Проблема войны и мира остается для человечества самой животрепещущей на протяжении всего его существования, и последние события лишь подтверждают этот тезис. Только за последние сто с лишним лет мир пережил множество кровопролитных конфликтов, в числе которых две мировые войны. Непрекращающиеся военные столкновения и подготовка к ним оказывают значительное, а порой и определяющее влияние как на глобальные экономические процессы, так и на экономику отдельных стран.

Состояние оборонно-промышленного комплекса (ОПК) страны на сегодняшний день отражает ее уровень технического и технологического развития, демонстрирует возможности ее общества.

Более того, в условиях специальной военной операции (СВО) Россия уже столкнулась с необходимостью резко нарастить производство оружия и военной техники, разработать новые виды оружия, соответствующие реалиям современной войны.

В связи с этим анализ развития советского ВПК, которым на протяжении почти полувека руководил главный герой этой книги Дмитрий Федорович Устинов, крайне актуален. Он позволяет более комплексно оценить эффективность всего пути, пройденного государством за эти годы, лучше понять многие достижения и ошибки. Всего за полвека Советский Союз преобразился из страны без развитой военной промышленности в могучего военного гиганта, который массово производил современные танки, реактивные самолеты, ракеты и другое вооружение. Однако эти достижения обошлись стране в очень высокую цену, но обо всем по порядку.

Пушечный цех Путиловского завода 1 ноября 1916. [РИА Новости]

Среди прочего, изучение советского опыта развития военно-промышленного комплекса поможет избежать целого ряда проблем, с которыми российская экономика неизбежно столкнется в связи с необходимостью увеличения военных расходов.

К началу Первой мировой войны российская военная промышленность состояла из разнообразных государственных (управляемых различными ведомствами) и частных предприятий, которые работали без четко налаженной системы взаимодействия. В армии и промышленности, а также между самими предприятиями и ведомствами оборонного комплекса не существовало единой координации. Это был не сплоченный промышленный комплекс, а скорее сеть разрозненных производств по всей стране, без единой концепции развития военной промышленности.

Несмотря на то, что Россия, в отличие от других европейских стран, смогла не только сохранить, но и увеличить темпы промышленного роста и производства вооружений накануне войны, этого оказалось недостаточно. Развитые промышленные страны значительно опережали Россию в развитии технологий и организации производства. Поэтому, несмотря на видимые успехи, большое количество техники и вооружений приходилось закупать за рубежом.

К осени 1914 года русская армия начала остро ощущать дефицит снабжения по многим позициям, особенно заметно не хватало снарядов[2]. В этих трудных условиях ослабленной стране пришлось срочно размещать новые военные заказы за границей и привлекать гражданскую промышленность к выполнению оборонных заказов, чтобы попытаться удовлетворить нарастающие потребности военного времени.

Неэффективность российского ВПК была очевидна, особенно на фоне достижений других стран. В 1914 году, например, несмотря на потерю Францией района Брие и, как следствие, значительной части (83 %) добычи железной руды и 60 % производства чугуна, а также сокращение выработки электроэнергии вдвое, французская армия к концу года была лучшей по оснащению среди стран Антанты. Она не испытывала дефицита в винтовках, полевых орудиях, патронах и снарядах. Более того, несмотря на уменьшение сырьевой базы, французский ВПК не только обеспечивал потребности собственной армии, но и поддерживал армии России, Великобритании и позднее США, демонстрируя высокую эффективность и адаптацию к сложившимся условиям.

В России, в отличие от Франции, большинство производственных и ресурсных мощностей находилось на территориях, которые война не затронула напрямую. Однако, несмотря на это преимущество, российскому правительству приходилось обращаться за помощью к Франции для получения жизненно важных видов вооружения, техники и комплектующих. Это подчеркивает контраст между эффективностью российского и французского военно-промышленных комплексов в условиях войны[3]. Царская Россия не могла обеспечить себя ручными пулеметами, крупнокалиберной артиллерией, броневиками, танками и другим вооружением. Самолеты, производимые на российских предприятиях, в основном собирались из деталей французского производства.

К началу 1917 года производительность российского военно-промышленного комплекса достигла своего апогея. Однако уже через несколько месяцев последовал резкий спад, вызванный износом оборудования, истощением запасов материалов и усталостью персонала. В это время военные и чиновники начали разрабатывать планы реорганизации имперской военной промышленности, но оказалось, что этим планом не суждено было исполниться из-за Февральской революции.

После того как большевики пришли к власти в октябре 1917 года, военная промышленность страны погрузилась в затяжной кризис. Подписание Брестского мирного договора в 1918 году привело к демобилизации военной промышленности, которая работала в интенсивном режиме на протяжении всей Первой мировой войны. Военные заказы были прекращены, и производства остановились. Многие владельцы и управляющие заводов бежали, опасаясь за свою жизнь. В то же время городское население, оставшееся без заработной платы и столкнувшееся с голодом, массово уходило в деревни, оставляя работу на заводах и фабриках, потому что обеспечить средства для существования она уже не могла.

Петроградские оборонные заводы стали печальным примером этой эпохи. Они были разграблены под предлогом эвакуации в центральную часть страны из-за угрозы захвата города немецкими войсками, что свидетельствует о масштабах разрушения и дезорганизации в отечественной военной промышленности того времени[4].

В. И. Ленин произносит речь на Дворцовой площади на митинге по случаю открытия II Конгресса Коминтерна. Петроград, 19 июля 1920. [РИА Новости]

В период Гражданской войны советское правительство вынуждено было обратить внимание на царские военные заводы. Большая их часть оказалась на подконтрольной красным территории, и в течение нескольких месяцев ряд предприятий удалось запустить. Однако производство сталкивалось с серьезными трудностями: нехваткой топлива, инструментов, материалов и сырья. Даже рабочей силой их зачастую приходилось снабжать в принудительном порядке[5]. Износ производственного оборудования продолжался, что неизбежно влияло на качество выпускаемой продукции. Ремонт или замена оборудования были практически невозможны из-за ограниченных ресурсов страны в условиях войны.

Уполномоченный Реввоенсовета 1-й Конной армии, комиссар дивизии Константин Иванович Озолин. 28 апреля 1921. [РИА Новости]

К 1921 году предприятия ВПК были выделены в особую группу, подчинявшуюся Главному управлению военной промышленности (ГУВП) ВСНХ РСФСР. На тот момент управление контролировало 62 предприятия, на которых работали около 130 тысяч человек[6].

Однако эти заводы и фабрики представляли собой жалкое зрелище. В том же 1921 году глава ГУВП П. А. Богданов писал В. И. Ленину, что военная промышленность страны находится на грани краха. Он отмечал, что старые запасы, которыми питались предприятия, полностью истощены[7].

Письмо председателя Совета военной промышленности П. А. Богданова председателю СНК В. И. Ленину о положении военной промышленности и мерах по ее укреплению 20 ноября 1921. [РГАНИ. Ф. 3. Оп. 46. Д. 330. Л. 7–7 об.]

Цеха предприятий ВПК были загромождены устаревшим и далеко не всегда исправным оборудованием, да и сами здания пришли в негодность. Квалификация рабочих и трудовая дисциплина находились на крайне низком уровне[8].

С началом НЭПа произошло постепенное восстановление промышленности в целом. Однако добиться больших успехов в выпуске военной продукции в годы НЭПа не удалось по ряду причин.

• Во-первых, частный капитал в эту сферу не допускали – нэпманам вообще мало доверяли, поэтому положиться на них в деле военного строительства партия не могла.

• Во-вторых, СССР не обладал новейшими технологиями.

• В-третьих, страна постоянно испытывала бюджетный дефицит и, как следствие, с трудом оплачивала собственный оборонный заказ.

• В-четвертых, на хозрасчет предприятия оборонного сектора не переводили. Было очевидно, что «оборонка» не приспособлена к удовлетворению запросов рынка.

Для поддержки пришедших в упадок военных заводов во время Гражданской войны были предусмотрены специальные меры: кредиты, дотации и льготные цены на продукцию. Однако основное финансирование военно-промышленного комплекса осуществлялось исходя из производственных заданий, которые базировались на рыночных ценах, а не на реальных потребностях предприятий. Цены на военные изделия определялись на основе фактической себестоимости, что в условиях денежной реформы и хронического бюджетного дефицита привело к постоянному недофинансированию заводов.

Недостаточное финансирование не позволяло провести необходимое оздоровление многих предприятий. Даже выделяемые авансы были недостаточны для полноценной работы предприятий ВПК. В этот период заработная плата на заводах часто выплачивалась денежными суррогатами, такими как пайки, облигации или боны, что отражало общую экономическую нестабильность и финансовые трудности страны.

Руководство предприятий военной промышленности просило расширить дотации и ассигнования, дать ВПК твердые планы, централизовать управление военпромом, подчинить своим нуждам смежные предприятия гражданских отраслей, однако в период новой экономической политики перед страной стояли другие задачи. Сказывалась усталость общества и правительства от затянувшегося военного периода – пушки не смолкали с 1914 года до окончания Гражданской войны в 1922 году, и обосновать новые траты на масштабные военные проекты в обескровленной и обнищавшей стране было крайне затруднительно[9].

В первой половине 1920-х годов Красная армия в основном использовала оборудование и вооружение, унаследованное от царских времен. Предприятия военно-промышленного комплекса действовали по тому же принципу. Эти заводы продолжали работать на старом оборудовании, используя существующие технологии и наработки. Попытки разработки новой техники и вооружения велись, но не быстрыми темпами из-за хронического недофинансирования.

И все же в годы новой экономической политики стал закладываться фундамент, который впоследствии помог приступить к формированию полноценной оборонной промышленности. В этот период произошли первые закупки нового оборудования для военной промышленности и на некоторых производствах начали, хотя и крайне медленно, осваивать производство новых современных видов оружия и военной техники. А восстановление промышленных предприятий гражданского сектора создало важные предпосылки для формирования производственной и сырьевой базы, на основе которой позже строился советский ВПК.

Вся история нашей страны свидетельствует, о том, что приватизация крупных отечественных военных предприятий – решение спорное, так как изначально ВПК рассчитан исключительно на обеспечение обороноспособности страны, а не на получение прибыли.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ – ВПК В ГОСУДАРСТВЕННЫХ И ЧАСТНЫХ РУКАХ

Вспомним уже подзабытые факты отечественной истории. А она свидетельствует о том, что даже в самые темные в плане экономической разрухи 1920-е годы советская власть не передавала предприятия ВПК в частные руки и не организовывала на их базе концессии.

Почему? Потому что советская власть считала, что с этим шагом она утратит контроль над военпромом, а значит, и над обороноспособностью страны. В те годы, напротив, государство любой ценой старалось сохранить предприятия ВПК в государственной собственности, даже если предприятие не имело заказов и было в полуразрушенном состоянии. Более того, даже в условиях финансового кризиса 12 из 62 действовавших на тот момент военных заводов из-за неспособности производить военную продукцию не закрывали, а перепрофилировали на производство гражданской продукции.

На оставшихся производствах проводилась политика частичной конверсии, и в условиях повального дефицита промтоваров она принесла свои результаты – уже в 1924–1925 годах военные заводы получили мирных заказов на 27,4 млн рублей, что, безусловно, помогло улучшить их финансовое положение. Таким образом, сохранение ядра военно-промышленного комплекса в кризисные годы сыграло для последующего динамичного развития ВПК не меньшую роль, чем создание промышленной и сырьевой базы по всей стране, позволив сохранить технологическое наследие и кадровый потенциал «оборонки» Российской империи.

В 1990-е годы советский опыт сохранения ВПК в условиях кризиса был едва ли не полностью забыт. В отличие от 1920-х годов, когда военная промышленность Российской империи, изношенная годами войн и революции, была на грани гибели, к моменту распада СССР его ВПК на фоне прочих отраслей экономики, находившихся в кризисе, оставался достаточно жизнеспособным. Признаки надвигающегося кризиса в этой отрасли начали проявляться еще во времена позднего Брежнева, но именно результаты реорганизации, сокращения и конверсии военной промышленности в ходе реформ 1980–1990-х оказались для постсоветского ВПК катастрофическими. Начавшаяся в 1992 году массовая приватизация пришла и в военно-промышленный сектор. В 1992–1995 годах на базе предприятий российской «оборонки» было образовано 1100 акционерных обществ открытого типа, большинство из которых сразу оказались в крайне тяжелом финансовом положении. К примеру, 20 % были объявлены банкротами уже в начальный период их деятельности. С 1997 по 2002 год обанкротились еще 160 оборонных предприятий.

Почему же успешные предприятия банкротились после приватизации? Дело в том, что частные собственники не были заинтересованы в сохранении дорогостоящих мощностей военного производства, поскольку из-за экономического кризиса государство было не в состоянии выдавать военные заказы. В результате новым владельцам, чтобы выжить, проще и выгоднее было распродать все полученное имущество, оборудование и запасы продукции, а после ликвидировать предприятие или продать то, что от него осталось. Таким образом, главным результатом проводившейся в 90-е годы приватизации стало не повышение эффективности управления ВПК, а значительное сокращение общего числа предприятий и организаций, работавших в этой отрасли. Например, по состоянию на 1 января 1992 года в стране было 2456 таких предприятий, к 1 января 2000 года их осталось 1690.

