — чистое, никто не упрекнет в предвзятости.

Он дёрнул вихрастой головой, поднимая подбородок.

— Так ли это? Вы не оставляете мне выбора, — сказал я, решительно встал с кресла и направился к своему сейфу.

Упорство редактора газеты меня несколько ошарашило. И что он упрямится? Раньше же получалось с ним договариваться. Немало вышло статей по поводу того, сколь востребованы те или иные товары, которые производятся на мануфактурах с моим финансовым участием. Были хвалебные оды и новому продукту — сгущенному молоку. Издано якобы экспертное заключение о качестве екатеринославской тушёнки. Всё было в порядке, Блюменфельд и бровью тогда не повёл, не заикнулся насчёт честности. Я даже публиковал свои тексты в газете, причём не брал за это ни копейки. А тираж «Екатеринославских ведомостей», между тем, взлетел до небывалых показателей. Песни разлетались по всей стране, а вместе с ними и екатеринославская газета. И всё это я делал лишь с одной целью — чтобы в нужный момент использовать издание в своих интересах.

Но что не получается делать добром, то необходимо совершать иными методами. Так что я взял заранее приготовленную папку из сейфа, но не спешил развязывать тесемки, а нарочитым жестом положил её на стол между нами.

— Может, мы обойдёмся без грубости и принуждения? — спросил я.

— Нет уж, господин Шабарин, будьте любезны угрожать! — с вызовом отвечал редактор, ткнув даже пальцем то ли в меня, а то ли в папку. — Есть чем?

Нравятся мне, конечно, люди с характером, но сейчас не время меряться харизмами. Кое-что у меня на редактора действительно было. От того компромата, с которым я входил во власть, хоть кое-что, но осталось. Там, безусловно, мелочь, но в умелых руках и муха может превратиться в слона. Редактор не пренебрегал тем, чтобы брать деньги от Кулагина, и в неофициальной части газеты, как, собственно, и в первой части, официальной, критиковал одних производителей, хвалил других, подчиненных бывшему вице-губернатору.

Это вполне нормальное дело, если не учитывать того, что Кулагин в своё время скрупулезно записывал даже разговоры с редактором в свой блокнот. Однако этим не повлиять на издателя. Тут нужно другое. Так, был у него очень скользкий момент… Блюменфельд позиционировал себя как немца, лютеранского вероисповедания. Это открывало ему двери для карьерного роста, позволяло без проблем занимать пост главного редактора «Екатеринославских губернских ведомостей» — крупного новостного издания.

Вот только Соломон Блюменфельд почти никогда не брал деньги буквально из рук вице-губернатора Кулагина. Все расчёты шли теневым образом, через еврейскую общину, как пожертвование иудейскому молельному дому. Так кто же он? Самуэль или Соломон? Причём, если выяснится, что он иудейского исповедания, а лишь только создаёт видимость, что лютеранин, то это очень сильно может ударить по экономическому благополучию всей семьи Блюменфельдов.

Он — мещанин, при этом имеет немалый участок земли, куда посадил добропорядочных арендаторов. По сути, Блюменфельд — помещик. Казалось бы, что такого в этом? Но ведь иудеям запрещено владеть землёй! Таковы законы Российской империи, введенные еще Екатериной Великой, когда она она определила «черту еврейской оседлости».

— Прочитали? — спросил я, когда Соломон Блюменфельд отложил листы бумаги.

Он явно был озадачен хотя, это было видно, и старался скрыть свою обеспокоенность.

— Да, — спокойно, мне даже показалось, что благожелательно отвечал редактор.

— И каков ваш будет положительный ответ? — с улыбкой спросил я.

— Интересная игра слов… — сказал Блюменфельд и посмотрел на бумаги. — Я могу это прямо сейчас сжечь? И не подумайте, что чем-то меня напугали. Я лютеранин, а то, что отношусь к иудеям без пренебрежения, так во мне ещё немало осталось немецкого. Это вы, русские, евреев ненавидите.

«Гитлеру расскажешь про достойное отношение к евреям со стороны немцев!» — подумал я, но при этом только улыбался.

— Вы оторваны от родины. Евреев не любят в Европе не меньше, чем в России. Но не отвлекайтесь! Тексты мои должны быть напечатаны! Дайте редакционное задание господину Хвастовскому, аккредитуйте его военным корреспондентом… — диктовал я условия.

— Хорошо… Но… Прошу вас, позвольте откланяться, — сказал обреченно издатель, когда я озвучил и свои требования, и то, чего хочу от редактора.

Злоупотреблять временем Соломона Блюменфельда я не стал. И так уже опаздывал на тренировку, которые не пропускал. Тем более, что сегодня собирался тестировать новое оружие.

— Бах-бах-бах-бах! — звучали нескончаемые выстрелы в двух верстах от Екатеринослава, на стрельбище.

— Деривация ноль три, — кричал я на разрыв голосовых связок.

Да, десять бойцов из ста двадцати, которые сейчас тренируются со мной, знают, что такое деривация. Признаться, я не был уверен, есть ли подобное определение в этом времени. По крайней мере, Тарас, бывший унтер-офицером, не знал о деривации, Матвей Иванович Картамонов, аж казачий подполковник, также считал, что слово «деривация» — это ругательство. А это такой термин, который определяет отклонение при стрельбе из нарезного оружия. Из чего следует, что мы тренировались стрелять из этого самого нарезного оружия — и нужно было определять точность попадания.

Винтовки собирали по принципу «с миру по нитке — голому рубаха». То на Луганском заводе договоримся, чтобы изготовили хотя бы с десяток винтовок, то у военных купим. Это поразительно, но такое тоже можно было провернуть. Если револьверы у нас получалось изготавливать, то винтовок мы только три штуки сделали, пробные экземпляры, и те не под унитарный патрон. Хотя работа в этом направлении у нас ведётся.

— Ну что, Фёдор Алексеевич? Не хотите ли сами пострелять? — спрашивал я у Семёнова.

— Увольте, Алексей Петрович, я далек от оружия! — отвечал курский помещик.

— Тот, кто изобрёл оптический прицел, далёк от оружия? — усмехнулся я.

Поиском человека, который смог бы сделать оптический прицел, я занялся буквально сразу после первого моего суда, когда удалось отстоять поместье. Оказалось, что в России даже нет ни одного завода по производству подзорных труб, не говоря уже о том, чтобы что-то изобретать в области оптики. Был Завод зрительных труб, но тот двадцать лет назад сгорел, а других и не ставили. Кстати, это ещё одна статья импорта из Европы, от которой мы сильно зависим. В случае войны может возникнуть дефицит. Правда, я ничего не встречал, когда читал о Крымской войне, по подобной проблеме.

Вот только, как и во все времена бывало, земля русская полнится своими Кулибиными и Левшами. Порой, если человек способен к свершениям, достаточно только сильно хотеть, можно освоить и целую науку, даже если о ней раньше и не знал. Вот таким человеком и был Фёдор Алексеевич Семёнов.

Строго говоря, никто не называл его изобретателем. Изготовлением оптических приборов помещик Семёнов увлёкся благодаря другому своему увлечению — астрономии. О Семёнове говорили, как о чудаке, который спускает немало денег на то, чтобы часами смотреть на звёзды. Мол, хозяйством никак не занимается, живёт чуть ли не впроголодь, но всё тратит на зрительные трубы. Дела, конечно, обстояли не совсем так, но с устройством поместья ему можно было бы действительно и помочь.

Вот такой человек и нужен мне, тот, кто живёт не для заполнения живота своего, а во имя идеи. Только такие люди не станут довольствоваться уже имеющимся, а будут стараться сделать что-то своё, не похожее на прежде изобретённое. Чудаки двигают нашу цивилизацию. Чудак был Тесла, чудил Ломоносов, да и многие великие.

Я не знаю, есть ли сейчас в английской или во французской армиях оптические приборы. Подозреваю, что нет, хотя к пониманию о возможностях стрельбы с помощью оптики должно всё приходить с появлением оружия, способного бить далеко и точно. Такое оружие сейчас массово появляется в Англии и Франции. Но и у нас три такие винтовки есть! У меня, вернее.

— Позволите? — несколько шутливо спросил я у Семёнова, перехватывая у Тараса заряженную винтовку.

— Безусловно, — ответил Семёнов.

Конечно же, винтовки с оптикой уже пристреливались, были и доработки, так что не в первый раз это оружие извергает из нарезного ствола пулю. Но в первый раз это сделаю именно я. Только кое-что нужно учитывать, когда прицеливаешься ружьем с пулей Минье — она может даже выпасть, если направить ствол вниз. Потому стрелять сверху крайне проблематично. Но в остальном…

— Бах! — ружьё ощутимо лягнуло меня в плечо.

— Надо же, вы попали в мишень! — восхитился Семёнов, наблюдая результат моего выстрела в зрительную трубу.

Произведя ещё четыре выстрела, я даже мысленно посочувствовал всем, кто будет отрабатывать обращение с такой винтовкой. Возможно, даже стоило бы соболезновать самому себе. Наверняка и мне придётся стрелять, и неоднократно, из такого оружия. А плечо ныло уже сейчас.

Однако есть результат. Я стрелял на шестьсот пятьдесят шагов, то есть примерно на пятьсот пятьдесят метров, и пусть и не в «в яблочко», но в мишень попал. А в бою такой результат сегодня — это колоссальное преимущество. Даже с учётом того, что оптика оставляет желать лучшего, и приближение не более чем трёхкратное, более того, подкручивать чёткость изображения не получается, а нужно сразу определять расстояние до цели. Это задачи решаемые для хорошего стрелка.

Тренировки последние два месяца происходили дважды в день. Патронов получилось произвести больше двадцати тысяч штук, благодаря тому, что на Луганском заводе открыли дополнительный цех — более чем достаточно. Однако после двухмесячных тренировок я направил срочное письмо в Луганск, пусть хоть ещё тысячу-полторы патронов пришлют. Удручающий расход, когда необходимо учить стрелять и из револьвера, и с нарезного оружия. Тут парой десятков патронов не обходилось.

Мне пришлось произвести серьёзный отсев среди своих же дружинников. Говорят, можно и зайца научить курить — может быть, но чемпионом сигаретным зайцу не быть. В общем, вывезти деревню из мужика было сложно — как и выбить принцип рукопашного боя, который можно было бы назвать «Эх, размахнись, рука!». Так что из предполагаемого полка получилась лишь только рота, собранная, в основном, из казаков. Но лучше меньшее количество, но лучшее качество.

Благодаря участию Мирского получилось связаться с наказным атаманом войска Донского, Михаилом Григорьевичем Хомутовым. Однако даже после участия Хомутова, ко мне в роту прибыли лишь обедневшие казаки или откровенный молодняк. Потому нельзя сказать, что собралась тут убер-команда, готовая покорять мир.

Часто, часто я хлопал себя дланью об чело и отворачивался на минутку, чтобы потом снова и снова объяснять, казалось бы, очевидные вещи.

Вместе с тем, лепить бойца из молодого намного проще, чем переучивать опытного воина. Впрочем, казачество умело воевать по-разному, и часто это делало без белых перчаток. А целью нашей и будет то, что сейчас могли бы назвать «подлой войной». К ней противник не готов, потому есть много возможностей.

Разве это все в моем рабочем дне? Общение с издателем, тренировка… Иные бросили бы все дела да пошли бы уже любить жену, но не я, и не сегодня.

Совещание при губернаторе Екатеринославской губернии Андрее Яковлевиче Фабре было инициировано не мной, а самим хозяином. Это бывало нечасто — или же не бывало вовсе. И причина лишь в том, что никто не хочет видеть вице-губернатора Климова и что-то при нём обсуждать. Поэтому и выходило всё долго — чаще всего вопросы решались кулуарно или тет-а-тет. Но я скоро уезжаю, а дел начал — воз и маленькую тележку. Вот и опасается Андрей Яковлевич, что все прахом пойдет без меня.

Я же так увлёкся тренировкой, что даже не имел возможности переодеться, а настало время идти на это необычное общее совещание. Чувствовал я себя при этом, конечно, некомфортно, но и опаздывать, тем более игнорировать такое собрание было никак нельзя.

— Нам всем нужно обсудить, как и что делать в ближайшие полгода, — начинал совещание Фабр.

Дело в том, что в какой-то момент губернатор просто перестал отслеживать ситуацию с планом развития Екатеринославской губернии. Получалась такая парадоксальная ситуация, при которой я определял одно-два направления для губернатора, чтобы он мог сконцентрироваться на чём-то конкретном. Ну а все остальное контролировалось уже мной.

— Вот, господа, кроме всех многих обязательств, я на себя беру строительство в городе, дорогу на Павлодар, устройство суконных мануфактур, как и сальных… — начал распределение обязанностей губернатор.

Конечно, это не значит, что Андрей Яковлевич будет лично управлять всеми этими предприятиями. Он просто будет контролировать их работу, периодически проверять документацию.

Ещё недавно такой проблемы не было, потому что всеми этими делами занимался я, лишь периодически подключая Мирского или даже своего управляющего Емельяна Даниловича, если он приезжал в Екатеринослав по делам поместья. Емеля оказался молодцом — обучался, развивался, всё схватывал при должном пояснении да и сам немало понимал без моего внушения.

И этот контроль был более психологической, мотивационной мерой. Ведь даже не так важно разобраться во всей отчётности, сколько показать, что контроль существует. Таким образом и бумаги управляющие держат в порядке, и воровство минимальное, или вовсе боятся что-либо украсть. В общем, для острастки.

— На какой же срок вы, Алексей Петрович, намерены отправиться на войну? — недовольным голосом спрашивал губернатор. — Заварили тут кашу, а сами уходите?

— Это уже как вы поможете договориться мне с князем Паскевичем, ваше превосходительство. Хотел бы вернуться к сентябрю, — отвечал я.

— А! Что к сентябрю. Венгров разобьют намного быстрее. Вы, господин Шабарин, не успеете даже присоединиться к русским войскам, как они уже будут в Будапеште, — бурчал Климов.

— Господин Климов, а вы что же, долго ли будете числиться вице-губернатором и ничего не делать — или всё же покажете, что не зря получаете свой оклад? — резко спросил я.

Да, не по чину мне спрашивать с вице-губернатора, статского советника, между прочим. Но ведь и он уже вообще обнаглел. Ходит важным павлином, показывается на публике, что присутствует и что-то там делает, но хоть бы взял какой-нибудь проект и попробовал его осуществить.

— Не смейте со мной в таком тоне разговаривать! — вызверился на это Климов.

— А вы возьмите на себя хоть что-то. Докажите всем нам, что вы на своём месте! — продолжал я упрекать Климова.

Пусть у нас разница в чинах, однако он прекрасно видел, что власти у меня достаточно и без высокого чина. Я как белка в колесе крутился, вертелся и старался контролировать всё и всех. Климов, возможно, был бы неплохим управленцем, если бы преодолел свою важность и лень и вообще хоть что-то начал делать.

— И что вы мне предложите? Все подмяли под себя со своим планом, — с вызовом спросил Дмитрий Иванович. — Что теперь и дела нет, куда бы вы свой нос не сунули.

— Оптический телеграф до Херсона. Возьмите сперва этот проект, — предложил я.

Климов посмотрел на присутствующего здесь же Святополка Аполлинарьевича Мирского, представителя от князя Михаила Семёновича Воронцова. Вице-губернатор в какой-то мере побаивался Мирского. Возможно, ему указали на недопустимость ссоры именно с Мирским. Кроме как страхом перед человеком Воронцова, мне нечем больше объяснить поступки и слова Дмитрия Ивановича.

— Хорошо, а потом ещё и другие проекты завершу, когда у меня всё будет идти ладно. Вот увидите, — Климов усмехнулся. — Вы ещё прилюдно извинитесь передо мной за все те слова и тон, с которым вы со мной посмели разговаривать.

Фабр всё прекрасно слышал и молчал, не выступая ни за ту, ни за другую сторону. Впрочем, мне подспорье и не было нужно.

— Несомненно. Но сперва выполните и доведите проект до конца! — сказал я.

Если придётся извиняться, то я сделаю это, пусть и в кармане буду держать фигу. Да ведь Климов, при своей-то должности, раздражает своим присутствием и бездельем — это становится уже невыносимым. Я даже думал о его устранении, причём физическом, так он мне надоел своим пустым чванством. Ведь он мог просто прийти в кабинет к губернатору, сесть в сторонке и ждать, что мы будем обсуждать. А сколько толковый человек на его месте смог бы сделать к этому дню!

В целом, проекты получилось распределить, тем более, что часть всех тех направлений, которые планируются в рамках плана развития Екатеринославской губернии, курируются не только администрацией — и Тяпкины участвуют в этом процессе, и Алексеевы, и управленцы от графа Алексея Алексеевича Бобринского работают.

Конечно, Фабра я удивил своим отъездом, но сам давно и твёрдо всё решил. Я первоначально предполагал, что буду участвовать в венгерском конфликте. Для меня это — своего рода репетиция перед Крымской войной, проба собственных сил. Что смогу я показать в этих условиях, в окопах этого времени?

Поэтому и делал всё для того, чтобы было на кого оставлять проекты. Всё должно работать без меня — время не ждёт. Хотя… что и говорить, кадровая проблема всё равно стоит в полный рост.

Вот всё, вроде бы, и срастается. Я вышел на крыльцо и посмотрел на небо. Осталось, кажется, самое сложное — сказать своей супруге, что я собираюсь в скором времени её покинуть. Причём в очень скором. Выход запланирован через неделю.

В прошлой жизни я не был снайпером. Однако, пользоваться винтовкой приходилось и не раз. Между тем, в Конторе хватало специалистов, которые возвели снайперскую работу в ранг искусства. Но то, что я смог вынести из базовой снайперской подготовки — выстрел это далеко не самое сложное, с чем может столкнуться стрелок. Намного сложнее часами проводить в засаде, долгое время не шевелиться, выбрать правильную позицию, предусмотреть пути отхода… и много ещё чего другого, из чего и состоит работа снайпера.

И так в этом времени не работает абсолютно никто. Выходит, можно с уверенностью об этом говорить, но своими действиями мы открываем целую эпоху в военном деле, где немалую роль будут играть опытные снайперы. К слову, далеко не факт, что они будут именно таким образом называться. Весьма вероятно, если Россия станет законодателем моды в военном деле, то достаточно снайперов называть «стрелками». Ведь в России нет такой забавы — стрелять с маленьких птичек снайпов.

Уже шел пятый час, когда мы, выбрав удобные позиции в лесополосе, караулили достойную для себя дичь. В предрассветное время отряд вышел на заранее выбранные позиции, а к полудни я планировал внести свою лепту в Венгерский поход русской армии.

— Командир, из города начинают выходить польские уланы, — сообщил Тарас, занимающий в моём отряде должность заместителя по разведке.

— Ждём крупную дичь, — сказал я, а по цепочке стали передавать приказ сидеть смирно и ждать.

Мы располагались у западного выхода из города Прешов. В этом словацком городе, который был захвачен венгерскими повстанцами, сейчас находились даже не венгры, а поляки. Польский легион, быстро собранный из наиболее протестных поляков, принимал самое деятельное участие в событиях в Венгрии. Вероятно, что польские земли не бурлят революционным гневом потому, как пшеки решили сперва помочь венграм, рассчитывая, что те позже могут способствовать обретению Польшей независимости.

Польский генерал Генрих Дембинский собирался выводить свой «легион» из Прешова. Именно он и был нашей целью.

Дело в том, что русское командование просто не давало никакой возможности работать моему отряду. Светлейший князь Иван Федорович Паскевич-Эриванский скинул мой отряд на генерал-лейтенанта, командующего 4-м Пехотным корпусом, Михаила Ивановича Чеодаева, а тот в свою очередь максимально играл в благородство. Подлые, мол, я предлагал действия против врага.

— Сами знаете, что Дембинский поклялся выйти из города последним. Так что, придётся подождать, — говорил я, когда к моей лежанке подползли пятеро командиров отряда. — Задача малая — убить Дембинского; задача средняя — нанести потери всему командованию польского легиона; ну и лучшим итогом будет разгром нами отряда сопровождения генерала Дембинского.

На всякий случай, кто именно станет нашей главной целью, я не раскрывал. Но после начала выхода польских войск из словацкого города, нужно было уже давать четкие приказы. Возможно, как говорится, «я дышу на воду», но лучше всегда перестраховаться. Как это ни странно, но даже в русской армии было немало тех, кто сочувствовал венграм, а действия русской армии считал противоречащим законом чести.

Хорошо, что при всём этом, офицеры исправно выполняли приказы. Так что недовольство некоторых, условно сказать «либералов-декабристов», выглядело бурчанием стариков. Но работа делалась исправно. Можно быть несогласным с тем, что делает государство, но никогда нельзя действовать против своей державы. Не хочешь, уйди в сторону, без тебя Россия станет великой!

— Первый выстрел за мной, после чего первый, второй, третий, четвертый десяток также стреляет в генерала Дембовского. Остальные распределяют цели из его приближённых, — уточнял я задачи для каждого из десятков. — Конная полусотня ждёт мою отмашку после которой атакует, проходит поляков, обходит город, заходит в лес на ту тропу, которую мы исследовали. Но это, если не получится разбить гвардейский отряд генерала.

Нам удалось узнать и о способах передвижения Дембинского. Он в переходах держался чуть поособку, словно всегда готовился бежать. С ним находились две сотни уланов, по сути, личная гвардия. Наверняка подобной предосторожности польского генерала «научил» Иван Федорович Паскевич еще во время последнего польского восстания.

— Встречаемся вот здесь! — я указал пальцем на карту.

Никакой разведки, кроме как посылать по-старинке казачьи разъезды, русские войска не производили, карт не было. Союзнички-австрияки принципиально не давали подробных карт Венгрии, возможно, опасаясь, что русские после своего нынешнего похода, вознамерятся в будущем повоевать за венгерскую землю, но уже в собственных интересах. Так что приходилось самостоятельно и производить разведку, и лазить по лесам и холмам, чтобы чётко знать, где можно укрыться, а где проще всего отходить. Так что мой палец был на карте, которую я же и чертил, исходя из всех данных, которые мне приносили разведчики. Жаль, что это только окрестности города Першова.

Мы уже больше двух недель находились расположение русских войск. И нынешняя засада — первое наше дело. Возможно, и вовсе не получилось бы официально устроить охоту за венгерским командованием и их союзниками, если бы не один факт. Дело в том, что Генрих Дембинский на особом счету у российских военных.

Ещё при подавлении польского Восстания 1830–1831 годов польский генерал рьяно сопротивлялся русским войскам, и успел кровушки попить у армии фельдмаршала Паскевича. Шустрый был и не получилось называющего себя генералом пленить. И вот здесь он, во главе более чем двадцати тысяч польских сабель вновь противостоит русским. Так что поляка разрешили всё-таки ликвидировать, даже и подлым способом. Командующий четвёртым пехотным корпусом генерал Чеодаев в какой-то момент, после моих уговоров, махнул рукой, явно не доверяя тому, что мы сможем выполнить поставленную задачу.

Вообще, наш отряд, пусть и был приписан к Четвёртому пехотному корпусу, как отряд вольноопределяющихся, но мы оставались своего рода башибузуками, или партизанами. Все командиры в отряде оставались без присвоения званий, кроме меня, так как по своему гражданскому чину я соответствовал поручику.

Нам, скорее всего, не разрешили бы участвовать в военных действиях, если бы не очень существенный подарок или взятка. Сто семьдесят три больших, специально для этого дела сколоченных телег получал тот, кто был готов взять мой отряд на своё попечение. И даже не это сыграло определяющую роль в том, что мы всё-таки воюем. С нашим отрядом отправился и Святополк Аполленариевич Мирский. Да, он только лишь подвёл меня к адъютанту фельдмаршала Паскевича, предоставил письмо от князя Воронцова, пожелал удачи, и уехал обратно в Екатеринослав.

Было понятно, что князь Воронцов убедительно попросил своего давнего товарища, бывшего подчиненного, а ныне светлейшего князя Варшавского Ивана Фёдоровича Паскевича-Эриванского. И главнокомандующий русскими войсками в Венгрии в такой мелочи не отказал.

Да, Иван Фёдорович Паскевич, как правило, вне политики. После подавления восстания в Польше, он надолго поселился в Гомеле, где создавал прямо-таки образцовый порядок, а также бурно развивал регион экономически. И вот вновь родина его призвала. Ну и кому не нравится то, что вновь быть в центре внимание и восхваляемым, сравниваемым с Суворовым? Ну и Воронцов, опять же, не тот человек, которому стоит отказывать в мелочах.

А по мне, так Его Величество совершил ошибку. Нельзя полностью доверяться и опираться на старые военные элиты. Паскевич, Дибич — они, безусловно, молодцы, но в Крымскую войну показали себя из рук вон плохо. Более того, бежали из армии под предлогами. Если наполеоновские войны выявили огромное количество талантливейших полководцев и исполнительных генералов, то в Крымскую войну, кроме как нескольких человек, и то частью флотских, выделить особо и некого.

— Вышло порядка восемнадцати тысяч солдат и офицеров, — доложили мне.

Я и сам всё это видел, правда, не брался за подсчёт. Но то, что уже большая часть польского контингента вышла из города — факт. Другим же фактом было то, что поляки, вероятно, опасаясь атаки русских войск, спешно стремятся удалиться от города Прешов к венгерскому городу Мышкольцу. Пусть русское командование и обещало дать уйти Дембовскому из словацкого города, ну разве ляхи, считавшие русских своими наиправейшими врагами, будут верить на слово? Вот и убегали они подальше.

Что это нам давало? Возможность провести свою операцию и даже посеять панику в польских рядах. Ведь поляки, как только выходили из города, прямо переходили на рыси и, оставляя обозы, спешили в сторону Венгрии. Их войска растягивались и можно было бить по повстанческим колонам даже малыми силами, что мы и сделаем.

И слово генералу Чеодаеву не нужно нарушать. По сути, мы бандиты. Ни одного воина по форме в моем отряде нет. Все бойццы облачены в камуфляж, кроме того некоторые предметы, украшения седел, коней, вооружение будут венгерскими.

Это, чтобы поляки не подумали, что русское командование нарушает своё слово и атакует корпус генерала Дембовского на выходе из города. А также всё можно списать на венгров. Ведь оставались и те венгерские отряды, которые сражались на стороне австрийского императора Франца Иосифа. Также был ряд крупных венгерских землепользователей, которые побоялись лишиться своего имущества и положения при дворе австрийского императора. Так что и эти магнаты выставляли свои небольшие отряды, которые нападали на собратьев, но, а то, что они могли напасть на поляков — так это вернее всего.

Конечно, если кого-нибудь из моих бойцов возьмут в плен, то выяснится, что никакие мы не венгры. Однако, с генералом Чеодаевым разговаривал только я, только я знаю, что мы приписаны к Четвёртому пехотному корпусу. Потому, если и случится допросить кого-нибудь из наших, то он только и скажет, что из Екатеринослава, или же из донских казаков. Без чинов и званий. Так что бандиты мы и есть.

— Выходит черт польский! — сказал Федос Расторопша, бывший при мне вторым стрелком.

Я и сам видел, как отряд в две сотни, или чуть больше, польских уланов выехал из города. Чуть отъехав, не более чем на километр от последнего строения города Першова, генерал Дембовский спешился. Да это был он, чье я получил заранее. Генерал встал на колени и начал молиться. А ксёнз, также бывший в этом отряде, держал перед молящимся генералом крест.

— А вот за это я и люблю поляков, — не сдержался я и прошептал, скорее всего, для собственных ушей.

Вот просто так взять и уехать из города нельзя. Нужно обязательно совершить какой-то неординарный поступок, пустить слезу. Генерал молится и наверняка даёт клятву, что он ещё вернётся в этот город и что у него будут просить пощады на коленях все враги… или что-нибудь в этом духе. Но., а нам только на пользу. Идёт время, и остальные отряды, ранее вышедшие из города, оттягиваются всё дальше и дальше от своего генерала.

Я внимательно смотрел в зрительную трубу, чувствуя себя игроком на бирже. Складывалось ощущение что растут акции компании, активы которой я недавно купил. Я понимаю, что скоро наступит пик роста, после чего последует падение, но выжидаю, чтобы не прогадать, а сбросить свои активы именно в тот момент, когда они на пике. Так и сейчас, я выжидал время, давал возможность польскому генералу произнести все свои клятвы и обещания. Не спешил начинать.

Я смотрел на Генриха Дембовского, после рассчитывал примерное расстояние, насколько далеко от города ушли другие отряды, выгадывая время для удара, чтобы можно было уйти, а не начинать локальное сражение со всеми поляками.

— Федос, на тебе первый! — сказал я, также начиная выцеливать через оптический прицел генерала.

Всегда нужно искать себе помощников, а не стараться сделать всё и вся самостоятельно. Объективно, у Федоса был дар стрелка. Уникальный от природы глазомер, великолепное зрение и чутьё — все это уникальным образом сочеталось в стрелке. Потому в какой-то момент я понял, что он может произвести лучший выстрел, чем я. Именно поэтому я приблизил к себе Федоса, делая его вторым номером. У нас принято отрабатывать стрелковыми парами. Как правило, в паре — один стрелок из штуцера, второй больше специализируется на защите первого номера, используя сразу два револьвера. Хотя, штуцер есть и у второго номера. Должен быть. Не удалось всех обеспечить оружием по нормам.

— Бах! — выстрелил Федос.

— Бах-бах-бах! — последовали выстрелы других стрелков.

Я перестраховывался, когда приказывал трети своего отряда стрелять по генералу. Сейчас Дембовский был просто изрешечён пулями. Но пострадали и его приближённые.

— Прекратить стрельбу! Перезарядиться! — кричал я.

Я очень рассчитывал на то, что сейчас оставшиеся поляки рванут в нашу сторону, чтобы отомстить за смерть любимого генерала, великого борца за свободу польского народа. И не сказать, что ждал я этого беспочвенно.

Во-первых, мы разрядились. Всем известно, что заряжать штуцеры даже в небоевой обстановке, а на учениях, можно до двух минут. Более того, солдату нужно стать практически в полный рост и, невзирая на ситуацию на поле боя, вбивать пулю в штуцер, демаскируя себя.

Так что польские уланы на свежих лошадях могли рассчитывать, что очень скоро достигнут нас и после разгромят тех наглецов, что осмелились стрелять в генерала.

Во-вторых, не стоит забывать, что в период эмоционального всплеска человек совершает очень много необдуманных поступков. Кроме того, генералы и полковники, которые составляли компанию генералу Генриху Дембовскому частично убиты или ранены. И этот отряд, последним выходящий из города Пришева оказывался без управления.

— Идут! Идут, вашбродь! — словно ребёнок радовался Федос.

Впрочем, годков ему было семнадцати, по меркам будущего, так и ребенок. Но радовался и я, лишь только не показывал свои эмоции. Клюнули-таки поляки, мчатся мстить.

— Приготовить горшки с огнём! — закричал я. — Гранаты готовьте!

— Бах-бах-бах! — вновь отработали стрелки.

Теперь можно было бить уже и по лошадям, более того, предпочтительно именно по животным и стрелять. Таким образом создавались препятствия для других всадников. Первоначально мы стреляли на расстоянии шестисот пятидесяти шагов, чтобы хорошо отработать с оптическими прицелами. Сейчас же расстояние стремительно сокращалось.

Перезарядка нарезных ружей пулей Минье в разы быстрее, чем это делать по старинке. Пуля просто падает в ствол, а, когда происходит выстрел, она расширяется, отлично попадая в нарезку, демонстрируя и чуть более дальний полёт, и улучшенную точность стрельбы. Подобная новинка должна быть уже известна и французам, и англичанам. В российской армии такие пули ещё не применялись. Хотя, их изготовление не настолько критично сложное, чтобы не внедрять новинку. Но тут были свою нюансы в калибрах.

— Бах-бах-бах! — продолжали звучать выстрелы.

Сейчас кто-нибудь из поляков с холодной головой, обязательно бы приказал развернуться. Ведь уже понятно, что отряд из двух сотен уланов сильно стачивается, а тех, кто в засаде, то есть нас, может быть куда как больше, если судить по частоте наших выстрелов.

— Горшки с огнём! — командовал я.

Горшочки с нефтью, со смолой и маслом были небольшими, граммов на триста каждый. Их задача была не создать долговременный очаг возгорания, а чтобы буквально пятнадцать-двадцать секунд перед наступающими противниками был огонь. Горючая жидкость должна напугать животных, отвернуть их, сдержать динамику кавалерийского разгона.

В отряде было пятеро бойцов, которые лучше остальных освоили, как оказалось, далеко нелёгкое ремесло пращника. Именно им и предстояло с помощью своих пращей закинуть неудобные для метания руками горшки вперёд. Один боец поджигал битфортов шнур, другой метал горшок вперёд. Вспышки огня испугали польских лошадей. Именно на это и был расчёт. Удавалось замедлить уланов перед местом нашей засады, метров за пятьдесят враг застопорился.

— Голову пригни! — кричал я на Федоса.

По нам уже также разряжали свои пистолеты оставшиеся уланы. Так что какая-нибудь шальная пуля вполне могла прилететь. А мне нужно выйти из боя без потерь. И тут я, вопреки тому приказу, который только что отдал своему второму номеру, встал в полный рост и начал с двух рук палить в сторону поляков. Не то, чтобы это было безрассудным поступком. Просто враги уже свои пистолеты разрядили, револьверов у Поляков я ни у кого не заметил. У них в качестве аргумента остались сабли, но этого сегодня мало. Мои выстрелы, с метров шестидесяти, не факт, что могли быть убийственными. Но то, что подранить коня, или всадника я смогу, очевидно.

— Полусотня вперёд! — заканчивая разряжать револьверы, кричал я.

Поляков оставалось в лучшем случае три десятка, Так что в победе своих лихих казаков я не сомневался. Хотя как они лихие⁈ В основном молодняк собрался. На волчатам нужно дать почувствовать чужую кровь, без этого волками не становятся.

Разгром польского отряда был, я бы даже сказал, фееричным. И в этом могла крыться серьёзная проблема. Как бы не получилось так, что мои бойцы начнут верить в свою неуязвимость. С другой стороны, это уже моя задача, как правильно объяснить и разложить весь бой по полкам, не упоминая только одного — моей растерянности в начале боя, а также, что победа могла достаться дешевле в финансовом отношении. Я сам проанализирую свои поступки, пусть верят в мою удачу и тактическую грамотность.

— Пять минут на сбор трофеев и уходим! — прокричал я, наблюдая в зрительную трубу, как в верстах трёх формируется построение польских уланов.

Наверняка они решили, что генерал Михаил Иванович Чеодаев не сдержал своё слово. Ничего, мы дали уйти не меньше, чем десятку поляков. А казакам было велено в ходе атаки кричать что-нибудь по-венгерски. Так что выжившие расскажут об участии венгров в убийстве польского генерала.

Уходили бойцы с поля боя со слезами на глазах. И, что удивительно, слёзы эти были не радости от победы, а искреннего человеческого горя. Не хватило времени для того, чтобы изловить всех отличнейших коней наших убитых врагов, каждое из этих животных… это я про лошадей… хотя… Так вот одна такая лошадь может стоить как пара добротных домов. Не хватило времени и на то, чтобы полностью раздеть уланов. Только снимали с них сапоги, да шарили по карманам и поясам, выискивая деньги. Причём, эти поиски у некоторых увенчались успехом. Ну и был послан один десяток конных, чтобы они быстренько пробежались мимо убитого генерала, забрали всё ценное, и ушли тем путём, который намечался ранее, если поляки не клюнули на нашу уловку и не устремились бы мстить. Теперь о том, что в моем отряде можно разбогатеть, может привлечь людей. Того и гляди, ЧВК получится.

Что ж, с поистине боевым крещением меня! Даст Бог, это только начало!

Елизавета Дмитриевна Шабарина явно растерялась после отъезда мужа. Она ещё недавно была под плотным контролем своего опекуна, дяди Алексея Михайловича Алексеева, а теперь получила долгожданную свободу и даже не обременена была необходимостью отчитываться перед своим молодым мужем, Алексеем Петровичем Шабариным. И эта свобода, вопреки ожиданиям, не пьянила — она пугала теперь Лизавету. Привыкшая подавлять в себе любое вольнодумство, нередко свойственное молодым женщинам, Лиза просто не знала, что теперь делать и как именно ей жить.

Но страхи были преодолены. Молодой женщине, не лишенной стремления к самоутверждению, хотелось быть в центре внимания, доказать всем и каждому, что она не менее деятельная особа, чем её супруг, о котором уже очень многие были наслышаны. Поэтому Елизавета Дмитриевна стала появляться в разных местах и стараться завести как можно больше знакомств среди екатеринославской общественности. Только вот ведь незадача: в Екатеринославе не проживали постоянно наиболее знатные помещики губернии. Тут, скорее, можно было водить дружбу с купцами, мещанами, но это было бы существенным уроном статуса для Елизаветы Дмитриевны. Хотя с Олимпиадой Тяпкиной так или иначе, но приходилось общаться по коммерческим делам.

А ещё, как это часто бывает, у Лизы не получалось наладить хорошие родственные отношения с матерью своего мужа, Марией Марковной Шабариной. Вероятно, это не получалось и по той причине, что сам Алексей Петрович не сильно жаловал матушку. Однако свекровь, едва только Алексей Петрович Шабарин, так внезапно для Лизы, отбыл на войну, тут же примчалась в Екатеринослав и составила серьёзнейшую конкуренцию Елизавете Дмитриевне. Вдова старалась позиционировать себя, как единственную представительницу рода Шабариных, пробовала даже вникать в коммерческие дела сына. Правда, оттуда ее постоянно выпроваживали. Но женщина если не через дверь, то в окно старалась в эти самые дела вмешаться.

Вдова Шабарина демонстративно взяла опеку над невесткой. Мария Марковна навязывалась на совместные завтраки, ужины, обеды, вечерние беседы. И все чаще Лиза искала повод, чтобы избежать такого общения. Но, как и сегодня, отговориться от навязчивой свекрови не получилось.

— Ну же, милочка, отчего вы не изволите откушать? Смею напомнить, что сии блюда придуманы вашим супругом, — завуалировано издевалась Мария Марковна Шабарина над своей невесткой.

— Не могли бы вы меня не называть «милочкой», сударыня? — насилу удерживаясь, отвечала Лиза. — Мне неприятен и невкусен картофель. И попросила бы вас более не принимать за меня решение, какой заказ делать в ресторации.

— Ах оставьте, милочка! Лишь только распробуйте, насколько это вкусно. Более того, любить своего мужа — это любить то, что он предпочитает, — продолжала наседать Мария Андреевна.

Не сказать, что Елизавета Дмитриевна не отвечала своей свекрови. Напротив, в некоторые моменты она отвечала той, так сказать, ударом на удар и уколом на укол. Но у Марии Марковны была одна уникальная черта — она словно не замечала оскорблений, если это только были не собственно бранные слова, сказанные повышенным тоном. До такого Лиза, конечно, не опускалась. Как в народе говорили: «Плюй в глаза — все божья роса».

Выходило, что свекровь постоянно докучала, была назойливой, а когда её намёками, полунамёками, даже и напрямую, но в культурной форме, одергивали, Мария Марковна и бровью не вела и гнула своё. Не замечала ли — или не хотела реагировать?

— Мария Марковна, а не расскажете ли мне, как поживает Андрей Яковлевич? — сквозь зубы процедила Лиза.

Это был очередной намёк на то, что неплохо было бы свекрови заняться своей собственной жизнью.

— Что ему сделается? — отмахнулась от вопроса Мария Марковна Шабарина.

В Екатеринославе уже все знали, что губернатор завёл роман с матерью своего помощника. Ходили разные слухи, но всё больше сплетни сводились к тому, что это Мария Марковна Шабарина крутится вокруг губернатора, а тот словно отбивается от её внимания к своей персоне всеми доступными средствами и методами.

На самом деле ситуация была несколько иной. Будучи уже в годах, Андрей Яковлевич Фабр не был склонен к эксцентричным поступкам или ярким ухаживаниям. А вот достаточно ещё молодая Мария Марковна, которой не стукнуло ещё и сорока лет, всего этого хотела. Женщина чувствовала себя будто ненужной, когда не видела заметных, даже, быть может, показных шагов от губернатора Фабра.

Более того, Марии Марковне, женщине красивой и статной, внешне губернатор не очень нравился. Она пробовала построить какие-то отношения с Андреем Яковлевичем Фабром лишь потому, что тот занимал высокое положение в Екатеринославской губернии, ну и потому, что от этого человека во многом зависело будущее её сына.

Какой бы ветреной ни была Мария Шабарина, она глубоко переживала то, что в какой-то момент оставила своего сына с проблемами одного в поместье, а сама умчалась глотнуть красивой жизни в Санкт-Петербург. Что он пережил! Какое предательство, да и пожар ещё! Представить страшно. Между тем нынче вдова Шабарина, понимая, что её сын более чем самостоятелен, с превеликим удовольствием повторила бы то, что уже сделала. Чуть больше полугода красивой жизни в столице, как порой признавалась сама себе Мария Марковна, стоят и жизни в целом.

— Чем собираетесь заниматься сегодня, милочка? — с показным удовольствием вкушая драники, спрашивала вдова Шабарина у невестки.

— Намерена посетить курсы сестёр милосердия, — без задней мысли призналась Лиза.

— Не понимаю этого стремления находиться в грязи, — чуть слышно пробурчала себе под нос свекровь.

Елизавета Дмитриевна всё-таки заставила себя поесть, но ей стало словно бы дурновато, когда она рискнула попробовать это блюдо ещё и со сметаной. Ну не любила Лиза этот молочный продукт, а драники ей казались слишком жирной едой. Алексей Петрович рассказывал Лизе о том, в чём состоит здоровое и правильное питание — и эти объяснениям она вняла и поверила. И теперь никак не могла отнести жареные на свином жиру драники к полезной еде.

Теперь она только ковыряла эти картофельные лепёшечки сияющей вилочкой с вензелями ресторации.

— Я считаю, что ваша коммерция с любовницей моего сына, а также эти упомянутые вами курсы — это не то, что приличествует добропорядочной супруге молодого, но уже заметного в обществе мужчины, — менторским тоном отчитывала невестку Мария Марковна.

— Позвольте, Мария Марковна, мне самой выбирать занятия. А коли вы возжелали уязвить меня, упомянув, что Эльза Шварцберг была любовницей вашего сына, то, если вам будет угодно, вы добились желаемого. Мне это, конечно же, неприятно, — сказала Лиза, и, решив воспользоваться собственной же обидой, поспешила на выход из отдельной обеденной комнаты в ресторане «Морица».

Девушка ещё не дошла до двери, как в неё постучали, а Мария Марковна поспешила выкрикнуть, что можно войти. Открывающаяся дверь чуть было не ударила Лизу, так как она уже держалась за ручку, намереваясь сама открыть её.

— Цветы от незнакомого господина несравненной Елизавете Дмитриевне Шабариной. Со словами благодарности за недавние приятные вечера! — нарочито громко, можно сказать даже, что крича, говорил человек, которого ни Лиза, ни Мария Марковна не могли знать.

Хотя… вдова знать крикуна могла.

— Да как вы смеете! — Лиза сразу прочувствовала ту иезуитскую подлость, которая только что с ней совершилась.

— А ну-ка, Елизавета Дмитриевна, объяснитесь! Это что ещё за вечера вы проводите, когда моего сына нет в городе? — подливала масло в огонь Мария Андреевна.

Время было утреннее, но, несмотря на это, в ресторане «Морица» было достаточно оживлённо. Переход на круглосуточное обслуживание гостей позволил ресторану занять ту нишу, о которой ещё ни в одном ресторане не думали. Теперь сюда приходят не только на ужин и ради песен и развлечений, но даже чтобы позавтракать или пообедать, тем более, что цены на некоторые виды блюд, которые вечером могут стоить неприлично дорого, утром и днём существенно ниже.

Но в данный момент почти никакого значения не имело то, какая система работы выстроена в гостинично-ресторанном комплексе «Морица». Сейчас цветы, выкрики того, кто эти цветы принёс, а также громкие слова свекрови — всё это честь и достоинство Елизаветы Дмитриевны просто-таки вбивало в грязь.

Корзины с цветами всё несли и несли. Уже даже проходы между столиками в ресторане были забиты алыми розами. И какие красные — цветки и бутоны просто резали глаза, чтобы все присутствующие ни в коем разе не забыли и не смогли не заметить, что тут происходит. Тот, кто эту провокацию совершил, знал толк в людских слабостях.

Сейчас будет абсолютно неважно, что на самом деле делает Елизавета Дмитриевна, и что не без её покровительства открылись и продолжают функционировать курсы сестёр милосердия, где девушек из благородного сословия, а также из мещан, купцов и вольных крестьянок обучают медицине, с упором на военно-полевую хирургию. Тут же обучают стихам, различным весёлым историям, чтобы можно было не только помогать врачевать раны на теле, но и душу их излечивать.

Нет, это всё будет неважно. Как и то, что Лиза через своего дядюшку смогла выписать сразу шестерых докторов из Харькова, Курска и Киева. Ещё не достроена детская больница, хотя один корпус, сложенный из деревянного сруба по примеру того терема, который был поставлен в поместье Алексея Петровича Шабарина, начинал функционировать. Сейчас закупались бинты, медикаменты, ожидались хирургические наборы из Пруссии. Но мало кто об этом знал. Открытие детской больницы планировалось не ранее, чем через три месяца. Все благородные поступки мигом забываются, когда наружу вылезает грязное чудище со множеством рук — пошлость.

Если Елизавета Дмитриевна начнет оправдываться, что ни с кем и никогда она не имела никаких связей, которые теперь можно было бы ставить ей в вину, что не проводила ни одного вечера кроме как в доме, или в гостях, но всегда в присутствии других женщин, это будет выглядеть, как доказательства проступков молодой и красивой жены Шабарина. Тот, кто эту провокацию задумывал, прекрасно знал, что последние пять дней Елизавета Дмитриевна пребывала вечерами дома, практически в одиночестве, если не считать слуг. Она занималась составлением Устава общества сестёр милосердия, на основании тех записок, что ей предоставил супруг.

И кто же не сможет предположить, что она вела распутный образ жизни, даря ласку и любовь какому-то незнакомцу. То, что любовник молодой жены Шабарина был неким незнакомцем, порождало ещё больше слухов, домыслов и сплетен.

— Охрана, взять этого человека! — после продолжительной растерянности Елизавета Дмитриевна всё же пришла в себя.

Вот только было уже поздно, и посыльный уже убежал, оставляя лишь носильщиков, которые продолжали и продолжали вносить цветы в ресторан, полностью заставив весь зал корзинами.

— Найти его! — удивляясь своей решимости и жестокости, прошипела Лиза.

Два охранника рванули на улицу и ещё пробежали метров сто, когда увидели быстро удаляющуюся карету. Тот, кто затеял провокацию, был подготовлен к бегству.

— Как вы посмели, Лиза? — в центр основного зала ресторана вышла вдова Шабарина и вновь прилюдно стала обвинять невестку. — Вы опорочили безупречную честь моего сына, который нынче проливает кровь за наше Отечество!

Это была последняя капля в чаше терпения Елизаветы Дмитриевны.

— Хрясь! — звонкая пощёчина разорвала установившуюся тишину.

— Я не стану терпеть клеветы от вас! — выпалила Лиза.

— Ах! — раздалось многоголосие.

Это так коллективный разум всех собравшихся в ресторане приматов выражал своё возмущение. Защищаясь, Елизавета Дмитриевна несмываемо опорочила своё имя. Пощечина свекрови была невозможным поступком.

Высокий, лощёный, породистый, но не по происхождению, а лишь по внешности, чернявый кобель сидел в кресле и томными, ярко-зелёными глазами, пронизывающими женское сердце насквозь, смотрел на пожилую женщину.

Да, после всех разбирательств, когда Елизавету Кулагину, как какую-то каторжанку, допрашивали и в Третьем Отделении, и в полиции, женщина несколько сдала, постарела. На её всегда несравненно красивом лице проявились множественные морщины, а взгляд, до недавнего времени бывшим едва ли не в любых обстоятельствах уверенным и женственным, стал тоскливым и старушечьим. Она насилу вырвалась из цепких лап жандармерии и полиции, чтобы не быть обвинённой в соучастии в убийстве собственного же супруга.

Сразу же после скандала Елизавета Леонтьевна направилась в Петербург. У неё были чёткие сведения, где может находиться её бывший любовник Артамон, нынче живущий под фамилией Коржицкий. Это был художник и творческий человек, несравненный любовник, который угождает, прежде всего, даме, а уже после думает о себе — во всяком случае, так считали те, кто оказывался в его любовном плену. Артамон умел быть таким дамским угодником, при котором любая женщина, ранее обделённая в любви или же считавшая, что достойна большего, забывала о всех тревогах. И несколько недель Елизавета Леонтьевна действительно растворялась в объятьях и в страстных поцелуях Артамона, который как раз находился в тот момент в поиске очередной жертвы.

Но то ли Артамон уже был не тот, хотя спать он и вправду не давал ей долго, то ли сама Елизавета Леонтьевна несколько изменилась. Она не забылась окончательно в его объятиях. Обиженная и оскорблённая Елизавета Леонтьевна решила, что не сможет жить, если хоть каким-то образом не отомстит за себя. Опасаясь осуждения и презрения со стороны губернского света, Елизавета Леонтьевна Кулагина ранее пошла на сделку и с Шабариным, и после еще и с Третьим Отделением. То состояние, которое она после смерти мужа предполагала полностью забрать себе, уменьшилось на две трети.

Вдова Кулагина считала, что убийство или какие-то более жёсткие методы мести — не для неё. А вот поставить под сомнение такую со всех сторон добрую и деятельную личность, как Алексей Петрович Шабарин, она посчитала своим долгом. Женское чутье подсказало, что Шабарин более всего уязвим со стороны своей жены.

— Любовь моя! — Артамон сполз по креслу, обнял Елизавету Леонтьевну за щиколотки, и медленно стал поднимать кисть своей правой руки вверх по женской ноге.

— Руки прочь! — строго сказала Кулагина, ощутимо ударив по руке своего любовника.

— Но отчего же, любимая? — недоумённо спросил Артамон, не привыкший к отказам, тем более со стороны вдовы Кулагиной.

— Прежде всего — дело! — строго сказала Елизавета Леонтьевна. — Цветы доставлены. Теперь нам нужно продумать, как и где ты появишься в обществе. Что будешь говорить. Нельзя же так, напрямую сказать, что ты был в любовной связи с женой Шабарина.

— Любимая, но… я же всё прекрасно понимаю! — сказал Артамон и настойчиво стал повторять попытки начать новый акт своей продажной любви.

Продажная, конечно же, она была со стороны Артамона. Елизавета Леонтьевна не скупилась на серебро, покупая тело и некоторые помыслы своего любовника, к которому всё же чувствовала страсть, пусть уже и не такую, что заставляет забывать обо всем. И в этот раз вдова, закрыв от наслаждения глаза, не сразу предотвратила приставания красавца-художника.

— Мария Марковна Шабарина не станет ли нам помехой? — резко и жёстко спросила вдова Кулагина, схватив за ухо своего любовника. — Мне не хотелось бы делить тебя с этой курвой.

— Но это же всё для дела, ты же, любовь моя, сама об этом говорила! Больно же! Ухо оттопырится, — взмолился Артамон и принялся приглаживать волосы со стороны покрасневшего уха.

Елизавета Леонтьевна со злорадством посмотрела на три картины, которые стояли прислонёнными к деревянной стене. Такой пошлости, что была нарисована на этих полотнах, не позволяли даже самые беспринципные натурщицы.

— Всё, что тебе удаётся рисовать — это голые престарелые бабы, — усмехнулась Елизавета Леонтьевна.

Кулагина даже не хотела и думать о том, что она заметно старше своей конкурентки, вдовы Шабариной. Да и мать помощника губернатора сейчас выглядела гораздо привлекательнее, чем Елизавета Леонтьевна. Это в молодости жена бывшего вице-губернатора Екатеринославской губернии с любой прелестницей могла сравниться по красоте, а теперь… сейчас годы берут своё.

На этих трёх картинах, о которых злорадно говорила Кулагина, была изображена Мария сейчас арковна Шабарина. Причём даже не в античном стиле, с красивой обнажённой грудью и с возлеганием женщины на простынях. Картины были ничем иным, как непристойностью. Устроившаяся в этой комнате парочка не знала этого, но в будущем такое могли бы назвать «порнографией».

Не только обольщение женщин было путем Артамона к богатству. Он не гнушался порой и шантажа. Женщина на пике любви к Артамону была согласна на все, в том числе и на неприличный рисунок, казавшийся ещё одним свидетельством того, что от страсти к ней мужчины теряют голову. Отношения заканчивались рано или поздно (чаще, конечно же, рано), а картины оставались. И их можно было пустить в дело.

Артамон любил красивую жизнь. Ведь только часы, которые носил в кармане этот альфонс, стоили порядка трехсот пятидесяти рублей и были исполнены в золотой оправе. И так во всём. Артамон жил только в лучших гостиницах, ел только лучшую еду, имел собственный экипаж, которому прохожие кланялись, предполагая, что это мог ехать какой-нибудь князь или граф, только что герба на карете не было. И терять такую жизнь он не собирался.

Так что компрометирующие Шабарину картины были бережно изъяты из хранилища художника в Петербурге и привезены в Екатеринослав. Ни Кулагина, ни Артамон не были уверены в том, что Шабарина вновь польстится на своего любовника, и картины были своего рода перестраховкой, чтобы побудить Марию Марковну Шабарину предать — если не своего сына, то, как минимум, невестку. Шантажировали нужно было, конечно, всеобщим обозрением рисунков. Ведь достаточно было хотя бы на час вывесить это «творчество» в каком-нибудь ресторане, чтобы вся публика оценила анатомические особенности матери помощника екатеринославского губернатора.

В свою очередь Мария Марковна Шабарина пришла к выводу, что ее собственный позор станет слишком уж страшным ударом по сыну. Ну, а то, что будет опозорена жена Алеши, эта молодая профурсетка — меньшее из зол, хотя Лизу и было жалко.

Так что Мария Андреевна пошла на сговор с Артамоном, при этом даже не предполагая, кто именно стоит за всей этой интригой. Если бы Шабарина узнала о том, что это Кулагина интригует против её сына, то она, скорее спалила бы тот небольшой дом на окраине Екатеринослава, который тайно снял Артамон, чем стала помогать своей сопернице.

Но Марией Марковной двигали ещё и другие мотивы. Вдова Шабарина не оставила намерений женить на себе губернатора Екатеринославской губернии. И это замужество не могло бы не стать интересным для Артамона, а потому Мария снова стала бы любовницей красавца-художника, пусть уже будучи замужней. Но пока Шабарина предпочитает оставаться в образе честной и благородной женщины, может быть, только один раз оступившейся.

— Сегодня ты появишься в ресторане. Но сидеть долго там не будешь, а только лишь спросишь, где находится Елизавета Дмитриевна Шабарина. Сделаешь это так, чтобы обязательно услышали многие, — наставляла своего любовника Елизавета Леонтьевна.

— Все сделаю, моя любимая, — шептал Артамон.

— Всё сделаешь? — лукаво переспросила вдова Кулагина. — Так не медли же! Снимай с меня это чёртово платье!

Высокий и немного полноватый, в морщинах старик сидел в большом кресле, которому не то чтобы в палатке место, а даже не в каждом кабинете встретишь. И в целом палатка командующего была оборудована не только для работы, тут было более чем уютно и отдыхать. Стояли шкафы, стол, за ширмой полноценная, а не походная кровать. С другой стороны, почему бы и нет, все же великий, на чём сходились многие многие, полководец тут корпит над гениальными планами разгрома венгерского восстания.

Старик с большим интересом рассматривал меня. Я не смущался. Хотел было в себе покопаться и найти некий пиетет, уважение или восторг, что заставляли бы вздрагивать от взгляда великого военачальника. Но… увы, не находил.

Стариком был светлейший князь, генерал-фельдмаршал Иван Фёдорович Паскевич-Эриванский. Да, это был именно он, великий и несокрушимый, победитель персов и польских повстанцев, не знавший поражений полководец, самый именитый в современности.

И я не видел в этом человеке воителя без страха и упрека, более того, теперь он проявлял растерянность — Иван Федорович Паскевич явно не знал, как ко мне относиться. По всем показателям я тот, которого могли бы назвать «выскочкой». Словно мальчишка, выскочил из лесу, устроил целое сражение, разбил элитный отряд польских уланов, перебил генералов и полковников Польского легиона, оставляя это воинское формирование без высшего командования.

Так что могло показаться, что поступок мой необдуманный, даже и глупый и из одной бравады совершён, но ведь результат получен грандиозный. Более того, убит практически кровный враг самого генерал-фельдмаршала Паскевича. Когда-то русский полководец упустил Генриха Дембинского, а я взял и убил поляка, могущего, если только появились бы хоть какие предпосылки, возглавить новое восстание в Польше… Как ее принято называть нынче, в Привисленском Крае.

— Я определённо не могу понять вас, господин Шабарин. Зачем вы здесь? Зачем в Екатеринославе газеты разрываются от новостей и душераздирающих историй с войны? Разве государство наше воюет в надрыве? — сыпал вопросами светлейший князь Паскевич.

— Никак нет, ваше высокопревосходительство! — отчеканил я, не вдаваясь в подробности.

— Да не тянитесь вы так, не военный же! — отмахнулся от моей показной офицерской удали генерал-фельдмаршал. — Отвечайте на вопросы!

— Ваше высокопревосходительство, я хотел помочь нашему Отечеству, я это и делаю, — чеканил я слова.

— Вас никто в парадную дверь не звал, вы же ломитесь в дом через трубу. Могли бы записаться вольноопределяющимся в какой-нибудь из полков… Нет же, — Паскевич всплеснул руками. — По протекции князя Воронцова. Что ни происходит в армии — ничто не может быть без моего ведома. Генерал Чеодаев подал реляцию о ваших действиях, он отказывается более держать вас подле себя.

Меня распирало сказать о том, что именно генерал Чеодаев с удовольствием принял все те телеги, что были собраны для армии из средств Фонда Благочиния. Не побрезговал — а теперь, мол, всё, сказочке конец, можно и гнать в шею? Так не бывает, по крайней мере, без последствий. Я пришел воевать, и я буду воевать.

И вдруг я понял, почему я здесь: мне не хватало войны. Немалую часть своей первой жизни я провёл в воинских лишениях, в окопах и штурмах, в боях. И, как бы это кощунственно ни звучало, но на войне есть своя правда, даже если эту правду и сложно рассмотреть.

Конечно, я хотел помочь Отечеству. Очень хотел сделать всё, чтобы не случилось снова того же исхода этой войны. Но…

Война очищает коллектив от гнили, правда, часто наполняет души таким грузом, скинуть который невозможно за всю жизнь. Да, на войне много смертей, лишений, несправедливости. Но порой, чтобы понять человека, увидеть его сущность, нужно побывать на войне. Чтобы понять себя, нужно пройти очищение огнем. Или оправдания своему желанию воевать — это лишь отговорки адреналинового наркомана.

— То, что вы убили польского генерала, стало известно уже и противнику. Оставшийся в польском легионе полковник Юзеф Домбровский поклялся теперь убить вас. Венгры осудили ваши варварские действия, — Паскевич пристально посмотрел на меня, изучая реакцию.

— Поляки любят говорить, кричать да клясться. Но благодарю вас, ваше высокопревосходительство, за предупреждение, буду осторожен, — сказал я, подумал и добавил. — Желание противника убить меня — яркое свидетельство успешных действий.

Светлейший явно ожидал от меня иной реакции. И я даже понимаю, какой именно. Он подталкивал к тому, чтобы я уехал прочь и не морочил никому голову. Да простят меня почитатели военного гения полководца Ивана Федоровича Паскевича, особенно те, кто сравнивает его с Суворовым, но нынешний военачальник уступает Александру Васильевичу если не во всём, то во многом.

— Ваше высокопревосходительство, вы сами дали мне позволение вести партизанскую войну, и страшиться слов поляка не пристало русскому человеку, пусть вы меня и не называете по воинскому чину, не принимая за своего, военного. Я буду счастлив, если поляки начнут дрожать от упоминания моего имени, если же надо Отечеству, то и венгры, все враги России, — пафосно вещал я.

— Вы не ответили на мой вопрос. Зачем вам всё это? — спрашивал Паскевич.

Сказать ему о том, что скоро — поистине важная и сложная война, возможно, даже и стоило бы, будь шанс на то, что меня выслушают. Но не теперь. Так что нечего сотрясать воздух и корчить из себя предсказателя. Может, если рассказать, то лишь для того, чтобы потешить собственное самолюбие, чтобы однажды я с полным правом сказать: «Я же говорил, предупреждал, а вы мне не поверили». Но от этого ситуация не станет лучше. И всё же…

— Ваша светлость, могу ли я быть с вами откровенным? — спросил я у Ивана Фёдоровича Паскевича.

— Прошу, — Паскевич сделал жест, призывая меня к дальнейшему разговору. — Лишь только вы должны понимать, что грубости я не потерплю.

— А я не позволю себе грубить. Но ваше отношение ко мне не совсем мне понятно. Прошу, не считайте меня разбойником с большой дороги. Я вижу, я в этом убеждён, что правила войны меняются. Теперь уже не будут побеждать те, кто самым лихим кавалерийским накатом ударит по противнику. Средства дистанционного поражения — всё более изощрённы. Англичане и французы начинают перевооружение своих армий на штуцера с использованием особых пуль. Что придётся делать нашему, русскому солдату, когда его будут убивать с расстояния в шестьсот шагов? Он, честный и смелый, умрет, так и не вступив в бой, — говорил я с некоторой даже горячностью.

Но видно было, что мои слова и мой пыл не находили никакого отклика у генерал-фельдмаршала.

— Как вы сказали? Средства дистанционного поражения? И откуда понабрались всего этого? Отучились бы, стали военным, добились признания… А что до штуцеров, так они широко пользовались ещё в Прусскую войну. В этом ничего нового. В наполеоновской армии было немало нарезных ружей. И это ему не помогло, — говорил князь, будто отмахивался от назойливой мухи.

— Генералы всегда готовятся к прошедшим войнам, но каждая война преподносит новые сюрпризы, — изрёк я афоризм, от которого Паскевич натурально скривился, словно от оскомины.

— Я вынужден указать вам. И более не намерен слушать молодого повесу, возомнившего себя воином из легенд. Знайте, господин Шабарин, что вы тут лишь по протекции человека, которого я безмерно уважаю. Думаю, что вы догадались, о ком речь. О князе Михаиле Семёновиче Воронцове. Уже за тот поступок в Париже, когда он закрыл все карточные долги русских офицеров, да если присовокупить к этому личный героизм князя на поле брани, я не вправе отказать его светлости. Но с завтрашнего дня вы будете находиться в резерве в предполагаемой битве у Мышкольца, — тон Паскевича стал холодным и строгим.

— Ваше высокопревосходительство, правильно ли я вас понял, что вы запрещаете участвовать мне в предстоящем сражении? — спросил я.

— Вы будете оставаться в резерве, — строго отвечал Паскевич.

— Могу ли я отработать по противнику с дальней дистанции в пятьсот-шестьсот шагов? — не унимался я. — И с какого времени я отправляюсь со своим отрядом в резерв?

— Завтра отправитесь в резерв. Придете поутру за предписанием в штаб. И если во время сражения ненароком подстрелите русского или австрийского солдата, который будет находиться в пятидесяти шагах от вас, то будете переданы суду, и князь Михаил Семёнович Воронцов меня в этом должен поддержать, — жёстко припечатал Иван Фёдорович Паскевич.

Я выходил из палатки командующего в расстроенных чувствах. Хотелось бы, как в книжках про попаданцев — едва те затевают разговор с сильными мирами сего, как их слушают и поступают так, как скажет разум из будущего. К сожалению, даже пытаться не стоит убедить в чём-то генерал-фельдмаршала Паскевича. Ретроград в абсолюте.

У власти — такие вот ретрограды. Чернышёв тот же… Это же он сказал: «Сабля и штык были, есть и будут залогом русских побед!» И как еще одному старику объяснить, что это не так — и не то что будет когда-то, а прямо сейчас происходит эволюция оружия. Колоннами уже наступать нельзя, а у нас… Прозрение, безусловно, придет, но с кровью на крымских камнях. И роль казаков-пластунов тогда же оценят. Всё во мне кипело. Нет, я буду готовиться, даже вопреки мнению высших военных чинов, к той войне, которая будет, а не к той, что уже прошла.

Можно было бы сказать и в защиту нынешнего военного командования Российской империи. Перевооружение Англии и Франции сейчас проводится абсолютно незаметно. Безусловно, должны работать какие-то разведывательные службы, приходить данные по дипломатическим каналам, Но из разговоров, в том числе и военных, становится очевидным, что никто и не подозревает о том, что может случиться война России с Францией и Англией и что Европа начала реформы в армии.

Острое желание доказать, что фельдмаршал не прав, начинало заполнять моё сознание. Всё же я — человек из будущего, и у меня намного меньше пиетета перед высокопоставленными людьми. Здесь и сейчас Паскевич для многих — небожитель. Ему доверяет император, армия верит в его удачу и военный гений. но Иван Фёдорович не хочет видеть чуть дальше, чем войны с польскими повстанцами и персами. И это, выходит, именно я должен доказать ему, что воевать можно по-разному.

— Командир, что-то случилось? — спрашивал меня Тарас, ожидавший с группой бойцов на выходе из шатра командующего.

— Скажи, если бы стояла задача проникнуть в русский лагерь и взять в плен командующего, ты бы смог это сделать? — оглянувшись по сторонам и не заметив никого чужого, спрашивал я.

— А это надо сделать? — удивлённо спрашивал Тарас.

— А ты что скажешь, Петро? — обратился я к ещё одному своему доверенному бойцу, пока Тарас обдумывал мной сказанное.

— Взяли бы, барин, как пить дать, взяли бы! — отвечал мне десятник.

— Вот и я о том же. И сейчас все армии так воюют. На въезде и выезде еще ставят посты, а вот мы здесь, возле шатра командующего, с оружием, и никто за нами даже не наблюдает, — говорил я.

Это непреложный закон, когда на действие находится противодействие. Особенно это важно в военном деле. Военная история учит: если появляются более мощные средства поражения, поменяется обязательно и тактика боя, появляются всё более укреплённые позиции, окопы, блиндажи. Вот и выходило, что раз нет диверсионных групп, способных проникать на территорию лагеря противника, то никто подобного и не ожидает. А поэтому…

— Тарас, тебе — еще раз разведать все подходы венгерскому лагерю. Нужно знать, как туда проникнуть, где находятся склады. Никому об этом не рассказывать, а до заката доложить со своими предложениями, — отдавал я приказы.