Но самой опасной чертой приватизации 1990-х годов было участие в приватизации предприятий уже российского ВПК иностранных физических и юридических лиц, а также аффилированных с ними иностранных структур. Согласно расследованию Счетной палаты, проведенному в 2002 году, такие собственники владели

• более чем 10 % обыкновенных акций как минимум в 47 акционерных обществах;

• пакетами, превышающими размер блокирующего, в 22 акционерных обществах, в том числе в 12 акционерных обществах авиационной промышленности.

Это создало прямую угрозу для научного-технического потенциала отечественного ВПК. Пользуясь пробелами в законодательстве, а порой и в обход закона, иностранные собственники и компании вели целенаправленную работу по получению прав на интеллектуальную собственность, созданную российскими авторами за счет бюджетных средств, выделенных «оборонке». Работало это следующим образом: новые изобретения военной направленности напрямую передавались в патентные ведомства иностранных государств, минуя получение российского патента. В 1992–2000 годах в США зарегистрировано более 1000 патентов на технологии военного и двойного назначения, где авторами являются российские изобретатели, а обладателями патентов и исключительных прав на них – иностранные юридические и физические лица. Среди них были разработки в области электронной, лазерной, волоконно-оптической техники, технологий переработки нефти и газа, органической химии, медицинские разработки и др.

В итоге приватизации предприятий и организаций ВПК в России сложилась уникальная система инициативного присвоения прав на результаты интеллектуальной деятельности, созданные за счет средств государственного бюджета частными организациями, в том числе иностранными.

В 2000-е годы, преодолевая ошибки постсоветской приватизации, государству удалось вернуть под контроль наиболее крупные предприятия военно-промышленного комплекса, и контрольные пакеты акций компаний «оборонки» оказались в руках государственных компаний и структур.

Только к началу 2010-х годов большинство предприятий оборонной промышленности вошли в состав государственных корпораций и холдингов. Справедливости ради стоит отметить, что и среди приватизированных предприятий есть те, чьи собственники сумели не только не загубить полученные производственные мощности, но и вывести их на качественно новый уровень.

Характерным примером может стать, к примеру, ООО «Военно-промышленная компания», контролирующая Арзамасский машиностроительный завод, Заволжский завод гусеничных тягачей и завод корпусов в Выксе. На сегодняшний день она является одним из крупнейших в мире производителей колесной бронетехники.

Итак, приватизация в военно-промышленном комплексе России была естественной частью социально-экономической политики государства в постсоветский период. Однако на первых этапах этот процесс осуществлялся стихийно, и правительство едва не утратило контроль над предприятиями, имеющими стратегическое значение. Все это говорит о том, что нельзя допускать приватизации тех предприятий ВПК, которые имеют стратегическую значимость для обороноспособности страны.

В то же время приватизация может стать инструментом решения некоторых проблем ОПК в национальных интересах. Приватизация, к примеру, может выступать инструментом оптимизации состава ВПК:

• своевременно отсекать от него потерявшие актуальность активы, передавая их в частные руки,

• создавать интегрированные организационные структуры по основным направлениям деятельности ВПК.

В целом вопрос участия государства в управлении военной промышленностью остается открытым и сегодня. С одной стороны, высокая степень такого участия в условиях определенной политической конъюнктуры способна, как в случае СССР, привести к пагубным для экономики последствиям. С другой стороны, передача ВПК в частную собственность не гарантирует защиту от раздувания военных расходов через военное лобби.

Д. Ф. Устинов (слева) с отцом, матерью и братом 1918. [Из открытых источников]

Как Дмитрий Федорович Устинов стал человеком, поднявшим советский ВПК к вершине могущества, и с чего начинался его путь?

Устинов родился 17(30) октября 1908 года в Самаре. Семья его – отец, мать, трое старших братьев – жила небогато. Федор Сысоевич Устинов, оставив свой надел земли в 1891 году, стал городским крестьянином. Он зарабатывал извозом, а позже устроился на завод. Рабочими были и двое братьев Дмитрия – Петр и Иван. Мать будущего министра обороны, Ефросинья Мартыновна, занималась домашним хозяйством.

С началом революции жизнь семьи Устиновых быстро изменилась. Один из старших братьев, Иван, уже в декабре 1917 года записался в отряд Красной гвардии, созданный из рабочих самарского трубочного завода, в феврале поступил добровольцем в только что созданную РККА, а уже в апреле 1918 года погиб в бою с войсками генерал-лейтенанта Александра Дутова под городом Бузулуком.

Самый старший из братьев, Петр, еще до революции вступил в партию эсеров. С весны 1915 года он участвовал в Первой мировой войне, был трижды ранен и дважды контужен. В 1917 году его арестовали за революционную агитацию в войсках, но свершившаяся революция спасла его от суда. После этого Петр Устинов участвовал в обороне Самары, освобождении Симбирска.

При освобождении Симбирска Петр Федорович получил тяжелое ранение в ногу, но продолжил руководить боевыми действиями. В знак поощрения командир 24-й Симбирской стрелковой дивизии, в дальнейшем ставшей прославленной Самаро-Ульяновской «Железной», Гая Дмитриевич Гай подписал своей и Устинова фамилиями знаменитую телеграмму выздоравливающему после покушения Ленину. В ответе Ильич написал: «Взятие Симбирска – моего родного города есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил. Поздравляю красноармейцев с победой и от имени всех трудящихся благодарю за все их жертвы»[10]. Увы, позже, в период чисток, дружба с комдивом Гаем привела к тому, что комбриг Петр Устинов был репрессирован.

Третий брат Николай тоже воевал на фронтах Первой мировой войны. В революционный период он занимался разоружением казачьих частей, затем был избран членом Саратовского воентрибунала, а позже был направлен в Самарканд, где сначала нес службу в военном комиссариате, а затем стал начальником связи одной из частей особого назначения. Именно это назначение сыграло поистине судьбоносную роль в жизни будущего архитектора советского ВПК.

Начавшийся в Поволжье в 1921 году голод, вызванный засухой, Гражданской войной и полным экономическим крахом военного коммунизма, стал одним из самых страшных в истории. Семья, оставшаяся без старших сыновей, оказалась в трудной ситуации: здоровье отца было подорвано годами тяжелой работы, а молодой Дмитрий, несмотря на желание помочь, из-за своего возраста не мог прокормить семью. В связи с этим было принято решение переехать к Николаю в Самарканд. В конце 1921 года Дмитрий Устинов оказался в Туркестане. Хотя в Самарканде с продовольствием было полегче, это уже не помогло отцу, который скончался вскоре после приезда.

Штаб дивизии Г. Д. Гая после занятия Симбирска 2 сентября 1918. [Государственный архив новейшей истории Ульяновской области]

Хотя Дмитрий Устинов родился только в 1908 году, уже в 1922 году, в возрасте 14 лет, его приняли в ряды ЧОН (части особого назначения, отряды особого назначения – военно-партийные отряды), где на тот момент служил его старший брат Николай. Обычно в ЧОН принимали с 17 лет, но, как вспоминал сам Устинов, его взяли в порядке исключения, поскольку он был крепким парнем, к тому же грамотным. Его карьера началась с должности телефониста, однако задержаться в штабе Дмитрию Устинову не пришлось.

Войска ЧОН являлись опорой коммунистической партии и советской власти, своеобразными отрядами быстрого военного реагирования. Однако, как ни велико было значение первых отрядов ЧОН в жизни молодой Советской Республики, они все же не представляли собой единой и стройной войсковой организации. Система вооружения, войскового снабжения и обучения была недостаточно налажена, что значительно снижало боевой потенциал чоновцев.

Вручение знамени части особого назначения, защищавшей Петроград от Н. Н. Юденича. 22 марта 1919. [РИА Новости]

Вплоть до окончания Гражданской войны в России отряды ЧОН вооружались по остаточному принципу. Все самое современное и боеспособное отправлялось в Красную армию, в то время как чоновцам зачастую доставались устаревшие однозарядные винтовки, разномастные трофейные образцы стрелкового оружия, к которым не всегда можно было найти боеприпасы. Ощущалась серьезная нехватка пулеметов, артиллерии, бронеавтомобилей, бронепоездов и другой техники, считавшейся современной на тот момент. И все же, как вспоминал сам Устинов, их обучали в совершенстве знать не только свою винтовку, но и пулемет, гранату, револьвер и отлично владеть ими. Регулярно проходили и полевые занятия, от которых никто не освобождался. Дисциплина на занятиях была очень строгой[11].

Участники борьбы с басмачами на Ферганском фронте (местный фронт Туркестанской Советской Республики). 23 марта 1919. [РИА Новости]

Формировались ЧОН по территориальному принципу. Взводы состояли из нескольких сотен человек и делились на отделения. Дмитрий Устинов входил в число бойцов отделения Вокзального района Самарканда.

Основной задачей части особого назначения, в ряды которой вступил Дмитрий Устинов, была охрана различных объектов в Самарканде. Басмачи часто совершали стремительные набеги на оставшиеся без должной охраны железнодорожные и телеграфные линии, копи и промыслы, склады хлопка и продовольствия и т. д.

В число главных задач отделения, в который входил Устинов, была охрана вокзала и пакгаузов. Вместе с другими коммунарами Дмитрий Устинов патрулировал улицы по ночам, стоял на сторожевых постах, сопровождал транспорт с ценными грузами.

Зачастую чоновцам совместно с красноармейскими подразделениями приходилось участвовать в активных боевых действиях против больших банд басмачей. Несмотря на слабую организацию, банды зачастую были неплохо экипированы за счет оружия и боеприпасов, полученных от британцев. В числе прочего они получали небезызвестные винтовки «Спрингфилд», горные орудия, пулеметы. Позже к снабжению банд подключилась Турция, поставлявшая басмачам немецкие винтовки.

Превосходно знавшие местность басмачи старались не вступать в открытый бой. Они скрывались в труднодоступных горных и пустынных районах, незаметно выслеживали отряды ЧОН и РККА, а затем сопровождали их до места, где устраивали засаду, открывая перекрестный огонь.

В этих условиях чоновцы с их разномастным и не всегда современным стрелковым оружием нередко несли потери. Гибли в боях с бандами и товарищи Дмитрия Устинова, о чем он позже с горечью вспоминал:

«Гремели выстрелы, лилась кровь. После схваток с врагом мы порой недосчитывались своих боевых товарищей. Но их гибель не расслабляла нас»[12].

Летом 1923 года Устинов перешел добровольцем в 12-й Туркестанский стрелковый полк, воевавший с бандами в окрестностях Ходжента. Эти места в то время кишели басмачами. Вместе с местными отрядами самообороны и добровольческими отрядами красных милиционеров красноармейцы регулярно проводили операции по уничтожению банд. Как вспоминал сам Устинов, в боях попеременно участвовали то один, то другой эскадрон полка, а порой и весь полк сразу.

К этому моменту ситуация со снабжением в Туркестане стала выправляться. Сокращение фронтов Гражданской войны позволило насытить воевавшие с бандами части пулеметами, артиллерией и даже бронетехникой, что очень быстро сказалось на их эффективности.

«В 1923 году основные силы басмачей в Самаркандской области были разбиты. Страна все прочнее становилась на рельсы мирной, созидательной жизни. А меня тянуло в родные волжские края», – писал об этом времени сам Дмитрий Устинов. Он вспоминал, что сначала хотел остаться в армии, но из-за малого возраста сделать этого не получилось.

Так с разгромом банд в Туркестане закончилась и военная служба Устинова. Тогда он и представить себе не мог, насколько тесно будет связана с вооружением, военной промышленностью и вооруженными силами вся его последующая жизнь.

Таким образом, главному герою этой книги, будущему наркому вооружения и министру обороны СССР Дмитрию Федоровичу Устинову еще в подростковом возрасте довелось на собственном опыте убедиться в том, насколько важна для страны хорошо вооруженная армия.

Во второй половине 1920-х стало очевидно, что надежды СССР на мировую революцию были напрасны. Народу предстояло строить коммунизм в отдельно взятой стране, и страна эта, по крайней мере ее европейская часть, находилась в окружении врагов. Спасало лишь то, что многие из них на тот момент переживали один из тяжелейших периодов Великой депрессии и не могли позволить себе участие в войне.

Важную роль в милитаризации советской экономики сыграл военно-политический кризис 1927 года. Хотя он не привел к реальному военному конфликту, его обстоятельства напоминают современные события. В тот период, как и сегодня, влиятельное западное государство – Великобритания – прилагало все усилия, чтобы спровоцировать в Европе войну с участием СССР, стремясь ограничить его растущее экономическое и политическое влияние.

В результате кризиса в советско-британских отношениях, основанного на политических разногласиях, Советский Союз оказался на грани войны с несколькими европейскими странами. Под управлением Юзефа Пилсудского Польша стремилась восстановить границы Речи Посполитой по состоянию на 1772 год, что включало территориальные претензии на Украину, Белоруссию и часть европейской России. Поляки заручились поддержкой Великобритании, которая стала основным центром антисоветской политики в Европе. Формальным поводом для ухудшения отношений с Великобританией стала поддержка Советским Союзом китайской компартии, однако на самом деле это было лишь прикрытие для начала обширной кампании, направленной на ограничение влияния СССР, который начал восстанавливаться после революционной смуты, военного коммунизма и Гражданской войны.