Проводить разведку фельдмаршал не запрещал. Просил даже, если какая интересная информация попадётся, доложить командованию, ни ему напрямую, а через генерала Чеодаева. Так что любые диверсионные действия я могу прикрывать именно разведкой. Впрочем, одно другому не мешает, одно другое дополняет. Можно и пошуметь и языка взять. Хотя… пытать же никто не будет, но, хотя бы я покажу наши возможности.

Вечером информация была мне доставлена. Как и предполагалось, в польско-венгерском войске расхлябанности было никак не меньше, как бы ни больше, чем в русских войсках. Конечно, посты были, даже караулы имелись, но служба велась из рук вон плохо. Венгерские солдаты, половина из которых и солдатами не были, службу знали плохо, это и раньше было понятно. Кроме того, я ещё не знал в истории ни одного примера, когда бы поистине революционная армия была бы дисциплинированной и организованной.

Можно много говорить о том, что Красная Армия в девятнадцатом году следующего столетия стала организованной силой, разбила белогвардейцев. Вот только, я считаю, что в девятнадцатом году Красная Армия перестала быть поистине революционной, она стала армией нового государства, пусть войска и были идеологически накачены. У меня было такое убеждение, что что революция — это порыв, а на энтузиазме выиграть войну невозможно, армия же — это сложнейший организм на службе у государства. Это логистика, комплектование, и не хаотичное, это тыл… Революционно настроенной русская армия была, когда формировались солдатские комитеты на фронте Первой мировой войны, и солдаты решали, идти ли им в бой, или лучше поспать.

Ну а мы чуть за полночь выдвинулись к венгерскому лагерю. Сделали это так, чтобы не быть замеченными и своими.

Что-то в последнее время мне нравится сидеть в засаде. Хватает времени подумать, многое переосмыслить. Как сейчас, когда два десятка моих лучших бойцов расположились всего в трёх с лишком сотнях шагов от поста венгров на въезд в их полевой лагерь. Мы дожидаемся у вражеского лагеря так называемого «волчьего часа». Именно в предрассветное время организму спится крепко. Даже в дисциплинированных и обученных армиях в предрассветный час караульные могут уснуть. Что уж говорить про простых венгерских повстанцев.

Я уважаю венгров. Они сражаются отчаянно, если бы не Россия, то смогли бы австрийцев даже и победить. Вот только эта победа была бы не из-за того, что венгры сильны, а потому что слабы австрийцы. Ведь часть венгерских повстанцев — это дезертиры, которые сбежали с австрийской службы и поддались националистическим идеям. Австрийскую армию лихорадило, она разлагалась, при этом подкашивалась и финансовая нога этого колосса. Была и другая проблема. Император в Австрии был молодой, он далеко не сразу взял себя в руки и стал действовать.

И как же всё это плохо для России! Казалось бы, победа — это ведь хорошо! Престиж русского оружия, восхваление русских генералов, императора — в этом не могло быть негатива. Кроме того, внутри страны нет никаких брожений, потому что все видят, сколь сильна и величественна нынешняя власть. Одни купаются в лучах славы, другие застряли и блаженствуют в полусонном состоянии. А если и найдётся тот человек, который скажет, что нужно извлечь ошибки из Венгерского похода, то его просто заклюют, уничтожат, распнут, сочтут идиотом, заслоняющим солнце, под лучами которого греются «великие».

В истории сложно найти примеры, когда победители начинают системные реформы в своей стране. Чаще всего всё начинается только после серьёзных провалов. И поражение в Крымской войне в той, иной реальности стало таким провалом.

Так, может быть, я не прав, и не стоило влезать во всё это, а нужно пустить ситуацию на самотек, чтобы было как и в прошлой истории? Если Россия не потерпит поражение, то не будет отмены крепостного права, а ведь она нужна, пусть и вышла такая ублюдочная, непродуктивная и несправедливая реформа. Тогда не случится и реформы в армии.

Нет, сомнения прочь! Взялся за гуж — не говори, что не дюж. А то, что я пока не вижу, как быстро победить в Крымской войне, только подтверждает, как сложна обстановка. Может, только мои действия здесь и сейчас, на венгерской земле, хоть как-то найдут отклик военных, и они уже не будут столь скептически относиться к моему отряду через лет пять, когда я рассчитываю вновь действовать. А уж тогда я соберу не отряд, а целый полк.

— Что? — спросил я почти неслышно подползшего ко мне Тараса.

— Можем начинать, все готово, — сказал главный разведчик моего отряда.

— Начинаем. Покажем сегодня, чему научились и как умеем воевать, — решительно сказал я.

— Двое там не спят, разговаривают, гогочут, как те гуси. Можно подойти и взять в ножи, — предложил Тарас.

— Возьмёшь с собой Петро и Федоса, — сказал я, и даже в потёмках рассмотрел недовольство на лице Тараса.

Он предпочитал проводить операции только с десятком, с которым лично тренировался. Несомненно, подобрал он себе ещё тех головорезов, в том числе из бывших полууголовных элементов. Но ведь мне и не надо всех победить. Нам, прежде всего, нужно обкатывать своих бойцов, приучить их не бояться крови и быстро принимать решения. На войне, в схватке побеждает не тот, кто лучше готов физически, а тот боец, который готов пойти ради победы на всё. И вот для этого нужно не бояться крови. Теория без практики в этом деле ничто.

Я грозно взглянул на Тараса, и он потупил взор. Не только монеты мотивировали моего десятника. У меня в поместье рос и воспитывался его сын. Причем Маша взяла попечительство над мальчиком и чуть ли не заменила ему мать. Тарас прекрасно все понимал и желал своему наследнику только добра, осознавая, что сам не может дать мальчику всё то, что нужно. Так что Тарас впервые за последние месяцы проявил сомнение в моем приказе — и теперь согласился лишь под давлением.

Когда глаза привыкли к потёмкам, возможно стало рассмотреть, как семь продолговатых бугорков медленно двигаются в сторону венгерского лагеря. Я почти уверен, что в этих маскхалатах бойца было бы нелегко распознать и при дневном свете. Тем более, когда подобного не ожидаешь. Кто же додумается до подобной маскировки? А ищем мы глазами только то, что уже видели.

Венгерские караульные разговаривали громко, я даже видел, как в лучах от большого костра один показывал на себе внушительных таких размеров грудь, очерчивая округлости чуть ли не вытянутыми руками. О чём ещё могут разговаривать мужики у костра? О бабах. Причём я не оговорился, когда называл их мужиками. Будь это солдат, он исправно бы нёс службу. Их должно было не спать как минимум пятеро, был бы распределён периметр, вдоль которого должны ходить часовые, но такой службы не велось.

Сняли говорунов так, что и мне с трудом было заметно, что именно там произошло. Подползли со спины, а они оба сидели в одном направлении, перерезали горло, прикрыв при этом рот, чтобы даже хрипов не было слышно, оттащили в сторону, в высокую траву. Буднично, словно на учениях. Хотя нет, на учениях было намного тяжелее подобное проделать. Ведь там все, кто отыгрывал караульных, примерно знали, что может произойти, и у них была задача обнаружить диверсантов. Так что чаще всего получалось выигрывать именно караульным, но не всегда.

— Федос, контроль! — сказал я, а сам пополз вперёд, в венгерское логово.

Слово «контроль» ввел также я. Емкое, рабочее слово. Хотя сколько же в этом слове жесткости!.. Но война — это не на балу дамочкам пошлости на ушко шептать.

Мы двигались по венгерскому сонному лагерю, где было удобно прятаться за темно-серыми палатками от тех одиночек, которые все же не спали. Внутренний караул был встречен нами только один — и то солдат было всего двое. Поразительная беспечность! Да ведь и через сто лет хватало расхлябанности даже в регулярных, профессиональных войсках.

Конечно, в потёмках даже отличный стрелок мало что увидит и распознает, но уже в ста пятидесяти метрах было более чем достаточно костров, а где именно находится склад, знали теперь все бойцы моего отряда. Кроме того, чтобы не перепутать нас с венграми, на рукавах каждого была нашивки, под которой пряталась фольга. Её отблеск даст отличить своего от не своего. Не знаю, наверное, фосфор уже есть и для чего-то применяется. Нужно будет и этот момент позже выяснить. Систему «свой-чужой» нужно вот для таких, ночных, операций прорабатывать четко. Ну а пока работаем с тем, что есть.

В какой-то момент я привстал, поднялся и, пригнувшись, побежал вперёд. На этом участке больше караулов быть не должно, а издали заметить меня было непросто, да и перемещался я относительно бесшумно. Отряд последовал за мной.

— Все, здесь разделяемся! — сказал я Тарасу, забрав с собой Мирона, одного из донских казачков, не по годам развитого парня.

Петро тоже последовал за мной. Он будет главным носильщиком.

Нельзя было упускать момент проникновения в венгерский лагерь, такой спящий, беззащитный. Нет, патрули всё-таки какие-то ходили, но их только и услышишь, если из какой-нибудь палатки не доносится оглушительный храп. В следующий раз, я уверен, провернуть диверсию будет куда сложнее. Если противник не глуп, то уже завтра поймет, что к чему, и усилит бдительность.

— Кто отработал ножом? — спросил я бойцов, когда мы, где ползком, где перебежками, где прячась за палатки, подошли к одному командирскому шатру, где должен был обитать венгерский генерал.

Оказалось, что Петро взял на себя первую кровь, поэтому он и оставался прикрывать, а мы с Мироном отправились открывать свой счёт на этой войне. Хотя в сражении под Прешовым и я, и Мирон загубили не по одной польской душе. Но то дистанционно, а отрабатывать ножом — это совсем другое тело с точки зрения психологии.

Двадцать метров… Десять метров до караульных, которые, вопреки ожиданиям, даже не болтали, а всматривались в только-только начинающийся рассвет.

— Вжух, — арбалетный болт впился в грудь венгерского солдата.

Тот захрипел, но я успел подскочить, прикрыть бедолаге рот и аккуратно положить его, уже мёртвого, на вытоптанную рядом с палаткой землю. Солдата убил не я, его убила антисанитария и настигшее ночью желание облегчиться. Был бы оборудованный туалет, не пришлось бы прятаться караульному за палаткой. Мы продвигались вперёд и будто бы вынырнули прямо на опешившего не меньше нашего венгра. Хорошо, что он был шокирован и не стал поднимать тревогу, лишь моргал распахнутыми глазами.

И зря всё-таки люди отказались от такого оружия, как арбалет. Может и спасти всё дело, когда проникнуть надо тихо. Хотя хлопок срывающейся тетивы был достаточно отчётливым, но всяко тише, чем выстрел. Может быть, в средневековье уже и поднялась бы паника, им-то не был в новинку арбалетный хлопок — сразу бы опознали и всполошились, но вряд ли в венгерском нынешнем войске сегодня найдутся те, кто быстро почувствовал бы в таком звуке опасность.

Я поднял два пальца вверх и направил их в сторону цветастой палатки. Она резко выделялась среди других. Причём была не просто большой, а больше даже, чем у русского командующего князя Паскевича. Палатка, или, скорее, шатер, была в замысловатых узорах — листочках и цветочках, а ещё получилось разглядеть надпись на арабском. Явно что-то из Корана. И ведь даже не из Османской империи хозяин… Хотя за то, что хозяин военно-полевых хоромов был этническим венгром, я тоже не поручусь. Да, по сути, без разницы.

Караульные у палатки командира не спали. Однако и не несли свою службу исправно. Трое караульных сидели на поваленном дереве, принесённом под командирскую палатку, и угрюмо молчали. Переругались, что ли? И никто теперь не примирит сослуживцев. Если я и психолог, то в период профессионального выгорания, когда хочется не мирить, а пристукнуть своих клиентов.

Я жестами показал, что беру на себя одного, а моим ребятам оставались два других бойца.

— Вжух, вжух! — в полёт отправились два болта.

Промахнуться с пятнадцати шагов — это постараться нужно. Так что двое караульных как сидели на бревне, так и свалились с него на спину, но уже прошитые болтами насквозь. Если один венгерский боец не подавал признаков жизни, то стал хрипеть. Ему стрела угодила в горло, и теперь хрипы умирающего разрывали тишину.

Третий караульный подхватился и с криком, равнозначным слову «тревога», сделал пару шагов в сторону сложенных пирамидкой ружей. Запоздало, но арбалетный болт достал и его, свалив вражеского бойца на землю.

— Контроль! — прошептал я.

Петро и Мирон, выхватив ножи, устремились добивать подранков.

Я же быстро переместился к палатке, встал сбоку от входа. И оказался прав. Не прошло и десяти секунд, как из палатки выбежал один венгр, вероятно, адъютант — не похож на того, на кого у меня нынче была охота. Нет, полноватых солдат в венгерской армии встретить ещё можно, но чтобы они были в шёлковых пижамах? Вряд ли. Может, и не адъютант, а какой-нибудь секретарь — воинской выправки нет как нет.

Я бью вышедшего из палатки ладонью в шею, предполагая, что он тут же и свалится. Слегка промахиваюсь, попадая в ключицу. «Шёлковый заспанец» недоуменно поворачивается в мою сторону, я пробиваю ему прямым в нос. Нокаут.

— Мирон, смотришь вход, Петро — со мной! — прошипел я.

Задачей минимум было зайти в палатку к одному из венгерских командиров, чтобы взять карты или какие-нибудь документы. Неплохо было бы разжиться и деньгами. Однако, войдя в шатёр, я обнаружил, что на краю кровати сидит ещё один человек. Стало ясно, что теперь можно приняться за задачу максимум — взять генерала с собой. Знатный венгр, или все же турок, но воюющий за венгров, также был в шёлковой пижаме. Мужик протер глаза, будто бы желая прогнать наваждение.

Но я не призрак, испаряться не собираюсь.

— Вы говорите по-французски? — спросил я.

— Да, — растерянно отвечал Дьердь Кмети.

Да, это был именно он. Генерал венгерских войск турецкого происхождения. Каратель сербов и русинов. Уже в ходе венгерской революции он успел отметиться, измазав себя славянской кровью. Удивительно, но далеко не все славяне приняли венгерскую революцию, как благо. Вообще-то венгров через лет сто вполне могли бы назвать нацистами. Австрийцы были для них оккупантами, а любые славяне — рабами.

И это я удачно зашёл. Кмети, этот венгерский генерал, для историков и людей, занимающихся в будущем изучением Крымской войны, больше знаком, как османский полководец Исмаил-Паша. Так что, наверное, он больше турок.

— Мсье, прошу проявлять благоразумие, и тогда я доведу вас до русского командующего светлейшего князя генерал-фельдмаршала Паскевича, — сказал я, особо, впрочем, не рассчитывая на его содействие.

— Как вы вообще посмели?.. — попробовал возразить генерал.

— Если вы будете повышать голос, я вас убью, — холодным голосом сказал я.

Я окинул взглядом шатёр генерала. Золото, золото и ещё раз золото. Я думал, что революционеры, являются если и не бессребрениками, то, как минимум, не выпячивают жажду наживы — хотя бы поначалу. Но даже палатка Паскевича могла показаться крестьянской хатой в сравнении с этим вот барским домом.

А ещё мне было сильно интересно, кому же это я там, у входа в шатёр, в нос-то вмазал. Неужели это… представители запрещённого в будущем в России сообщества? Не знаю, разочаровался ли я или, напротив, с облегчением выдохнул, когда увидел вторую кровать у выхода из шатра. Спал тот в пижамке отдельно, может, денщик.

У такого аристократа, который таскает с собой в поход чуть не сотню килограммов золота, даже денщик, поди, может ходить с полукилограммовой цепурой на шее и в шелках в цветочек.

— Петро, вяжи его — и засунь кляп в рот! — приказал я.

Полог шатра распахнулся, на пороге показался Мирон.

— Из палаток рядом вышли двое, осматриваются, о чём-то переговариваются, — доложил казак.

— Мирон, заходи сюда, просто, бери и сгребай всё ценное, но то, что можно будет взять с собой. Добиваем того, который лежит у входа в шатёр, берём генерала, режем проход с другой стороны, выходим, — обозначил я план действий.

Петро занимался генералом, сжимая ему челюсти, чтобы открыть рот и засунуть кляп. Они не должны были слышать моего приказа Мирону. Да и о том, что я приказал убить адъютанта генерала, этому душителю славян знать не обязательно. Предполагаю, что меня ещё ждёт серьёзный разговор с командующим Паскевичем. Неприятно, когда за удачную операцию будут не хвалить или награждать, а ругать.

Да, операция ещё не закончилась, ещё не взлетел на воздух один из главных венгерских складов с порохом и бомбами, а мы не в расположении союзников. Так что, если кому-то и придётся меня ругать, значит, операция прошла успешно. В противном случае ругать будет просто некого.

В крови это у них, что ли, у казаков, так быстро и качественно грабить? Ещё не успел Петро связать генерала, а Мирон соорудил узлы из шелковых простыней, связал их между собой веревкой и в таком виде водрузил на плечи, будто на верблюда навьючил.

За палаткой уже слышались какие-то шевеления. Не близко, но разговаривали в голос. Ну что же там? Уже, по всем расчётам, должен склад взорваться. Но кругом почему-то тихо. Уходить под грохот детонирующих бомб для нас было вернее, чем пробовать скрыться вот так.

— Выходим! — сказал я, разрезая плотную ткань генеральского шатра.

Первым шёл я, вторым Петро, на плечах у которого был генерал. Дьердя Кмети пришлось всё же тюкнуть по голове, чтобы не шумел. Всё же не из робкого десятка был этот венгр турецкого происхождения.

— Быстрее! — подгонял я Петро, которому, даже при его внушительных габаритах, было нелегко тянуть на себе генерала.

Мирон оставался сзади. Его задачей было поджечь шатёр генерала. Я более чем уверен, что этот отвлекающий манёвр станет для нас спасительным. Наверняка в войсках знают, сколь богато обставлено военно-полевое жилище генерала. Так что, когда начнётся пожар, найдутся те, кто рванет внутрь, и далеко не факт, что ради спасения командира.

Мне также было крайне нелегко передвигаться. Всё же мне приходилось тащить ещё и награбленное.

— Бах-бах! — мощнейший взрыв беспощадно разорвал относительную тишину.

— Готово, командир! — нас догнал Мирон.

Доберёмся живыми и здоровыми — сделаю ему выволочку. Парень-то тоже был с двумя узлами награбленного. Стоп… экспроприированного. Это слово мне больше нравится. Или вовсе — с трофеями.

— Бежим! — уже в голос прорычал я.

Нам вслед кто-то кричал. Казалось, что ранее ленивое солнце вдруг резко выскочило из темноты. Всё пространство уже не тонуло в темноте — его заливало ярким светом. Но дело было не в том, что рассвет ускорился, это так вспыхнула огнём палатка генерала.

— Бах-бах-бах! — раздались выстрелы в нашу сторону.

Несмотря на то, что по нам уже стреляли, или благодаря этому, мы ещё больше ускорились. Ниагарским водопадом пошёл адреналин, а с ним — энергия. Мы бежали вдоль венгерских палаток, из которых то и дело выходили сонные солдаты и офицеры.

— Бах! — я выстрелил в одного из офицеров, направившего на нас свой пистолет.

За спиной раздавались еще выстрелы. Всего сто метров оставалось до конца лагеря — спринтерская дистанция. Но мне казалось, что пробежать теперь нужно целый марафон. Да что это ещё такое? Вдали послышался топот копыт. Это кто такой умный?

На конях нас догнать будет несложно.

— Бах-бах-бах! — раздались выстрелы впереди.

Это наша группа прикрытия отрабатывала. Наверняка они даже не целились, а отсекали преследовавших нас венгров, больше пугая, чтобы погоня опасалась бежать в открытую.

— Гранаты! — выкрикнул я.

У каждого из нас было по одной гранате, притороченной к поясу. Они небольшие, так, разве что попугать, ну или ранить рядом стоящих. Но взрывы часто отрезвляюще действуют на врагов. Резко черканув о ткань на своем бедре, где была пришита пластина, пропитанная серой, я воспламенил запал и бросил гранату в сторону бегущих на нас венгров.

Гоночным болидом пронеслась мысль в голове, что, если бы у преследователей были хотя бы револьверы или многозарядные ружья, то нас бы уже убили. Нужно будет эту поправку учесть в будущем.

— Бах! Бах! — раздались взрывы, когда мы вновь ускорились.

Мы бежали и уже просто стреляли в сторону тех, кто оказывался недалеко от нас. Если солдат и успевал взять своё оружие, то ему нужно было, как минимум, время на заряжание. А своими выстрелами мы заставляли венгров падать, прижиматься к земле, прятаться, — думать, скорее, о своей жизни, чем о том, чтобы в нас стрелять.

— Бах-бах! — раздались выстрелы спереди, и спешащие нам наперерез две лошади со всадниками завалились.

И после этого группой прикрытия начался уже вдумчивый отстрел преследователей. Мы же, выбежав из лагеря на простор, стали передвигаться рваными движениями и зигзагами. Выстрелов в нашу сторону было немного, но и их хватало для мотивации. Быстрее бы убраться отсюда!

— Мирон, на прикрытии! — командовал я, когда мы добрались до первого дерева, за которым можно было спрятаться.

Именно здесь, перед тем как проникать в военно-полевой лагерь венгров, мы оставляли одну винтовку и два заряженных револьвера.

Мирон остановился, занял позицию для стрельбы, но выстрелов не производил. Он должен был открыть стрельбу, только если начнут вплотную к нам подходить — чтобы отпугнуть погоню. Этого не понадобилось. Мы уже были у своих и готовились успешно уходить. Тарас и его команда были также здесь, они даже успели пострелять, отсекая венгров.

Дальше я уже не шёл, а словно летел, сбросив груз.

В венгерском лагере ещё раздавались взрывы — происходила вторичная детонация боеприпасов, а мы подходили к русскому лагерю. Тут уже мало кто спал и звучали команды от офицеров. Может, услышав выстрелы и взрывы, наши посчитали, что венгры начали артиллерийскую подготовку своего наступления?

Так или иначе, русская армия готовилась к бою.

От автора: Легендарный снайпер выполняет контракт в другом мире. Тропическая жара, монстры, суперспособности и большие пушки! Динамичный экшен в жанре боевой фантастики — https://author.today/work/340430

Громыхали пушки, в венгров летели бомбы, так называемые бомбические снаряды, которые только-только стали поступать в русскую армию. Это еще не было сражением — так, стороны решили друг другу показать свои возможности, но гремело знатно. Но не менее громко было и в палатке командующего.

— Как осмелились вы ослушаться моего приказа и выйти со своим отрядом из расположения резерва? — командующий Иван Фёдорович Паскевич задавал уже в третий раз, по сути, один и тот же вопрос, пусть в разных формулировках.

— В ходе осуществления разведывательных действий на территории противника был выявлен склад с бомбами новейших образцов, представляющих опасность для союзной армии. Было принято решение об уничтожении всех запасов бомбического оружия у противника. В ходе отступления группы была обнаружена палатка, предположительно генерала повстанцев… — говорил я, как по писаному.

И очень старался придерживаться тогдашней терминологии, но командующий всё равно остался недоволен.

— Где вы слов таких понабрались? И складно говорите, и не понять ничего. Сразу видно, что человек вы не военный. Извольте изъясняться понятно, — сказал генерал-фельдмаршал Паскевич.

— Как будет угодно вашему высокопревосходительству. Но смею заметить, что на счету моего отряда уже более трех сотен врагов, а также два генерала. Один убитым, другой — взятым в плен. И я, как человек, как вы изволите подчёркивать, не военный, считаю, что отряд проявил себя героически, — возразил я Ивану Фёдоровичу.

Командующему не понравился мой тон, а мне не понравилось то, что явные заслуги моего отряда в интерпретации генерал-фельдмаршала превращаются в какие-то преступные действия, чуть ли не хулиганство. Если судить по всему тому негативу, что мне высказывает и Паскевич, и генерал Чеодаев, я и мои бойцы — разбойники с большой дороги. Я знаю, что такое субординация, готов подчиняться и выполнять приказы. Однако я уже давно ощущаю себя человеком этой эпохи, и дворянское достоинство позволяет себя вести и чуть более вольно, даже в отношении прославленного Паскевича. Не сделает он мне ничего дурного, разве только может выслать из расположения русских войск.

Между тем, часть своих задач мы уже выполнили. Почувствовали вкус боя, взяли свою первую вражескую кровь, познали и горечь потерь. Семь бойцов отряда были убиты в той славной битве с польскими уланами, из них ранеными были четверо, но теперь они скончались. Так что, в целом, понятно, куда нам расти, как тренироваться — а ещё как-то бы необходимо улучшать медицину.

Кроме того, я рассматривал вариант, при котором мой отряд уйдёт в рейд по глубоким тылам противника. И здесь я бы даже и не слушал Паскевича, а действовал бы автономно и сообразно своему мышлению. Да, на поверхности выходит, что это не что иное, как бандитизм. Однако я в святые записываться не собирался, белыми ручками большие дела не вершатся.

Впрочем, это всё зависит от того, как относиться к войне. Для кого-то мы будем безусловными бандитами, для иных — освободителями, третьи будут воспринимать нас, как казаков, которые нередко проявляют изрядную долю самостоятельности, особенно в разведке. Это один — шпион, а другой — доблестный разведчик, в зависимости от политической подоплёки.

— Не ждите, господин Шабарин, от меня похвалы. На войне не может быть ничего того, о чём бы не знал командующий. Персидские войска моя армия громила дисциплиной и порядком. И венгров мы бьём своей выучкой и порядком. А ваш отряд только всё это нарушает, — продолжал выливать негатив Паскевич. — Собрались… Пошли, вроде бы, на прогулку во вражеский штаб, разворотили пчелиный улей, вернулись.

— Вени, види, вици, — философски заметил я.

— Пришел, увидел, победил? Я тоже читал о Цезаре у Плутарха. Не удивили вы меня познанием литературы.

— Прикажете доставить венгерского генерала в расположение бунтовщиков? — все еще с серьёзным видом спросил я.

— Ступайте в резерв! — с явным раздражением отвечал мне командующий. — Выполняйте ранее полученный приказ. А генерала я оставлю при себе.

— Есть ступать в резерв, ваше высокопревосходительство! — отчеканил я, а Паскевич только махнул рукой, будто отбивался от назойливой мухи.

Кстати, тут мух так много, а они ведь любят известную субстанцию. Так что поневоле задумаешься, а все ли люди, что вокруг, достойные.

Ну а если без шуток, то палатке командующего ничего особенно страшного не произошло. Иван Федорович может сколько угодно злиться, даже в чём-то меня обвинять, но лишь наедине и неофициально. А я послушаю отповеди да дальше пойду. Тем более, что в обществе он будет вынужден меня хвалить — а иначе ему придётся признать, что он не способен удержать в своих руках контроль.

В свою очередь, уже сразу после битвы при Мешковице, которая, похоже, всё же разгорается прямо сейчас, журналист Хвастовский, следующий за моим отрядом, отправится в Екатеринослав. Мой друг и соратник ещё до возвращения отряда в Екатеринославскую губернию начнёт создавать образ победоносной сотни славных воинов. В текстах статей, в сочинении которых принимал участие и я, выходит, что отряд екатеринославских вольноопределяющихся едва ли бы не предопределил русские победы в Венгрии.

В каждой статье есть упоминание, благодаря какому оружию был повержен враг. Так что рассказывать о деятельности отряда — значит не только прославиться, это ещё и бизнес, и политика. Ведь купить себе револьвер, который способен помочь воину выстоять сразу против десятерых польских уланов, станет делом чести. Даже если этот револьвер будет стоить неприлично дорого.

Уж так устроено общественное мнение.

А револьверы и винтовки, которые мы всё-таки собираемся производить, действительно будут стоить немалых денег. Я хотел бы выйти на такую розничную цену, при которой за прибыль от двух проданных винтовок можно будет произвести как минимум ещё одну. Это позволит очень скоро развиваться и расшириться. А, если мы продадим много винтовок населению, то во время серьёзной войны (сказал бы — в случае, но ведь я знаю точно, что она разразится) половина из этого оружия так или иначе окажется на фронте. И будет разить врагов России.

— Я почитаю сии бумаги на досуге! — уже всем своим видом выпроваживая меня, сказал светлейший князь Иван Фёдорович Паскевич.

На столе командующего лежало двенадцать исписанных мелким почерком листов. По сути, это моя докладная записка, хотя я бы назвал так: «манифест нынешней и будущей войн». Тут я писал не то, что есть плохого в русской армии, стараясь негативные стороны завуалировать и преподнести, будто бы это не у нас, а у них так всё плохо, но нам нужно брать опыт других.

Сперва, убедившись, что князь Паскевич, как и его офицерское окружение, плохо восприимчив к любой критике, что они живут в мирке с образом их особого величия, в неведении, я отказывался от идеи хоть как-то влиять на Паскевича. Но вот за моим отрядом уже две крупных победы. Сколько бы меня ни ругал командующий, эффективность моих действий Паскевич не может не принять, хотя вслух этого и не скажет.

В аналитической записке я даю прогноз на использование в будущем не только бомбической артиллерии, которая сейчас только-только набирает обороты. Я предсказывал появление казнозарядного нарезного артиллерийского орудия, бездымного пороха, других новшеств, о которых в армии пока ещё говорят, как о чём-то фантастическом. Вот так же в будущем говорили о лазерах. Они есть, все это знают, но пока еще никто толком не видел, как беспилотник сбивается этим оружием. Не забыл про нарезное оружие с особыми пулями — дал расклад, когда полроты обученных стрелков способны разгромить два эскадрона кавалерии! Не может быть, чтобы это не привлекло внимания опытного полководца — ведь не первая война за его плечами. А потом, сколько сил можно будет сэкономить на шагистике!

Надеюсь, он дочитает и до диверсионных групп. Эти отряды я называл «пластунскими». Ведь такие отряды пластунов использовали во время Крымской войны. И еще просили у казаков прислать. Вот только пластун — товар штучный, его готовить нужно долго, да и не каждому суждено. А я планирую создать целый полк разного рода специалистов по диверсиям.

Пусть себе Иван Фёдорович Паскевич морщится, а, возможно, и какое красное словцо загнёт. Изменения неизбежны.

Но я своей аналитической запиской приоткрываю «окно Овертона». Сейчас многое из того, о чём я написал, будет звучать как невозможное. Однако, когда Паскевич и другие русские полководцы узнают о качественном перевооружении английской и французской армий, все, кто ознакомится с моей аналитическая запиской, пусть даже ранее для того, чтобы посмеяться над ней, начнут задумываться. Пройдёт некоторое время, найдутся те, которые ухватятся за предложенные мной идеи, пусть даже и не зная при этом моего имени и причастности к анализу развития военного искусства.

Было бы неплохо заиметь себе союзника в этом деле. Пора бы и встретиться со светлейшим и, может быть, показать себя в деле на Кавказе. Хотя там все намного сложнее.

— Ваше высокопревосходительство, разрешите поучаствовать в бою? Мы займём позиции в стороне и будем ездить и расстреливать противника, — несколько наигранно просящим тоном говорил я, делая вид, что не понял намеков уйти.

— Не ближе, чем в шестьсот шагов. И если вы будете мешать своими действиями армии, то уверен, что и светлейший князь Михаил Семёнович Воронцов меня поддержит, когда судить стану, — сказал Паскевич, но увлёкся чтением моих бумаг.

Ответ был понятен, и я, обозначив поклон кивком головы, покинул палатку командующего. На выходе, метрах в пятидесяти, уже ждали мои соратники, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Герои, совершившие несколько часов назад настоящий подвиг, переживают лишь за то, чтобы их командира, то есть меня, не осудили — разве это правильно? Ну да ладно, хватало в нашей истории похожих эпизодов. Что ж, из-за этого перестать любить родину и отказаться от своего долга? Нет, конечно!

— Тарас, готовь отряд к участию в сражении. Воюем с дистанции шесть сотен шагов. Преимущественно выбивать офицеров, унтер-офицеров, — сказал я, а сам направился уже в свою палатку, чтобы пару часов вздремнуть.

Перед боем полезно было бы поспать и всем остальным членам моего отряда, но тогда мы просто проспим войну. У меня же есть некоторые привилегии, я сам себе не собираю боевую сумку с пулями, порохом, перекусом. Да и успел я уже оправиться, умыться, оставалось только переодеться в свой второй комплект камуфляжной формы. Так что подремать теперь время осталось.

— Бах-бах-бах! — радовались звуки выстрелов.

В какофонии множественных звуков я мог различить выстрелы бойцов моего отряда. Уже по тому, что эти выстрелы были произведены недалеко от меня.

Мы заняли позиции на левом фланге разворачивающегося сражения, на трёх небольших буграх и под ними. Встали мы здесь, потому что рядом с нами, на этом же фланге, действовала русская кавалерия. Попасть под копыта лошадей союзников — это немногим лучше, чем быть растоптанными вражескими конями.

— Бах-бах-бах! — стреляли мы, заряжались и снова стреляли.

Нельзя сказать, что мы были сверхэффективными, но прямо сейчас более пятидесяти действующих стрелков моего отряда с десяток венгерских офицеров скосили точно, ну и три-четыре десятка вражеских солдат и унтер-офицеров также уже были выбиты из боя. Всё же далековато, да и ветерок был слабый, поэтому дым от сожжения пороха застилал глаза. Иначе результаты были бы и более блестящими.

Нацепив щегольскую улыбку, одевшись ярко и вызывающе, Артамон шёл в ресторан «Морица», чтобы окончательно завершить атаку на честь и достоинство жены врага его новой-старой возлюбленной. Да, Артамон убеждал себя в том, что каждая его пассия — это именно любимая женщина. Ловелас полагал, что если он сам не будет верить в свою любовь, то не сможет убедить и женщину, что она любима им.

Артамон шёл в ресторан, чтобы во всеуслышание сказать, как он невероятно счастлив был провести жаркие ночи со столь красивой и пылкой особой, как жена помощника губернатора Екатеринославской губернии Алексея Петровича Шабарина. И пусть она потом сколько угодно оправдывается, Артамон будет стоять на своем. А после спешно покинет Екатеринослав — вроде бы, по своим делам. Ведь защитник и у этой прелестницы наверняка найдётся. Мужчине нравилась Лиза и он был бы не против с ней… Но… Есть другая Лиза, Елизавета Леонтьевна Кулагина, более щедрая женщина и платежеспособная. А эти показатели для ловеласа были самыми притягательными. На них-то и строилась его любовь.

Артамон и сам бы не смог понять до конца, почему насторожился, но он часто доверялся чуйке. И сейчас это чутьё подсказывало, что нужно бежать от ресторана, да и вообще сворачивать темные делишки, а ехать в Петербург прямо сейчас. Пусть Кулагину Артамон и опасался, знал её силу и решительность, но боялся не настолько, чтобы не попробовать её ограбить и бросить.

И вот Артамон, уже подойдя к двери, резко развернулся и быстро зашагал в сторону. Услышав цокающие по мостовой каблуки, авантюрист-любовник ускорился. Ускорились и шаги сзади.

— Да куда же ты, родимый? — прозвучало за спиной Артамона, и он получил сильный удар в голову.

За углом авантюриста уже ждал один из людей Святополка Аполлинарьевича Мирского. Два бандитского вида мужика подхватили под руки ловеласа, будто бы он пьяный, и не спеша, с песнями, поволокли к открытой коляске, при этом сами тоже пошатываясь, будто под хмельком. Обмякшее тело Артамона погрузили в бричку и неспешно, со смешками и частушками покатили в сторону городских окраин.

Малопримечательный, а между тем добротный деревянный дом встретил уже пришедшего в себя Артамона неприветливо. Здесь только у входа находились трое человек, и их вид не внушал никакого оптимизма.

— Оставьте меня, я лишь художник! — чуть ли не плача, говорил Артамон. — Я уеду и больше никогда здесь не появлюсь. Я дам денег. Вам нужны деньги? Давайте я дам, у меня есть!

— Давай, барин, заходи, погутарить с тобой хотят! — сказал один из мужиков, среди всех самый старший на вид. — А что до денег, так отдашь, куды ж ты нынче денешься.

Артамону не оставили выбора. Его грубейшим образом подтолкнули к дверям, и полностью растерявшийся ловелас рухнул на карачки. Так что художник, от слова «худо», в дом теперь вползал.

— А вот и вы, пожиратель сердец женщин престарелого возраста, — спокойным тоном констатировал прибытие Артамона статский советник Мирский.

Артамон поднял глаза, но сразу же с ужасом зажмурился. Да и как в это можно поверить? В центре комнаты сидела Елизавета Кулагина. И не просто сидела — из уголка её губ стекала на подбородок кровь, глаза женщины казались безжизненными. Артамон не был глупцом и понимал, что если люди, находящиеся в доме, позволили себе такое сотворить с дамой, то они готовы убивать.

— Вот, госпожа Кулагина, прибыл ваш любовник, — нарочито задорно сказал Мирский.

Кулагина бросила взгляд на Артамона, и Святополку Аполлинаревичу стало понятно, что не того человека они пытают.

— Если вы не подпишете бумаги и не передадите всё своё имущество в Фонд Благочиния, он умрёт в страшных муках, — сказал Мирский.

— Где же ваша честь? Вы же офицер! — еле шевеля разбитыми губами, проговорила Кулагина.

— Оставьте, мадам, вы повторяетесь уже в который раз. Чистыми руками не построить достойное будущее, — сказал, будто отмахнулся, доверенное лицо светлейшего князя Михаила Семёновича Воронцова. — Приступайте! Сделайте ему так больно, чтобы молил о смерти!

Елизавета Леонтьевна Кулагина посмотрела на своего возлюбленного, будто прислушалась к собственным чувствам и эмоциям. Достаточно ли она любит этого проходимца, чтобы отдавать всё, что имеет? Женщина пришла к выводу, что да, — любит.

— Я подпишу всё, что вы мне дадите подписать! — выдохнула Кулагина.

— И приложите к документам свою печать. Напишите письма в свои поместья, словом, сделайте покорнейше все то, что я с вас потребую, — говорил Святополк Аполлинарьевич Мирский под энергичное кивание вдовы.

Мирский был доволен собой. Он первым понял, откуда дует ветер и кто хочет сыграть против Шабарина, и вышел на Кулагину. По сути, это ведь не только удар по достоинству жены помощника губернатора Екатеринославской губернии, это ещё и удар по деловой репутации Алексея Петровича Шабарина. На честь Елизаветы Дмитриевны Мирскому было, в принципе, наплевать, он и сам бы… А вот деловая репутация Шабарина удивительным образом стала играть важную роль в Екатеринославской губернии. И тут вопрос о деньгах — очень больших деньгах и многих производствах.

— Почему вы помогаете Шабарину? — спросила Елизавета Леонтьевна, когда подписала все документы и написала все письма.

— А я разве ему помогаю? Впрочем, если вы это видите, то, значит, и другие должны заблуждаться. Шабарин сделал то, чего мы не могли сделать уже более семи лет. Он с удивительной легкостью уничтожил вашего мужа, который душил уже едва ли не всю губернию. Он на коне, на котором едут и другие люди, пусть даже конь и не понимает подобного, — сказал Мирский и улыбнулся. — Когда придет время, можно коня менять.

Вдова Кулагина истерично рассмеялась. Только сейчас она поняла, что, взяв в руки перо, практически рассталась с жизнью. С Шабариным теперь играют, как кошка с мышью. Выталкивают и подставляют вперёд молодого и деятельного дворянина, а за его спиной уже пристроились вороны, готовые в любой момент заклевать этого молодца.

— Вы подлец! — сказала Елизавета Леонтьевна, с любовью и нежностью наблюдая за своим Артамоном, прощаясь с ним и пытаясь перед смертью наглядеться.

Артамон плакал, он ни на кого не смотрел, никого, кроме себя не любил, и прощаться не хотел.

— Уведите его! — с раздражением сказал статский советник, не выносящий мужских слёз.

— Я думала, что Шабарин — мой враг. А теперь я желаю ему, чтобы он рассмотрел в вас ту гниль, что вижу я. Вы же переводите все мои деньги и имущество в Фонд только для того, чтобы потом, когда и Шабарин туда соберет много денег, отобрать все, — Кулагина посмотрела на Мирского и, сжав губы в последнем исступлении, сплюнула ему под ноги.

— Заканчивайте здесь! — жёстко сказал Святополк Аполлинарьевич Мирский и вышел из дома.

В его карету уже погрузили некоторое имущество вдовы, а также три любопытные картины. Мирский, будучи женатым, но не живший с женой, которую, по сути, запер в поместье, истосковался по женщинам. И такие картины он не мог предать огню. А мать Шабарина стала для него теперь чуть более интересной женщиной, если только рисунки соответствуют действительности.

Конечно, он, доверенное лицо Воронцова не мог являться чистым и откровенным другом Шабарину. Мало того, Мирский, пусть и был человеком светлейшего князя, не лишён и собственных интересов. Шабарин всё поймёт, конечно — но уже ничего не сможет сделать.

Статский советник Мирский был уже в центре города, когда на окраине Екатеринослава ярким пламенем вспыхнул один из домов. И пусть пламя разгоралось необычайно быстро, пожар не вызовет ни у кого сомнений. Несчастный случай. Да мало ли, что может произойти в деревянном доме, где топят печь и жгут свечи по вечерам, сколько их уже сгорело и ещё сгорит!

А под завалами найдут обугленное женское тело — и не менее обугленное тело мужчины. И столица Екатеринославской губернии разом забудет о том, что можно полоскать кости жене помощника губернатора, все будут гадать: кто же всё-таки сгорел в доме.

Мы возвращались домой. Победоносный отряд, вместе с тем, как русские генералы дали мне понять, вредоносный. Мы им, якобы, сражение при Мешковице подпортили. Однако в этот раз было уже просто в крайней степени неприличным не назвать нас, если не героями, так умелыми воинами. Ведь мы очень помогли русской армии на левом фланге, залегая в пятистах шагах от разворачивающегося сражения. Сами будучи в полной безопасности, мы расстреливали врага, дезорганизовывая их строй. Может быть, до нас и могли бы долетать на излёте венгерские пули, но они наносили бы нашим позициям разве что дружеский визит, а не ущерб. Стреляли мы на износ стволов, потому к окончанию боя израсходовали весь боезапас, что взяли с собой. Потому-то гнать венгров отправились всего лишь четыре десятка конных от нашего отряда.

Интересно, почему венгры были такими сонными, нерешительными, воевали без огонька. Русская же армия заливала противника невообразимо большим количеством не огонька, а смертоносного огня. Ну вот и ещё ответ — на боеспособность венгерской армии повлияли действия моего отряда. Сложно быстро найти замену двум высокопоставленным деятельным генералам, а также и ряда полковников, убитых или пленённых нами.

Может, всё-таки русское командование поймёт, что колоссальное преимущество на поле боя ими было выиграно, прежде всего, благодаря бомбической артиллерии? Склад с бомбами у венгров мы взорвали, а в русской армии этого оружия хватало, чтобы с самого начала сражения полностью взять инициативу. Так не пора ли обратить внимание на развитие артиллерии?

Хотя, как это ни прискорбно замечать, но поговорка «победителей не судят» имеет и негативный смысл. Уроков из Венгерского похода русское командование не извлечёт. Только лишь поражения способны заставить взглянуть на ситуацию в армии с критической стороны.

Я возвращался домой ротмистром. У Паскевича была привилегия наделять чинами и званиями вплоть до майора. Не буду заблуждаться в том, что чин мне присвоен только лишь за заслуги отряда. Весьма вероятно, что это было сделано, в том числе, и в угоду дружбы Паскевича и Воронцова. Так это или нет, но я теперь уже не мог думать о генерал-фельдмаршале Иване Фёдоровиче Паскевиче столь категорично плохо.

Мы выбрали такую дорогу, чтобы быть дальше от боевых действий. Да, венгерская повстанческая армия разгромлена, но тем хуже для округи. Сейчас по Венгрии будет сновать множество обозленных отрядов, и встречаться с ними нам нет никакого смысла. Так что шли мы сейчас по краешку, по границе Австрии и русских польских земель, Привисленского края.

— Командир, впереди отряд польских улан, — сообщил мне Тарас.

— Сколько и куда двигаются? — деловито спросил я.

— В сторону России и идут, — отвечал командир разведчиков.

Мы уже находились севернее Кракова, выйдя из театра военных действий. Поэтому принимать решение о бое было сложно и с политической точки зрения. С другой стороны, никаких польских уланов на службе русского императора нет. Есть отдельные поляки, которые служат России как русские уланы. И что они могут делать у русских границ? Явно что-то нехорошее. От вооруженного поляка добра ждать не приходится.

— Уж больно кони у них добрые, да обоз есть, — намекал мне Тарас на то, чтобы атаковать.

— Вот прав был генерал-фельдмаршал Паскевич, когда назвал нас разбойниками, — усмехнулся я. — Уже о наживе только и думаем.

— Командир, так то же польские уланы! Они всяко враги России, — возмутился Тарас.

Я взял время на размышление. По словам разведчика, уланов было около ста, у каждого имелась ещё и заводная лошадь, шедшая чуть позади. Они сопровождали обоз, явно очень большой для такого отряда. В Россию, где сейчас границы, как-то решето, направляются, выходит, вооруженные поляки с большим обозом. Стоит ли тогда сомневаться? Ну и прибыль… Почему бы и не иметь прибавку к уже имеющимся трофеям?

— Что по коням того польского отряда сказал Татарка? Усталые или еще могут идти? — уточнял я, прежде чем принять окончательное решение.

— Кони добрыя, каждый по три-четыре сотни рублей стоить будет, — отвечал Тарас, не поняв, что именно я у него спрашиваю.

Мне нужно было понять, как скоро этот отряд должен стать на отдых. А это зависит только от того, насколько устали их лошади. Люди выдержат если не всё, то многое, а вот кони… За ними уход и пригляд нужен, особенно, если такие дорогие и хорошие.

Наш конный отряд имел только сорок пять лошадей, а остальные копытные — это всё обоз. Поэтому я даже не рассматривал вариант с наскока налететь на поляков. А вот напасть на них во время отдыха, когда коней отправят погулять и пощипать траву — это можно. Нужно всегда использовать своё преимущество. А наше превосходство состоит в том, что мы имеем возможность бить врага на большом расстоянии. Или же в том, что при ближнем бое каждый мой боец имеет по двенадцать выстрелов из револьверов, тогда как противник, в лучшем случае, два однозарядных пистоля.

Татарка — прозвище одного из бойцов, оно стало уже ему именем, и мало кто помнит, что зовут его Махсуд. Он татарин, но не из крымских, а из казанских. С крымскими татарами я бы, наверное, поостерегся связываться, а казанские — они уже, вроде бы как, и наши, ассимилированные. Между тем Татарка, официально принял христианство, но, насколько я понял, и от ислама не отказался. Но не показался мне каким-то, например, двурушником. А вот то, что он и стрелок отменный, и в конях разбирается так, что даже казаки диву даются, это верно. Татарка умел определять вплоть до километра, когда необходимо встать на постой, чтобы не терять темп движения и дабы лошади не уставали. Он будто чувствовал животных.

— Командиров ко мне! — приказывал я, отправляясь под навес, к растянутой на деревьях ткани.

Начинал накрапывать дождь. Ну точно надо драться сегодня и сейчас — ведь без сражения уже всё равно не обойтись, раз они движутся у границе. Подозреваю, что поляки здесь не случайно, да и венгры их всё время подзуживают. Венгерское революционное правительство напрямую говорило, что поддержит восстание. А после того, как венгры, «конечно же», выгонят русских со своих земель, мадьяры даже грозились послать свои отряды на территорию Российской империи.

А вспыхнуть могло бы знатно. Только в венгерском войске было больше двадцати тысяч солдат и офицеров-поляков. Добавить сюда хотя бы еще столько же персонажей, которые наверняка поедут из Бельгии или Франции воевать на потерянную Родину, и образовывалась уже серьезная сила, без участия и местных польских элит.

Так не нарвались ли мы на таких вот контрабандистов-повстанцев? Ведь явно поляки тащат на польские земли что-то, принадлежащее России. А если мои догадки верны, то понятно, почему у поляков такой огромный обоз.

Оружие…

Непонятно мне только одно: почему русское командование не предусмотрело этот польский вопрос. Куда смотрит Председатель Государственного Совета Чернышёв? И вообщепропаганда как-то пробуксовывает.

Зачем было писать в газетах о том, что мы душим венгров за их желание стать независимыми? Нет, о нашем участии нужно было писать, но я бы сделал акцент на несколько другие обстоятельства. К примеру, в венгерских рядах сражается немало поляков. Для нас это всё равно, что исламисты, состоящие в запрещённой в России организации «Исламское государство», в будущем. Тогда русские войска входили в Сирию для того, чтобы уничтожить радикальных исламистов, выходцев из России или постсоветского пространства, на чужой территории. Вот и сейчас мы уничтожаем польских бандитов на чужой территории.

Здесь же можно было бы указать и про турок, которые тайно, но точно вливают деньги и дают оружие венгерским повстанцам. Причём об этом все знают, но молчат. Османская империя вообще ведёт себя как неблагодарная скотина. Не так давно русские войска и флот спасали османов от разгрома со стороны египетских сепаратистов. И вот она — первая благодарность. А ведь последуют и другие, которые приведут к большой войне.

— Бах-бах-бах! — тихий до того рассвет разорвали звуки револьверных выстрелов.

Заставили же нас поляки побегать! Польский отряд так спешил, что остановился только на ночь, несмотря на то, что и люди, и кони у них были явно уставшие уже за несколько часов до темноты. Мы шли по их пятам и ждали, когда польские уланы, наконец, распрягут своих коней и остановятся на отдых. Это случилось только вечером.

Так что ночь у нас была бессонной, мы были заняты тем, что медленно, но основательно брали в кольцо поляну, на которой остановились поляки. А после — вновь ожидание. Идею о том, чтобы напасть под покровом ночи, я отмел. Противник развел только два костра, да и те сверху накрыли навесом, чтобы дым далеко не распространялся. Потому их лагерь тонул в потёмках. И нам в таких условиях сложно сориентироваться, возможен даже «дружеский огонь». Нет уж.

— Бах-бах-бах! — не прекращали раздаваться выстрелы.

Мой отряд работал практически без меня. Я находился вдали, шагах в пятистах от вражеского лагеря, и мог лишь только отдавать приказы через оставленных рядом двух вестовых. Большая часть моих бойцов выдвинулась вперёд и теперь поливала из револьверов спящих и сонных врагов. Не всегда мне нужно быть на острие атаки. Показал себя не трусом, а храбрым и умелым бойцом, и будет. Мне планировать и руководить нужно. Считаю за глупость, когда офицеры нарочито лезут под пули при каждом удобном случае.

— Бах! — раздался выстрел недалеко от меня.

Это Федос разрядил свою винтовку. Задача оставшихся на расстоянии от вражеского лагеря, в том числе и моя, заключалась в том, чтобы отсекать поляков и не давать им добраться до коней. Как только лях бежал к своему коню, то две-три винтовки начинали палить по бегуну, чаще всего убивая его. Правда, были и те, кому удавалось запрыгнуть в седло, но для таких имелись наши конные.

Достаточно скоро всё закончилось. Бой без лишнего напряжения — вот для чего я столько работал над выучкой бойцов, планированием, а также несравненно более продвинутым вооружением, а тут ещё и и эффект неожиданности.

Вот и получается, что у поляков просто не было шансов отбиться. С десяток их всё-таки попытались сбежать и даже добрались до лошадей. Поэтому конные бойцы устремились наперерез польским беглецам. Догнали всех. Мотивация не упустить ни одного доброго коня — великая сила!

Потеряв более половины своих собратьев, поляки начали сдаваться. Я не стал проявлять жестокость, не добивал раненых, так как имел желание поговорить с их предводителем. Если бы прямо сейчас я убил всех пленных, псевдогенерал просто не стал бы со мной разговаривать. Всё же все поляки, которые исподволь, но продолжают сопротивление Российской империи, — люди закалённые и по большей части мужественные, на испуг таких взять сложно.

— Вы говорите на русском языке? — спросил я одного из поляков, на котором не было знаков отличия, но на которого пленные указывали, как на командира, даже генерала.

— На московитском наречии говорить не буду! — горделиво отвечал мне пожилой поляк.

Да, видимо, его сильно припекло, что даже в достаточно преклонном возрасте этот человек всё ещё проявляет такую спесивость. Обычно бунтари — возрастом помоложе.

— А на французском разговаривать будете? — спросил я на самом распространенном в этом времени языке.

— На этом благородном? Конечно, буду! — высоко подняв подбородок, отвечал мне поляк.

— Кто вы? Имя, фамилия, звание, — нарочито спокойным голосом спрашивал я.

— Генерал Ржечи Посполитой Ян Скржинецкий! — будто представлял императора, пафосно провозгласил поляк.

Фамилия была мне знакомой, но я не сразу вспомнил, кто может под ней скрываться. Однако память, после поиска по своим закоулкам, выдала, что передо мной — знаменитая личность. Ян Скржинецкий был одним из руководителей польского восстания 1830 года. В какой-то момент он даже считался главнокомандующим польских повстанческих сил.

Я знал этого самопровозглашённого генерала не из послезнания, а благодаря тому, что, уже находясь в этом времени, живо интересовался ближайшей к середине XIX века истории. Врагов империи нужно знать, если не в лицо, то поименно точно.

— А вы разве не должны быть в Кракове? — спросил я.

— В Кракове нет московитов, некого и прирезать, — осклабился Скржинецкий.

— И вы решили вновь испытать удачу и отправиться в Польшу воевать? Позвольте полюбопытствовать, месье, отчего же вы не сражались за Речь Посполитую с Австрией? Краков — не русский город, нынче он австрийский, — сказал я с ухмылкой.

— По какому праву вы напали на моих людей? Разве это земли Российской империи? — вместо ответа решил перейти в словесную атаку мой пленник.

— Но вы нынче совсем рядом с империей, да еще и вооруженные, в то время, как ваш соплеменники воюют с Россией в рядах венгерских мятежников. Но я о другом… Позвольте полюбопытствовать, мсье, а что это вы везёте в телегах? И почему среди вашего сопровождения лишь только офицеры польского происхождения, но ныне служащие в разных европейских армиях? Не удумали ли вы начать новое восстание в Привислинском крае? — также вопросом на вопрос продолжал я диалог.

— Не смейте называть Польшу этим гнусным названием! — разъярился польский патриот.

Я не стал отвечать гневом на гнев. Для меня было всё предельно ясно, и оставалось лишь завершить дело, а по приезду в Екатеринослав поставлю свечку, но не за упокой польских душ, а помолиться Господу за его помощь. Это же надо было нарваться на такой замечательный отряд польских непримиримых!

Я отошёл в сторону от того дерева, к которому был привязан польский генерал, сел на поваленный ствол, взял принадлежности для письма. На всякий случай я хотел написать протокол допроса польского генерала, но по факту занялся описанием большей части того, что нам удалось взять в обозах.

В принципе, разговаривать с Яном Скржинецким смысла особого не было. Всё предельно ясно и без признательных показаний. В сорока шести телегах было не что иное, как оружие. В основном это были гладкоствольные ружья, хотя имелось и более четырех десятков штуцеров, причём бельгийской выделки. То есть один из самых продвинутых видов стрелковых вооружения.

И всего этого оружия было столько, что можно было бы без особого труда вооружить полк. Имелись в обозе и деньги, явно предназначенные для того, чтобы покупать вооружение и порох на месте, уже на территории Российской империи. Даже на польских землях, принадлежащих России, вполне свободно продавался порох и охотничьи ружья. Не нужно было никакого разрешения, чтобы всё это купить.

— Подписывайте, прикладывайте свою печать, я видел, она у вас есть, и я отпущу вас и оставшихся в живых ваших офицеров. Но вы мне дадите слово, что не будете поднимать восстание в Польше, а отправитесь обратно в Краков, а лучше и вовсе в Бельгию или Францию, — сказал я и протянул бумагу.

Самопровозглашённый генерал читал протокол допроса внимательно, периодически хмыкал и бросал на меня удивлённый взгляд. Если бы в этот момент меня слышал хоть кто-нибудь из дворян, то имя моё очернилось бы не на одно поколение вперёд. Но мы говорили с генералом наедине, даже мирно, без лишних эмоций и жестикуляций. Федоса на этот раз, как и остальных бойцов моего отряда, я отправил на сортировку и опись всех трофеев. Это для них одно из любимых дел.

Я смотрел на пожилого человека и размышлял. Я, видимо, все же с некоторой профессиональной деформацией. Вот прямо сейчас собираюсь убить человека. Правильно ли это? Вопрос философский, на самом деле. И он может возникнуть в голове только человека, который не хлебнул правды войны. Нельзя оставлять следы, нельзя показывать спину. То, что мы сделали — это правильно, нужное для государства. Но вот государство не оценит, осудит. Так что следов оставаться не должно, как не может быть и никаких других версий произошедшего, как моя. На нас напали поляки, а не мы на них. Потому, как бы это не было… В сторону сантименты, только рациональный подход!

— Хе! — на выдохе я воткнул нож в сердце польского патриота, подбивая клинок, чтобы вошёл глубже, а после ещё и прокрутил лезвие.

Жаль, что отличный цивильный костюм замазался кровью. Ну, да у меня хватает денег, чтобы пошить себе не хуже, даже лучше.

Подсчёт трофеев — дело очень важное, сулящее всем членам отряда повышенные дивиденды. Ещё раньше мы договорились о справедливом, какой принят у казаков, дележе трофеев. Как договорились? Я принял такое решение, как сейчас понимаю, что несколько опрометчиво, но на такой куш, как оружие, я и не рассчитывал.

Так, согласно договоренности я, как командир, получал сразу же в сто раз больше, чем любой рядовой боец. Мне же нужно было отбивать вложенные в отряд деньги! Однако не обделялись и десятники. У каждого из них было по десять долей от оставшейся стоимости трофеев. Были ещё и лучшие стрелки или отличившиеся, которым награду я увеличивал до пяти долей от, если говорить честно, награбленного.

И сейчас я был в некотором замешательстве. Девятьсот сорок девять гладкоствольных ружей, пятьдесят два бельгийских новейших штуцера, триста семнадцать пистолетов, из которых восемь — револьверов английской выделки и даже пока не распакованных. Добавляем к этому ещё и пятьсот шестьдесят три сабли, дорогущих коней, личные вещи…

Чтобы забрать себе оружие и коней, отдав бойцам всё деньгами, мне не хватило бы средств. Даже по прибытию домой, собрав все свои деньги в кучу, я получил бы в лучшем случае треть, если только не выводить деньги из оборота и не залезать в Фонд. Гладкоствольное ружьё, особенно винтовка Холла с казённым заряжанием, стоило от десяти до двадцати рублей, в зависимости от состояния. Но здесь были, в основном, новые образцы. Так что я уже должен был бы десять тысяч рублей, только за гладкоствол. Если примерно посчитать стоимость всего взятого с польского отряда, то трофеи будут оцениваться в более, чем сто тысяч рублей серебром. Сейчас же, после пленения венгерского генерала, сбора трофеев с польского отряда, разбитого нами под городом Прешов, моя доля составила двенадцать тысяч рублей.

Но ладно… Меня е даже забавляет, что рядовой боец моего отряда привезёт домой более тысячи рублей. Это не просто много даже для зажиточного мещанина — это сумма неприлично большая. Можно сравнить ситуацию с той, когда конкистадоры возвращались из Америки в Испанию и становились одними из самых богатейших людей, до похода будучи обыкновенными отчаянными бродягами.

Так что на протяжении всей оставшиеся дороги до дома я только тем и занимался, что рассказывал о коммерческих проектах, в которые можно вложиться деньгами. Некоторые задумались. Вот и пусть становятся действительно богатыми людьми, а мне в губернии любой инвестор за счастье.

К слову сказать, мои бойцы, даже десятники, и те испугались таких больших денег. Они просто не верили, что можно пойти повоевать — и вернуться домой с таким достатком. Хотя за разговорами у костра казаки, перебивая друг друга, рассказывали разные небылицы, как обогащались ныне знатные казацкие рода. Из всех этих фантастических рассказов становилось очевидным, что история нашего отряда — вообще-то вполне будничная.

Такие разговоры у костра сплачивали нас. Мне не хватало нормального человеческого общения. И пусть я старался всё-таки соблюдать некоторую дистанцию, субординацию, но песни пел громче всех. Нам нужно смириться со смертью. Каждый взял на себя кровь беззащитных поляков. Именно они, молодые казачки и бывшие мужики, умерщвляли противника. Теперь либо станут матерыми волками, либо подожмут хвост и спрячутся под лавку.

Переходы были длинными, без задержек, но всё равно крайне медлительными. Всё же огромный обоз нас сильно отягощал, а также было непросто справиться с целым табуном первоклассных лошадей, которым требовался каждодневный уход. Так что добрались мы до Екатеринослава лишь ближе к концу сентября 1849 года.

Уже в дороге мы узнали, что венгерское повстанческое правительство расформировано, ведутся прямые переговоры между Австрией и Венгрией по созданию новой империи. Наверняка, как и в ином варианте развития истории, скоро будет провозглашено о создании Австро-венгерской империи.

Русскому командованию, судя по всему, сказали спасибо, чем-то там наградили Паскевича — и выпроводили русскую императорскую армию восвояси.

Историю менять можно — и тому были доказательства! Насколько я знал, серьёзной битвы у города Мишкольце ином варианте не было. Русские войска ещё около месяца топтались по венгерской земле и только после двух сражений окончательно подавили восстание. Так что я, очевидно, повлиял на ход истории.

Это грело душо и, что таить, давало сил Впереди неминуемая Крымская война. Европейские страны, прежде всего, Англия и Франция, уже сейчас должны кусать локти оттого, что Россия кажется всем величайшей империей в мире. Вот только у французского лидера Луи Бонапарта и у англичан — иное мнение.

От автора: Новинка от Никиты Кирова! Попаданец в 90-е, который собирается спасти родных… и объявить непримиримую войну преступности. Г. Р. О. М. — https://author.today/work/439421

— Алексей Петрович! — раскинув руки для объятий, в мой кабинет входил Святополк Аполлинарьевич Мирский. — Мой друг, как же я волновался за вас! Война! Это же так непредсказуемо! Но вы с честью… Я завидую вам.

Я даже несколько опешил от такой встречи. Мы с Мирским в последнее время были достаточно откровенны, и наше сотрудничество казалось, скорее, взаимовыгодным, чем дружеским. Однако почему бы нам и не дружить? Потому я ответил взаимной приветливостью, заключив в объятия доверенное лицо светлейшего князя Михаила Семёновича Воронцова.

— Ну как там, на войне? Тяжко пришлось? — спрашивал Мирский уже за чашкой кофе.

Хотя сам он предлагал отметить мой приезд чем-нибудь более существенным, но я сослался на работу.

— Эта война не была сложной для России, что в какой-то мере даже плохо, — сказал я.

Я не надеялся на то, что Мирский меня сейчас поймёт. Согласится, что России нужно как-то всколыхнуться и подумать о том, что она начинает отставать в военном деле. Тщетны мои потуги изменить что-либо. Как убедить пылко влюблённого юношу не жениться на девушке, если разлад у них случится только через четыре года? Разве поверит жених? То-то и оно, невозможно. Но я хотя бы очищаю свою совесть, повсеместно говоря о проблемах.

— Вы, Алексей Петрович, действительно считаете, что на нас могут напасть французы и англичане? Кроме турок у нас и нет очевидных врагов, — статский советник пожал плечами. — Да, как вы сказали, нашей огромности боятся. Так не потому ли и не решатся на войну? Убоятся, ведь Наполеон уже приходил…

Я понимал, что этот разговор — скорее, светский, чтобы заполнить паузу, но ни в коем случае не деятельный. Я уже и так решил действовать по принципу «делай, что должно, и будь что будет».

— А у меня для вас важная новость, — Мирский заговорщицки улыбнулся. — Его светлость князь Михаил Семёнович Воронцов вызван в Петербург и будет ехать в столицу через Екатеринослав. И у вас, и у меня будет прекрасная возможность поговорить со светлейшим князем. Уже завтра его светлость может прибыть к нам.

— Благодарю, что сообщили, лучше о таких новостях узнавать загодя, — сказал я, не без сарказма.

— Будет вам обижаться, Алексей Петрович, я и сам узнал только сегодня утром о визите его светлости. Сам не готов, — явно слукавил статский советник.

Впрочем, я только вчера прибыл в Екатеринослав и был слишком занят общением с супругой, чтобы отвлекаться, при всём моём глубоком уважении, даже и на подготовку к визиту светлейшего князя Воронцова. Правда, я посылал вестовых вперед еще за неделю до прибытия, можно было бы отправить их обратно с новостями о приезде Воронцова. По такому случаю я бы даже оставил отряд и ринулся в Екатеринослав. Все же приезд такого человека нужно было подготовить.

Впрочем, все можно приготовить и сейчас, если действовать быстро. Дать указания Эльзе, чтобы организовала выставку моделей сумок и чемоданов. А ещё нужно бы найти помещение и выставить там в разборе рамочный улей, медогонку, а ещё образцы оружия, мясорубку, керосиновую лампу… Вот же, анафемой мне по горбу! Работы-то действительно много!

Покачав головой, я встал.

— В таком случае отложим нашу приятную беседу, — сказал я, подгоняя Мирского к выходу. — Оказывается, у меня больше забот, чем я предполагал.

На следующий день действительно прибыл князь. Светлейший князь Михаил Семёнович Воронцов выглядел болезненным, хотя старался это всячески скрыть. Передвигался князь больше при помощи трости, а рядом с ним постоянно находился человек, готовый подхватить тело светлейшего, если оно начнёт заваливаться. Но взгляд был острый, наполненный мудростью и даже с какой-то хитрецой. Чем-чем, а деменцией князь явно не страдал.

— Вот и познакомились мы с вами, Алексей Петрович, — после прозвучавшего от меня положенного почтительного приветствия, сказал Воронцов.

Наш разговор происходил в кабинете губернатора Екатеринославской губернии. По приезду в Екатеринослав Михаил Семёнович демонстративно занял кабинет Андрея Яковлевича Фабра. Впрочем, губернатор не выглядел расстроенным — напротив, Андрей Яковлевич искренне радовался приезду своего патрона.

— Присаживайтесь, господин Шабарин, у нас хватает тем для общих разговоров, — сказал Воронцов.

Михаил Семёнович сидел за столом, загруженным многочисленными папками и бумагами. Несложно было увидеть среди прочего и те документы, которые сам же я и составлял. План развития Екатеринославской губернии лежал поверх остальных папок.

— Я ознакомился с планом развития… — Воронцов усмехнулся. — Если бы вы пришли ко мне с этими бумагами до того, как начали, соответственно плану, действовать… Я бы счёл вас прожектёром, в этом нет сомнений. Однако нынче я проезжал Горловку… По весне там уже начнут производить цемент, и результаты опытов меня впечатлили. Цемент этот будет вдвое дешевле английского, притом, что сами англичане, налаживающие работу завода, утверждают, что известняк, гипс и всё, что нужно — всё в лучшем виде и в множестве добывается на месте.