«Наш ответ Чемберлену». Плакат Издательство «Осоавиахим», 1927. [Их открытых источников]

Укрепление экономики СССР, обеспеченное чрезвычайно удачной денежной реформой Григория Сокольникова[13], а также растущие с каждым годом объемы сельскохозяйственного и промышленного производства начали угрожать Британии сокращением собственного экономического влияния в мире и частичной потерей рынков сбыта. Британскому правительству было важно, чтобы СССР оставался мировым «мешком с зерном», не претендующим на что-то большее. 27 мая 1927 года дипломатические и торговые отношения между СССР и Великобританий были полностью разорваны, что лишь усилило военные настроения.

Между тем соотношение вооруженных сил и самих вооружений в гипотетическом конфликте складывалось далеко не в пользу СССР. Польша, Румыния, Финляндия, Литва и Эстония могли выставить против РККА

• 113 стрелковых дивизий;

• 77 кавалерийских полков.

На Дальнем Востоке Япония и Манчжурия могли выставить

• 64 пехотных дивизии;

• 16 конных бригад.

Нельзя было списывать и угрозу со стороны Персии, Афганистана и Турции, располагавших

• 52 пехотными дивизиями;

• 8 кавалерийскими бригадами.

И это только войска первого эшелона, без учета армий Великобритании и Франции, которые могли вступить в бой через некоторое время после начала конфликта.

СССР в случае мобилизации мог противопоставить этим силам

• всего 92 стрелковых дивизии;

• 74 кавалерийских полка.

Уступала Красная армия и по числу артиллерийских орудий, самолетов, бронеавтомобилей, танков и других вооружений и техники[14].

Оказалось, что к войне не готовы ни армия, ни военная промышленность. В этих условиях начался постепенный рост бюджетных расходов на оборону. Уже в 1927/28 году они возросли до миллиарда рублей по сравнению с 780 млн годом раньше. В 1928/29 году оборонные расходы продолжили расти, увеличившись еще на 135 млн рублей[15]. С тех пор регулярное увеличение военного бюджета стало одной из констант советской экономики.

Докладная записка начальника штаба Красной армии М. Н. Тухачевского о пятилетнем плане строительства вооруженных сил СССР. 16 июня 1927. [ГА РФ. Ф. Р-8418.Оп. 1. Д. 56. Л. 3–5]

Постановление распорядительного заседания Совета труда и обороны «О покрытии расходов Кожсиндиката по мобфонду импортных кож». 6 марта 1929. [ГА РФ. Ф. Р-8418. Оп. 3. Д. 26. Л. 1]

На первом этапе немалая часть средств шла на закупки стратегического сырья, материалов, технологий и целых производств за границей. Пользуясь тем, что Германия после Первой мировой войны не питает симпатий к Великобритании, Франции и Польше, а США оказались в трудном положении из-за начавшейся Великой депрессии, СССР заключил с немцами и американцами ряд очень выгодных контрактов по закупке промышленных комплексов и лицензий на производство двигателей, автомобилей, самолетов и другой техники. Эти комплексы и лицензионная продукция стали основой для последующей форсированной индустриализации.

Для скорейшего изыскания средств на закупку необходимого оборудования и наем инженеров были увеличены поставки зерна за рубеж. Это потребовало, в числе прочего, выкупать продукцию у крестьянства по минимальной цене.

Результатом стал кризис хлебозаготовок 1927/28 года, ознаменовавший собой окончание нэпа и стремительный переход к плановой экономике и коллективизации. По крайней мере, так принято считать.

Между тем изучение внешнеторговой статистики СССР за этот период говорит об обратном. Экспорт зерна действительно вырос (2,1 млн тонн в 1926/27 года против 2 млн тонн в 1925/26 году), но в то же время не превышал значений 1923/24 года – тогда за границу продали почти 2,6 млн тонн зерна, однако никаким кризисом хлебозаготовок это не обернулось[16].

Важно учитывать и еще один фактор: уже в 1929 году в связи с начавшимся в мире кризисом цены на зерно резко упали, а вместе с ними снизились и доходы СССР от зернового экспорта. Так, в 1926/27 году экспорт 2,1 млн тонн зерна принес в казну почти 842 млн рублей, а в 1930 году 880 млн рублей принесла продажа уже 4,7 млн тонн зерна[17].

К началу 1928 года золотой запас СССР составлял 150 тонн, однако уже к 1 ноября 1928 года 130 тонн золота было вывезено из страны в счет оплаты внешнего долга. Таким образом золотовалютные резервы СССР к моменту начала индустриализации были буквально истощены.

В этих условиях страна начала распродавать музейные коллекции, изъятые у церкви богатства и т. д. Однако и это не помогло – за время беспрецедентных музейных распродаж 1928–1932 годов Наркомторг выручил менее 20 млн рублей, реализовав при этом более шести тысяч тонн культурных ценностей[18], среди которых были картины Рембрандта, Рубенса, Ван Дейка, яйца Фаберже и многое другое.

В связи с этим началась кампания по изъятию ценностей и иностранной валюты у населения под лозунгом борьбы со спекуляцией. Только за 1930 год были изъяты ценности почти на 10 млн золотых рублей. В 1931 году советским гражданам разрешили приобретать товары в магазинах Торгсина за иностранную валюту, золото, серебро и драгоценные камни. В период голода 1932–1933 годов население охотно меняло валюту и драгоценности на еду. В результате Торгсин дал бюджету 287 млн золотых рублей, что эквивалентно 222 тоннам чистого золота[19]. Но и опустошение народной кубышки не могло полностью удовлетворить потребности зарождающейся советской промышленности. Параллельно с распродажей ценностей и выманиванием последних сбережений у народа СССР наращивал золотодобычу. Добыча росла год от года, и уже во второй половине 1930-х Советский Союз стал одним из мировых лидеров в этой сфере. Однако к концу первой пятилетки золотодобывающая промышленность ежегодно добывала менее 50 тонн, и этого было явно недостаточно для покрытия расходов на индустриализацию[20].

Несмотря на все усилия советского правительства, баланс внешнеторговой статистики в годы первой пятилетки стал отрицательным: в 1929 году он составлял плюс 43,1 млн золотых рублей, в 1930 году – минус 22,4 млн золотых рублей, а в 1931 году – уже минус 293,8 млн золотых рублей[21].

Как мы видим, в этот период расходы на импортные закупки для индустриализации значительно превысили советские экспортные доходы, поэтому главным источником индустриализации по-прежнему оставались средства, выкачиваемые из сельского хозяйства.

Между тем перевод экономики на плановые рельсы создал все предпосылки для формирования в стране оборонно-промышленного комплекса. Но для начала надо было создать развитую промышленную базу, которая стала бы фундаментом для ВПК. Первые пятилетки были призваны создать этот индустриальный базис.

В структуре Госплана, который стал главным дирижером плановой системы, впервые был создан сектор обороны, выступавший основным подготовительным государственным органом по всем вопросам военно-промышленного комплекса.

В его состав вошли военные специалисты, возглавил сектор старый большевик М. Ф. Владимирский, но уже вскоре его сменил довольно известный в то время военный деятель К. А. Мехоношин.

Член партийного центра и Военно-революционного комитета Петрограда К. А. Мехоношин. 7 июля 1917. [РИА Новости]

Новый сектор должен был обеспечивать связь экономических программ с интересами обороны страны, разрабатывать мобилизационные планы, изучать проблемы военной экономики.

Однако помимо предприятий и оборудования промышленности требовался квалифицированный персонал – катастрофическая нехватка рабочих рук ощущалась в стране повсеместно. Молодежь считалась той частью рабочего класса, которая вскоре должна была стать основной производительной силой страны. Благодаря своей лучшей восприимчивости подростки могли быстрее взрослых осваивать основные приемы и методы труда по различным специальностям. К 17–18 годам многие из них уже становились квалифицированными рабочими. Кроме того, поощрялось возвращение на предприятия опытных кадровых рабочих, способных не только восстановить производство, но и передать свои знания молодому поколению.

Начавшееся восстановление промышленности быстро привело к росту численности рабочего класса. К примеру, только за второе полугодие 1924 года и первую половину 1925 года численность занятых в промышленности увеличилась с 1903,8 тысячи до 2240 тысяч[22]. Между тем обучены из них были чуть больше половины – перепись 1926 года показала наличие в промышленности 59,4 % квалифицированных и 26,3 % полуквалифицированных рабочих[23].

Острая нехватка квалифицированной рабочей силы потребовала пересмотреть подход к профессиональному образованию в СССР. Если в 1914/1915 году в стране было 450 техникумов и других средних учебных заведений, то уже к началу первой пятилетки их число выросло более чем вдвое – до 1037. Число учащихся в них за этот период выросло почти в четыре раза – с 54тысяч до 189 тысяч человек (а к концу пятилетки в них учились уже 724 тысячи человек)[24]. Была значительно усилена и расширена сеть школ фабрично-заводского ученичества. На рубеже 1923–1924 годов около 70 % всех обучавшихся молодых рабочих проходили подготовку в фабзавуче (школах фабрично-заводского ученичества при предприятиях, готовивших рабочих массовых профессий, которые существовали с 1920 до 1940 года)[25]. Помимо этого, существовали профучилища, профессионально-технические курсы, учебные базы Центрального института труда, обучение на кустарных производствах и т. д.

Страна активно вовлекала молодое поколение в процессы обучения и участия в производстве, и вскоре это дало результаты. Во второй половине 1920-х годов значительно усилилось стремление молодежи к получению рабочей профессии.

Одним из непосредственных участников процесса вовлечения молодежи в производство стал и вчерашний красноармеец Дмитрий Устинов. После демобилизации из армии в 1923 году он вместе с Николаем и матерью переехал из Туркестана в город Макарьев (Ивановская губерния), где брата назначили на должность помощника начальника милиции.

С высоты прожитых лет Дмитрий Устинов вспоминал, что время было крайне тяжелое.

«Разруха. Мертвыми стояли цеха и заводы. Голод. Подорванным оказалось сельское хозяйство. Холод. Многие шахты Донбасса были затоплены, не хватало топлива. Было трудно. Очень трудно», – писал он[26].

Что и говорить, если в городе на нашлось даже жилья для нового помощника начальника местной милиции. Дмитрия и Николая с матерью на первое время подселили в квартиру к учительнице и лишь через некоторое время им выделили отдельное жилье в доме для партийных и советских работников.

Главное здание Макарьевского ремесленного училища имени Чижова 1905. [Макарьевский краеведческий музей]

Вскоре после приезда в Макарьев состоялось короткое семейное совещание, по итогам которого Дмитрий Устинов решил пойти учиться в макарьевскую профтехшколу.

«Можно было пойти еще в школу второй ступени или в педагогическое училище, которые имелись в то время в Макарьеве. Но мне хотелось получить именно рабочую специальность, стать квалифицированным рабочим. Выросший в рабочей среде, я хорошо знал и любил ее. В отце, в своих братьях, в бойцах и командирах, партийных и советских работниках, которых мне к тому времени довелось узнать, я безошибочно чувствовал что-то особенное – это „что-то“ порой называют рабочей косточкой. Это, наверное, правильно, но я бы определил его как основательность», – вспоминал об этом моменте сам Устинов[27].

Профтехшкола, в которой учился будущий маршал Советского Союза, была создана на базе училища, основанного на средства мецената Федора Чижова еще в 1892 году. Учебные корпуса были оборудованы всем необходимым: принудительной вентиляцией, отоплением, освещением. Правда, сами помещения отапливались печами и освещались по большей части керосиновыми лампами. Но в здании мастерских применялось электричество, а в слесарную и литейную мастерские даже провели паровое отопление. В центре комплекса профтехшколы стояло учебное двухэтажное здание из красного кирпича с просторными классами и большими светлыми окнами. В нем было продумано все, вплоть до ледников и прачечной. Постройки учебного городка централизовано снабжались водой (водопровод в то время тоже был большой редкостью). Ажурные лестницы, отлитые для здания училища более 130 лет назад, стоят и поныне. Училище располагало специальными лабораториями, кабинетами, производственными мастерскими. Преподавательский состав набирался из выпускников столичных высших учебных заведений, а лучших учащихся посылали на стажировку за границу.

Расписание занятий в профтехшколе отличалось плотностью и насыщенностью. С восьми утра и до восьми часов вечера учащиеся трудились в поте лица как в прямом, так и в переносном смысле. В первой половине дня они изучали общеобразовательные дисциплины, а затем наступало время для собственно профессионального обучения. Оно проводилось в девяти мастерских и организовывалось так, чтобы каждый ученик мог предметно ознакомиться сразу с несколькими профессиями, но при этом хорошо освоить собственную, основную, профилирующую. Дмитрий Устинов в первый год своего обучения увлеченно и по очереди трудился в литейной, модельной, кузнечной, слесарно-механической мастерских. Подобного рода политехнизация позволяла готовить рабочих с широким техническим кругозором, с разнообразными навыками, способных трудиться на любом производстве, что и требовалось стране в условиях нехватки квалифицированных кадров.

Тяжелые условия того времени, безусловно, накладывали свой отпечаток на процесс обучения. Устинов писал, что учащимся приходилось собственными силами ремонтировать выходившие из строя станки, собственноручно изготавливать необходимый для работы инструмент, а из-за нехватки топлива руки в холодных мастерских прилипали к железу.

Четыре года обучения в профтехшколе, о которых Устинов всегда вспоминал с особой теплотой, пролетели как один миг. За время жизни в Макарьеве Дмитрий Устинов успел подать заявление на вступление в партию и получить кандидатскую карточку, произошло это в июне 1926 года. Годом раньше там же, в Макарьеве, умерла мать Дмитрия Устинова.

В тот момент, когда Устинов стал выпускником профтехшколы, страна активно готовилась к началу первой пятилетки. Между тем на фоне военной тревоги 1927 года и постепенного свертывания нэпа доверие к старым царским спецам, которых до этого стремились активно использовать на производстве, таяло на глазах. Молодым рабочим предстояло практически с нуля создать целые отрасли советской промышленности: машиностроение, станкостроение, автомобильную, химическую, тракторную, оборонную промышленность, развить черную металлургию, реконструировать старые предприятия.

Вскоре после выпуска Устинова и нескольких его однокашников направили на строительство целлюлозно-бумажной фабрики под Балахной (Нижегородская область) проходить кандидатский стаж. Условия жизни там были довольно тяжелые – вместе с товарищами он жил в тесной избе на берегу Волги. Дом был настолько маленьким, что летом Устинов предпочитал ночевать на сеновале.

Талантливого рабочего из механического цеха очень скоро заметило руководство. В числе других передовиков ему доверили монтаж первой бумагоделательной машины на комбинате.

Сам Устинов называл стройку под Балахной своим первым опытом самостоятельной работы на производстве и участия в большом трудовом коллективе.

«Работы было много, работы, как правило, интересной, требовавшей не только физического напряжения, но и смекалки. Пригодились разносторонние знания и навыки, приобретенные в профтехшколе», – писал он[28]. Так началась самостоятельная жизнь будущего архитектора советского ВПК.

Вскоре последовал новый переезд – на этот раз в Иваново-Вознесенск, где Дмитрий Устинов был принят на работу на одно из старейших предприятий города – на текстильную фабрику.

В тот момент на фабрике велась реконструкция, только за один 1928 год ее оборудовали 400 новыми станками. На фабрике молодой рабочий сначала был слесарем в механическом отделе, а затем стал машинистом дизеля. К работе на производстве добавилась и работа по линии партии, в которую Устинов был принят еще в ноябре 1927 года.

Между тем пятилетка, фактически начавшаяся в 1928 году, лишь усилила кадровый голод. По всей стране, как грибы после дождя, росли новые производства, электростанции, промыслы и т. д. Грандиозные стройки требовали не только квалифицированных рабочих, но и инженеров, техников и других специалистов. В связи с этим началось расширение сети высших учебных заведений и техникумов, а сама партия начала направлять на учебу рабочих-коммунистов, уже имевших опыт как производственной, так и партийной деятельности.

Выпуск Макарьевской школы фабрично-заводского ученичества (ФЗУ) 1932. [Макарьевский краеведческий музей]

Конечно же, в числе таких рабочих текстильной фабрики Иваново-Вознесенска оказался и Дмитрий Устинов. Уже 1 сентября 1928 года он поступил на подготовительные курсы при губкоме ВКП(б), а осенью 1929 года стал студентом Иваново-Вознесенского политехнического института, попав в группу подготовки инженеров-технологов по холодной обработке металла механического факультета[29].

Можно с полной уверенностью сказать, что именно с этого момента и начался его головокружительный карьерный взлет. Дело в том, что система высшего образования в те годы активно расширялась, и вскоре по программе правительства на базе Иваново-Вознесенского политеха были организованы четыре других втуза. Одним из них стал московский механико-машиностроительный институт, будущая Бауманка, куда и перевели группу Устинова в полном составе. Однако задерживаться в Москве надолго студентам не пришлось – через несколько месяцев их перевели в машиностроительный институт в Ленинграде, а потом, уже окончательно, в только что образованный ленинградский военмех – ЛВМИ. Вот уже почти 40 лет, с 1984 года этот вуз носит его имя, сейчас он называется Балтийский государственный технический университет «Военмех» имени Д. Ф. Устинова.

Первые наборы в ЛВМИ были закрытыми и проводились на основе разнарядок Управления учебными заведениями Наркомата тяжелой промышленности СССР по оборонным заводам или централизованным переводом из других, в основном московских и ленинградских вузов. Дмитрию Устинову посчастливилось оказаться в числе первых студентов «Военмеха».

Стоит отметить, что и сам Устинов считал этот момент своей жизни судьбоносным, началом избранного им пути.

«Перед отъездом из столицы сфотографировались на память. На снимке мы запечатлены такими, какими были в самом начале избранного пути…» – писал он, вспоминая об отъезде из столицы в Ленинград[30].

В начале 1930-х годов число новых специалистов и студентов, которые готовились ими стать, росло с каждым годом. В начале первой пятилетки, в 1927/28 году, в стране было 148 высших учебных заведений, учащимися которых числились 169 тысяч человек. А уже к концу пятилетки, в 1932/33 году, в СССР действовали 832 высших учебных заведения, в которых обучалось более полумиллиона студентов. В 1932 году вузы приняли почти в шесть раз больше первокурсников, чем четырьмя годами ранее: 245,8 тысячи вместо 42,8 тысячи человек[31]. Увы, количественный рост не всегда сопровождался своевременными качественными изменениями в процессе обучения. Из-за резкого роста числа вузов большинство преподавателей были вынуждены совмещать работу в нескольких вузах сразу, при этом многие преподаватели сами были вчерашними студентами и не имели необходимой квалификации. Кроме того, новых специалистов необходимо было готовить по совершенно новым специальностям, отсутствовал необходимый опыт, не было современных учебников, менялась методика обучения. В стране не было ни одного вуза, где бы учебные планы действовали продолжительное время и были стабильны.

У новоиспеченных ленинградских студентов, в числе которых был и Дмитрий Устинов, тоже поначалу ладилось далеко не все. Как вспоминал он сам, не хватало ни помещений для чтения лекций, ни лабораторий, ни учебников и других учебных пособий. В начале 1930-х преподавателям и студентам ЛВМИ приходилось изготавливать схемы, таблицы и плакаты по специальным дисциплинам. Их вывешивали в аудиториях и коридорах института, чтобы не имевшие доступа к профильной литературе студенты могли пользоваться ими в любое время. Некоторых преподавателей приходилось упрашивать дать разрешение на издание своих лекций. Об одном из этих случаев Устинов вспоминал так:

«Помню, пришлось обратиться с просьбой к профессору А. Л. Бабошину, чтобы он издал свои лекции. Старый специалист, ученый-исследователь, он интересно, увлекательно преподавал свой предмет. Профессор долго не соглашался обработать свои лекции для издания: то нет времени, то нет хорошей бумаги. Но мы не отступали, и наконец его лекции были изданы. Пособием пользовались не только мы, но, насколько мне известно, и последующие поколения студентов ЛВМИ»[32].

Такое рвение к учебе не случайно. Во время форсированной индустриализации и обусловленного ее проведением кадрового голода обучение в вузе перестало быть личным делом студента, превратившись в обязанность. Считалось, что раз страна в столь трудных условиях обеспечивает студентов всем необходимым, они должны оправдывать оказанное им доверие. Еще один учившийся в те же годы выпускник «Военмеха» Григорий Антонович Хохлов, будущий основатель и первый директор ВНИИ «Сигнал», вспоминал, что к зачетной книжке студента ЛВМИ прилагалась инструкция внутреннего распорядка, нарушение которой грозило исключением из института. В инструкции отмечалось, что ее выполнение обеспечивает «воспитание командира военной промышленности»[33].

Обучение в институте в то время велось лабораторно-бригадным методом. Смысл его был в том, что студентам сначала читали лекции, а затем давали индивидуальные и бригадные задания, которые выполнялись на самостоятельных занятиях и в лабораториях. В завершение изучения темы проводилась беседа руководителя-преподавателя, в ходе которой заслушивались один-два доклада студентов, давались необходимые рекомендации. При таком методе обучения экзамены и зачеты сдавались всей бригадой. На вопросы преподавателя мог отвечать только один человек. Оценку, заработанную им, получали остальные. Однако вскоре после начала обучения подоспели два постановления ЦК ВКП(б). В них констатировалось, что применение лабораторно-бригадного метода в трудовой школе кругом показывает себя не с лучшей стороны, и он был заменен более привычным классно-урочным методом.

Учебой дело не ограничивалось. Уже имевшего опыт работы на стройке Устинова включили в состав профкома института, сделав ответственным за строительство общежития для студентов ЛВМИ. Устинов регулярно конфликтовал с начальником стройки, с представителями смежных подрядных организаций из-за срыва сроков строительства. В конце концов общежитие ввели в строй, хоть и с небольшим опозданием. Эта стройка очень многому научила Устинова. В дальнейшем он возведет на голых пустырях сотни, тысячи различных сооружений, заводов, фабрик и даже целых комплексов. И всегда ему в помощь будет опыт, приобретенный при строительстве студенческого общежития для ЛВМИ.

Особое внимание при обучении в институте уделялось военной подготовке. Программа подготовки инженеров была нацелена на удовлетворение потребностей обороны, с особенным акцентом на техническое оснащение армии и флота. Студенты подробно изучали структуру вооруженных сил, систему их обеспечения и организацию обучения. Они осваивали тактику, военную топографию, основы фортификации и партийно-политическую работу. Учебный план был направлен на повышение мобилизационной готовности промышленности.

Производственная практика тоже занимала в профессиональной подготовке студентов ЛВМИ важное место. За три года учебы в ЛВМИ Устинов шесть раз выезжал на различные заводы, трудился в разных производственных коллективах. Добытые знания, полученные в учебных аудиториях, лабораториях, в институтских диспутах, Дмитрий Устинов применял в заводских цехах. Сам он писал, что на производственной практике смог не только использовать полученные навыки, но и постичь одну из главных истин, необходимых для выстраивания эффективного производства:

«И наконец, здесь я не только умом, но и сердцем воспринял давным-давно известную, как говорят, азбучную истину, состоящую в том, что основу любого производства составляют не техника, не технология, не сырье или энергия. Ее составляют люди. Рабочие и служащие, инженеры и техники отдают делу укрепления могущества родной страны свои силы, свой талант»[34].

Государственная политика в сфере высшего образования быстро принесла первые плоды. Ко времени второй пятилетки сформировалось первое поколение собственных советских специалистов – выросших и обучившихся в СССР инженеров, военных, экономистов, дипломатов, врачей, учителей и т. д. Чтобы освободить путь новому поколению спецов и управленцев, Сталин безжалостно разделался со многими старыми специалистами и членами партии – он предпочел не рисковать, оставляя их в живых после смещения со всех постов, полагая, что оставшись не у дел, они могут использовать свои связи и политическое влияние против ЦК или против него лично. Поначалу бывших руководителей отстраняли и убирали в рамках отдельных уголовных дел, некоторым даже удавалось опровергнуть обвинения и вернуться на работу. Но позже, с ростом числа новых специалистов, новая кадровая политика лишь подлила масла в огонь репрессий второй половины 1930-х годов.

То, что для одних оказалось смертным приговором, для других стало путевкой в жизнь. Уже через пять-шесть лет после окончания ЛВМИ многие из выпускников были назначены на самые высокие командные посты. Молодые люди, в числе которых был и Устинов, под бременем огромной ответственности быстро взрослели. Но об этом чуть позже.

Военный парад в Ленинграде 1 мая 1933. Фотограф А. Бродский. [Из открытых источников]

Вернемся в годы, когда в стране во всю шли стройки первой пятилетки, готовившие индустриальную базу для развития военной промышленности. Сталин еще в 1929 году отмечал, что промышленность не готова к выполнению требований вооруженных сил, а техническая база и материальное обеспечение армии неудовлетворительны, так как по этим показателям РККА отстает от армий буржуазных стран. В связи с этим в секретном постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) о состоянии обороны СССР от 15 июля 1929 года он наметил основные задачи в сфере строительства вооруженных сил и развития военной промышленности[35]. Предполагалось, что за пять лет СССР, во-первых, нарастит выпуск высококачественной стали, цветных металлов и продукции химпрома, необходимых для работы предприятий ВПК. Во-вторых, практически с нуля создаст собственное машиностроение, чтобы впоследствии сократить свою зависимость от импорта. В-третьих, приступит к созданию сети новых военных фабрик и заводов, организованной таким образом, чтобы в случае войны противник не мог уничтожить ее силами авиации или других новых вооружений.