О том, что цементный завод должен был начать работать в мае следующего года, я прекрасно знал. Можно было бы запустить и раньше! Завод при этом не переставал бы строиться, а первоначальные цехи и склады были бы деревянными. Главное, что уже почти достроены печи. И, да, именно англичане сейчас там главенствуют. Начинали строить завод без них, но граф Бобринский выполнил своё обещание и в очень сжатые сроки нанял восьмерых англичан, переманив их прямо с цементного завода в Англии. Какой всё-таки умница Алексей Алексеевич.

— Докладывали мне и о том, что на Луганском заводе уже шестой монитор спустили на воду Северного Донца. Не могу судить о том, насколько полезны эти корабли, но то, что они могут ходить в гаванях и принимать участие в их обороне, очевидно. Вот, возьмите, вам будет интересно это прочитать, — сказал Воронцов и протянул мне лист бумаги.

Я бегло прочитал текст, выхватив самое главное. В этой записке по итогам испытаний мониторов скупо, но достаточно чётко отмечалось, что они могут быть полезными. Да-а-а, я ждал более восторженного приёма. Но даже скупая похвала — победа!

Князь Воронцов ждал, что так я и сочту.

— Флот оплатит двенадцать таких мониторов. Я состою в переписке с адмиралом Лазаревым и просил его не затягивать с оплатой за поставленные корабли, также за те, что будут произведены в ближайшем будущем, — сказал Воронцов и, остановив на моём лице свой взгляд, стал изучать мою реакцию.

Михаил Семёнович показывает, сколь он добродетелен, влиятелен, что способен решать, казалось бы, нерешаемые проблемы. Ведь добиться от флота оплаты за поставленные корабли — уже проблема, а договориться с Черноморским флотом о том, чтобы они проплачивали такие поставки вперёд?.. Ну, это сказке подобно. А светлейший князь здесь выступает в роли волшебника.

— Вы сделали невозможное, — все же польстил я Воронцову, на что он согласно кивнул.

Он не позволил себе самодовольных улыбок, но и приступом скромности страдать не стал.

— Я получил письмо от графа Алексея Алексеевича Бобринского. Он весьма лестно о вас отзывается, а тушеным мясом и сгущённым молоком в железных банках, так я и сам уже отобедал. Дорого, наверняка, будет выходить армии, закупать сии продукты. Но это сытно и вкусно, даже мне, как вы, наверняка, знаете, искушённому знатоку изысканной еды, — Воронцов улыбнулся, видимо, посчитав, что пошутил.

Что ж, уважим старика, также подарим улыбку. Тем более, что улыбка сама просилась теперь Мы и лавровый лист добавляем, и перчик, мясо кусковое по закладке — под 95%. То-то оно и логично, что и князю было вкусно! И недорогая она — вот английскую в «Морице» подавали раньше, так там ого-го цена, дороже, чем стейк из молодого теленка.

Вопрос возникает: где он успел попробовать сгущённое молоко? На самом деле, молочный консервный комбинат ещё не был готов. И дело не в том, что ещё только строились основательные кирпичные здания под предприятие, а в том, что нелегкой задачей стало возвести большие сепараторы. В бытовом виде, переносные, они и в моей мастерской собираются, а вот промышленные… Пришлось вновь обращаться лично к директору Луганского завода Фелькнеру. Ну да он счастлив, в этом году завод впервые, наверное, за последние сорок лет, выйдет на окупаемость.

А пока сгущёнку производили только в ресторане «Морица», и то подавали в тарелочках и креманках, а никак не в банке. Ну да ладно, пусть не я первый накормил Воронцова сгущёнкой из банки, но зато эффект в наличии — князь оценил.

— Вы, как я вижу, несколько удивлены. Купить сгущённое с сахаром молоко нынче и вправду нельзя. Однако, Алексей Петрович, потрудитесь дать распоряжение, чтобы изготовили не менее двух дюжин банок со сгущённым молоком. Сто банок тушёнки я уже прикупил, — Воронцов хитро прищурился. — Догадываетесь, для чего?

— Да, ваша светлость, — сухо ответил я.

— И так спокойно об этом говорите? Да, сказывали мне, что вы зачастую ведёте себя, будто старик, много чего повидавший, но я всё не верил, — а после взгляд Михаила Семёновича Воронцова стал серьёзным, даже суровым. — Давайте обсудим некоторые дела!..

— Господа офицеры… Наше сердце под прицелом, за царя и Россию до конца… — проникновенно, чувственно и вместе с тем величественно пел Миловидов.

Воронцов до того момента, как расслышал слова песни, сидел в кресле и наблюдал за приглашенными на бал у губернатора людьми. А теперь невыдержал князь, не без труда поднялся и простоял всю песню, пуская слезу.

Мне же было не до эмоций. Я просто необычайно устал. Михаил Семёнович Воронцов оказался весьма деятельной натурой, но таким мелочным, требующим объяснить каждую цифру, что это исчерпало даже мой запас энергии. Ведь сперва я работал с ним, а потом ещё с четырьмя людьми князя. Мы спорили, соглашались, вновь спорили. И могу сказать, что у Михаила Семёновича отличная команда. Эти люди на лету хватали все те методы анализа и расчётов, которые я привнёс из будущего. Там людей учат годами, как правильно составлять бизнес-план, высчитывать рентабельность и окупаемость проектов. Эти же специалисты осваивали материал прямо по ходу нашего общения. Профессионалы!

Целью всей этой работы было не только отчитаться перед покровителем за мои действия. Светлейший князь хотел поучаствовать в проектах своими деньгами. Очень грамотный ход. Начни его влияние спадать, и я перебегу в другой лагерь — например, клана Чернышёва. А вот когда деньги князя будут работать уже внутри губернии, то влияние Воронцова никуда не денется, какая бы власть в Екатеринославе ни установилась. Ну не будут же грабить самого светлейшего князя Михаила Семёновича Воронцова!

Однако влияние влиянием, а средства разбазаривать негоже даже и князю. Вот и выбирал он с помощью экономистов, во что именно вложиться. Респект!

И цементный завод будет с капиталом от Воронцова, и сразу десять небольших заводиков по производству подсолнечного масла готов поставить за свой счет Михаил Семёнович, и в строительстве мониторов он поучаствует… Наверняка потому, что флотские их уже рассмотрели. Однако в производстве ружей, револьверов или нарезной казнозарядной полевой пушки Воронцов категорически отказывался участвовать. Он считал эти проекты убыточными, пока не будет армейского заказа. Ну, а как получить этот заказ, если армия уже закупает оружие по контрактам на годы вперед?

Когда речь зашла о железной дороге, люди князя всё перевели в шутку. Не рассмотрели, значит, перспективы железнодорожного транспорта. Мне захотелось стукнуть кулаком по столу. Нужен отдельный рельсопрокатный завод, очень нужен! Свой, русский, пусть там и все руководство будет разговаривать на французском, немецком или английском. Но, конечно, я сдержался и шуметь с людьми Воронцова не стал. В этом направлении должен работать Бобринский. Он, может быть, на современном этапе самый рьяный поклонник железных дорог в России, недаром же лично уговорил императора на строительство Царскосельской дороги.

Провозились мы с этими работами целые сутки, а на сон было отдано только три часа. Воронцов спешил в Петербург, потому надолго задерживаться не мог, но вопросов в Екатеринославской губернии накопилась масса.

Вот и вышло, что стоял я теперь в прекрасных лакированных ботах, чувствуя, что ужасно хочется их скинуть, выйти отсюда да прилечь куда-нибудь на травку… Поспать под ветерком… И как же мне тогда веселиться на губернаторском балу, если ноги не держат?

— Барин, ваше высокоблагородие, — обращался ко мне ливрейный лакей, начальствующий над всеми слугами на балу.

— Что тебе, Иван Кузьмич? — спросил я.

Этого губернаторского слугу я не просто знал, но и работал с ним. На самом деле Иван Кузьмич, на мой взгляд, уже перерос должность ливрейного лакея. Я бы даже забрал его себе, немного подучил бы, ведь смекалки и хозяйственного взгляда у Ивана Кузьмича было более чем достаточно. Решено, чуть позже поговорю с Фабром.

— Вас в сад просят, — сообщил мне лакей, но поспешил добавить: — Там ваш человек.

Последнее уточнение было уместным.

У меня успел состояться очень жёсткий разговор с губернским полицмейстером Марницким.

Едва вернувшись, я потребовал от него тщательного расследования истории с попыткой опорочить честь и достоинство моей жены. Пусть и прошло всего лишь три дня с момента моего возвращения в Екатеринослав, крайне мало времени для медлительной полиции этого времени, но я был очень недоволен работой правоохранительных органов в Екатеринославе.

Конечно, только на Марницкого я надеяться не стал и дал поручение Тарасу. Всё выглядело крайне таинственно. Появляется, значит, тут какой-то Мистер Икс и говорит всякое про мою жену! И что же?. Такая история должна была иметь какое-то продолжение, но почему-то всё резко затихло.

Кажется, такой поворот меня озадачил даже больше, чем вся катавасия с цветами и громкими пошлыми заявлениями.

— Командир, — обратился ко мне Тарас, словно мы с ним всё ещё были на войне, и я его одёргивать не стал. — Когда были подарены цветы вашей супруге, видели здесь и Артамона. За ним проследили — он встречался… с вашей матушкой, простите великодушно, барин, за такие подробности, а после его дом сгорел.

— Так? — я весь обратился в слух, сонливость сняло как рукой.

— Нашли два обугленных тела: мужчины и женщины.

Тарас замялся.

— Продолжай! — решительно потребовал я.

Что там ещё за новости?

— Господин Мирский людей нанимал. С той бандой и я дружбу веду. Они не из местных, но ведут себя тихо, лишь изредка раньше выходили на дорогу, — доложил Тарас.

Я сжал зубы, но не дал ходу эмоциям.

И всё-таки я оказался прав, когда дал этому человеку возможность работать на меня, полезен он и в боевой обстановке, и вот в такой, полубандитской.

— Благодарю за службу, теперь закончим этот разговор. Скажи, как бойцы ведут себя? — спросил я.

И дал бойцам две недели для обустройства собственных дел, пусть пообвыкнут, может, купят чего для хозяйства. Однако был риск, что они ударятся во все тяжкие после пережитого в походе.

— Разное было, но я, не вините за это, от вашего имени пригрозил, что будут выгнаны из отряда. Успокоились быстро, — отвечал Тарас.

Как-то всё же выходит, что Тарас становится моим заместителем в отряде. На эту роль я прочил Петро, но и тот бы так не смог.

— Хвалю, — коротко кивнул я, а Тарас почти не изменился в лице, услышав лестную оценку. Развернулся и ушёл.

Я вернулся на приём и стал высматривать Мирского. Святополк Аполлинарьевич неизменно находился рядом с Воронцовым, выслуживался перед своим благодетелем. Я это не ставлю ему в вину. Светлейший князь таков, что перед ним можно и выслуживаться, он кажется справедливым, порядочным, умеренно щедрым, властным.

Моя жена блистала на балу, даже исполнила две песни дуэтом с Миловидовым, покружилась в вальсе с самим губернатором. Так что я имел время и возможность либо отдохнуть, либо заниматься своими делами.

— Алексей Петрович, вы не сводите с меня глаз, видимо, имеете желание поговорить? — Мирский сам подошёл ко мне.

— Не нужно было их убивать, стоило дождаться меня, — с места в карьер начал я.

Святополк Аполлинарьевич не сумел сдержать своего удивления. Его глаза расширились, он даже коротко ахнул, но он не спешил отвечать мне.

— Признаться, я… хотел держать это в секрете, — медленно и тихо сказал Мирский. — Но что сделано, того не вернуть. Вас рядом не оказалось, а я счёл своим долгом защитить честь вашей жены, пока вы в походе.

— Впредь прошу более этого не делать. У моей жены есть защитники. За жестокость не осуждаю, сам лично бы снял кожу с обидчиков Елизаветы Дмитриевны, — сказал я, решительно глядя прямо в глаза Мирскому.

На самом деле, я до конца так и не определился, как относиться к тому, что Мирский вот так самочинно вступился за мою жену. С одной стороны, это могло бы меня натолкнуть на мысль, что между ним и Лизой что-то может быть. Но неопытная женщина не может так врать, когда дарит искреннюю любовь и страсть в постели, при этом желая кого-то ещё. Так что Лизе я верю, а вот поступок Мирского ещё предстояло обмозговать. Что-то здесь не так, и эта излишняя жестокость…

— Я понял вас, — недовольно произнёс Мирский и вернулся к Воронцову.

Я сжал кулаки. Ох, не люблю я интриги и интриганов.

А когда там следующий конфликт? Нет, я не о Крымской войне, мне бы что-нибудь пораньше. На войне, на такой, что нынче в Венгрии, я даже будто бы отдыхал. Там редко, может, только в общении с командованием приходилось искать нужные слова, иметь напряжённые разговоры. А вот мирная жизнь утомляла неимоверно. Безусловно, я мог бы относиться ко всему проще, не проявлять такую бурную активность, а прозябать в своём поместье да жизни радоваться. Кофий вкушать да жену целовать, одним словом.

Но есть цель, которую я поставил с момента появления в этом мире. И я не могу оставаться безучастным, когда моё Отечество в опасности, и уж тем паче, если это понимаю только я.

Впереди пять лет плодотворной работы, всего лишь пять лет, чтобы все те мои начинания заработали. Чтобы работали изо дня в день, и им не помешала даже и война.

И если мне хочет кто-то в этом помешать, хочет, пользуясь моими отлучками, решать за меня…

Я поймал взгляд супруги и с большим усилием погасил сверкнувшее в глазах пламя. Я строю свою жизнь — и никому не позволю вставать у меня на пути.

Гамильтон Сеймур, лорд и Чрезвычайный посол Великобритании в России, являл собой пример того, с каким видом и участием друг должен слушать другого своего друга. Английский посол старался казаться именно другом, чтобы российский канцлер Карл Васильевич Нессельроде забывался и говорил такое, что не обязательно было бы и знать англичанину. Необязательно, но Сеймуру очень хотелось.

Ему хотелось напоследок узнать как можно больше новостей, понять систему управления в России. Нужно быть полезным на родине и после отставки, кому-то же нужно консультировать премьер-министра и парламент, как может повести себя Российская империя дальше. Ну а то, что он уходит, очевидно для многих, только вот русские все еще живут в каком-то своем иллюзорном мирке.

Встреча проходила в Зимнем дворце, уже в большей мере восстановленном после ужасного пожара семнадцать лет назад. У канцлера Нессельроде был во дворце свой кабинет, в котором он зачастую и старался принимать иностранных послов, особенно англичанина. Великий дворец Великой России. Пусть видят, что империя богата и способна строить величественные здания.

— Мой друг, взгляните на эту мольбу! — с усмешкой сказал Нессельроде, предоставляя английскому послу документ.

Гамильтон Сеймур, периодически посматривая на российского канцлера, чтобы уловить малейшие изменения настроения Карла Васильевича, внимательно читал бумагу. Внимательно — а всё-таки никак не мог решить, как реагировать. Англичанин пребывал в некоторой растерянности: зачем канцлер дал почитать такой документ, способный повлиять на политическую ситуацию? Неужели Нессельроде не понимает, что англичане сделают все возможное, чтобы только русских военно-морских баз не было ни в черногорской Будве, ни в Каторской гавани?

Так что? Русский канцлер хочет сказать, что он понимает и принимает национальные интересы Англии?

Гамильтон дочитал прошение черногорцев к русскому государю, передал бумагу обратно, но всё ещё ничего не сказал.

— Ну, как вам эта нелепица? — с признаками раздражения спросил канцлер. — Они вздумают бунтовать, постреляют где попало, а потом просят у нас поддержки. Горстка бунтовщиков! Даже не понимают, наглецы, насколько подставляют нашего государя. Вы, мой друг, не можете не согласиться, что политика — дело великое, большое, и обращать внимание на каждый повстанческий отряд мы не можем. И вместе с тем…

Английский посол поднял глаза, предполагая, что сейчас прозвучат самые главные слова. Для Сеймура не было секретом, что именно Россия хочет предложить Великобритании. Но не показывать же перед канцлером свою осведомленность!

Карл Васильевич Нессельроде считал, что полностью контролирует разговор с английским послом. Был убеждён, что-то, что он предложит англичанам — выгодный в равной степени и России, и Англии договор. Нессельроде не был злым гением дипломатии, хитрым английским шпионом, пусть он и старался действовать в угоду английским интересам, но при этом в своей душе не продал Россию. Просто дипломат и чиновник был убежден, что тандем Россия-Англия нерушим, что нет таких проблем, что могли бы создать предпосылки ссоры.

Между тем промышленный переворот в Англии завершён или почти завершён. Уже чаще всего машины производят машины. Количество товаров растёт в геометрической прогрессии, и далеко не глупые умы европейских держав начинают осознавать, что всеобщему благоденствию может прийти конец, если вовремя не предпринять нужных мер. Нужны рынки сбыта, нужно усиливать давление на колонии. Только так европейские экономики смогут процветать в дальнейшем — держа других под пятой.

А тут ещё неурожаи, что заставили англичан всерьез искать пути снабжения страны продовольствием. Кто же это может быть, как не Россия с её просторами! Однако платить серебром англичане не хотели, чтобы не усугублять внутренний кризис. Так что расплачиваться можно и товарами, но… Русские не хотят, почему-то, окончательно убивать свою промышленность.

Россия же купалась в своём величии, смотря на соседей, как на возможность расширения, прежде всего, территориального, а в меньшей степени — рынка сбыта товаров. Да и товаров этих не так чтобы и много, хватает для внутреннего рынка, впрочем, и он не так сильно развит. Так что канцлер Российской империи искренне считал, что англичанам будет выгодно, если Константинополь станет международным торговым городом, где можно будет торговать с Россией, с балканскими странами английскими товарами. И не понимал Конкрина, министра финансов. Этот, мол, упрямец не хочет взимать пошлины с английских товаров окончательно!

— Так что скажете? — и теперь не к месту бодро спросил канцлер.

— Вы полностью правы, мой друг. Англия не поддержала бы горстку черногорцев, — сказал Гамильтон Сеймур.

— Взгляните сюда, мой друг, — сказал Карл Васильевич и резким движением сорвал скатерть с большого стола. — Вы видите этого больного человека Европы? Может, пора уже сделать ему операцию, а то и гляди гнойники расползутся по всему телу?

— Какие ужасы вы рассказываете! — посол сделал вид, что смутился.

На столе была разложена карта Османской империи, да не простая, а с уже очерченными границами, зонами оккупации. Карту с особым тщанием готовил лично Нессельроде, а государь Николай Павлович своей великодержавной рукой правил, оставляя англичанам чуть меньше земель для оккупации, чем предполагал канцлер.

— Вы предлагаете нам 1772 год? — спросил английский посол.

Гамильтон Сеймур намекал на раздел Речи Посполитой, но сказал это ровно, без упрека или раздражения. Будто просто уточнял — так, вежливый интерес. Сеймур играл, он уже не воспринимал ситуацию всерьез.

— А разве полякам плохо жить под славным правлением его Императорского Величества Николая Павловича? — с лукавством спросил канцлер.

— Уверен, что польский народ не притесняется Россией, — солгал английский посол, считавший как раз наоборот.

— Так что же скажете? — нетерпеливо настаивал Карл Васильевич Нессельроде.

Посол Сеймур подошёл к карте, начал рассматривать в подробностях, ведя пальцем по границам. Египет был однозначно за Англией, но Палестина — за Россией, Константинополь под российским контролем, но город международный, под общим управлением. Кавказ однозначно за русскими, но Сирия за Англией. Сеймур внутренне улыбнулся — а Франции-то ничего не достается. Да и Австрия…

— А что с балканскими народами? Разве Австрия на это пойдёт? — спросил англичанин, но быстро поправился. — Вы не подумайте, я всецело на вашей стороне, но и последствия нужно просчитывать.

— Самое главное, друг мой, вы уже сказали, — с неприкрытой радостью сказал канцлер. — Вы сказали «мы». А в остальном мы всегда договоримся. А что до Австрии? Так мы уже спасали ее от гибели, должна же Австрия быть благодарной.

Англичанин исправно кивал на каждое слово канцлера, а после решил и сам добавить. Врать, так врать.

— Но как же мы можем не понимать, что Османская империя больная, словно прокажённая держава. Сколько мы с вами можем её спасать? Уже дважды самопровозглашённый султан Египта мог бы взять Константинополь, если бы не английские и не российские решительные шаги.

— Да, терпения нам и нашим государям не занимать. Сколько терпеть безобразие в Османской империи! — сказал канцлер. — И когда нам ждать начала дипломатических контактов по этому вопросу?

Нессельроде даже дёрнул плечами, будто хотел бы такой встречи немедленно.

— Не спешите, мой друг, такова наша система, — Гамильтон Сеймур развёл руками в жесте сожаления. — Вопрос нужно ещё тщательно подготовить, затем обсудить в парламенте, после нужно одобрение короля, важны консультации с Францией… Не беспокойтесь, мы найдём рычаги воздействия на Луи Наполеона.

— Я ни в коей мере вас не тороплю, мой друг, — с явным облегчением сказал Карл Васильевич Нессельроде.

— Господин канцлер, а не скажете, как старый друг, по какой причине меня к себе вызвал Его Величество? — решил сменить тему английский посол.

Даже Гамильтону Сеймуру, прожжённому дипломату и политику, было не особо приятно настолько нагло врать. Разве же может Англия согласиться на предложения России? В кулуарах английского парламента уже давно идут разговоры о том, что Россию необходимо одернуть, заставить охолонуть. Венгерский поход русской армии сильно насторожил английские правящие круги. Но больше всего Англию раздражает то, что Россия может взять под свой контроль черноморские проливы.

Особенно неприятные для английской торговли сигналы поступали с южного направления англо-русских торговых путей, из Таврии, Одессы, ну и всей Екатеринославской губернии. Там перестали закупать английский цемент. Кроме того, почти до нуля опустились показатели продаж английских плугов и другого сельскохозяйственного инвентаря. Кареты почти что не привозятся в русские южные губернии. У них там, оказывается, открылся в прошлом году завод по производству карет! Вот так аграрный край! И так во многом.

А ещё русские умудрились начать продажу своих карет и цемента туркам… А керосиновые лампы? Парафиновые свечи, даже ароматное мыло… Эти товары некоторые английские торговцы начали ввозить в Англию. До чего докатились? Русские одежда, сумки и чемоданы продаются за большие деньги в Англии! Когда должно быть ровно наоборот! Нет, определённо нужно Россию ставить на место, пока там не додумались еще и перевооружением армии заняться.

Сеймур держал лицо. Англия даже пошла бы на разделение Османской империи, но ведь русский император отказался снижать ввозные пошлины на английские товары. Разве же беда в том, что русские промышленные изделия не могут конкурировать с английскими и русские промышленники разорятся? Англия завалит этими товарами Россию, а русским было бы важно сконцентрироваться на производстве хлеба, который стоит отдавать Англии.

— Так когда делить Османскую империю станем? — с улыбкой спросил канцлер Нессельроде.

— Скоро, — солгал английский посол, отзеркалив улыбку русского чиновника.

Новый дворец был шикарен. Даже славные предки нынешнего султана строили заметно хуже. Правда, со стилем архитекторы не угадали. Всё же барокко — прошлый век, но нельзя не восхититься, каким дворец вышел величественным. Чего нельзя было сказать о самой Османской империи. Гражданские войны, окончательно уничтожили ранее Великую державу.

Многие в империи искренне считали, что османы проигрывают из-за внутренних дрязг. Вот и сепаратисты полезли. А то, что традиционная экономика не отвечает на современные вызовы — на это никто не обращал внимания. Да и армия, сколько бы ни совершали попыток её реформировать, всё ещё оставалась слабой, хотя и многочисленной.

— Посол Франции просится к вам, великий падишах! — сообщил главный евнух, когда султан уже более часа находился в беседке в саду и размышлял о былом величии своей державы и о том, что настанут ли времена, когда слава вернётся. И при его ли власти это будет?

— Пусть подойдёт! — сказал султан нехотя.

Он прекрасно понимал, что ничего хорошего от визита французского посла, пусть и запланированного, ожидать не стоит. Не так давно русские сообщали, что не потерпят надругательства над православием в святых местах. Тогда ещё султан гадал, почему русские об этом сообщают, ведь не сказать, что ситуация в Иерусалиме кардинальным образом поменялась. А оказалось, французский император посчитал несправедливым, что некоторые храмы, столь почитаемые христианами, находятся под контролем Русской Православной миссии.

Казалось бы, вопрос не стоит и выеденного яйца, но уже многим стало понятно, что страсти накаляются, а в центре этого бушующего урагана находится Османская империя. Как это случалось уже неоднократно, турок подговаривают на войну с Россией. И самым обидным для султана было то, что всё это происходило как будто бы и без его ведома и влияния.

К беседке под раскидистым лавровым деревом тем временем уже подошёл полноватый мужчина с седеющими, но всё ещё пышными бакенбардами. Он был одет, скорее, по английской моде. Строгий костюм из плотной шерстяной ткани, на поясе — золотая цепочка от неприлично дорогих золотых часов, украшенных бриллиантами.

Жан Шарль Мари Феликс де Лавалетт мог себе позволить и дорогой костюм, и прекрасные часы. Он был очень богатым человеком, женатым на вдове американского банкира. Так что даже своей службой он во многом тяготился. Лишь одно искренне радовало Жана де Лавалетта — в коем веке его Франция не враждует с Англией. Не было француза во Франции, который больше, чем Лавалетт, любил бы Англию.

Французский посол в Османской империи был открытым англофилом, искренне ратовал за сближение Франции и Англии и делал теперь все, чтобы две европейские державы, плечом к плечу… Заставили русского медведя сидеть в берлоге и не высовываться. Возможно, в другой политической обстановке дипломат оказался бы не у дел за такие свои взгляды, однако сейчас он и ему подобные приближаются императором Луи Наполеоном.

— Я слушаю вас! — сказал султан, делая вид, что ему больше интересно рассматривать колонны в беседке, чем разговаривать с французским послом.

— Нет, это я вас слушаю, Ваше Величество! — неожиданно и нисколько не смущаясь сказал посол.

Куда там теперь смотреть на колонны! Оставалось рассматривать наглого, слегка лысеющего мужчину. Как же сейчас хотел Абдул Меджид, чтобы рядом с французом оказался верный янычар, чтобы отрубить голову наглецу только по одному косому взгляду в сторону султана! Но эти времена ушли.

— Если вы продолжите разговаривать со мной в таком тоне, то не стоит и рта раскрывать, — несколько волнуясь, отчего акцент падишаха стал более очевидным, сказал Абдул Меджид.

— Подобного тона никогда бы я себе не позволил, если бы вы выполнили то, что ранее обещали! — не растерялся де Лавалетт.

— Вы подталкиваете меня к войне, — озвучил очевидное Султан.

— Разве же вам война не нужна? Разве не нужно при помощи военных действий решить все свои внутренние проблемы? — поинтересовался французский посол. — И кто сказал, что русские не умоются, не отступят, получив пощечину? Разве они входят с кем-нибудь в военный Союз, чтобы надеяться победить вас?

— Англия! Как она отреагирует? Пусть во Франции и есть свой Наполеон, да только не тот, — с ухмылкой отвечал Султан.

Абдул Меджид и вовсе хотел прогнать француза, едва ли не оскорбившего его. Однако в последнее время именно Франция становится главным экономическим партнёром Османской империи. Львиная доля вооружения, которая так необходима армии гордого султана, приходит из Франции. Да, это старые образцы, а с ними лишь немного новейших французских и бельгийских ружей, но Османская промышленность не способна даже к производству того оружия, которое в Европе устарело.

Так что ссориться с Францией — это обречь себя на поражение. Разве сам султан, его визирь, всё окружение — разве же все они не понимали, что их держава нынче — словно старец при смерти? Все осознавали это, вот только не могли договориться, как из кризиса выйти. Мусульманские круги считали, что отказ от традиций, повлечёт за собой потерю веры, уход от Аллаха — и всё равно случится распад империи. Потому они видели выход в сплочении народа вокруг зелёного знамени пророка Мухаммеда. Самопожертвование — вот залог турецких побед, причём как на полях сражений, так и в экономике.

Другие же не видели иного варианта, как перенять полностью образ жизни европейских государств, ставя в пример саму Россию с её бритьём бород и развивающейся промышленностью. Султану приходилось лавировать между этими оппонентами. Проводить реформы, пытаясь угодить всем и каждому. И такая политика была основой Османской империи уже около ста лет.

— Какие гарантии даёт Франция, если моя держава вступит в войну с Россией? — прямо тогда спросил у французского посла султан.

— Сперва мы поставим вам вооружение, предоставим своих инструкторов, вместе с англичанами дооснастим флот, — перечислял Лавалетт.

— Какие гарантии даст Франция, в связи с войной с Россией? — перебил французского посла султан, повторяя свой вопрос.

— Моё честное слово, — с явным недовольством произнес французский посол.

— При всём уважении, — усмехнулся султан.

— Или мой император вовсе прекратит вам помогать. Довольствуйтесь, Ваше Величество, тем, что есть. И помните, чьё имя носит ныне здравствующий французский император! У нас свои счеты с Россией, — с раздражением произнёс француз.

На самом деле Абдул Меджид был почти уверен, что французы всё же развяжут войну. Луи Наполеон пришёл к власти на фоне идей реваншизма. Французам надоели слабохарактерные, ничего не решающие короли. Но не только ожидания французов могут подстегнуть Францию к активным действиям против России.

Луи Наполеон лично оскорблён русским императором. И если бы французы не готовили ответ на оскорбление их императора, то сделали бы всё, чтобы этот казус не всплыл в прессе. Но парижские газеты написали, что русский император называл и продолжает называть своего французского коллегу «мой друг». Это не оскорбление, это нечто большее. Это унизительно! И никто даже не хотел видеть того, что по-русски царь всё-таки признал в Луи Наполеоне руководителя страны, о чём уже свидетельствуют поздравительные открытки от русского императора.

Султану же не нравился тот факт, что он нынче на острие этой атаки, и роль пушечного мяса отводится Османской империи. Абдул Меджид вздохнул и на секунду прикрыл глаза. Пусть себе Европа занимается своими раздорами, его армия и флот победят!

— Хорошо, будут у вас ключи от храмов, — сказал султан, выпроваживая француза.

Быть войне!

— Петька, а ну беги сюда! — выкрикнул я, ловя на себе очередной гневный взгляд от супруги.

Не нравится, видите ли, Лизе, когда я Петра Алексеевича называю Петькой. Мол, плохо влияю на воспитание парня, и от этого они растёт, словно бандит, ну или мужичье. Как можно это рассмотреть в мальчике трех лет от роду, мне непонятно. Однако бывают такие ситуации, когда спорить с женщиной себе дороже, особенно, когда звучит всё оправдывающий аргумент: «Яжемать!».

Погожий денёк первого мая 1853 года не мог не быть отмечен семейной прогулкой в Николаевском парке Екатеринослава. Как без этого? Моё рвение, правда, не всем было понятно — нужно будет обязательно придумать какой-нибудь майский праздник. Уж больно погода хорошая в мае, да и настроение радостное, наполненное надеждой на будущее. Самое то, погулять, устроить маевку на природе. Только не в недавно открытом Николаевском парке. А то ходят тут всякие…

— Может, пора уже, мой друг, её простить? — спросила Лиза, увидев прогуливающихся губернатора и его супругу.

— Разве же я не общаюсь с матерью? — спросил я.

— Делаешь ты это вынуждено, мне ли не знать. И лишь на людях. В поместье никогда не приглашаешь, словно она чужой человек, — заметила Елизавета Дмитриевна Шабарина.

Я не объяснял жене раньше, не собираюсь делать это и сейчас, что отношения с матерью у меня никогда не были хорошими, да и не могли стать близкими. Если бы моя мамаша вовремя не окрутила губернатора Фабра, я мог бы даже решиться на какой-нибудь «несчастный случай». Ну или услать её куда-нибудь. Это же надо было участвовать в афере против моей жены!

Подул лёгкий прохладный ветерок, заставляя воздушное белоснежное платье Лизы изрядно поволноваться. Модное агентство «Две Лизы» в этом году создаёт тренд на воздушные, минималистичные платья с минимум аксессуаров к нему. Они казались простыми, но красили стройную даму невероятно! И как же одной из хозяек популярного бренда одежды не ходить в том, о чём постоянно пишется в модном журнале!

Организация выпуска журнала для женщин было нелёгкой задачей. Дело даже не в цензуре, с которой можно было бы договориться, так как система сдержек и противовесов с Третьим Отделением в Екатеринославской губернии теперь установилась и была вполне эффективна. Сложность была в том, чтобы найти журналистов, редакторов. Я задумывал журнал для женщин, который бы сами женщины и издавали. Но наскрести хотя бы четверых штатных журналисток да одного редактора не получилось. И в женском журнале у нас почти всё пишут мужчины. А возглавляет это безобразие уже знаменитый поэт Хвастовский. Впрочем, образованные и деловые дамы-эмансипе — это дело времени. Скоро ещё и отбор устраивать придётся да отбиваться.

Елизавета игриво поправила платье и бросила многообещающий взгляд в мою сторону. Вот чувствует она, что ли, надвигающуюся угрозу и долгую разлуку? Делает все, чтобы только чуть больше провести времени со мной. А что касается интимного… Я уже начинаю бояться того пресловутого слова из трёх букв… «ещё». Вечера и ночи у нас получаются столь бурные и насыщенные, что я уже запутался, где и когда отдыхаю, а где работаю. Ощущение, что работаю ночью, а днём, несмотря на высочайшую самоотдачу на рабочем месте, скорее, отдыхаю.