Отправной вариант пятилетнего плана предусматривал увеличение производства в период с 1 января 1929 года по 1 октября 1933 года

• боеприпасов в 2,7 раза,

• ручного огнестрельного оружия в 2,5–3 раза,

• самолетов в 2,7 раза,

• танков в 15 раз,

• автотранспорта в 4–5 раз[36].

Актуальным оставался вопрос приведения в порядок оборонных предприятий, регулярно срывавших оборонный заказ. Об их неэффективности ярко говорит записка заместителя народного комиссара по военным и морским делам СССР И. П. Уборевича, направленная им Политбюро ЦК ВКП(б) 31 июля 1930 года. В ней он отмечает, что план заказов военной промышленности на 1929/1930 год, установленный в размере 625 млн рублей, выполняется в лучшем случае на 10–15 %. Между тем на следующий год был утвержден еще более напряженный план на сумму 750 млн рублей[37]. Для восстановления предприятий была предусмотрена специальная программа строительства и реконструкции, на исполнение которой планировалось потратить крупные средства из госбюджета:

• 101 млн рублей в 1928/1929 году,

• 158,8 млн в 1929/1930 году,

• еще 55,5 млн дополнительно в 1930 году,

• затем 247 млн рублей в 1931 году

• и, наконец, 449 млн рублей в 1932 году.

Всего за годы первой пятилетки на строительство и восстановление ВПК было затрачено более миллиарда рублей[38]. За счет этих средств за четыре года было построено 84 военных производства, а уже существовавшие фабрики и заводы были восстановлены и оснащены новым оборудованием. В результате в годы первой пятилетки выпуск военной продукции увеличился более чем значительно: по пулеметам – в 9 раз, по артиллерийским орудиям – в 12,2 раза, по взрывчатым и отравляющим веществам – в 11–15 раз, по самолетам – в 5 раз, по авиамоторам – в 12 раз[39]. В стране было освоено производство вооружений и техники, не выпускавшихся ранее: ручных пулеметов, танковых орудий и самих танков, береговых артсистем, бомбардировщиков и т. д. Что еще важнее, в ходе реализации пятилетнего плана была создана необходимая сырьевая и индустриальная база для производства новой военной продукции: прокат черных и цветных металлов, выплавка качественной стали, производство высокоточного инструмента, химическое сырье и пр.

На строительстве Магнитогорского металлургического комбината 2 марта 1930. [РИА Новости]

Однако в начале 30-х ситуация с военным производством осложнялась тем, что предприятия ВПК получали план, куда был заложен выпуск не только военной, но и мирной продукции, которой в стране также остро не хватало. Так, артиллерийские заводы были вынуждены налаживать производство текстильных станков, котельного оборудования, оптики, арматуры и других товаров. Заводы оружейно-пулеметного треста производили станки, инструменты, охотничьи ружья и т. д. В условиях нарастающей военной опасности было принято решение перевести ряд военных заводов на положение мобилизованных. В их число попали Тульский и Ижевский оружейные заводы, артиллерийские заводы «Баррикады», «Большевик», Мотовилихинский. Стоит отметить, что на тот момент они едва справлялись с тем, чтобы наполовину выполнять составленную для них производственную программу[40]. С этого момента на указанных предприятиях вводился круглосуточный график работы, сотрудникам было запрещено увольняться и переходить на другую работу по собственному желанию[41]. С постепенным развитием ВПК, начавшимся в годы первой пятилетки, росло и число граждан, работающих на предприятиях этой отрасли. Только в течение 1928–1929 годов количество рабочих на военных заводах и фабриках выросло с 86,7 тысячи до 101,5 тысячи человек, количество служащих – с 14,9 тысячи до 18,1 тысячи человек[42]. А уже к концу пятилетки число граждан, занятых в сфере ВПК, составило 322 тысячи человек[43].

Новая кадровая политика, о которой уже говорилось выше, вкупе с хроническим невыполнением плановых заданий не могла не привести к поиску виновных в срыве планов роста производительности на предприятиях ВПК. Так появилась концепция о «вредителях».

Уже 25 февраля 1930 года ЦК выпустил постановление «О ходе ликвидации вредительства на предприятиях военной промышленности», в котором приказал создать при трестах военной промышленности спецкомиссии из представителей ОГПУ, НКВМ и профсоюзов для проверки чертежей, эталонов, шаблонов, рабочего инструмента и т. д.[44]

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) об утверждении резолюции «О ходе ликвидации вредительства на предприятиях военной промышленности» с приложением резолюции 25 февраля 1930. [РГАСПИ. Ф. 17. On. 166. Д. 348. Л. 1, 2-16]

Докладная записка К. Е. Ворошилова В. М. Молотову о строительстве бензоемкостей в Особой Краснознаменной Дальневосточной армии 9 августа 1934. [ГА РФ. Ф. Р-8418. Oп. 9. Д. 195. Л. 5]

Из-за кампании по борьбе с вредительством проблема нехватки кадров на военных предприятиях лишь обострилась. Вредителей оказалось так много, что уже весной того же года в военной промышленности и на производствах осталось всего 1897 инженеров и 4329 техников, в то время как требовалось более 10 тысяч инженеров и 16,5 тысяч техников. На фоне кадрового голода Совет труда и обороны в постановлении «О пятилетнем плане подготовки кадров для военной промышленности и военных производств гражданской промышленности» от 10 мая 1930 года признал положение критическим. В результате правительство постановило «охватить военно-промышленным уклоном не менее 20 тыс. инженеров и техников»[45].

Нехватка кадров сказывалась на качестве выпускаемой продукции. Надежность самолетов оставляла желать лучшего, а танковая броня шла трещинами вскоре после выпуска. Более того, техпроцессы были настолько несовершенны, что для производства тонны брони приходилось затрачивать до 10–12 тонн отлитого металла[46]. И это не единичный пример. В годы первой пятилетки отходы металла в снарядном производстве составляли 50–60 %, в производстве орудий – до 70 %. При этом доля брака по снарядным заготовкам в 1931 году, согласно данным ЭКУ ОГПУ, составила более 50 %, по винтовочным патронам до 50 %, по пушечным гильзам до 12 %[47].

Необходимо отметить, что руководство страны на тот не имело иллюзий в отношении возможностей советского ВПК. Народный комиссар по военным и морским делам Климент Ворошилов сообщал в письме Сталину от 21 июня 1932 года «об истинном положении вещей»:

«О ТБ–3. До сих пор в составе этих самолетов ни одной эскадрильи, даже отряда на ДВ [Дальний Восток] мы не смогли отправить… Танковая программа выполняется с большой „натугой„…Приемщики думают, что дела поправятся, но Халепский настроен пессимистически. До сих пор в танкостроении главным тормозом была броня. Теперь, уверяет Павлуновский, эта задача решена и Путиловским, и Мариупольским заводами, давшими марганцево-кремниевую… броню. …в данное время лимитирует не только броня, но и целый ряд отдельных деталей механообработки… Выполнение артиллерийской программы идет так же неважно, особенно плохо все еще с мелкокалиберными системами. И совсем скверно со снарядами. Неважно, чтобы не сказать архискверно, идет строительство и, к сожалению, не только казарм и складов, но и оборонительных сооружений. Причинами являются: нехватка стройматериалов, малочисленность транспорта на стройках, недостаток рабочей силы, слабость (часто полное отсутствие) инженерно-технического персонала и пр. и т. п.»[48].

Выписка из протокола № 9 заседания Комитета обороны СССР о строительстве бензоемкостей IV очереди на Дальнем Востоке 3 октября 1934. [ГА РФ. Ф. Р-8418. Оп. 9. Д. 195. Л. 2]

Справка о строительстве железнодорожных путей к бензонефтехранилищам на Дальнем Востоке. Не позднее 7 сентября 1934. [ГА РФ. Ф. Р-8418. Оп. 9. Д. 195. Л. 4]

Как можно убедиться, несмотря на значительные успехи, по итогам первой пятилетки в советском ВПК оставалось немало нерешенных проблем. 26 ноября 1932 года зампред Госплана И. Уншлихт выступил с докладом «Об итогах первой пятилетки по оборонной промышленности», в котором констатировал:

«При нынешней организации производства объявление войны вызвало бы громадное напряжение в экономике. Это является следствием того, что промышленность СССР проводила в первую 1-ю пятилетку подготовку к обороне в основном только по линии военных производств; размещение мобилизационных заданий проводилось без учета экономических последствий. Выход из создавшегося положения лежит в дальнейшей индустриализации страны»[49].

Письмо И. В. Сталина К. Е. Ворошилову о положении в Маньчжурии и советско-японских отношениях. 27 ноября 1931. [РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 38. Л. 48–51]

И все же главная задача была решена – в стране появилась промышленная база, на основе которой можно было расширять и развивать собственный ВПК. Тем временем высшие учебные заведения в форсированном режиме продолжали готовить кадры, в которых так нуждалась оборонка. У выпускников ленинградского «военмеха» тех лет вопрос о трудоустройстве не стоял – каждого из них уже ждали на заводах и фабриках по всей стране. Не стал исключением и Дмитрий Устинов. Стране нужно было много оружия, и оно должно было отвечать самым современным требованиям. Но разработка новых видов вооружений – дело не только сложное, но и требующее большого количества ресурсов. Пройдет не так уж много времени, и именно Устинов станет тем руководителем, который будет широко использовать метод так называемой обратной разработки, иначе говоря, копирования технологий зарубежных ВПК.

Докладная записка начальника ГАУ Красной армии Н. А. Ефимова И. В. Сталину о мобилизационной работе промышленности. 1932. [ГА РФ. Ф. Р-8418. Оп. 8. Д. 157. Л. 21–30]

УРОК № 1ОБРАТНАЯ РАЗРАБОТКА: КОПИРОВАНИЕ ВМЕСТО ЗАМКНУТОСТИОПЫТ СОВЕТСКОГО ВПК В 1920–1930-е годы

В короткий срок страна получила целую линейку качественной военной техники, причем сделанную от начала до конца на отечественных мощностях без привлечения импортных комплектующих. Авторские права никого не интересовали. Это был успешный и эффективный ход.

Например:

Легкий танк Т–26, который был самым массовым танком РККА к началу Великой Отечественной войны, был создан на основе закупленного в 1930 году британского Vickers Mk E.

В легендарном Т–34 применялась подвеска Кристи, скопированная с приобретенных в 1930-е годы американских танков.

Первый советский легкий танк БТ–2 и вовсе сначала назывался танком Кристи.

Легендарный пистолет ТТ очень похож на Browning M1903, да и конструктивно заимствует ряд узлов у «Браунинга» и «Кольта».

Использовавшийся в войсках советский тяжелый мотоцикл М–72, на базе которого впоследствии был разработан широко известный «Урал», – это копия немецкого BMW R71.

Почти все авиационные двигатели, производившиеся на советских заводах, были копиями импортных образцов.

Стоит отметить, что Советский Союз стремился завладеть лучшими разработками того времени любыми возможными способами. И если британские и американские танки покупались официально и производились по оплаченной лицензии, то тот же BMW R71 был куплен в Швеции анонимно, после чего вывезен в СССР и скопирован. В 1944 году, когда в результате ряда инцидентов в ходе боевых вылетов на советских аэродромах приземлились несколько американских бомбардировщиков Boeing B–29 Superfortress, считавшихся самыми совершенными в 1943–1947 годах, Сталин лично распорядился скопировать эти самолеты методом обратной разработки. Так появился советский стратегический бомбардировщик Ту–4. Это же касается и ставших копиями баллистической ракеты дальнего действия ФАУ–2 первых советских ракет.

Несмотря на холодную войну, СССР продолжил использовать метод обратной разработки. Так как возможность покупки лицензий отпала, то теперь пришлось поступать по-другому: полагаться на изучение трофеев, захваченных в ходе конфликтов с участием стран – союзников СССР. Входе Корейской войны, к примеру, в СССР был переправлен практически целый американский истребитель F–86A, изучение которого позволило выявить ряд новых решений, таких как система обогрева вооружения и боекомплекта, совмещение оптического прицела и дальномера и др. Сам самолет копировать не стали, но полученные при его изучении знания пригодились при разработке новых советских истребителей.

ОШИБКИ СОВЕТСКОГО ВПК

Квинтэссенция этих ошибок пришлась на эпоху позднего Брежнева. Чем больше костенел советский ВПК, тем меньший интерес он проявлял к обратной разработке передовых иностранных образцов военной техники. После окончания Вьетнамской войны в 1975 году благодарные за помощь власти страны разрешили советским специалистам вывезти интересующие их трофейные образцы американской техники, которая была брошена при выводе войск. Помимо самых разных образцов бронетехники и артиллерийских систем, в СССР были доставлены вертолеты UH–1H Iroquois и СН–47А Chinook, истребитель F–5E и легкий штурмовик А–37В. Последние особенно понравились советским летчикам и инженерам. Они подметили целый ряд особенностей, облегчавших эксплуатацию и обслуживание самолетов. Их удивили топливные баки, защищенные специальной поропластовой губкой, компактное радиотехническое оборудование, особая система крепления двигателей, позволявшая заменить их за полтора часа, и многое другое. Однако доклад об итогах испытаний американских самолетов, переданный в декабре 1976 года главкому ВВС Павлу Кутахову, вызвал гнев последнего. «Обвинив участников работ в „пропаганде американской техники“, Кутахов порекомендовал специалистам заниматься „своим делом“ – совершенствовать отечественные самолеты. Что же касается советской военной техники, то, по его мнению, она никак не могла уступать американской, тем более „второсортной“», – рассказывал авиаэксперт Виктор Марковский[50]. Надо сказать, что часть наработок от полученных из Вьетнама самолетов позже все-таки внедрили в отечественной боевой авиации. При создании штурмовика Су–25, к примеру, был разработан аналог защищенных топливных баков, значительно повысивших живучесть машины.