— Когда ты уезжаешь? — после долгого молчания спросила Лиза.

Я не смотрел ей в глаза, наблюдая за тем, как мой сын смеётся и убегает по молодой ярко-зеленой траве от няни. Я только сегодня вечером собирался сказать Елизавете, что отбываю не меньше чем на четыре месяца уже завтра. Не хотелось, чтобы она ждала моего отъезда, только зря грустнея. Может, всё же Лиза видела приготовления к отбытию — и потому выжимала все из меня соки по ночам за нашими страстными баталиями?

Мы сидели на скамейке, коих по всему парку было огромное количество, может, только чуть меньше, чем беседок. Я подсел ближе к Лизе, взял ее за руку.

— Я уезжаю завтра, Лизавета, — сказал я.

— Я знаю, — с грустью в голосе произнесла моя жена. — Уже жду, когда ты вернешься.

И всё-таки я верно всё рассчитал, когда решил настаивать на своей женитьбе на Лизе. Во всех отношениях она достойная женщина. Бывает, конечно, что и поворчать может или чем-то упрекнуть, например, что мало времени уделяю ей и сыну, меняет свои решения и иногда подставляет перед подчиненными. Но безоблачные, идеальные отношения бывают только в сказке — или же в воспаленном воображении одного из партнёров.

— Великодушно прошу простить меня, ваше превосходительство, — обратился ко мне мой помощник, после он посмотрел на Лизу и попросил прощения и у неё. — К вам прибыл нарочный из Одессы. Прикажете ему обождать? Вы просили докладывать сразу же.

Лиза строгим взглядом посмотрела на меня, ожидая ответа, намекая на то, что я с утра обещал не менее трех часов провести с семьей.

— Пусть ещё часик обождёт, я занят не менее важными делами, а, может, и более важными — уделяю время своей семье, — произнес я то, что от меня и ожидала услышать супруга.

Не хотелось ссориться перед долгой разлукой.

Да, я стал превосходительством! Дорого обошёлся всей губернии и мне лично вопрос увольнения со службы Дмитрия Ивановича Климова, бывшего вице-губернатора Екатеринославской губернии. Пришлось через жандармского полковника Лопухина предлагать Третьему Отделению и долю в губернском банке, и второй цементный завод (не весь, но почти наполовину). Они, конечно, не получали все безвозмездно, лишь за Климова, а вкладывали свои деньги. Именно это и стало главной причиной нашей сделки.

Но нынче уже не то время, когда я искал хоть тысячу рублей, чтобы стройка цементного завода не останавливалась. Теперь это направление более чем перспективно. Отстраиваются оборонительные укрепления Одессы, Севастополя, Керчи, иных городов. С использованием, конечно же, нашего Екатеринославского цемента.

Кроме того, нужно было бы и мне подниматься по карьерной лестнице вверх. Теперь я уже статский советник, несмотря на то, что занимаю должность действительного статского советника. Так что я ожидал некоторого повышения, если не со дня на день, то с года на год.

— Да иди, иди на службу! — с раздражением в голосе сказала Лиза не более чем через четверть часа, ведь у нас после прихода моего помощника никак не клеился разговор.

— И я тебя люблю, — усмехнулся я, целуя Лизу в губы и удаляясь прочь.

Действительно, я не мог спокойно наслаждаться общением с семьей, когда там… Такое…

Мне удалось провернуть очень важную сделку, в которой я всё-таки выступаю в роли обделённой стороны, терплю реальные и потенциальные убытки, но… Я патриот, я имею цель, мне приходится всеми возможными силам идти к цели, не обращая внимание на затраченные средства… Но эта операция стоила мне более шестисот тысяч рублей серебром! Это невообразимо много.

Однако я не только не разорился, но и приобретаю.

Я, не будь дураком, через Воронцова и его связи, не бесплатно, конечно, начал патентовать свои изобретения. Прежде всего, это нужно было бы сделать в Англии и Франции, где у светлейшего князя было достаточно знакомств. Так что теперь просто так взять и переделать какую-то мою новую технологию у англичан не получится. Может, если только после начала войны, и то через продолжительное судебное разбирательство, и получится у них патент украсть, но не сейчас, иначе все их право рухнет от прецедента. А я исправно посылаю серебряные рубли одной адвокатской конторе в Лондоне, которая и занимается моими делами.

— Вам письмо, — нарочито строгим голосом сказал посыльный и протянул мне запечатанный сургучом пакет.

Я быстро добрался до своего кабинета в Губернском Дворце, как назвали административное здание, где был кабинет и у меня, и у губернатора. Приняв пакет, я потребовал от всех, посыльного и своего помощника, выйти из помещения. Дело было достаточно серьёзным, чтобы хоть кого-то в него посвящать. По крайней мере, пока сам не вычитаю.

Отодвинув первую шуфлядку моего стола, взяв специальный ножик для бумаги, я быстро вскрыл пакет. Да, там было то, чего я ждал уже четыре месяца. В Одессу прибыло бельгийское судно с оружием на борту, с семью тысячами новейших бельгийских штуцеров, не уступающих лучшим образцам Англии и Франции. К ним прибыло десять тысяч пулелеек для пуль Минье, уже становящихся знаменитыми, но не в России.

Этот груз прибыл в Одессу не как военный, а как образцы охотничьего оружия для продажи внутри Российской империи. Именно так сертифицирован этот товар.

Правы всё же были — или только ещё будут — коммунисты, которые утверждали, что нет такого преступления, на которое бы пошёл капиталист, если дело попахивает тремя сотнями процентами прибыли. Не скажу, что бельгийцы прямо уж так на мне нагрелись, но 200% они, наверняка, поимели. Как и те не всегда честные личности, с которыми пришлось мне или доверенным мне людям поработать.

Каждая бельгийская винтовка обходилась более чем в два с половиной раза дороже, чем если бы она производилась на Луганском заводе. Однако, как оказалось, купить сейчас в Луганске штуцер немногим проще, чем это сделать у самих англичан. Только год назад Луганский завод вышел на мощность в полторы тысячи штуцеров в год. Очень долго налаживали всё: выбирали модели, устраивали конкурсы, проводили испытания, а потом… Получился, в общем, небольшой цех, разве чуть больше, чем у меня мастерская в поместье. Лучше бы мы принимали решение без военных и за собственные деньги, тогда бы у российской армии на данный момент было бы куда как больше современного оружия.

Из послезнания я мог почерпнуть, что в иной реальности русское командование перед самым началом Крымской войны заказало в Бельгии тридцать тысяч штуцеров — да и те не все в срок приехали. В этом году ситуация повторяется, но… надо ж знать, где подмазать. Теперь процесс передачи оружия в Российскую армию начался уже сейчас — поехала-таки старая телега. Так что перед войной, скорее всего, всё это оружие будет у российской армии. И мы будем сильнее.

Но этого мало. Да, нарезных винтовок будет вдвое больше, чем в той реальности, что попала в учебники, по которым я учился. Но даже не это главное, важнее то, что эти винтовки будут в большей степени унифицированы, подведёны под единый стандарт. Да и чем больше оружия, тем чётче надо обучать. Тут строем уже не походишь.

Я прочитал письмо, взял колокольчик. Позвонил. Дверь моментально распахнулась, на пороге появился мой помощник.

— Емельяна Даниловича позови мне! — приказал я.

Емельяна пришлось-таки переводить из поместья. Пусть он и был ещё тем прохвостом — но прохвостом умным, опытным, умеющим быстро адаптироваться к ситуации и выкручиваться из любой проблемы.

Именно на имя Емельяна Даниловича открыта компания по продаже охотничьего снаряжения и вооружения, названная «Военторг». Пусть название военное, но заниматься компания будет якобы продажей охотничьих ружей. По уставу предприятия торговать армейскими образцами вооружения Емельяну, то есть нам, нельзя. Но… Никто не описывает, чем может отличаться ружье военное от охотничьего. Этим и пользуемся.

А мы и не собирались ничего продавать, так, для вида были открыты два оружейных магазина, где, в основном, продавались револьверы, старые образцы оружия, в том числе и когда-то добытые нами в бою ружья и сабли.

— Алексей Петрович, позволишь? — в дверном проёме без стука появился Святополк Аполлинарьевич Мирский.

— Заходи, Святополк, — панибратски отвечал ему я.

— Я тебе принёс отчёты за первый квартал, — сказал Святополк и сноровисто положил на стол пять увесистых папок, не помяв мундира.

Я организовывал работу так, как видел и знал сам. Чтобы наладить документооборот и улучшить скорость принятия оперативных решений, пришлось вводить и понятия, которые были мне близки. В этом времени не работали с квартальными интервалами, но… Теперь придется. Пусть после наш опыт осмысливают хоть бы и в Петербурге, уверен, что пригодится. Давно что-то я не посещал Северную Пальмиру.

Хочу в Питер, в Зимний!

Но пока что я только покачал головой.

— Медленно работаем, быстрее нужно. На дворе уже начало мая, а мы ещё данные за квартал не обработали, — пробурчал я. — Святополк, не изволь обижаться, но прямо сейчас я не могу уделить тебе столь много своего времени, как ты того достоин.

Статский советник Мирский оставил мой кабинет с улыбкой на устах — не удивлюсь, если, как говорится, с дулей в кармане. У меня с ним выстраиваются, вроде бы, и дружеские отношения, мы уже даже перешли на «ты», что в этом мире и времени — почти недопустимая фамильярность даже между друзьями. Но чувствуется что-то неуловимое, неосязаемое, что мешает нам быть честными и откровенными друг с другом.

Видимо, закавыка кроется в том, что я обскакал его в чинах. Да, и он, и я — статские советники. Но я — вице-губернатор, а Мирский стал помощником губернатора, и то лишь потому, что нужно было уже как-то легализовать его присутствие и влияние в губернии. Вот и выходит, что раньше, когда он был теневым человеком, без должности, у него было больше власти надо мной, чем сейчас. Впрочем, сейчас Мирский вовсе не имеет никакой власти надо мной, а вот я имею возможность ему приказывать.

Роль Мирского уменьшилась после того, как я получил возможность общаться со светлейшим князем Михаилом Семеновичем Воронцовым напрямую. Но он — человек деятельный, помогает, ездит по предприятиям, не дает никому расслабиться.

Но в этот раз я сам поеду и увижу все своими глазами. И сделаю это не точечно, как обычно, когда еду на конкретную стройку или предприятие. Я объеду все, увижу всех, выкуплю часть продукции, которую на ряде предприятий оставляли до определенных времен. Эти времена настали!

Уже на следующий день нужно отправляться сперва в Полтаву, потом в Тулу за своим заказом пружин и стволов, еще кое за чем. А после буду колесить по городам и весям Екатеринославской губернии, встречаться с местечковыми элитами. Заеду в Черкасск, к казакам. Луганск, Александровка…

Это будет своего рода контрольная приёмка по итогам пятилетки. Прибуду и в Крым, но не для того, чтобы понежиться на солнышке, хотя обязательно один день выделю и просто поваляюсь на пляже с прохладительными напитками в руках. Я, конечно, не один на лихом скакуне явлюсь — повезу огромное количество мешков с цементом, щебень, арматуру… Придет время, быстро возведем дополнительные укрепления. Пока что пусть хранится в Севастополе побольше строительных материалов.

Так что программа очень обширная. Я должен знать наверняка, на что рассчитывать, на что надеяться, с кого спрашивать, готова ли конкретно Екатеринославская губерния к тому, чтобы не просто воевать, но и побеждать.

Святополк только вышел из моего кабинета, как сюда же ворвалась, словно фурия, вице-губернаторша собственной персоной.

— Что, любимая, ты передумала меня отпускать на службу? — улыбаясь, сказал я. — Всех в коридоре разогнала, чтобы не мешали твоему женскому счастью?

— Да, передумала, и сегодня до самого твоего отъезда ты только мой! Счастье мое! — безапелляционно сказала Елизавета Дмитриевна Шабарина.

Есть у Лизы одна такая черта характера — склонна эта женщина порой менять своё мнение резко, едва ли не на противоположное. Например, в прошлом году было такое:

— Давай отправим письмо дядюшке, чтобы они с тётушкой приехали к нам не позднее, чем через месяц, — сказала мне супруга.

Я согласился, письмо посылаем, и что же? Потом находятся невесть какие причины, чтобы дядюшка с тётушкой не приезжали. Следовательно, посылаем вслед нарочного, который догоняет письмо и возвращает его (хорошо ещё, что гости баулы в дорожку собирать не начали). И это не единственный пример.

Но мне нужно было поработать, так что пусть Саша, Александр Николаевич Безуглов, мой помощник, лучший выпускник Харьковского университета прошлого года, отрабатывает, создает мне нужную рабочую атмосферу. Порой трудящегося нужно охранять от благ жизни — например, в лице любимой жены.

— Лиза, тебя сейчас Саша проводит к господину Миловидову. Он как раз сейчас осваивает одну песню, я как раз хотел тебе рассказать. Послушай его, а через час я освобожусь и… — я наклонился к ней поближе, — буду уже полностью твоим!

Это было не дающее отказов оружие. Лиза за эти годы стала самой настоящей фанаткой Миловидова. В какой-то момент я едва не начал её даже ревновать. Но Елизавета Дмитриевна всё же умеет разделять сущности понятий творческого человека и человека обычного. А я, не будь наивным, показал ей, что Миловидов может быть не только романтиком с большой дороги, но ещё той свиньёй. Как-то я подпоил артиста и спровоцировал его на неадекватные поступки — впрочем, вполне ему по натуре свойственные, только подтолкни. Лиза увидела — и теперь любит голос Миловидова, но его компанию терпеть не может. Вот и правильно

На данный момент Миловидов разучивал сразу две песни: «Жемчужина у моря», в иной реальности исполнявшаяся Утёсовым, и «Всё что было…» — это уже из репертуара Лещенко.

А что, лёгонькие песни тоже нужны. Один и тот же человек сегодня с восторгом слушает Моцарта или Генделя, а завтра прихлопывает-притопывает под «Крутится-вертится шар голубой».

И вот как раз более простые песни приносят больше всего денег. Если не брать в расчёт песню «Офицеры», звучавшую каждый вечер и не по одному разу, простенькие песенки того же самого Лещенко или даже Антонова начинают всё больше звучать и нравиться народу. А что — все хотят наслаждаться жизни, и музыканты тоже. В прошлой жизни я был знаком с одним гитаристом из известного всему миру ВИА. Так вот он и Моцарта с Бетховеном сбацать на пианино мог, и был ярым поклонником песен Михаила Круга.

Лизавета ретировалась, а я принялся за дела. И через три четверти часа был готов покинуть кабинет.

— Тарас, готовь полк. Будем отрабатывать переходы! — сказал я, неожиданно даже для самого себя решая устроить проверку и своим бойцам.

— Бах-бах! — тишину Балаклавской бухты разорвали выстрелы из новых орудий.

— Доклад! — выкрикнул я через тридцать секунд после выстрелов.

— Один мимо, один в цель! — полным счастья голосом сообщил майор Павел Лукич-Звенигородский.

— Заряжай! Поправка на три! — приказал я.

Эх, не хватает буссоля — прибора, чтобы иметь более точную стрельбу. Снаряды уже начинают улетать на приличную дальность. А как стрелять, если даже не видишь, куда? Но ничего, мы же только открываем эру.

— Господин Шабарин, не подскажете, в каком чине вы выбыли из состава русской армии после Венгерского похода? — не без сарказма спрашивал Мориц Борисович Берх.

— Есть поправка на три! — отвечал майор.

— Ротмистром, ваше высокопревосходительство, — отвечал я, не сводя глаз с плавающей мишени. — Закончил ротмистром, буду призван уже полковником, если не генерал-майором.

— Ну да, о том мне известно. И окажите любезность, не читайте нотаций по знанию «Табели о рангах». И между тем, ваша команда майору вызывает у меня вопросы, — заметил главный командир Черноморского флота, военный губернатор Севастополя.

— Бах-бах! — два новых выстрела прервали наш только начавшийся разговор.

Старая лодка, поставленная на якорь в четырех километрах от береговой линии, разлетелась на куски. На одном из недавно отстроенных севастопольских бастионов раздались хлопки. Но это были уже не выстрелы, это собравшиеся офицеры аплодировали удачному выстрелу.

Когда я прибыл в Севастополь, то постарался отменить публичное, пусть только перед офицерским сообществом, испытание новых нарезных пушек с казённым заряжанием и с унитарным снарядом. Хотя показать оружие ряду офицеров всё же хотел. Вот только это такие технологии и такой секрет, сберегать который нужно, как зеницу ока. Тем более, военные и флот откажутся — а те же англичане — раз, и примут на вооружение. Их развитая промышленность сможет освоить технологии.

А производить пушки для себя самого я не могу, и так почти уже банкрот. В каких условиях и муках получилось произвести всего лишь шесть нынче испытываемых пушек! Об этом стоит промолчать. Русская смекалка тут была выше конструкторского гения английских станков. Но не может идти и речи о массовом производстве нарезных казнозарядных артиллерийских орудий береговой артиллерии без оборудования совершенно нового цеха, или завода.

— Что скажете? — в конечном итоге, проигнорировав саркастические вопросы от военного губернатора Севастополя, спрашивал я.

А сам думал и думал о том, что нужны капитальные вложения в строительство. И ведь немало оборудования уже было закуплено — у Англии, ещё в прошлом году. Наши умельцы обещали всё довести до нужной кондиции.

Руки чесались разрезать ленточку на подобном предприятии — пусть, скажем, в следующем году. Найти стены и крышу над головой и станками особого труда не составит. Оборудование уже есть, некоторая часть рабочих также имеется. Необходима самая малость, без которой проект осуществляться никак не может — это гарантии военного заказа. Проще бросить мешок денег в костёр на растопку, чем начинать налаживать производство без военного заказа.

— Живьём брать! — кричу я, выцеливая одного из нападавших.

Успеваю рассмотреть, что в коляске, выехавшей нам навстречу, расположились четверо. Как минимум, численный перевес должен был быть на нашей стороне. Впрочем, Мирон уже лежал неподалёку и хрипел. Он явно не боец. Не потерять бы достойного парня!

— Бах! — стреляю я.

Один из нападающих заваливается, и я сразу же меняю позицию, удаляюсь чуть в сторону от кареты, в направлении своей группы поддержки.

— Их четверо, у них минус один трехсотым. Смотреть на три часа, — сообщил я бойцам и поспешил дополнить: — Мирон — триста тоже, тяжёлый. Первый, третий: работайте, четвёртый — к Мирону оказать первую помощь. Второй у меня на прикрытии.

Вскорости стало ясно, что напавшие на нас здраво оценили обстановку и поняли, что свой шанс выскочить неожиданно и с первых выстрелов убить меня они не использовали. Из-за случившегося затора и раненой мной одним из выстрелов лошади, запряжённой во вражескую коляску, уйти быстро у нападавших не получалось. Только если на своих двоих.

— Первый, третий, четвёртый — взять живыми или подранками. Выявить у них вожака. Он мне нужен. Второму обеспечить первую помощь Мирону, — откорректировал я свой приказ.

Вот так часто случается, что охотник превращается в дичь. Убить меня не получилось, несомненно именно это было целью засады. И теперь у нападавших нет шансов уйти. Я знаю, на что способны мои бойцы. Мне удалось вырастить за четыре года из подростков-казачков матёрых волков, с уникальной по нынешним временам физической и боевой подготовкой. Некоторые из них были не хуже, как бы не лучше меня самого. Они и десять километров пробегут в усиленном темпе, а я сомневаюсь, что нападавшие способны на такое.

— Я к коляске! — когда большая часть бойцов отправилась в погоню, сообщил я.

Нужно было осмотреть вражеское средство передвижения, может, чьих это дело рук — точно ли англичанина.

— Бах! Бах! — метрах в трехстах послышались выстрелы.

Я мог отличить звук выстрелов револьверов нашей выделки от тех, которыми пользовались нападавшие. Стреляли теперь мои бойцы. Уверен, что они уже кого-то «заминусили». Прорву патронов спалили мы на учениях, особенно я не жалел боеприпасов при подготовке своих ближних бойцов. Так что навыки у телохранителей были на высоте.

В это время, осторожно, высматривая — может быть, где-то притаился ещё один нападающий — я подходил к чужой коляске. Если бы у меня стояла задача организовать засаду на самого же себя, то обязательно были бы поставлены ещё двое где-нибудь в зарослях ближайших холмов. Пока мои подручные заняты погоней, меня можно было бы подловить на беспечности.

Но вся эта атака казалась мне теперь каким-то поспешным актом безумия. Нападавшие, вероятно, даже не ожидали, что мои бойцы будут вооружены сразу двумя револьверами. Так много ставили на первый выстрел? Может быть. Однако они не учли ещё одного — преданности и верности моих людей. Мирон ведь прикрыл меня своим телом.

Обследование брошенной коляски особых результатов не принесло. Было бы глупо надеяться на то, что там я найду документы или английскую форму. Разве что добротный нож валялся в коляске и пачка ассигнаций. Жаль, что не фунты. Эх, были бы у меня самого фунты стерлингов, подложил бы сюда. Повертелся бы тогда этот джентльмен!

Прошло минут пять, и только тогда я услышал приближающиеся шаги. Наверняка, пожаловали правоохранители. Эту роль в Севастополе выполняли сами же моряки Черноморского флота.

Одновременно с подходом патруля на одном из холмов я увидел своего человека, кивнул ему. Уже горели две керосиновых лампы, один факел. Мой боец также освещал своё лицо небольшим факелом. Так что я смог разглядеть, что именно спрашивает отправленный в погоню телохранитель, а он должен был увидеть мой разрешающий кивок. Возможно, и не стоило показывать патрулю мои методы работы. Но… часто виновные назначаются в первые же минуты после произошедшего инцидента. Казалось бы, а как ещё это трактовать, как не попытку покушения на меня? Но я уже всякое видал, могут и меня нарушителем объявить.

— Мичман Колосовский! — представился мне командир патруля.

— Статский советник Шабарин, — представился я в ответ.

— Господин Шабарин, не сочтите за труд, поведайте, что здесь происходит, — вежливым, но настойчивым тоном сказал мичман.

Я рассказал всё, не утаивая никаких подробностей. Поспешил также рассказать о том, что за нападавшими была отправлена погоня. Мои бойцы уже волокли двоих бандитов, а третий, наверное, лежит за холмом. Мичман Колосовский, заметив появление вооружённой группы лиц, растерялся и начал явно нервничать. Так что ему нужно было срочно дать информацию, что беспокоиться не о чем, это мои люди сработали.

— Что сказали? — спросил я у своих бойцов, когда они приволокли и уронили к моим ногам двух изрядно побитых мужиков.

Казачки замялись, и я нахмурился. Что такое? Обычно бойцы выполняют мои приказы беспрекословно.

— Говори, как есть! — потребовал я, недоумевая, почему казаки не докладывают.

— Они имели дело с каким-то флотским офицером. Были наняты ещё более двух недель тому назад. Сами не местные, прибыли из Одессы. Ждали вас, командир, — доложил один из бойцов.

— Поклёп! — ожидаемо отреагировал мичман. — Ни один офицер не может участвовать в столь гнусном деле.

Я пнул одного из лежащих нападавших ногой в ребро, и болезненно.

— Не смейте! — отреагировал на моё действие мичман.

— Не мешайте! — грубо отшил я молодого офицера, после ещё раз пнул лежащего и задал вопрос: — Молодая девица баронесса Изенштадт должна была меня вывести на вас?

Ужимки баронессы то и дело вспоминались мне, едва закончилась перестрелка и началась погоня за нападавшими. Что же? Деньги мои нужны были ей? Быть такого не может, чтобы в высшем обществе находилась именно проститутка. А вот допустить на приём к военному губернатору девицу, целью которой было бы вывести меня на убийц, задержать, указать — это вполне возможно, если о том никто не знает. Вот о проститутке знали бы.

— Да, она, — тоном обречённого человека отвечал нападавший.

Я даже улыбнулся. Потешил самолюбие — и будет. Уж было подумал, что столь привлекателен и интересен для разного рода девиц, раз меня так настойчиво звали то уединиться подальше от дома губернатора, то пройтись по тёмным улицам Севастополя. Катарина должна была вывести меня на засаду. В преувеличенно пылких объятьях баронессы меня бы и убили. И позор, и смерть. Лучшего удара по мне, а через меня и по всем моим начинаниям, и придумать сложно.

— Мичман Колосовский, я прошу вас вместе со мной отправиться к дому баронессы Изенштадт, дабы допросить девицу и арестовать её, — решительно сказал я.

Мичман находился в растерянных чувствах. Согласен, что ситуация нетипичная. Никто или почти никто в Российской империи не борется со шпионами. Да, в Третьем Отделении есть люди, ответственные за контрразведку, но что могут сделать полтора десятка человек, тем более, когда вероятный враг такие ходы? Так нынче никто ещё не делает.

— Богдан, отправляйся в расположение полка и поднимай его по тревоге, но — чтобы без лишнего шума. Контроль дорог — вот задача. Ищем английского флотского офицера, — так, чтобы не слышал мичман, приказал я одному из своих бойцов.

Севастополь в это время, которое я уже привык считать своим — город некрупный, по большей части состоящий из казарм, ремесленных мастерских, складов, в меньшей степени — из жилых домов для обывателей. Кроме того, не редкостью в Севастополе были добротные дома, в которых никто почти весь год и не жил. Такой в городе был и у моего тестя, Алексея Михайловича Алексеева. Именно в нём я и остановился. И я знал почти всех соседей.

Так что оставался лишь один небольшой квартал, где могла бы проживать баронесса. К моему удивлению, мичман знал, где поселилась прекрасная незнакомка. Я поднял бровь, и он смутился — что ж, ясно. Пытливый ум и жажда романтических отношений часто подталкивают таких вот молодых офицеров знать всё о девушках, которые прибывают в Севастополь. Мне даже рассказали, что баронесса прибыла с неким своим дядюшкой. Не удивлюсь, что этот дядюшка — также шпион английской разведки и вовсе никакой не дядюшка. Вероятнее всего, и Катарина — не баронесса, скорее, и имя у неё другое.

Дверь в дом, который арендовал барон Изенштадт, была распахнута.

— Мы опоздали, — тут же с досадой предположил я.

Так и было. Баронесса, как и её дядюшка, лежали в крови с перерезанными глотками.

Пришлось отвлечься, уж больно громко стал проявлять свои чувства мичман. Он вскрикнул и отбежал, но далеко не успел — его рвало от увиденного. Явно парень ещё пороху не понюхал.

Погоня, куда я отправил двоих своих бойцов в надежде, что они прочтут следы и смогут выйти на убийц девицы, ни к чему не привела. Оставалось лишь надеяться на то, что шпион Тарас сумеет быстро сориентироваться и послать разъезды на две главные дороги, ведущие из Севастополя.

— Мичман, вы в порядке? — спросил я.

— Простите, мне очень стыдно, — отвечал мичман с позеленевшим лицом.

— Предлагаю вам постыдиться позже. Нынче же сопровождайте меня к военному губернатору Морицу Борисовичу Берху, — решительно сказал я и направился на выход.

Мне было что сказать губернатору. Теперь можно высказаться. На меня совершено нападение. Кто это организовал? Да тот, что сбежал. И это будет английский командор, тут к бабке не ходи, верное дело. Вот пусть Берх и объяснит, что происходит в вверенном ему городе.

Его императорское Величество Николай Павлович был вне себя от гнева. Нет, он не уподоблялся своему отцу, не топал ногами, не кричал и не бил своих подданных. Но этот острый взгляд, который мало кто мог выдержать, не сменялся уже целый день.

— Александр Сергеевич, вам предстоит срочно отбыть в Константинополь и указать султану, что Российская империя подобного унижения терпеть не будет! — негромко, но при этом жёстко говорил государь.

— Ваша Воля будет исполнена, Ваше Императорское Величество! — отвечал стоявший перед государем Александр Сергеевич Меншиков. — Я заставлю султана изменить своё решение!

Разговор проходил в рабочем кабинете русского императора. Присутствовали самые доверенные лица: князь Воронцов, граф Чернышёв, министр иностранных дел Нессельроде. На заседании государственного совета уже был обсужден вопрос о том, что османский султан приказал передать католикам ключи от ряда христианских святынь в Иерусалиме, и что на этот выпад России нужно отвечать.

Такого демарша от турок никто не ожидал. Понятно было, что тут торчат лопоухие уши французского императора, или узурпатора, Луи Наполеона. Всем было понятно, почему Франция начинают подобные действия. Это не что иное, как месть Луи Наполеона лично русскому государю. Николай Павлович называл французского правителя «мон ами», что по-французски означает «мой друг». А должно было, по убеждению французского узурпатора, от русского императора звучать приветствие «мой брат», «мон фрер».

Николай Павлович не мог переступить через себя и назвать Луи Наполеона равным себе. Да и как это сделать? Именно русский император является гарантом существования европейских монархий. Более последовательного борца с революциями, чем Николай Павлович, нет в Европе. Потому не мог он назвать Наполеона равным себе, и не только из-за собственного самолюбия. Последствия подобного признания могли быть весьма ощутимы и на международной арене, и внутри Российского государства. Как же… Одного Наполеона победили, а нынче кланяться жалкой копии прошлого узурпатора-императора? И вот она, месть… Пока — мелочная, но как знать, что будет дальше.

— Ваше Величество, если турки будут угрожать нам войной? Я могу пообещать им войну? — уточнял чрезвычайный посол русского императора в Османской империи.

— Более того, Александр Сергеевич, мы готовы к этой войне. Остались только формальности, чтобы это утвердить. Ещё не одно поколение австрийцев должно быть нам благодарно, пруссаки слабы, да и не имеют они серьёзных интересов в балканском вопросе. Англия с нами, и англичане никогда не станут водить дружбу с Францией, — император говорил, будто убеждал сам себя.

Ведь всё складывается как нельзя лучше, чтобы окончательно решить вопрос с Османской империей. Не лишённый гордыни, император Николай Павлович хотел в памяти потомков оставить своё правление, как пример деяния столь великого, что можно было бы сравнивать со временем Петра I. А для этого нужно окончательно обезопасить пределы Русского государства и уничтожить злейшего давнего врага — Османскую империю.

Встреча в узком кругу была нужна прежде всего для того, чтобы дать последние наставления русскому посольству, отправляемому в Константинополь уже послезавтра. И у Меншикова были разработаны хитрые и унизительные для султана шаги. Россия не боялась войны, но турки, идущие на все унижения, чтобы только не воевать — тот исход, что тоже вполне устраивал русского государя.

— С посольством волю свою явил, — подвел итоги первому вопросу император. — Что у нас с подготовкой к войне? Все ли из вас хорошо изучили ту записку, что прислал Иван Фёдорович Паскевич?

Светлейший князь Иван Фёдорович Паскевич использовал ту записку, что ему предоставил молодой, заносчивый, да просто несносный ротмистр Шабарин. Сперва эти бумаги служили для увеселения, и не только генерал-фельдмаршала Паскевича, но и многих генералов, которые имели честь присутствовать на обедах у князя. Князь зачитывал им вслух те фантазии, что были изложены в записке.

Но вот через год приходят сведения, что французы и англичане существенным образом реформируют свою артиллерию. Что же это? Происходит ровным счётом то, что было написано в бумагах от Шабарина, ранее казавшихся смешными. Вот французы и англичане переводят чуть ли не половину своей армии на новейшие образцы штуцеров… Казалось, что штуцеры — медленное заряжание… Но у них появились новые пули, и это препятствие устранено.

Так что, когда от генерал-фельдмаршала лично государь требовал анализа предстоящей войны, будь такое, что она вправду случится, вольно или невольно, но Паскевич опирался в своих выкладках на записку, полученную от Шабарина. Там было уже осмыслено то, что сложно понять, если привык к войнам совсем иного формата и с другим оружием.

— Штуцеры… Кто бы мог подумать, что новая пуля перевернет военное дело. Того и гляди, скоро пушки будут нарезными и казнозарядными, — эмоционально высказывался император после зачитывания вслух основных положений аналитической записки от светлейшего князя Паскевича, ныне пребывавшего в своем имении в Гомеле.

— Александр Иванович, я велел вам подготовить выводы по готовности к войне южных губерний. Есть ли больницы, дороги, продовольствие, кони… Впрочем, сами должны понимать. Так вы готовы? — спрашивал государь.

— Так точно, ваше императорское величество, — сказал Чернышёв, раскрыл свою папку и начал доклад.

Председатель Государственного Совета подготовился честно, используя даже те материалы, которые графу Чернышёву предоставил Воронцов. И без помощи Михаила Семеновича Воронцова просто было бы невозможно подготовиться. Никто так хорошо не знает Кавказа, как Воронцов, как, впрочем, и Причерноморья.

— Лучше всего к вероятной войне готова Екатеринославская губерния… — говорил Чернышёв и невольно кривился при упоминании губернии, влиять на которую он не имел до сих пор практически никаких возможностей.

— Как так вышло, что Екатеринославская губерния подготовилась лучше? — спрашивал император. — Мы же, сколько я помню — а память мне не изменяет — выделяли больше денег Одессе, Николаеву и другим побережным городам и губерниям.

— Дозволите, Ваше Величество, я дополню? — спросил Воронцов, почувствовавший, что наступил очень удачный момент, чтобы щелкнуть по носу Чернышёва.

Одно дело — подготовить доклад, тут нельзя устраивать интриги, другое же показать императору, кто именно в курсе происходящего на Юге России.

Император позволил. И Воронцов начал…

— У меня есть бумаги, свидетельствующие о том, что в Екатеринославской губернии нынче готовы наборы провианта на более чем сто тысяч дневных норм на солдата и офицера. В Екатеринославе есть две новых больницы, которые в кратчайшее время могут стать военными госпиталями. Достроена больница в Александровске. Построена удобная дорога от Екатеринослава до Севастополя с временными деревянными мостами через Днепр, но с прочными сваями… — светлейший князь Михаил Семенович Воронцов блистал, даже боли в ногах казались несущественными. — Шесть тысяч бельгийских штуцеров…

— Как? — раздался крик, — Почему я не знаю о наличии такого оружия?

Это взбеленился граф Александр Иванович Чернышёв.

— Прошу простить меня, что сообщаю сие лишь сейчас. Но только перед заседанием пришли вести. Эта партия оружия была куплена с моей помощью человеком, которому я доверяю и который стал готовиться к войне раньше, чем она стала возможной, — усмехнулся Воронцов.

Светлейший князь не был бессребреником. Он собирался присвоить себе толику славы провидца, а тем самым отнять некоторое количество славы у Алексея Петровича Шабарина. Воронцов не участвовал в операции по закупке бельгийских штуцеров на деньги Шабарина. Он просто не мешал, что порой является лучшей помощью. Более того, Шабарин обращался к людям, так или иначе связанным с князем, в том числе и за границей. Так что Михаил Семенович решил, что имеет право говорить о своем участии.

— И кто же в нашем Отечестве новый Авель, что смог предсказывать войны? — усмехнулся государь [Авель — монах-предсказатель начала XIX века]. — И если это оружие каким-то нелепым и непонятным для меня образом оказалось в руках кого-то, то как нам его забрать? Просто отнять?

— Алексей Петрович Шабарин, вице-губернатор Екатеринославской губернии, не без моего участия смог выкупить у бельгийцев оружие еще до того, как поступил государственный русский заказ на штуцера в Бельгию. Еще нарезное оружие производится в Луганске, и частью его закупали частные лица. Нынче же Шабарин через Фонд Благочиния занимается выкупом оружия у ваших верноподданных, — сообщал Воронцов.

— Шабарин… — его императорское величество задумался. — Шабарин, вы сказали. Я уже слышал это имя… Не он ли цементные заводы поставил, используя и ваши деньги, светлейший князь? Тушеное мясо… Да, я вспомнил его. Деятельный юноша, выходит.

Император грозно, в своей манере, посмотрел на Чернышёва.

— Почему я так мало знаю о человеке, который столь печется о России? Когда пришло письмо от графа Бобринского, где он просил за Шабарина, вы же мне сказали, что вьюнош недостоин моего внимания! — Александр Иванович Чернышёв непроизвольно вжимал голову в плечи, забывая даже и о том, чтобы вид держать статный и лихой.

Мало кто мог бы выдержать взгляд государя.

— А еще это он пленил венгерского генерала и убил двух польских, — проявил свою осведомленность Александр Сергеевич Меншиков.

— Экий пострел! — усмехнулся Николай Павлович. — Вызовите ко мне его. Нужно же награждать таких сынов Отечества, ну и показывать всем подданным, что мое благоволение можно заслужить делами на пользу Отечеству. Так он сам отдаст нам ружья, чтобы быть обласканным. У нас же денег мало?

Министра финансов Российской империи Петра Федоровича Брока не было на этом совещании. Но все присутствующие, даже и далекие от вопросов государственных финансов, прекрасно понимали ситуацию. В армию, даже в преддверии войны, а в том, что она будет, нынче уже никто не сомневался, всё равно не приходит достаточное количество денег. Взяв внешний кредит, в том числе и у Англии, удалось временно стабилизировать процесс обесценивания рубля, но ситуация была плачевной. Так что даже закупка дополнительных шести-семи тысяч бельгийских винтовок — и то проблема, ибо армия все закрома уж выгребла для подготовки к войне.

— Как — охотничье оружие? Нарезные новейшие штуцера были привезены в Россию охотничьими ружьями? — император осмотрел всех присутствующих. — А что, так можно?

— Никакого закона нарушено не было, ваше величество, — поспешил заверить государя князь Воронцов.

Император покачал головой.

— Светлая память Михаилу Михайловичу Сперанскому, много законов описал. Он бы разобрался. Но я бранить не стану, напротив… У моих подданных могут быть нарезные ружья, нужно придумать, как это сделать, чтобы их передали армии. Все читали подробно записку Паскевича? — говорил император, несколько повеселев.

Конечно, все прочитали, а основные моменты сам же государь только что озвучил. Чернышёв уже публично выступил против мнения генерал-фельдмаршала Паскевича, который утверждал, что новое европейское оружие бьет русское. Для Александра Ивановича Чернышёва все равно сабля и верный конь являются главным оружием и силой, что переломит хребет любой армии Европы. Так что шла кулуарная борьба за право определять перспективы развития русской армии.

— Я жду Шабарина к себе. Сообщите ему! Ну и намекните ему, что передача в армию всего оружия, что у него есть, будет оценена мной, — император посмотрел на Меншикова. — Ну а вам, князь, сил, терпения и воли. Вы представляете великую державу и оберегаете мою честь. Так что спуска туркам не давать — даже в Константинополе!

Сказав это, император стал завершать встречу, удивляясь тому, почему еще раньше не вызвал к себе вице-губернатора Екатеринославской губернии Шабарина. Ведь Николай Павлович должен был лично подписывать назначение Шабарина, а потом было письмо от графа Бобринского, упоминания от Паскевича…

И вправду, чудно выходило.

Севастополь, мирный приморский городок, был теперь словно встревоженный улей. История о стрельбе в городе, о двух убитых нападавших, а также страшном убийстве милой баронессы и её дядюшки прямо в доме волновала всех. Обсудить было больше и нечего, так что даже кумушки, недавно рассорившиеся, как казалось, на всю жизнь, спешили помириться и обсудить в разговоре последние новости. Даже забавно! Настроение было не самым плохим, поэтому можно было даже что-то очень серьёзное облечь в скорлупу юмора.

Мирон был ранен, но жить должен, в сознании. Обвинений в мою сторону не последовало. Да и как обвинять меня, потерпевшего? Если бы не тот прием в доме губернатора, когда мне пели дифирамбы, так еще, вполне может быть, и промариновали бы. Но так…

Мой визит к губернатору Морицу Борисовичу Берху, на котором я сам так настаивал, оказался лишь тратой времени, столь драгоценного при скоротечности развития событий. Берх был совершеннейше растерян. Все доводы в пользу того, что сбежавший англичанин — и есть убийца баронессы и организатор покушения, сталкивались с непробиваемой стеной неприятия. Военный губернатор Севастополя не хотел быть тем, что станет раскалывать нынче кажущийся нерушимым военно-политический союз Англии и России. Светлая память его предшественнику, губернатору адмиралу Лазареву, тот-то был с железными яйцами.

— И каких действий вы ждёте от меня? — чаще всего в нашем разговоре с губернатором звучал именно этот вопрос.

Складывалось впечатление, что старшим в чинах и званиях являюсь именно я, а не адмирал. Да-а-а. И всё же правильно, что в иной реальности его отстранили от военных дел. Этот человек никак не подходит для войны, даже хуже, чем Меншиков или Паскевич с Дубичем. Он теряется при любой неожиданности. Если что-то, так сказать, не по учебнику — адмирал зависает, как старый компьютер, не тянет новую программу. А ведь чем ближе война, тем чаще будут случаться самые разные чрезвычайности. Англичане научились, приняли на вооружение новые методы и тактики ведения тайной войны. Так что я не удивлюсь, если в Севастополе уже действует законспирированная диверсионная группа, задача которой — взорвать в Севастополе склады с оружием и боеприпасами.

Если взглянуть на историю покинутого мной мира, то станет понятным, что Севастополь не был готов к обороне. В том числе ощущалась и острая нехватка хоть каких-нибудь боеприпасов. И в этом свете играет совершенно иными красками решение затопить Черноморский флот и использовать вооружение и боеприпасы кораблей для обороны Севастополя. Может быть, Нахимов и перестал сопротивляться такому унизительному решению именно потому, что понял: если флот не отдаст всю свою артиллерию и боеприпасы, а матросов не пошлёт в оборону, то флоту будет просто некуда возвращаться. Севастополь пал бы в самое ближайшее время.

Так что я покинул губернатора, к вящей радости самого адмирала Берха, ни с чем. Но и то хлеб. Лучше уйти «в ноль», чем получить минус. Оставалось только ждать, когда прибудут сведения от моего полка, обложившего все дороги из Севастополя, правда, проверяли они только подозрительных. И за такое самоуправство я, конечно, также должен был получить нагоняй от деятельного военного губернатора. Был бы только Берх деятельным.

— Доклад! — нетерпеливо потребовал я от Тараса, когда он прибыл, уже к вечеру, с информацией о результатах поисков.

— Есть! — не по-уставному, горделиво, словно Цезарь, вернувшийся с победоносных Галльских войн, сообщил Тарас.

— Где он? — спросил я.

— Подранили малость, на месте оставили, — докладывал Тарас.

Я, было дело, хотел сделать выволочку своему заместителю. Как можно считать, что работа сделана на «отлично», вести себя вот так раскованно, как победитель, если нужный объект ранен? Однако, уже за самоваром с бутербродами и калачами, Тарас подробно рассказал, как всё произошло.

Англичанин отходил не один. У него был полноценный отряд из трёх десятков бойцов. Причём, как отметил многоопытный Тарас, все, включая и самого англичанина, были отличными всадниками, что ставило под вопрос их принадлежность к флоту. А ещё все они были с новейшими английскими штуцерами и пулями к ним, каждый вооружён двумя револьверами-кольтами. Так что такой отряд взять слёту сложно даже полноценной роте солдат. Задача же состояла в том, чтобы не потерять в ходе операции ни одного своего бойца.

И вот один из заслонов моего полка был вынужден начать игру «в кошки-мышки», чтобы, с одной стороны, не дать вражине уйти, а с другой — не вступить в прямое противостояние, так как заслон состоял из дюжины бойцов моего полка.

Тарас не спешил действовать. Он с большей частью бойцов заложил большой круг, в центре которого и оказался зажат диверсионный английский отряд. А потом этот круг начал сужаться. В итоге большую часть англичан они перестреляли с расстояния. Выучка моих бойцов в снайперской стрельбе не только не уступала навыкам английских стрелков — мои были лучше. И дело даже не в преимуществе оптических прицелов, хотя и они сыграли свою роль.

— Вот и англичанин тот — пырнул, сволота, сам себя ножом. Подоспели, оказали помощь. Но решили, что он при перевозке может или убить себя, или как ещё израниться.

Вот оно что! Что ж, примем к сведению.

— Операцию после обязательно разберём. С тебя — подробный отчёт, что делал, чем руководствовался, почему совершил то или иное действие, — сказал я, прожевывая бутерброд с вяленым мясом.

Позавтракав, я не сразу направился за двадцать вёрст от Севастополя в сторону Феодосии, где и был принят английский отряд. Тарас привёз карты, и очень любопытные карты, изъятые у англичан. На них были отмечены, даже с комментариями, возможные места десантирования больших подразделений войск. Причём даже глубины в прибрежных водах, и те были поставлены с удивительной аккуратностью — если они, конечно, соответствовали действительности. Откуда такие сведения? Ведь это не похоже на предположения. Не значит ли это, что в Севастополе всё-таки есть какой-то русский офицер, который решил работать на англичан? Может быть, какого-нибудь англофила-простачка используют в тёмную. Русский офицер может любить Англию до определенной степени, пока не поймет, что англичане спрашивают о глубинах не потому, что хотят свой флот привести на помощь России.

Если эти карты — не доказательство того, что Англия проводит тайную войну против России, то что тогда вообще может доказывать враждебность англичан?

И я не собирался вновь идти к губернатору — там я уже был и толку не нашёл. Я намеревался отправиться к Нахимову. Да, это неправильно, даже некрасиво. По сути, я игнорирую военного губернатора и адмирала Морица Борисовича Берха, обращаясь к всего лишь вице-адмиралу. Ну вот было у меня чёткое убеждение, что Нахимов меня поймёт. А не поймёт — так и чёрт с ним. Может быть, те карты, которые я ему оставлю, всё равно сыграют какую-то свою роль в будущем противостоянии. Ведь если за год до событий знать, где именно могут высадиться французы с англичанами, то можно их скинуть в море — и дело с концом.

Павел Степанович нынче был на одной из пристаней Севастополя. Видимо, он не поддался всеобщей истерии и информационному бунту, продолжал заниматься своей рутинной работой. Правильно ли это? Наверное, стоило бы несколько усилить охрану военно-морских объектов. Но это не в укор Нахимову, это такое отношение к безопасности в армии и флоте. Просто ещё не началась масштабная тайная война, не пуганные.

— Господин Шабарин, мне доложили, что вы меня ищете. Признаться, не имею в запасе много времени. Так что не могли бы вы кратко изложить то, зачем вы тратите собственное драгоценное время, — Нахимов встречал меня холодно.

Ну, да я и не рассчитывал на то, что он заключит меня в объятия и предложит выпить за знакомство.

— Ваше превосходительство, взгляните на это! — я отзеркалил суровый решительный тон Нахимова и сразу протянул ему карты англичан.

Мы оба стояли, что уже говорило о не особо приветливом тоне нашей встречи. Меня это, впрочем, не уязвляло, и я говорил спокойно. По мне, пусть Нахимов и не станет мне ни другом, ни приятелем, но, если я не ошибся, и он человек деятельный, то можно сотрудничать плодотворно и без дружеских атрибутов.

— Откуда это у вас? И что вы мне хотите этим сказать? Господин Шабарин, я человек прямой, ценю своё время, полагаю и вас человеком занятым. Я знаю о покушении на вашу жизнь, весь город и флот уже об этом знает, до такой, причём, степени, что и невозможно заставить работать никого, все обсуждают. Между тем… — сказал Павел Степанович Нахимов, почти не отрывая глаз с карт.

— Попытку моего убийства организовал английский шпион. Я уже давно знаю, что становлюсь костью в горле у англичан. А ещё они испугались тех пушек, что я предоставил для испытаний. Так что убить меня у англичан причин было более чем достаточно. Кроме того, я спугнул английского шпиона, проявляя к нему недоверие и даже намекая на то, что он и есть — недруг России, злейший враг, из тех, которые улыбаются в лицо, а в это время перезаряжают пистолет, — сказал я, наблюдая за реакцией Нахимова.

Нет, он не был сильно впечатлён моей речью. Может, подумал, что я по дворянской привычке, для красного словца преувеличил? Ведь он ещё не знает меня — не может быть уверенным, что слов на ветер я не бросаю. Ну, чай, не барышня, чтобы я его впечатлял. Информация вице-адмиралу была доведена, карты переданы, хотя я с удовольствием сохранил бы их у себя. Только что и успел переписать себе места наиболее вероятных десантных операций.

— Честь имею! — сказал тогда я и щёлкнул каблуками.

— Благодарю вас, господин Шабарин. Я найду возможность сообщить вам свое мнение после, когда оно у меня полностью сложится, — сказал Нахимов.

Пусть пишет письма мелким почерком. Я не временно покидал Севастополь, я собирался уезжать из города. Так что, собрав все свои немудрёные пожитки, пригласив управляющую домом Алексеева в Севастополе к себе на работу, я отправился в сторону Феодосии.

Я и без того, чтобы ехать к пленным англичанам, хотел лично проанализировать логистику в Крыму, чтобы согласовать через месяц или два благоустройство некоторых дорог. Правда, делать это уже только за свой счёт я это просто не мог, если говорить об этаких масштабах, то я нынче выскребаю из кармана последние ассигнации. Но то, что с логистикой на полуострове нужно что-то срочно решать и срочно, для меня стало фактом, как только я выехал за десять вёрст от Севастополя в сторону Феодосии. Всё-таки нужно мне самому организовать хотя бы несколько бригад, обученных быстро растаскивать завалы из камней, и снабдить их хоть какими-то примитивными механизмами, заимствованными со стройки высотных зданий.

Мирон был ранен и всё ещё не оправился, но доктор обещал, что его жизни уже ничего не угрожает, если только не начнётся Антонов огонь. Так что оставлять своего спасителя в Севастополе я не стал. Да и сам казак слёзно просился ехать вместе со мной. И уже через четыре часа, когда солнце уступило место на небосклоне свои права луне, мы прибыли на место.

Можно сколько угодно ругать французский язык, но он очень удобен для общения. На английском я бы со шпионом поговорить не мог.

— Кто вы? — задал я первый вопрос, как только увидел лежащего перебинтованным англичанина.

— Верноподданный его величества короля Великобритании, — с болезненной ухмылкой отвечал мне англичанин.

— Почему враг нашего отечества до сих пор не готов отвечать на мои вопросы? — бросил я за спину, где стоял Тарас.

— Вы что, собираетесь меня пытать? Это же дикость! — подняв брови и, кажется, ещё немного побледнев, сказал англичанин.

Впрочем, бледность у него от раны, и тут не разберёшь.

— Виноват, исправлюсь, — не обращая внимание на возмущение шпиона, сказал Тарас.

— А вы, как я посмотрю, очень неплохо знаете русский язык. Что же, мне проще спрашивать своего врага на родном языке, чем использовать вражеский. Ведь не только Англия хочет повоевать с Россией, но и Франция, — отреагировал я на выпад шпиона. — Что же до дикости, то я считаю именно англичан варварами и дикарями, но прежде всего — лжецами. Это вы собираетесь обмануть моего государя и моё Отечество и начать войну против нас.

— Вы сошли с ума! Вы будете пытать? Нет, это невозможно! — усмехнулся англичанин.

Ох уж эта вера в то, что русский будет до конца беречь свою честь и никаким образом не замарает себя кровью или пытками. При этом якобы цивилизованные англичане, не преминут апеллировать к русскому достоинству. Вот только я несколько из иного теста слеплен.

Отойдя в сторонку, достав из сумки душистые пирожки, я устроился поудобнее и принялся за еду. Управляющая севастопольским домом моего тестя чудо как хорошо умела готовить пирожки.

Я не обращал внимания на крики — сперва это были возмущения, после истинной боли. Для меня война уже началась. И проявлять жалость к своим врагам — это не воевать, это лишь играть в войну. Не допущу того унижения Российской империи, которое она испытала в ходе Крымской войны, а после и от её последствий.

Да, нет худа без добра. Крымская война послужила катализатором мощнейших реформ в Российской империи. Вот только я почти уверен, что если бы Николай Павлович не потерял своё здоровье во время этой войны, то он бы, пусть на склоне лет, обязательно отменил бы крепостное право. Ведь во многом те реформы, которые проводились Николаем Первым, можно считать предтечей к отмене крепостного права в России. Отменим. Победим и отменим.

А что до остальных реформ, так я против резкой демократизации судебных процессов, земства, опять же… Они необязательны. Вот военную реформу проводить нужно, а остальное — постепенно и крайне умеренно.

— Так что же? Вы готовы отвечать на мои вопросы? — спросил я англичанина.

— Вы зверь! — разбитыми в кровь губами сказал шпион.

— Продолжайте, враг нашего Отечества, ещё не готов говорить, — бросил я за спину, но англичанин поспешил заверить нервным ломким голосом, что к разговору готов.

Ничего совершенно нового я не узнал. Слова шпиона могли бы показаться полным откровением для тех, кто не знает, что грядёт большая война, где Россия в одиночку будет воевать с половиной Европы, а ещё и с Османской империей. Но важно было то, что теперь слова англичанина протоколировали сразу два писаря, отвечающие за внутреннюю документацию в моём полку. Так что, если представится такая возможность, я покажу эти записи какому-нибудь адекватному человеку, ответственному за некие решения в Российской империи. А кому же? Было бы неплохо сделать это на аудиенции у императора.

Ведь пора бы ей и случиться. Я уже начинаю удивляться, почему меня всё ещё не заметили на самом верху. За четыре года Екатеринославская губерния сделала такой мощный рывок в своём экономическом и промышленном развитии, что, как минимум, губернатора Андрей Яковлевича Фабра должны были уже обласкать в Петербурге. Там же должно было и прозвучать моё имя. Но ни меня, ни губернатора за последние четыре года ни разу не вызывали в Петербург. Даже обидно…

— Контроль — и тело с камнем в воду! — сказал я, когда понял, что больше от английского шпиона узнать ничего не смогу.

— С остальными пленными поступить так же? — спросил Тарас.

— Да! — решительно ответил я.

Оставлять кого-то в живых и после предъявлять их русскому командованию я не собирался. Во-первых, чтобы не нарушать имеющихся на данный момент договорённостей с Англией, шпионов просто и незатейливо отпустят, да ещё извинятся. Во-вторых, именно меня тогда выставят виновным, а могут и «скормить» английским «друзьям». Даже если этого не произойдёт, то оставаться в умах русского общества тем самым дикарём, которых тут поминал этот джентльменчик, мне не хотелось. Может, история ещё и всплывет, но не сразу, а начнется война — и она многое спишет, а я, скорее, стану провидцем и первым воином той войны.

Но тут и другое. Никто не может безнаказанно покушаться на меня или моих родных.

— Собираемся, идём до Феодосии, после поворачиваем к Симферополю и направляемся в Черкасск, — сообщил я своим командирам общие планы.

Я намеревался посетить донских казаков. Чего именно я от них хочу, я знал, и это вряд ли получится, хотя попытаться должен. Мне хотелось взять хотя бы на несколько месяцев на обучение пластунов. Уверен, что кое-что я им мог бы подсказать в преддверии большой войны. Отношение к пластунам в российской армии было всё ещё весьма скептическим. Русские офицеры просто не верили в то, что подлыми методами можно добиться намного лучшего результата в войне, чем без них. В то же время, из того, что я читал о Крымской войне, пластунов стали выискивать среди всех казаков, не только донцов. Именно они немало попортили нервов французам и англичанам, порой заставляя их крайне осмотрительно вести себя на территории Российской империи.

Мой полк, в основном, заточен именно под такую работу: диверсии, засады, отстрел высокопоставленных офицеров вражеской армии. Так что я хотел казачкам немного показать, чему научились мои бойцы. А также был готов подарить им некоторое количество новейшего вооружения, включая револьверы и штуцеры.

Переходы, как до Феодосии, так и до Севастополя, оказались крайне сложными. Обидно это признавать, но мы даже санитарными потерями лишились четырёх бойцов. В целом, для армии, когда в полку есть единичные потери, это даже успех. Но не для меня. Терять воинов на переходах из-за болезней я не хотел. А ведь всевозможные сегодня правила и законы санитарии и гигиены соблюдались в моём полку. Значит, даже этого было недостаточно, чтобы никого не терять.

На выезде с полуострова меня ждали.

— Вы статский советник Алексей Петрович Шабарин? — деловым тоном спрашивал меня фельдъегерь с императорским вензелем на сумке.

Я уже было подумал, что прибыли меня арестовывать, но не смогли найти в Севастополе, не догнали в Феодосии, а настигли только на Крымском перешейке.

— Да, это я. Чем вызван ваш интерес к моей персоне? — решительно спрашивал я.

— Вам пакет! — невозмутимым тоном сказал фельдъегерь, протягивая мне склеенную сургучом и печатью небольшую папку.

Я, чтобы не показывать возникшее некоторое волнение, медленно вскрыл печать. Внутри папки оказался только один лист бумаги.

— Тарас, мы едем в Петербург. Срочно. С собой берём только конных — и не больше сотни, остальные отправляются в Екатеринослав, — после того, как прочёл бумагу, уже весёлым голосом сказал я.

Я посмотрел на вензель под письмом. Неужели? Пусть не вовремя, а всё равно обнадёживает Давно уже хотел посмотреть на Петербург этого времени.

Петербург! Прекрасный город. Льют дожди, воет ветер, периодические наводнения, а как всё дорого! Разве же это не повод для того, чтобы радоваться приезду в столицу великой Российской империи? Нет, поводом будет нечто иное.

Петербург — это красота и величественность зданий и сооружений, это контраст, где встречаются многие культуры, но не для того, чтобы спорить или взаимоуничтожать друг друга, а чтобы мирно сосуществовать. Это центр принятия решений.

Сейчас Петербург и вовсе кажется столицей мира. Не было еще такого периода в истории России, чтобы так ярко и полно ощущалось величие православной цивилизации, оказавшейся достаточно гибкой, чтобы воспользоваться помощью в собственном становлении и от немцев, и от татар, литвинов и даже поляков. Если прислушаться, отовсюду можно услышать разный говор, диковинные акценты. Сколько из них во втором, третьем поколении стали уже русскими, даже православными? Много. Это и есть истинное величие, когда внутри одной цивилизации находится место и для представителей иных сообществ, но сила и дух русскости здесь и сейчас сильнее прочего.

Откуда же знать людям, особенно петербуржцам, что такое величие может рухнуть, что держава, не знавшая горечи поражений, окажется униженной? Сломается одна из опор государства, вера во всепобеждающую силу русской державы, русского духа, православного государя. Не это ли приведет к появлению народовольцев? Известно же, что стране, которой гордишься, прощаешь многое, чувствуешь себя причастным к победам и наслаждаешься ощущением быть частью великого Отечества. Ну а если нет…

— Купи калач! Газета, газета, свежие новости!

Нет, пока на улицах — гомон и шум, но мирный, довольный.

Само собой разумеется, перед тем, как рвануть в Петербург, я заехал домой. Отправляться к государю без подарков — это упустить возможность показать себя государю в полной красе. Пусть увидит Николай Павлович те технические новинки, что можно производить и что уже производятся на предприятиях Екатеринославской губернии. Он, вроде бы, человек не чуждый техническому прогрессу, пусть пока и не ускоряет его в России.

Держа изо всех сил прямо уставшую спину, я с удовольствием смотрел по сторонам. Не мегаполис двадцать первого века, но мы будто в другой мир окунулись! Лавочки, балкончики, шустрые мальчишки-продавцы и даже музыканты — на этих улицах было всё..

Государь находился не в Петербурге, император отбыл в Гатчино. Так что и мой путь лежал в эту резиденцию русских императоров. И так потерял я три недели драгоценнейшего времени — в пути да в остановках, пока отдыхали лошади, не хотел еще и дожидаться возвращения Николая Павловича в Петербург. А ведь еще нужно было ехать к донцам, но ещё важнее — к кубанцам, чтобы там набрать пластунов. У донецких таковых, вроде бы, и не было. Но то только по названию — на самом же деле казаки, которые обладали качествами, сравнимыми с теми, что приписывают пластунам, имелись и на Дону. Хотелось чему-то поучиться и у кубанских казаков, ну и поучить донских станичников.

— Ожидайте! — сказал мне офицер караула при въезде на территорию Гатчинского дворца.

Даже предъявленное письмо с приглашением к императору автоматически не открывало мне двери. Может, механизм сломан у дверей? Боюсь, что в данном случае срабатывает особое, неспешное восприятие времени. Еще не ускорились мир и жизнь людей настолько, как мне хотелось, как я привык. И я для себя подумал, что с каждым часом количество бельгийских штуцеров, которые я собирался безвозмездно передать русской армии, будет уменьшаться.

Я вышел из кареты, чтобы размять ноги. Несмотря на то, что последние изделия каретной мастерской в Александровке, что под Луганском, выходят весьма неплохими, а рессоры не хуже, чем в Англии, больше чем полдня поездки несколько утомляют. Я даже, было дело, по привычке чуть не начал делать махи руками или выпады, но вовремя одумался — офицеры караула этого не поймут. Ну не комильфо же, когда вице-губернатор, приехавший на аудиенцию к государю, будет ногами да руками махать, приседать да потягиваться. Да еще и в новом мундире, да в начищенных сапогах. Тьфу… провинция, дикари-с!

— Ваше высокоблагородие, хлопцам бы поесть. А тут… — Тарас посмотрел в сторону императорского караула.

Тоже, наверное, чувствует, что мы тут — словно диковинные зверьки, что нас рассматривают. Ждут, когда в носу ковырять начнём или ещё чего выкинем. Впрочем, так, может быть, и есть. Форма на нас камуфлированная, образца «дуб». Более того, у каждого бойца есть разгрузка, ремень с портупеей. В двух кобурах находятся по два револьвера, за плечами — ранцы с предметами солдатского быта и с обязательными двумя пакетами дневного рациона. Тут же алюминиевая фляга — между прочим, дорогая нынче вещь — и котелок.

Так что выглядим мы более чем экстравагантно. Будто космонавты, но с иной планеты. А вот парадной формы я и не придумал. Нет, это не проблема — даже и на весь полк пошить мундиры. Но мы пока что и не в войсках, нам парады не хаживать. Да и каждый мундир в России строго регламентирован. Пошить-то можно, но вот, к примеру, в Петербург в таких одеяниях не покажешься, возникнет масса вопросов. Потому экипировались мои бойцы более чем практично. Еще введем моду на шапочки-балаклавы в Севастополе, опередив мерзлявых французов.

— А почему это ты меня высокоблагородием назвал? Всё командиром завал, оно и правильно, как по мне. Но если уже по-армейски, так превосходительством, — сказал я, на самом деле, от нечего делать.

Не люблю праздно ожидать…

Я снова походил туда-сюда. Гравий хрустел под ногами, где-то птица чирикнула. Эх…

Статский советник — такой пограничный чин, когда уже не рыба, но еще и не мясо. Не полноценное «превосходительство», но выше, чем «высокоблагородие». Удобно, кстати. Можно определять, как человек к тебе относится. Вот назвал, значит, кто-нибудь «превосходительством», значит — лебезит, льстит, что-то хочет от меня. Ну а определили в «высокоблагородия», значит, принизить хотят.

— Идут к нам, — сказал Мирон, по уже выработанной у него привычке не прекращавший осматриваться по сторонам и охранять меня в любой обстановке.

Я поправил свой мундир, пошитый в лучшем ателье Екатеринослава. А где такое? Правильно, в модном доме «Две Лизы». Лишь одиножды я одевал этот мундир, да и теперь так бережно его вез в Петербург, на вешалке, внутри кареты, что он и не помялся в дороге. Ведь все в Петербурге, да и, в большинстве случаев, в остальной России, носили мундиры. Гимназист — свой мундир, коллежский асессор в своей служебной одежде. Можно узнать почти всё про человека, чем занимается и какой имеет статус, только лишь взглянув на то, какой он носит мундир.

— Господин статский советник Алексей Петрович Шабарин? — спросил меня подошедший генерал-майор.

— Так точно, — как-то на автомате по-уставному ответил я.

— Могу ли я с собой взять двух людей, чтобы помогли донести презенты государю? — спросил я у генерала, который не мог отвернуть глаз от экзотически экипированной воинственной банды.

— Нет, господин Шабарин, вы лишь озвучите государю то, что хотели бы ему подарить, а я пока обязан проверить, что это такое, — сказал генерал-майор.

А я прямо-таки обрадовался. Не настолько уж и дырявая охрана у императора! Вряд ли, конечно, ожидается, что здесь, среди подарков, будет бомба, больше станут досматривать на наличие ядов. И то хорошо.

Вопреки моим ожиданиям, меня сопровождал не генерал-майор, оставшийся у ворот на территорию Гатчино, а поручик. Он и привёл меня — но не во дворец, а к озеру, под раскидистую иву. Плавали уточки, вдали, в домике по центру озера, нежились лебеди. Идилия.

Его Императорское Величество я увидел сидящим в беседке под ивой и читающим какие-то бумаги. Государь даже сидя казался высоким. Пусть небольшой живот всё-таки и намекал на то, что лучшая физическая форма этого человека уже в прошлом, но император был явно бодр и здоров, а спину держал так, что, даже приставь к нему уровень — тот отобразит идеально ровную осанку государя. Мундир сидел на императоре, как вторая кожа. Органично, по-деловому.

— Ваше Императорское Величество, по вашей воле прибыл господин статский советник Алексей Петрович Шабарин, — доложил поручик, прищелкнув лихо каблуками и резко задрав кверху подбородок.

Выправка у офицера была под стать ситуации. Даже я невольно, но подтянулся, стараясь не выделяться. Спина после долгой дороги застонала — ну ничего, потерпит!

Государь неспешно, аккуратно сложил бумаги в папку, завязал на ней тесёмки. Только закончив с этим, он соизволил поднять на меня свои монаршие глаза. Возможно, в этот момент я должен был что-то сказать, прокричать, но я выдержал некоторую паузу.

— Ваше Императорское Величество, по вашей воле прибыл, — через некоторое время сказал я, почти повторяя слова поручика.

Как именно вести себя в высочайшем присутствии, я лишь догадывался. Единственный, у кого я мог спросить о подобном — губернатор Екатеринославской губернии Андрей Яковлевич Фабр. Вот только незадача — и он в этом вопросе был исключительно теоретиком. Кроме того, Фабр чувствовал некоторую ревность — ведь это именно меня вызвали к императору, а не его.

Или это сказывалось присутствие рядом моей мамаши, Марии Марковны?. Так или иначе, а губернатор стал проявлять нездоровую активность в делах, вникая в те сферы деятельности, в которых до этого всемерно властвовал я. Вот словно и не родная мне мама — мстит, наверное, что я даже не пытаюсь прислушиваться к её мнению.

— Вы быстро добрались, вице-губернатор, — сказал государь, вставая с изысканной лавочки в беседке. — Пройдёмся? Погода нынче на удивление благоприятная. И она столь переменчивая, так что стоит воспользоваться обстоятельствами. У нас на северных берегах это за благо считают.

Действительно, если по дороге в Гатчино ещё моросил дождь, то теперь сквозь пасмурное небо то и дело проглядывали лучики солнца, приятно согревая и даря оптимизм.