ВЫВОДЫ

Никогда не стоит отвергать опыт конкурентов, исходя из предположения, что «свое всегда лучше». В то время, когда ВПК СССР изолировал себя, Китай активно использовал советский опыт обратной разработки, копируя передовые технологии, в итоге создав одну из самых современных армий. Начало китайского автопрома было заложено за счет копирования советских автомобилей, аналогичные процессы происходили в авиации, станкостроении, судостроении и танкостроении. Даже первые китайские подлодки были точными копиями советских. После политического разрыва между Москвой и Пекином Китай нашел нового донора технологий – западные страны, которые он использовал как противовес СССР. Технологии стали массово поступать с Запада в КНР. В результате к концу 1990-х – началу 2000-х годов Китай осуществил экономический прорыв, основанный на индустриальной и технологической базе, созданной за годы копирования и включавшей в себя лучшее из социалистического и западного лагерей.

Показательным примером грамотного подхода уже современности можно назвать Иран. В условиях жесточайшего санкционного давления Иран сумел наладить выпуск

• новейших беспилотников,

• ПТРК (противотанковый ракетный комплекс) нового поколения,

• других современных вооружений путем прямого копирования американских образцов, захваченных в качестве трофеев или переданных союзными странами.

К примеру, иранская противотанковая управляемая ракета Toophan является практически полной копией американской TOW, которая была получена от хуситов и «Хезболлы». Кроме того, в 2011 году иранские ученые смогли сконструировать беспилотное летательное средство (БПЛА) после демонтажа сбитого американского беспилотника Lockheed Martin RQ–170 «Sentinel». В результате иранские дроны-камикадзе, ударные и разведывательные беспилотники на сегодняшний день считаются одними из лучших в мире.

Замкнутая и крайне закрытая система новых военных разработок, доставшаяся РФ в наследство от позднего СССР, долгое время не позволяла двигаться вперед, поскольку, штампуя старые и отлаженные образцы и не давая ходу новым разработкам, руководители военной промышленности продолжали «готовиться к прошедшей войне».

Сегодня, в условиях СВО, перед Россией открываются уникальные возможности по изучению трофейных образцов вооружения со всего мира. Обратная разработка, непревзойденным организатором которой накануне и в годы войны был нарком вооружений Устинов, и в современных условиях позволяет наладить выпуск наиболее эффективных образцов, минуя многие стадии НИОКР, на которые в других условиях могли бы быть потрачены долгие годы и внушительные средства. На сегодняшний день в ходе СВО в распоряжение российских инженеров уже попали западные ПТРК последнего поколения, работающие по принципу «выстрелил – забыл» и поражающие цель сверху, различные ракеты и реактивные снаряды производства стран НАТО и многое другое. Правильно воспользовавшись этими трофеями, ВПК может сэкономить немало сил на пути разработки новых вооружений.

С давних пор в отечественной высшей школе так повелось, что лучшим выпускникам вузов предлагают остаться при учебных заведениях для продолжения учебы в аспирантуре или, в случае с военными вузами, в адъюнктуре. На момент окончания ЛВМИ Устиновым институт таковой не имел. Но будущий архитектор ВПК объективно числился среди лучших выпускников, получивших красный диплом. И поэтому в 1934 году вместе с этим дипломом он получил направление на работу инженером-конструктором в только что созданный Ленинградский артиллерийский научно-исследовательский морской институт (ЛАНИМИ). Возглавил новый институт старый большевик Павел Петрович Шешаев. Сразу же после прибытия Устинова в институт у руководителя состоялся разговор с молодым специалистом.

«Трудностей у нас хватает. И облегчения не предвидится. Развернуто строительство большого флота. Потребуются новые разработки вооружения для строящихся и модернизируемых кораблей», – заявил Шешаев[51].

Он также сделал особый акцент на том, что необходимо не только изобретать, но и внедрять созданное на практике. Перед коллективом нового НИИ стояло множество задач, требовавших большой и напряженной работы. После разрухи 1920-х годов многие научные исследования в сфере ВПК приходилось начинать с нуля. Именно поэтому в начале 1930-х в стране был создан целый ряд НИИ и их филиалов, работавших над конкретными проблемами внедрения достижений науки и техники как в народное хозяйство в целом, так и в армию и ВПК в частности. Новым институтам приходилось не только заниматься наукой, но и оперативно налаживать связи с заказчиками, предприятиями, другими научными учреждениями, организовывать опытную работу. Да и в бытовом плане это время было довольно тяжелым для молодых советских специалистов. Несмотря на успехи первой пятилетки, производство все еще не могло удовлетворить спрос населения на промышленные товары, многое приходилось распределять по талонам. Молодой инженер Дмитрий Устинов, к примеру, даже зимой ходил в фуражке, осеннем пальто и стареньких валенках. А зимы в Ленинграде, как известно, суровые.

Алексей Николаевич Крылов. 1944. [РИА Новости]

«Однажды, возвращаясь домой с полигона, я сошел с трамвая, нахлобучил поглубже фуражку, поднял воротник, зашагал побыстрее. Слышу, один валенок что-то подозрительно шуршит. Оказывается, он совсем прохудился и в образовавшееся отверстие выбилась солома – „утеплитель“. Пришлось убирать непрошеную „метелку“, а вечером из подручных материалов проводить срочный ремонт. И такие ветхие обувь и одежда были у большинства из нас», – так вспоминал об этом периоде сам Устинов[52].

Основной задачей института, сотрудником которого он стал, была разработка проектов новых систем вооружения и контроль за выполнением заданий на предприятиях. Параллельно велись работы по изучению опыта эксплуатации морского вооружения, разработке требований к новым системам, созданию инструкций и руководств по эксплуатации и боевому применению новинок. Работа эта Устинову не просто нравилась, он ею горел и вдохновлялся. Его захватывало и увлекало ведение сложнейших расчетов, изготовление чертежей. Он находил удовольствие в консультациях с учеными, заказчиками и производственниками.

Далеко не все получалось сразу. Первым заданием Дмитрия Устинова на новом месте работы, к примеру, стала разработка досылателя к морскому орудию. Обновленный механизм должен был повысить скорострельность и облегчить работу заряжающего. Устинов вспоминал, что они вместе с коллегами стремились сделать образец как можно быстрее, что привело к проблемам. В ходе испытаний выяснилось, что досылатель быстро ослабевал, и уже после нескольких выстрелов снаряд вываливался из ствола обратно, ломая при этом лоток досылателя. После долгих поисков удалось выяснить причину неисправности – расшатывалось фиксирующее устройство механизма досылания. После того как систему стопорения усилили, орудие стало работать надежно. Этот момент запомнился Устинову на всю жизнь: «Трудно передать чувство радости и гордости, которое я испытал, когда разработанный мною механизм был принят. Это было мое первое конструкторское задание, и я с ним справился»[53].

Между тем, несмотря на успехи, всю свою жизнь Дмитрий Устинов не стеснялся учиться у других. Всех своих педагогов-наставников он знал и чтил, ценил и вспоминал с благодарностью. Но в длинном списке людей, которые так ли иначе учили его на протяжении жизни, имя академика Алексея Николаевича Крылова стояло особняком. Устинов всегда отзывался об этом легендарном отечественном ученом исключительно в степенях восторженных и полагал, что ему повезло перенимать опыт и знания у этого патриарха военной науки.

Русский и советский математик, механик и кораблестроитель, академик, член-корреспондент с 1914 года, профессор Морской академии, генерал флота, основатель современной русской школы кораблестроения, автор классических работ по теории колебания корабля на волнении, по строительной механике корабля, теории вибрации судов и их непотопляемости, по теории гироскопов, внешней баллистике, математическому анализу и механике, по истории физико-математических и технических наук, Заслуженный деятель науки и техники РСФСР, Герой Социалистического Труда, лауреат Сталинской премии Алексей Николаевич Крылов родился в селе Висяга Симбирской губернии в 1863 году. В 1917 году А. Н. Крылов, будучи руководителем Русского общества пароходства и торговли, передал все суда советскому правительству и продолжал работать на развитие отечественного флота. Его отправили в Лондон для восстановления зарубежных научных связей страны. После возвращения он возглавил Физико-математический институт АН СССР. Публиковал работы по теме, известной теперь как «подпространство Крылова»; по гидродинамике, в том числе и по теории движения корабля на мелководье. Он первый, кто объяснил и рассчитал значительное увеличение гидродинамического сопротивления при небольших глубинах и доказал теорию единичных волн. Всего на счету Крылова около 300 книг и статей по судостроению, магнетизму, артиллерийскому делу, математике, астрономии и геодезии. Работа под началом столь выдающегося академика-кораблестроителя, каким был Крылов, оставила глубочайший след в памяти нашего героя. Дмитрий Устинов часто вспоминал Алексея Николаевича и в своих публичных выступлениях, и в общении с товарищами и подчиненными. Тогда же, в середине 1930-х годов, тесное сотрудничество с Крыловым давало Устинову наглядные уроки деловитости и организованности. Выдающийся ученый с мировым именем охотно помогал молодежи в поисках нового, в решении сложных задач и не любил тех, кто боялся ответственности. Под непосредственным влиянием Крылова рос и мужал Дмитрий Устинов в ставшем родным для него ЛАНИМИ. Сначала он работал рядовым сотрудником, затем ему, не без содействия Крылова, поручили руководить целым направлением в военно-технических исследованиях. Примерно тогда же, на основе полученного за первые годы работы опыта, у Устинова начало складываться собственное видение дальнейшего развития оборонно-промышленного комплекса:

«Уже тогда было ясно, что соединение фундаментальных научных исследований, опытно-конструкторских работ и производства – верный путь к своевременному обновлению техники, оборудования, технологических процессов. Понимали мы и необходимость встречных шагов науки и производства, сокращения сроков освоения открытий, воплощения их в высокоэффективные машины, приборы, технологические линии», – писал он[54].

По долгу службы Устинову в годы работы в ЛАНИМИ необходимо было часто посещать заводы для консультаций при изготовлении опытных образцов или отработке новых деталей и узлов. Чаще других приходилось бывать на ленинградском «Большевике», на котором, по воспоминаниям самого Устинова, он порой проводил не только дни, но и ночи:

«Здесь я знал многих работников, сдружился с ними, довольно детально изучил производство, словом, считал завод едва ли не вторым своим местом работы»[55].

Комсомолки на первомайском параде Ленинград, 1 мая 1930. [РИА Новости]

Усилия талантливого молодого инженера не остались незамеченными. Летом 1937 года он получил предложение перейти на работу начальником бюро эксплуатации и опытных работ в конструкторское бюро завода «Большевик» – одного из крупнейших на тот момент предприятий советского ВПК.

Ленинградский «Большевик», известный до революции как Обуховский сталелитейный, с давних пор был одним из самых передовых производств в стране. Открыт он был в 1863 году, а уже через 7 лет, в 1870 году вышел на мировой уровень по производству орудий. Впервые в России на заводе начали работать конверторы и мартеновские печи. С 1884 года это ведущее предприятие России по производству торпед. Здесь же была создана первая в России металлографическая лаборатория. После революции завод простаивал три года, затем был запущен вновь. В 1922 году он получил новое имя – «Большевик». Несмотря на все трудности 1920-х годов, на волне индустриализации завод развивался вместе с молодой страной. На нем были созданы первые советские трактора, а позже и первые советские авиамоторы. В отличие от многих других производств, в цехах передового «Большевика» регулярно появлялось новое оборудование, на заводе открывались новые лаборатории.

Трактора завода «Большевик» на демонстрации 1 мая 1930. [Из открытых источников]

Совершенствовалось и сталелитейное производство. Поковки и отливки «Большевика» широко использовались в турбо – и генераторостроении, судостроительной, нефтяной, химической, угольной промышленности и других отраслях. Также завод выполнял спецзаказы самого разного характера – от оборудования для строившегося московского метрополитена до стальных каркасов для кремлевских звезд. Наряду с гражданской продукцией, на заводе «Большевик» также выполнялись военные заказы. Завод стал одной из колыбелей советского танкостроения, выпускал среди прочего орудия для полевой артиллерии и Военно-морского флота.

Сборка орудия на заводе «Большевик» Ленинград, 17 сентября 1941. Фотограф А. А. Михайлов. [Из открытых источников]

Летом 1937 года в конструкторское бюро завода вместе с Устиновым прибыли преподаватель из «Военмеха» Михаил Яковлевич Крупчатников и выпускник Военно-морской академии Василий Михайлович Рябиков. Первого Дмитрий знал недавно, а со вторым познакомился еще в Ивановской области. Возглавлял КБ Илья Иванович Иванов – серьезный ученый, талантливый инженер, умелый организатор и педагог. Устинов его знал еще по военно-механическому институту, где Иванов вел курс проектирования специальных систем. В КБ он сумел создать подлинно творческую обстановку. Над каждым конструкторским заданием работал конкретный исполнитель. Дублирования не допускались. Даже непреднамеренный срыв выполнения задания исключался. Ибо это значило подвести всех, весь коллектив. Впоследствии многие выходцы из «КБ три И» (шуточное название конструкторского бюро завода «Большевик»), такие как Евгений Георгиевич Рудяка, Михаил Яковлевич Крупчатников, стали известными конструкторами, руководителями конструкторских бюро.

Помимо молодых сотрудников в КБ работали и конструкторы с опытом. Например, Николай Александрович Попов трудился на заводе с 1930 года. Отличался он необыкновенной скрупулезностью. В его документации никогда не случалось ошибок. Под стать Попову были конструкторы со значительным стажем, такие как Константин Васильевич Грачев и Никанор Васильевич Матукайтис. Впрочем, «значительность стажа» исчислялась тогда 5–7 годами – сказывалась новая сталинская кадровая политика, о которой уже сказано выше. Да и о чем здесь можно говорить, если самому старому конструктору в КБ Илье Иванову исполнилось только 40 лет.

Особое место в конструкторском бюро занимала Вера Михайловна Розенберг – единственная женщина в сугубо мужском коллективе. Прирожденный математик, она досконально знала теорию сопротивления материалов, теоретическую механику. На нее возлагались почти все расчеты при конструировании. Вера Михайловна выполняла их с тем блеском, который всегда отличает творца от ремесленника. Многие коллеги по «Большевику» впоследствии на долгие годы вошли в «устиновскую обойму» и трудились рука об руку с Дмитрием Устиновым.

Но вернемся к самому заводу «Большевик». В годы первой и начала второй пятилетки завод в основном занимался ремонтом артсистем и кораблей, но уже во второй половине 1930-х встал вопрос о необходимости запуска в серийное производство новых систем и новых кораблей. Предстояли глубокая модернизации орудий, улучшение их баллистики, скорострельности, повышение живучести стволов и системы в целом. Реконструкция велась параллельно с организацией новых производств. Главная проблема завода заключалась в том, что он не располагал надежной опытной базой.

«Дело осложнялось из-за несовершенства сбора и обработки информации о новинках науки и техники, отставания чертежного, копировального и архивного хозяйства, в котором не хватало подготовленных специалистов. На эту, по существу, несложную техническую работу тоже вынуждены были отрываться конструкторы», – вспоминал сам Устинов[56].

При этом права на ошибку у конструкторов не было – на дворе стоял 1937 год, репрессии против шпионов, диверсантов и вредителей были в самом разгаре. В период работы в КБ завода «Большевик» Дмитрий Устинов, как и многие его коллеги, был главным образом занят в проектировании новых орудий для кораблей ВМФ. По долгу службы ему приходилось часто бывать на кораблях, общаться и работать вместе с военными моряками. Порой молодому инженеру приходилось проявлять инициативу, пусть и с риском для себя. Воспоминания об одном из таких случаев сохранил мастер завода по фамилии Лунев[57]. Он рассказывал, что в тот период, когда Устинов еще работал простым инженером, на заводе возникли проблемы со стволом одной из новых пушек, которые были крайне необходимы военно-морскому флоту. Раз за разом стволы выходили из строя в ходе испытаний. По этому поводу было собрано совещание, на котором, в числе прочих, выступил и еще малоизвестный в то время Устинов. Он попросил предоставить ему необходимый для доработки ствола бюджет и дать все необходимые полномочия, пообещав запустить орудие в производство в указанный срок.

Как выяснилось, за ходом разработки и испытаний новой пушки Сталин следил лично. Когда ему доложили о выступлении молодого инженера в ходе совещания на «Большевике», вождь распорядился дать все необходимое. И уже вскоре орудие, доработку которого возглавил Устинов, было готово. Можно предположить, что именно с этого момента вождь взял на заметку молодого специалиста, и скорый взлет Устинова по карьерной лестнице напрямую связан с этим случаем. Регулярные выходы в море и испытания разработанных в КБ орудий научили его творчески подходить к стоящим перед конструкторами задачами. Более того, в годы работы в КБ «Большевика» у Устинова сложилось собственное представление о том, какими качествами должен обладать инженер-конструктор и как должна строиться его работа. Конструктор, по мнению Устинова, творит не один – большое участие в его работе принимают технологи, монтажники, инструментальщики и другие специалисты. Умение вовремя подключить и правильно использовать их знания Устинов называл одним из важнейших качеств конструктора. Не менее важно и стремление к самосовершенствованию, самообразованию, повышению мастерства и профессиональному росту, без которых конструктор не способен выдавать новые технические идеи и решения. Не менее необходимым Устинов считал взаимодействие инженера-конструктора с мастерами на производстве. Он вспоминал, что на «Большевике» во второй половине 1930-х трудился слесарь-сборщик Евгений Иванович Канищев, который за счет своего огромного опыта мог найти слабое место в новом изобретении, просто взглянув на его чертеж. И в большинстве случаев мастер оказывался прав.

«Впоследствии – и на „Большевике“, и на других заводах, особенно в годы Великой Отечественной войны, – мне не раз приходилось привлекать таких, как Канищев, рабочих-умельцев, настоящих мастеров своего дела, к решению сложных конструкторских и технологических задач», – вспоминал Устинов много лет спустя[58]. Стремление Устинова не только к конструкторской, но и к организаторской работе не осталось незамеченным. Сначала его назначили начальником конструкторского отдела, затем повысили до заместителя главного конструктора.

В стране тем временем осуществлялся второй пятилетний план. Изначально в ходе второй пятилетки не планировалось продолжать форсированное развитие военно-промышленного комплекса. Главный акцент должен был быть сделан на развитии гражданского сектора и наращивании производства промтоваров для населения. Поэтому объем капитальных вложений в военную промышленность был запланирован в размере 2,5 млрд рублей, что составляло всего 3,6 % от общего объема капитальных вложений в промышленность[59]. Связано это было не столько со многими бытовыми трудностями и дефицитом, от которых страдали советские граждане, сколько с тем, что по итогам первой пятилетки СССР заставил мир признать не только сам факт своего существования, но и продемонстрировал состоятельность избранного им пути. В то время как страны Запада с трудом преодолевали последствия мирового экономического кризиса, наиболее острая фаза которого пришлась на 1929–1933 годы, Советский Союз демонстрировал одно экономическое чудо за другим, ведь результаты пятилетки на фоне депрессивной экономической обстановки казались просто сказочными. Всего за несколько лет страна буквально восстала из небытия, взлетев на первые строчки в рейтингах наиболее развитых индустриальных держав. Разумеется, это отразилось и на Красной армии. Несмотря на многие упущения первой пятилетки в оборонном секторе, РККА выглядела гораздо более современной и серьезной силой, чем в конце 1920-х.

Это привело к тому, что со страной начали считаться. Казалось, что время «военной тревоги» миновало. Западные страны устанавливали и восстанавливали дипломатические связи с СССР, а уже в 1934 году Советский Союз приняли в Лигу Наций. Однако с приходом Гитлера к власти в Германии в том же 1934 году в его речах все чаще стали звучать не только ревизионистские, но и антибольшевистские заявления вперемешку с агрессивной риторикой в отношении СССР. Это привело к пересмотру военных планов советским правительством. Было решено увеличить численность армии с 885 тысяч человек в 1933 году до 1,5 млн человек в 1937 году[60]. Разумеется, вместе с этим значительно возрастали и расходы как на вооружение и экипировку, так и на строительство военных городков, казарм, содержание личного состава и т. д. Особенно динамично оборонный бюджет стал расти в 1935 году. Если в 1933 году траты на оборону составляли 4107 млн рублей, то к 1935 году они выросли почти вдвое – до 8174 млн рублей, а к 1937 году – до 17 638 млн рублей. Таким образом за годы второй пятилетки доля расходов на оборону в структуре госбюджета выросла с 13 % до почти 20 %[61]. С каждым годом Красная армия получала все больше нового оружия и военной техники. Вот лишь несколько примеров, взятых из информационных писем Госплана за 1936 и 1937 годы (табл. 1).

Источники: РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 91. Д. 2999. Л. 106; Д. 3106. Л. 80

Неспокойная для многих зима 1937/38 года для Устинова промелькнула незаметно, он был полностью поглощен работой и погружен в круговорот заводских дел. Однако в один из мартовских вечеров размеренный темп жизни молодого конструктора был нарушен.

«Все произошло быстро и для меня неожиданно. Однажды вечером мне сообщили, что, поскольку главный конструктор завода болен, мне, как его заместителю, придется докладывать завтра А. А. Жданову о работе конструкторского бюро. Времени на подготовку было очень мало. О составлении письменного доклада не могло быть и речи. Только продумал его содержание и набросал план», – спустя много лет вспоминал об этом сам Устинов[73].

Директор завода «Большевик» Д. Ф. Устинов. 1930. [Из открытых источников]

Дмитрий Устинов прибыл в Смольный на встречу с первым секретарем Ленинградского обкома и горкома точно в назначенное время. Жданов проявил интерес к работе Устинова на заводе и бытовым условиям его семьи. Устинов, способный мыслить масштабно, подробно рассказал о деятельности конструкторского бюро «Большевик», текущих проблемах и трудностях завода, а также о планах на ближайшее и отдаленное будущее. Очевидно, что его ответы произвели на Жданова хорошее впечатление. Вскоре после их встречи Дмитрия Устинова вызвали в Москву, где он прошел собеседования в наркомате и ЦК, результатом которых стало назначение 29-летнего конструктора директором крупнейшего оборонного предприятия в СССР. Дело было, разумеется, не в болезни назначенного незадолго до этих событий директора Белоцерковского. О настоящей причине можно узнать из письма наркома оборонной промышленности М. М. Кагановича председателю Комитета обороны при СНК СССР В. М. Молотову, в котором содержится такой фрагмент:

«Завод „Большевик“ – один из таких заводов, на котором особо сильно орудовали вредители в технологии и в конструировании. Завод в 1937 г. находился в чрезвычайно расстроенном состоянии, и для восстановления требовалось от руководства исключительное напряжение и уменье. Назначенный в 1937 г. директор завода „Большевик“ т. Белоцерковский оказался недостаточно опытным и неподготовленным для такой работы и в настоящее время снят и заменен; назначен новый директор т. Устинов»[74].

О бедственном положении дел на заводе новый директор узнал буквально сразу после своего назначения.

Докладная записка наркома оборонной промышленности СССР М. М. Кагановича В. М. Молотову о выполнении заводом «Большевик» программы производства артиллерийских систем в 1937 году и программе на 1938 год. 19 апреля 1938. [ГА РФ. Ф. Р-8418. Оп. 22. Д. 351. Л. 50–55]

Вернувшись из Москвы, Устинов прямо с вокзала отправился на завод. В тот день он впервые вошел в кабинет директора в качестве руководителя предприятия. Но не успел он сесть за стол, как раздался телефонный звонок:

«– Товарищ Устинов? – спросила телефонистка. – С вами будет говорить товарищ Жданов.

Тотчас в трубке раздался знакомый голос:

– Здравствуйте, товарищ Устинов.

– Здравствуйте, Андрей Александрович.

– Давно ли возвратились? Все в порядке? Хорошо. Входите в курс дела. А завтра прямо с утра прошу ко мне. И секретаря парткома с собой пригласите. Договорились? Ну, до встречи».

Директор завода «Большевик» Д. Ф. Устинов в рабочем кабинете Ленинград, 1930-е. [Из открытых источников]

Жданов, не дожидаясь ответа, положил трубку. Устинов вспоминал, что некоторое время так и простоял с телефонной трубкой у уха, слушая короткие гудки[75]. Спохватившись, он позвонил секретарю парткома завода, которым к тому времени стал В. М. Рябиков, другой молодой конструктор, пришедший на завод вместе с Устиновым летом 1937 года. Они коротко обсудили подготовку к предстоящему разговору в обкоме, а уже ранним утром следующего дня оба прибыли в Смольный. Жданов поздравил нового директора «Большевика» с назначением, однако сразу после этого тональность разговора резко изменилась. Председатель обкома напрямую заявил, что завод работает плохо и уже несколько лет не выполняет государственный план. Он указал на то, что на заводе не хватает порядка, дисциплины и ответственности. Разговор продолжался больше часа, и по итогам его стало ясно, что внезапное назначение Устинова – скорее не поощрение, а проверка на прочность.