Государь встал и, привычным движением чуть поправив мундир, направился по мощёной дорожке вдоль озера. Некоторое время мы шли в тишине. Монарх сам должен задавать и тему разговора, и его ритм и тон. Позволялось, как меня учили, просить монарха лишь единожды — и то в конце аудиенции.

— К вам Петербург? Вы впервые в столице? — спросил император.

— Город великолепен, Ваше Императорское Величество. В нём всё: и величие, и изящество России, и надежды на будущее, и вера великая в настоящее, — отвечал я абсолютно искренне.

— Поэтично. Вы стихов не пишете? — продолжая быть серьёзным, спросил государь.

— К превеликому моему сожалению, не нахожу на это времени, Ваше Императорское Величество, — отвечал я.

Чувствовал ли я какое-либо раболепие в присутствии императора, проявлялось ли это в моих словах и поведении? Нет. Но некий пиетет всё же был, в здравых пределах — я осознавал, что передо мной великий человек. Совершивший, правда, за время своего правления достаточно ошибок, большинство из которых заключались в том, что он не замечал очевидного.

Однако у меня уже был опыт общения с лидерами государств, точнее, с одним лидером государства. Когда я проходил обучение по программе «Время героев», к нам приезжал президент. И сейчас я находил даже некоторое сходство между императором Николаем Павловичем и его коллегой, пусть и не императором, но президентом из будущего.

— Мне докладывали о вас. Признаться, я не сразу поверил, сколь много можно успеть сделать, и всё менее чем за пять лет. Нынче Екатеринославская губерния может выйти на собственное обеспечение без ущерба для губернских нужд. Так ли это, каково ваше мнение? — спрашивал император, вышагивая по дорожке.

Мне показалось, что прогулка при разговоре — это своего рода демонстрация императорского величия. Ведь где государь делал два шага, даже мне, человеку чуть выше среднего роста, приходилось делать уже три, либо же переступать шире, чем мне свойственно и удобно. Вероятно, император не лишен тщеславия и гордыни. А кто без греха?

— Ваше Императорское Величество, имею чёткое убеждение, что подобное производственное развитие, кое-случилось в Екатеринославской губернии, возможно если не во всех губерниях нашего Отечества, то в большинстве из них. Более того, и Екатеринославская губерния ещё не выработала тот ресурс, который заложен в неё природой и Богом. Нами, с его превосходительством губернатором Екатеринославской губернии Андреем Яковлевичем Фабром, а также при помощи его светлости, князя Михаила Семёновича Воронцова, и при содействии его сиятельства графа Алексея Алексеевича Бобринского разработан новый план на следующие пять лет, реализация которого позволит ещё увеличить производство в Екатеринославской губернии, — почти на одном дыхании произнес я.

— Реализации, ресурс… Вы же не учились за границей. Откуда это у вас, такие слова употреблять? И всех ли своих покровителей вы перечислили? — впервые за время нашей беседы государь улыбнулся.

— Читаю много, ваше величество, учусь у всех, считаю сие не зазорным, — отвечал я. — Есть у меня в учителях и князь Воронцов, и граф Бобринский.

— И это правильно. И учителя у вас… иные позавидуют. А у кого вы учились вести переговоры с бельгийцами? — перешел, наконец, к делу император.

— Прошу простить меня, ваше величество, что отвечу каламбуром. Меня научили такой дипломатии деньги. Я заплатил за каждый штуцер вдвое больше, чем он стоит, — ответил я, набивая себе цену.

— Вот как? Интересно. Я приведу министру иностранных дел Нессельроде пример такой дипломатии, — усмехнулся император.

Установилась пауза. Я понимал, что разговор о бельгийских штуцерах начался не праздно. Государь ждет от меня решения. Не может же он просить, даже требовать от меня отдать такое количество винтовок, не по чести! И сама ситуация, как сказали бы шахматисты, патовая. Не может у меня быть в собственности большое количество штуцеров, но это — моя собственность!

— Ваше Императорское Величество, я ваш верноподданный всем сердцем и готов служить, не считаясь с собственным достатком. Позвольте, ваше величество, передать шесть тысяч пятьсот штуцеров в армию! — сказал я именно то, что, уверен, от меня и ждали.

— Это щедрый подарок для армии. И, да, в войсках не хватает такого оружия. Англичане, ссылаясь на то, что их армия не оснащена штуцерами, не продают их, с французами… Впрочем, Алексей Петрович, ваше рвение по службе замечено. Я хотел бы наградить вас орденом святого Владимира Третьей степени с мечами. Вы же пленили венгерского генерала? Вот за то и мечи! — сказал император, будто бы провозгласил меня министром. — Еще вы отныне действительный статский советник.

Вот оно!.. Если бы не отдал штуцеры в армию, то и награждения не было бы.

— Покорнейше благодарю, Ваше Императорское Величество, не смел и наедятся, — несколько слукавил я.

На самом деле, это то, что вполне было ожидаемо, пусть всегда и хочется большего. Вот пришел бы к государю, а он меня… Кем? Министром? Соправителем? Нет, конечно. Я понимал, что взлет на вершину российской власти возможен, мои стартовые позиции уже достаточно крепкие, но этот процесс сложный и небыстрый. Если кому-то знатному, часто бывшему при дворе, с родственниками в Сенате, для взлета достаточно палец о палец ударить и хоть что-то сделать. То мне нужно пахать, как «папа Карло», и даже больше.

— Будет ли мне дозволено подарить вашему величеству то, что производится в Екатеринославской губернии? — спросил я, понимая, что аудиенция не может длится много и маячивший в поле зрения генерал-майор явно уже хотел намекнуть мне, что пора и честь знать.

Он-то не слышал разговора, что сам государь интересовался мной. Мог предполагать, что провинциал, то есть я, докучает императору.

— Ну, показывайте, что там у вас! — усмехнулся Николай Павлович.

Прежде всего, я дарил императору оружие. Револьверы были с золотой инкрустацией. Я бы еще императорский вензель набил, но не думал, что так скоро попаду на аудиенцию к императору.

— Ваше? А патенты английские обошли или нарушили? — государь показывал, что он с пониманием к ситуации.

— Патент на барабан уже давно истек, в остальном эта конструкция уже зарегистрирована в Лондонском и Парижском патентных бюро. Так что англичане не могут производить подобные револьверы, — говорил я серьезным тоном, хотя от того, как хмурил в удивлении брови государь, хотелось улыбнуться.

— Лихо! — усмехнулся государь.

Но я только начал показывать подарки

Подарки мои императора впечатлили. Это было видно невооружённым взглядом. И всё-таки он больше человек технического склада ума, чем политик. Так что мог оценить изобретения по достоинству. Проблема заключалась в другом: император видел техническую составляющую каждого изделия, при этом не усматривал экономические возможности каждого изобретения. Для него будто бы хватало самого факта, что в России теперь есть всё то, что есть и в Англии.

В Российской империи не было понимания товарности, внутренний рынок только формировался. Да и не может полноценный рынок существовать в условиях аграрного развития.

Я наблюдал за ним, за тем, как он вертит всё в руках, присматривается, склонив лысеющую голову, как чуть ли не против воли появляется ямочка на его щеке или поднимается бровь, и понимал: для императора Николая Павловича любое изобретение — словно игрушка, да ещё такая, побаловаться которой могут лишь немногие. Государю не хватало коммерческого чутья, чтобы понять, что керосиновая лампа, тот же примус — это, вроде бы, мелочь, но такая, которая способна принести огромнейшие деньги. А уж не говоря о том, чтобы облегчить участь многих домохозяек или использоваться и в армии. Не хватало, видно, Отечеству экономистов возле государя. Сплошные военные у власти.

Наверное, жемчужиной из всего того, что я дарил государю, была железная дорога. Жаль, что пока это игрушка с полотном в семь метров. Свой «Левша» нашелся и у нас на Луганском заводе. Да и мой мастер Козьма был умельцем, которых ещё поискать. Вот они и соорудили разборную железную дорогу в уменьшенном виде — модель, словно детскую игрушку, по моим чертежам, а к ней и паровоз. Чего только стоило сделать миниатюрный механизм, который можно было завести ключом! Поезд передвигался почти семь минут на одном взводе. Всей венценосной семье должна понравиться такая миниатюра.

Между прочим, похожий поезд можно было уже купить в Екатеринославском магазине. Стоит игрушка, конечно же, баснословно дорого, первоначальная стоимость — четыреста рублей, но я даже думаю и повысить эту цену. Разве не будет стоить изделие дороже, если такое уже есть у императора? А что до массового, серийного производства детских железных дорог, то думаю, пока это невозможно. Трудоемкая работа, требующая отвлечения мастеровитых специалистов.

— Признаться, господин Шабарин, вы меня преизрядно удивили, — сказал государь, рассматривая гору подарков.

Его Императорское Величество подошёл к трём штуцерам на подставках и снова начал их рассматривать. Конечно, я привез на подарок государю лучшее оружие из того, что могло быть изготовлено в Луганске. И те образцы, что сейчас держал в руках государь, известный умелец крутить фигуры ружьем, не уступали западным аналогам.

— Скажите, Алексей Петрович, уж коли мы можем ладить такие штуцера, отчего же покупаем оружие у бельгийцев? — спрашивал Его Императорское Величество.

— Ваше Величество, станков для нарезки мало, нарезать вручную долго, сложно, требует особой выучки и терпения. Но если успеть купить у англичан или бельгийцев станки, то хоть в Туле, хоть в Сестрорецке или в Луганске можно наладить массовый выпуск винтовок, — сказал я с долей сожаления в голосе.

— Винтовка… Пожалуй, для русского слуха сие определение штуцера более подходит. А что, сами такие станки сладить мы не можем? — спросил Император. — Каково ваше мнение?

Я не сразу ответил государю, отвлёкся на активную жестикуляцию со стороны генерал-майора. Тот явно хотел сказать, что у императора уже в этот час иные планы, а он задерживается и тратит время на меня. Но что же я могу поделать? Не буду же я говорить государю, что поскорее хочу его покинуть, тем более, что это была бы откровенная ложь.

Разве же все эти подарки, которые я презентую императору, общей стоимостью в более чем в две тысячи рублей, не стоят того, чтобы я провёл ещё немного времени рядом с русским самодержцем? Наверное, если бы я был при дворе, то подумал бы о завершении аудиенции, чтобы только не навлечь на себя гнев адъютанта или помощника императора. А пока я далёк от Петербурга, плевать я хотел на всех этих генеральских шаркунов.

— Ваше Императорское Величество, в России есть умы. Бывает и так, что малообразованный мужик смекалкой обладает такой, что куда там англичанам. Не оскудела земля русская на своих Кулибиных и Нартовых. Думаю я, Ваше Величество, если бы их собрать, да предложить лучший инструмент, что сыщется в России, поняли бы, как сделать еще лучший станок. На худой конец, как я у себя в поместье и сделал, можно в точности воспроизвести английский, — ответил я императору.

— А патенты, — усмехнулся государь. — Хотите, чтобы о нас говорили, как о ловкачах, что чужое используют?

Выражение его лица изменилось, теперь он смотрел на меня задумчиво, с сомнением, как будто бы с холодком. Но это только казалось.

— Уверен, что на станки уже срок патента закончился. Но мы могли бы изменять конструкцию механизмов, — увлекался я разговором.

Как бы было хорошо, если бы этот разговор мог состояться на четыре года раньше! Наверное, я даже настаивал бы на том, чтобы моё предложение было услышано. И пусть многие считают, что настаивать на своём предложении в присутствии императора — смерти подобно, я бы испытал удачу. Теперь же время упущено. Даже если думать о том, как создавать новые станки, то в лучшем случае производство появится лишь только к концу войны, и это если она продлится примерно столько же, сколько и в иной реальности.

— Что такое? — государь тоже отвлёкся, заметив настойчивые жесты за моей спиной. — Не обращайте внимания. Генерал-майор Сухомлин всегда ратует за порядок и тяжело переносит, когда что-то идёт не по плану. На этом каждодневно настаиваю и я, но тут, в Гатчино, будто дышится иначе. Да и вся семья в сборе, а это немного отворачивает от порядка. Внуки такие шалуны… Но вам, конечно, о том рано думать, вы молоды. Нынче мне нужно отправляться на семейный обед… — император задумался. — Впрочем, почему бы и вам не присоединиться к нашему послеобеденному чаепитию?

Что это было? «Внуки-шалуны» — это мне вот так сказали о том, что будущие наследники Российского престола — шаловливые и бестолковые? Такие откровения! Впрочем, каждому человеку хочется порой просто поговорить и поделиться впечатлением. Я для государя — как попутчик в поезде: можно поговорить обо многом, рассказать сокровенное. Но лишь потому, что никогда больше не встретишь этого человека.

Однако это даже настораживает — значит, всерьез меня пока самодержец не воспринимает. Я для него тот, кто вот сейчас пришел, но однако ж ничего не решает, не важен в обществе. Ведь я в этом обществе не состою.

Ну да ладно. Пять лет назад я был без рубля в кармане и устраивал шоу в суде, чтобы только не забрали за долги мое поместье. Сегодня я в Гатчино, среди дворцов, говорю с императором, дарю ему подарки на стоимость небольшого поместья. Это ли не карьерный взлет? Он самый!

А средства — ещё заработаем.

— Почту за честь, Ваше Императорское Величество, с превеликой гордостью принимаю ваше приглашение. Будет чем на склоне лет похвастать перед внуками, что пил чай со столь великим человеком, как вы, — сказал я, вызвав усмешку у самодержца.

— И всё же вы хитрец. Еще и льстец, — улыбался император. — Показали мне всё это, рассказали, подарили… В чём же ваша просьба? Часто аудиенции ими и заканчиваются. Не поверю, что вы об этом не думали.

— Отчего же, Ваше Величество, думал, — сказал я и подошёл к большому чемодану с выдвижной ручкой, на колёсиках.

Конечно же, я не мог не подарить государю и коллекцию чемоданов, а также презентовать её императорскому величеству серию дамских сумочек, от известного пока в узких кругах бренда «Две Лизы». Набора, правда, пришлось дарить два. Решать уже государю, кому он мог бы передать часть моих подарков. Может быть, это будет невестка Мария Александровна, или любовница — тайная, но о которой все знают, Варвара Нелидова.

Но важно было другое: в самом большом чемодане у меня находился макет пушки. Это была уменьшенная копия того самого орудия, которое я представлял флотским офицерам в Севастополе. Изделие выполнено от и до, в точности, как «взрослая» пушка.

— Вот, Ваше Величество. Сие есть уменьшенная копия артиллерийского орудия, которое мной и директором Луганского завода господином Фелькнером изобретено, — сказал я, извлекая обеими руками из чемодана пушку.

— Еще один подарок для внуков? — спросил император, не без интереса посматривая на изделие, которое я поставил на землю.

— Нет, ваше величество, но, безусловно, их императорские высочества могут оценить эту пушечку. Однако стрелять из нее не стоит, а вот из такой же, но в двадцать раз больше — вполне, — сказал я.

Николай Павлович был человеком, скорее, военным, по крайней мере, он разбирался в оружии, а уж тем более в артиллерии. Так что его величество сразу смог оценить и новый лафет, и защитный щиток на орудии, позволяющий заряжающему не опасаться быть подстреленным, а спокойно работать, выцеливать врага.

— Все орудия казнозарядные, используется снаряд унитарного типа. Орудие нарезное, дальность выстрела в два с половиной раза дальше, чем у иных полевых орудий, состоящих на вооружении русской императорской армии, — презентовал я макет пушки, описывая тактико-технические характеристики нового орудия. — Главный недостаток — дороговизна. Но иметь возможность поражать врага на расстоянии, когда он этого даже не ожидает — залог будущих русских побед.

— За чем стало дело? — деловито спросил Император, вместе с тем я прочувствовал некоторые нотки раздражения. — И производили бы такие орудия у себя. Армия порядка требует, особой организации.

Кажется, я всё-таки немного переоценил его сдержанность. Пока я собирал информацию о характере и чаяниях русского самодержца, мне указывали на то, что государь в последнее время сильно раздражён сведениями, приходящими из Европы, о том, что там чуть ли не ежемесячно принимают на вооружение и новые пушки, и новые ружья, и гранаты.

Государь было повелел, чтобы что-то похожее принималось и в России, однако, поступило невероятное количество заявок на единичное производство многих видов вооружения. Зачастую это были старые образцы в новой оболочке, оттого и раздражался он после каждого доклада. Потому до сих закупалось оружие у Бельгии, искались возможности даже договориться со Швецией.

Вот и теперь он раздражался. Нельзя было сказать, что-то орудие, которое я показывал императору, действительно хорошее. Чтобы превосходство орудия понял император, необходимы не только испытания в его высочайшем присутствии, но также и мнение экспертов, старых генералов — а те живут прошлыми войнами. И вот эти старые генералы и запорят мне все. С чем-то похожим я уже столкнулся в Севастополе и не думаю, что в Петербурге какая-нибудь комиссия начнёт петь хвалебные оды принципиально новому оружию, способному изменить всю картину войны. Не готовы генералы на склоне своих лет и службы осознать, что большую часть, чему они учились, что они применяли, о чем учили других — все это в прошлом.

— С пушками будет вам. Штуцеров достаточно. Я теперь понимаю, о чем вы хотели бы поговорить. Я дам свое слово на проверку ваших орудий, но влиять на армию не стану. Если всё так, как вы говорите, то командование армией само придет ко мне и станет просить дать заказ. А пока оцените красоту Гатчинского парка! Он мне даже больше нравится, чем парк в Царском селе или в Петергофе. Вас ко мне позовут, — неожиданно император потерял всякий интерес к моим подаркам и направился в сторону генерал-майора.

Я оставался один. Ходить и смотреть парк у меня не было особого желания, но выбора не оставалось — ведь это было не просто предложение. Ни слова здесь не произносил просто так — кроме, может, той фразы о внуках. Так что я старался не удаляться от дворца и той беседки, где меня покинул государь, чтобы можно было меня быстро найти.

Меня пригласили не на обед, а лишь только на чаепитие, и до него ещё не меньше часа. Но ведь император со мной проговорил на двадцать минут больше отмеренной аудиенции, а также пригласил-таки на чай и этого предложения не отменил даже в порыве раздражения — это такой успех, о котором будут судачить даже и при дворе. Оставалось только понять, будет ли мне какая с этого выгода или, напротив, я получу каких-нибудь недоброжелателей и завистников. Ведь история знает, как только одним лишь словом, взглядом возвеличивались люди, если только это слово и взгляд самодержца.

Я, конечно, не был одинок в парке. Тут гуляли и другие люди, кавалеры с дамами, да и отдельно кавалеры или дамы. Правда, женщины не ходили в одиночестве, а всё парами, или тройками. И чем большая группа женщин была, тем моложе они выглядели. Как только император ушел во дворец, дам и господ стало больше. И многие так и норовили бросить взгляд на меня. Хотелось в какой-то момент покрутить им всем фиги. Я даже представил — на, на! Ну а что? Подошел бы кто, познакомились, поговорили бы. Так нет же, зыркают все и обходят по большой дуге.

— Действительный статский советник Алексей Петрович Шабарин, сударь, Вас ожидают, будьте любезны, проследуйте за мной! — когда я уже потерял счёт времени, ко мне подошёл лакей с приглашением проследовать во дворец.

Я взглянул на беседку, под сводами которой ещё недавно были представлены подарки императору — она была пуста, лишь двое слуг бережно протирали скамейки внутри беседки. Неподалеку гуляла пара, оба посматривали в сторону этой самой беседки. Наверняка, ждали, когда можно будет занять такое прекрасное место с открывающимися видами на озеро и уток с лебедями.

Проследовав к широкому крыльцу Гатчинского дворца, я оглянулся. С возвышения сад, действительно, оказался одновременно и красивым, и строгим, и что-то всё-таки в нём было такое милитаристское, армейское.

Я немного дёрнулся, когда один из слуг принялся начищать мне сапоги. Конечно, на приём к императору и, вероятно, к его венценосной семье нужно идти в такой обуви, чтобы в неё можно было глядеться. С другой стороны, не покидало чувство, что я — словно собака, которая вернулась с прогулки, и заботливые хозяева моют своему любимому животному лапы.

— Ваше Императорское Величество, — поклонился я императору, после то же самое сделал и в отношении императрицы. — Ваше Императорское Величество! Для меня большая честь.

Очень надеюсь, что я не оконфузился сейчас, и это была именно императрица, а не кто-то другой. Всё, что я знал о супруге самодержца, что она изящная, стройная женщина с болезненной худобой на лице.

— Алексей Петрович, пройдёмте, выпьем чаю! Слуги уже собирают железную дорогу, мои внуки в предвкушении. Хитрец… угодили будущему императору, — сказал Император, направляясь в отдельную комнату.

Внуки? Ну да, Николай Александрович, старший внук нынешнего императора, ещё жив, и как раз в том возрасте, когда он будет интересоваться столь интересной игрушкой, как заводная железная дорога. Александр Александрович, ставший в иной реальности императором Александром III, и вовсе восьми лет от роду. Так что для него любая игрушка будет интересной. Как бы братья не подрались! Впрочем, они, должно быть, и сейчас дружат. Недаром Николай Александрович, умирая от туберкулёза в другой реальности, просил своего младшего брата взять в жёны невесту, что была наречённой умирающего наследника российского престола.

Нужно будет подумать, чем помочь Николаю. Судя по всему, именно его готовили быть государем, но вынужденно им стал Александр. Но это — дело будущего. Посмотрим. Пусть это цинично звучит, но хотелось бы для начала понять, каким правителем мог бы стать Николай Александрович.

Дети, вероятнее всего, внуки, остались играть в большом зале. А мы пили чай в соседней комнате. Если не считать меня, на чаепитии было четверо человек: император с императрицей и наследник со своей супругой. Очень узкий круг. Более представительной компании у меня не было в прошлой жизни, да и вряд ли будет когда-нибудь ещё.

— Скажите, господин Шабарин, а тот архимагаз в Екатеринославе, о котором уже начинают складывать легенды, не ваше ли детище? — нарушила тишину невестка императора Мария Александровна.

— Именно так, Ваше Высочество, — стараясь быть скромным, отвечал я.

Архимагазом назван тот торговый центр, который частично уже работает. Действительно, супермаркет этого времени, как мне кажется, мог бы считаться первым в своем классе. Вряд ли что-то похожее есть в Лондоне или даже в Париже. Есть где поесть, купить многие, многие товары, даже биржа, на которой упростили торговлю урожаем. Промышленные товары, даже детские есть, свой цех по производству продуктов питания с копчением, вялением.

Наследник и супруга переглянулись, и Мария Александровна, кажется, улыбнулась даже победно.

— А почему я не знаю об этом? — строго спросил наследник престола у своей жены.

Какая-то семейная сцена, и я тут, словно друг семьи. Как это мило. Да, мило, но я выпью сейчас чаю и уйду — проводят обратно. А я бы предпочел, чтобы мне оплатили всю это милоту деньгами и чинами. Ведь я отдаю государю огромное количество дорогих винтовок — а мне лишь чашку заморского чаю и повышение на один чин.

Внутренне побурчав, я осторожно улыбнулся. Потом, после войны, стану миллионером, а пока вот так — чаи гоняю с царем, за жизнь с ним болтаю.

— Берите пирожное, Алексей Петрович!

Я уезжал из Гатчино под завистливыми взглядами многих мужчин и провожаемый заинтересованными глазами женщин. Будто столпились перелетные птицы, следующие за государем, чтобы посмотреть на меня. Уверен, что теперь весь Петербург будет думать, кто же я такой и почему не просто получил аудиенцию у императора, а ещё и был приглашён во дворец в то время, когда там пребывала вся венценосная семья.

А еще мои воины. Вот же повод для пересудов! Могут подумать, что я собрал охотников-лесников. Камуфляж, как форма воинов, был не похож ни на что, но если уже искать аналоги одежды, то кроме как с охотничьей и сравнивать не приходилось.

В Петербурге я снял себе очень приличную квартиру на четыре комнаты. Людей своих также поселил в доходном доме недалеко от этой квартиры. Я посчитал, что нужно соответствовать своему статусу человека небедного. Несмотря на многие дела, которые меня ожидали вдали от Петербурга, приходилось всё-таки на некоторое время задержаться в столице Российской империи. Хотелось и отдохнуть, побродить по красивому городу, покататься на лодках. Но, поставив перд собой большую цель, перестаёшь принадлежать самому себе. Вот и я в Петербурге собирался провернуть очень серьёзную операцию. Информация — вот главное оружие и залог успеха, если уметь ею пользоваться. У меня была инсайдерская информация, которая сулила большую прибыль. Я знал, что Англия обязательно вступит в войну с Россией.

Было неприятно, когда мои намёки на возможное участие Великобритании в будущем русско-турецком конфликте категорически пресекались императором. Но я хотя бы сделал попытку. А ещё оставалась надежда на то, что сказанные мною слова государь вспомнит, когда Англия всё же объявит войну России. Вспомнит, может быть, даже подумает о том, что неплохо бы ему иметь рядом с собой такого советника-аналитика, как я.

Сам же я по возвращению в Петербург направился в Имперский банк.

— Господин Шабарин, прошу простить меня, но не ослышался ли я? — спрашивал меня служитель банка.

Он весь вытянулся и подался ко мне. Я же вольготно раскинулся на кресле напротив служащего, демонстрируя спокойствие, будто такой огромный кредит для меня — сущая безделица.

— Несомненно, у вас всё в порядке со слухом, — улыбнулся я. — Да, я собираюсь взять ссуду на полмиллиона рублей. При себе имею залоговые бумаги на имение, дом в Екатеринославе, а также свидетельство о паях ряда заводов. Всё это с лихвой перекрывает ту сумму, которую я хочу взять в банке.

— Прошу простить меня, господин Шабарин, но подобные решения может принимать только моё руководство, — в жесте сожаления клерк развёл руками.

— Как скоро мне ждать вашего ответа? — не скрывая своего раздражения, спросил я.

— Смею предположить, что согласование займёт не менее трёх дней, — отвечал мне служащий.

Видимо, им и вправду нечасто приходилось сталкиваться с такими запросами. Так что у меня было ещё три дня. Придумать, что ли, себе какое-либо занятие, чтобы провести время с пользой? Через три дня, когда мне одобрят кредит, а в исходе дела я не сомневаюсь, появится очень много работы. Я собирался, ни много ни мало, скупить всё или почти всё английское, что было в продаже в Петербурге. Даже цемент, и тот я собирался выкупить. То же самое намеревался сделать и с французскими товарами, но тех в России уже и так было немного.

Зачем? А чтобы спекулировать. Не сейчас, так уже в скором будущем Англия прекратит любые поставки в Россию. И как изменятся цены на все английское? То-то! Они взлетят! А всё будет у меня. Да я еще до войны могу сыграть на ажиотаже. И ничего страшного, если немного вытяну деньжат из карманов русских богачей. Не думаю, что они будут поголовно готовы выкладывать деньги на войну, а так я употреблю с пользой дела их серебро.

Я, признаться, не совсем понимаю, почему Россия в иной реальности не смогла за несколько месяцев предугадать того, что Англия будет ей силой враждебной. Наверняка в другой истории английские товары перед самым началом войны перестали поступать в Россию, либо это торговые отношения скатились до минимума. Так что можно было бы сложить два и два и понять, куда дует ветер.

Может быть, в таком случае и не получилось бы казуса, когда министр иностранных дел России Карл Нессельроде находился в Лондоне, а в это время уже грузились на корабли и пароходы английские солдаты, чтобы отправиться к Чёрному морю и убивать русских людей.

Так что я собираюсь скупить все три паровых машины, которые прибыли в Россию из Великобритании, но так ещё и не нашли своих покупателей, а с ними английские плуги, сеялки. Также куплю и английские станки и даже ткани. Да и вообще всё, что только найду и что посчитаю выгодным.

За четыре года плодотворной работы на ниве создания промышленности в Екатеринославской губернии так или иначе мне пришлось иметь дело с некоторыми купцами. Пусть в Санкт-Петербурге я пока мало кого знаю, а всё же. И что? Не прислушались купчины. А я ведь прямо говорил, что уже в следующем году всё английское, французское и даже прусское просто исчезнет. Не уточнял, почему именно, но давал шанс поверить компаньонам мне на слово.

Но, в любом случае, даже в Петербурге я найду возможность с кем войти в кооперацию и кто поможет мне со складами и заключением сделок — пусть за маленькую долю от будущей прибыли. Кроме того, граф Алексей Алексеевич Бобринский имел постоянную резиденцию в Петербурге. Здесь же было его торговое представительство. Именно через Бобринского получалось сбывать часть нашей продукции: прежде всего, цемент, уголь, охотничьи ружья, консервы. Поговорю с управляющим, чтобы помог мне в том нелёгком деле, что я задумал.

Слава Богу, что те времена, когда я должен был заниматься коммерцией, полагаясь только на собственные силы, ушли.

Так что я возвращался в свое временное жилище, чтобы и отдохнуть, и заняться планированием операции. И пока не думал ни о чем другом.

Но кое-что другое уже само поджидало меня.

— Господин Шабарин, вам приглашение, — торжественным тоном сообщил мне смотритель дома, который я арендовал.

— От кого, милейший? — усталым голосом произнес я.

Всё-таки скорое передвижение из Гатчино в Петербург изрядно утомляет, если за трое суток без отдыха нужно смотаться туда и обратно. Тем более, что после аудиенции у императора я не поехал сразу отдыхать, а направился в Имперский банк. Нужно же было понять, могу ли я надеяться на крупную ссуду, и только после планировать операцию по скупке импорта.

— Уж точно от какой-то важной особы письмо, — смущенно ответил управляющий, стараясь мне доказать, что даже не смотрел на вензель.

А вензель был весьма интересным. Буквочки «АП», украшенные замысловатыми линиями, говорили о том, что я привлёк внимание столь знаковой особы, как Анна Павловна Романова, сестра российского императора.

— Анафемой мне по горбу, святая ебипетская сила, — заворчал я. — Общество захотело потешиться?

Уже не нужно было открывать и читать приглашение, чтобы понять, что будет написано внутри. Мы в Екатеринославе, чай, не в Америках живём, чтобы не знать, что происходит в Петербурге. После того, как на всю округу и дальше стал греметь торговый центр, названный «Архимагаз», в Екатеринославе, вместе с увеличенным притоком гостей города, стало появляться больше информации. Причём новости шли не только из Петербурга, но и из других городов, в том числе из Москвы.

Торговый хаб, в который превратился «Архимагаз», быстро стал и информационным центром. Торговцу же нужно продать свой товар, а это возможно быстро и выгодно сделать лишь там, где много людей уже пришли за покупками, так что едут купцы, арендуют помещения, торгуют.

«Архимагаз» был еще и развлекательным центром. Конечно, там не было лазертага и какой-нибудь дополненной реальности. Но были увеселения не хуже: изо дня в день здесь разыгрывали маленькие пьески от только зарождающегося Екатеринославского театра. По вечерам здесь на специальной эстраде, при свете ламп можно было увидеть звезду, популярного в Екатеринославской губернии и за её пределами певца Миловидова. Также устраивались поэтические вечера, где читал свои стихи Хвастовский, звучали произведения Пушкина, Лермонтова и других русских поэтов, писателей. Так что ехать на юга и не посетить при этом Екатеринослав становилось дурным тоном не только для высшего общества, но и для дворян рангом поменьше.

Да мне уже и самому хотелось вернуться в Екатеринослав и посмотреть новую пьеску.

А ведь было у меня в мыслях создать еще и курортную зону на берегу Днепра, своего рода санаторий. И вот тогда… Жаль, что у нас нет минеральных вод, но что-нибудь придумаем, как и чем лечить.

Так что я знал, что происходит в Петербурге, и что самый знаменитый сейчас салон — это гостиная ее высочества великой княгини Анны Павловны. Здесь побывали все люди, стоящие рядом с императором. Популярность и элитарность этому салону придавало даже и не только то, что им руководила сама великая княгиня. Но и то, что именно здесь можно было, не боясь, высказывать свою политическую точку зрения и даже критиковать существующую систему.

Я почему-то уверен, что на собраниях осуждённых членов кружка петрашевцев звучали куда менее крамольные высказывания, чем в салоне Анны Павловны. Ну а Третье Отделение не решалось даже косо взглянуть в сторону властной дамы — сестры императора. Считалось, что из всего семейства нынешних Романовых только Анна Павловна не уступает своему брату в жёсткости характера и принципиальности.

И вот меня именно туда приглашают. Безусловно, понимая расклады при императорском дворе, я подозревал, что моя персона может вызвать особый интерес у общества. Особенно теперь! Я задумчиво потёр ухо. Как же мне там предстать? А! То-то я думаю, чего это у меня уши горят да икота не проходит. Точно уже кости перемывают. Ведь не только была аудиенция, но и чаепитие с императором, наследником и их венценосными супругами. А это уже очень серьезно. Общество хочет знать, почему…

— Твою же Богу душу мать! — выругался я, когда, наконец, прочитал содержимое приглашения.

Дело в том, что я должен был явиться в салон Анны Павловны уже через два часа. Можно отказаться или даже проигнорировать приглашение, мол, и не получал письма — но тут бы все, что называется, показали мне большой палец вниз. Но пока я — провинциальный чиновник, большинство на такой поступок махнёт рукой. Дикарь-с, что взять с этих провинциалов!

Нет, я должен поехать — и высказаться. Я ринулся умыться и переодеться. Салон Анны Павловны — здесь мне обязательно нужно засвидетельствовать своё мнение. И сделать так, чтобы разодетые и подвыпившие дворяне выслушали меня.