Работу в новой должности Дмитрий Устинов начал с обхода. Он и так неплохо знал предприятие, но все же решил начать изучать положение дел в новом статусе с самых основ. Директор прошел по цехам и подразделениям, пообщался с рабочими и служащими. Информация, полученная из первых уст, давала возможность узнать те «узкие места» в производственном процессе, которые препятствовали выполнению плана. По итогам этого обхода были осуществлены кадровые перестановки, в том числе заменены руководители некоторых цехов: Устинов не терпел на производстве кабинетных руководителей, погрязших в бюрократизме и не умеющих работать с людьми. С назначением молодого директора связана одна любопытная заводская легенда, живущая до сих пор. Когда Устинов только вступил в должность руководителя, на заводе работала комиссия, осуществлявшая приемку новых цехов и оборудования на предприятии. В процессе обхода Устинов, как говорится, совместил приятное с полезным, сопровождая московскую комиссию. Сотрудники наркомата искали недостатки и, разумеется, их находили. Устинов им не мешал, но и сам смотрел в оба. В конце рабочей недели, перед возвращением в Москву, члены комиссии пришли к только что назначенному директору и в пух и прах раскритиковали инструментальный цех завода, указав на плохое состояние помещения и неработающее оборудование, которое простаивает без дела. Однако Устинов с ними не согласился и попросил членов комиссии задержаться в городе и посмотреть цех еще раз вместе с ним буквально через сутки – уже в понедельник утром. Комиссия согласилась, так как была уверена, что привести дела в порядок не удастся и за неделю. Каково же было их удивление, когда в понедельник ранним утром Устинов встретил их в блистающем чистотой цеху, в котором работал каждый станок. Об этом случае удивительного преображения было доложено Сталину. Причем вовсе не в позитивном ключе – мол, новый директор «Большевика» втирает очки московским комиссиям, а на деле у него в хозяйстве полный беспорядок. Однако Сталин сумел оценить инициативность молодого руководителя завода и произнес лишь:

«Опять этот Устинов. Быть ему, по-видимому, наркомом»[76].

Было ли это на самом деле – вопрос без ответа, но то, что вскоре Устинов действительно стал одним из самых молодых сталинских наркомов, – исторический факт. Однако об этом чуть позже, а пока вернемся к первым шагам нашего героя в качестве руководителя крупного предприятия. Обходом и кадровыми перестановками инициативы нового директора не ограничились. Вскоре после назначения Устинов вызвал к себе в кабинет секретаря парткома В. М. Рябикова, главного инженера Л. Р. Гонора и главного технолога М. А. Минкова. Вместе им предстояло изменить работу всего предприятия. Первым проблемным звеном, которое определила рабочая группа во главе с директором, стал цех сборки машин. От его эффективности напрямую зависела эффективность завода, ведь цех выпускал готовую продукцию. Но работал сборочный цех неритмично, часто в авральном режиме, сбивая тем самым работу остальных подразделений завода, поставлявших ему детали и узлы для сборки.

Устинов принял решение разукрупнить это подразделение, отделив сборку от крупномеханического производства. Для сборочного цеха построили специальную сдаточную площадку, и уже вскоре все помехи в процессе сборки продукции были устранены. Убедившись в необходимости реорганизации, на «Большевике» начали проводить реструктуризацию других цехов и отделов. Важные изменения произошли и в КБ завода. Устинов вместе со своим вчерашним начальником и главой КБ И. И. Ивановым приняли решение разделить бюро на два подразделения – серийно-конструкторское и опытно-конструкторское. Это позволило развести работы по выпуску серийной продукции и разработку новинок, оптимизировав оба процесса. Более того, в результате реорганизации главному конструктору был подчинен специально созданный цех для производства опытных работ. До этого работы по опытным заданиям КБ в цехах считали второстепенным, на первом месте был план производства, которые при прошлом руководстве и без опытных работ не удавалось выполнять в полном объеме.

Одновременно с этим на заводе был создан цех нормальных деталей, позволивший массово и эффективно использовать при разработке новых машин и орудий уже проверенные и пущенные в серию узлы, детали и т. д. Это не только позволило значительно сократить время проектирования и повысить надежность конечной продукции, но и, по воспоминаниям самого Устинова, сэкономило заводу более миллиона рублей только за первый год[77]. Параллельно с реструктуризацией производства шло совершенствование технологических процессов. Заводу «Большевик» необходима была единая технология, учитывающая его специфические особенности, которая, по сути, так и не была разработана после революции. Устинов привлек к процессу выработки технологии ведущих ленинградских ученых, наиболее квалифицированных специалистов самого завода, а также позаимствовал опыт других передовых предприятий страны. В результате на заводе был заново создан технический отдел, превратившийся в настоящий штаб технической и технологической мысли. После этого на заводе по инициативе Устинова были организованы лекции, семинары и совещания, на которых работников предприятия информировали о новшествах в рабочем процессе. Еще одним важным изменением, которое Устинов привнес в работу завода, стало ужесточение личной ответственности. Был издан приказ, устанавливавший ответственность работников и должностных лиц за соблюдение технологии. Отступать от утвержденной технологии без разрешения главного технолога было строго запрещено.

Уже в мае 1938 года, всего через два месяца после назначения, Дмитрий Устинов отчитывался перед правительством как директор «Большевика». Он выступил с докладом, прямо скажем, не стандартным. Это был не привычный для всех отчет о проделанной работе, а остро самокритичные и в то же время взвешенные, глубоко аргументированные рассуждения специалиста, в которых содержались ясные, говоря инженерным языком, просчитанные, основанные на реальной оценке сил и возможностей ответы на важнейшие вопросы, связанные с кардинальной перестройкой работы завода «Большевик». В принятом по докладу решении правительство, разумеется, определило ряд организационных и технических мероприятий, реализация которых способствовала бы ускоренному совершенствованию производства на «Большевике». Но в целом деятельность Устинова оценивалась весьма положительно. Можно утверждать, что впоследствии опыт реорганизации «Большевика» был применен Устиновым при перестройке всего советского ВПК, вызванной началом войны. Кроме того, он позволил на практике подтвердить состоятельность устиновской концепции единства фундаментальной науки, конструкторских работ и производства, что побудило Устинова продолжать ее развитие.

Дебют молодого директора Дмитрия Устинова выдался на редкость успешным. Государственный план «Большевику» впервые за многие годы удалось перевыполнить. Уже в феврале 1939 года 116 работников завода, включая Устинова и Рябикова, наградили орденами Ленина. На многих крупных предприятиях страны осваивалась разработанная инженерами-металлургами «Большевика» А. И. Антоновым, Ф. Л. Куприяновым, Г. М. Хаютиным новая технология мартеновского процесса по выпуску стали с малым содержанием остродефицитных ферросплавов при сохранении и даже улучшении ее качества. Самому заводу это революционное нововведение дало четыре миллиона рублей экономии за год.

Год между тем выдался неспокойный. В сентябре 1939 года со вторжения Германии в Польшу началась Вторая мировая война. А к концу года началась советско-финляндская война, и расположенный недалеко от границы Ленинград на время превратился в прифронтовой город.

В самом начале боевых действий советские войска уверенно продвигались вперед, завладев рядом населенных пунктов на Карельском перешейке и в Заполярье, где удалось отрезать Финляндию от выхода к Баренцевому морю. Однако уже в первой половине декабря части РККА уперлись в линию Маннергейма, прорвать которую сходу не удалось. Выяснилось, что агентурные данные о финских укреплениях были, мягко говоря, неполными, и у войск не хватает крупнокалиберной артиллерии для того, чтобы выбить врага из бетонных дотов[78]. Результатами первых попыток штурма стали лишь десятки тысяч раненых, убитых и получивших обморожение. Ко второму этапу наступления командование решило подготовиться более основательно.

Кавалер ордена Ленина директор завода «Большевик» Д. Ф. Устинов 1939. [Из открытых источников]

Уже вскоре эти события напрямую отразились на судьбе Дмитрия Устинова. В один из зимних вечеров декабря 1939 года он находился в цеху, когда узнал, что Жданов срочно вызывает его в штаб Ленинградского военного округа.

«На Карельском перешейке наши войска при поддержке авиации и флота продвинулись примерно на 65 километров и вышли к линии Маннергейма. Но прорвать ее с ходу нам не удалось. В частности, встретились непредвиденные трудности с разрушением укреплений. Я думаю, вам, Дмитрий Федорович, следовало бы в ближайшее время поехать на фронт. Надо на месте посмотреть и посоветоваться с военными товарищами, чем бы завод мог помочь в этом деле. Возьмите с собой двух-трех инженеров. Только оденьтесь потеплее», – быстро напутствовал Жданов прибывшего директора «Большевика» в ходе инструктажа в штабе[79]. Времени на раздумья не было. Уже следующим утром Устинов вместе с новым главным конструктором завода Е. Г. Рудяком и инженером-конструктором Г. П. Волосатовым выехали на фронт на автомобиле. Любопытно, что за рулем машины во время той поездки оказался Николай Быстров – шофер, с которым впоследствии Устинов ездил во время Великой Отечественной войны и еще несколько лет после Победы.

Советские солдаты на территории разрушенного дота, прикрывавшего подступы к Выборгу и входящего в систему оборонительных сооружений линии Маннергейма. 1 августа 1944. [РИА Новости]

В районе боевых действий делегацию завода приняли командующий – командарм 2-го ранга, генерал-лейтенант К. А. Мерецков и член Военного совета армии, второй секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) Т. Ф. Штыков. Речь пошла о дотах финнов, которые сделаны из очень прочного бетона. Обычная артиллерия их не брала. У многих дотов боевые казематы со стороны амбразур укреплялись броневыми плитами в несколько слоев. Железобетонные стены толщиной в 1,5–2 метра покрывались двух-трехметровым слоем уплотненного грунта. И с ними наша артиллерия справлялась слабо. Мерецков просил что-нибудь придумать для повышения проходимости орудий большого калибра к переднему краю и возможности вести огонь прямой наводкой. А еще лучше, если бы появился специальный бетонобойный снаряд. Это решило бы многие проблемы. Устинов пообещал военным оказать действенную помощь в кратчайшие сроки.

В цехах эвакуированного Ленинградского завода «Большевик» налажен ремонт артиллерийских орудий. 1 ноября 1943. [РИА Новости]

Через несколько недель артиллеристы начали получать модернизированные тяжелые орудия, которые можно было подтягивать ближе к переднему краю, чтобы бить прямой наводкой. А разрушительная мощь боеприпасов возросла в разы. Кто мог знать тогда, что за первым фронтовым заказом Дмитрию Устинову предстояло выполнять еще сотни и тысячи других, не менее сложных и во много раз более срочных, заказов. К февралю запрос фронта удалось удовлетворить. К началу второй фазы операции по прорыву линии Маннергейма Красной армией на Карельском перешейке было сконцентрировано 3930 орудийных стволов всех систем, включая минометы. Предполагаемая плотность огня должна была составить 75–85 орудий на километр[80].

Советские войска проходят по улицам освобожденного Выборга. 20 июня 1944. [РИА Новости]

Едва ли не главная роль в уничтожении фортификаций отводилась 203-мм гаубице Б–4, которая выпускалась на «Большевике». За мощь огневого удара финны назвали орудия «сталинские кувалды», а красноармейцы – «карельский скульптор», так как после взрывов крупнокалиберных снарядов менялся ландшафт местности. Сначала эти орудия ударами мощных осколочно-фугасных снарядов разрушали «подушку» укрепления, оголяя бетонные конструкции, а затем размалывали их бетонобойными снарядами[81].

Ураганный огонь советской артиллерии не оставил финнам шансов. Начав наступление 11 февраля 1940 года, уже к 13 февраля части Красной армии пробили линию Маннергейма и начали развивать достигнутый успех[82]. Спустя месяц, к исходу дня 12 марта советские войска овладели Выборгом, после чего незамедлительно был заключен Московской мирный договор.

Не вызывает сомнения тот факт, что об участии модернизированных орудий производства «Большевика» в прорыве линии укреплений было доложено Сталину, ведь, как вспоминал возглавлявший операцию командарм Мерецков, по всем вопросам, связанным с планом наступления, он звонил непосредственно вождю. Ему же лично докладывал обо всем, касавшемся финляндских дел[83].

Сыграла свою роль в судьбе Устинова и опубликованная в «Правде» 10 сентября 1940 года статья «О единоначалии и правах директора», написанная им в соавторстве с директорами заводов «Светлана», им. ОГПУ и им. Ленина. В ней довольно остро критикуется чрезмерный контроль наркоматов за директорами заводов и заводскими делами, предлагается расширить права руководителей и изменить систему хозрасчета.

«Необходимо установить для предприятий настоящий хозрасчет.

Наркомат и главки должны планировать предприятию только основные показатели:

1) производственную программу,

2) задание по росту производительности труда,

3) общий фонд заработной платы,

4) себестоимость,

5) план накоплений,

6) общий размер оборотных средств.

Во всем остальном директор должен иметь право самостоятельно руководить хозяйством предприятия», – говорилось в более чем смелой по меркам 1940 года статье[84]. Предлагалось разрешить руководителям предприятий расходовать средства их сверхплановых накоплений на переоборудование и благоустройство заводов, а также предоставить им право самостоятельно определять контингент работающих и размеры оплаты их труда (в соответствии с тарифами и нормами закона). Вот так в своих планах Устинов и его коллеги опередили советскую экономику как минимум на четверть века. Что-то похожее было реализовано в рамках «косыгинской» пятилетки лишь во второй половине 1960-х. В предвоенные годы предложения из устиновской статьи не получили широкого распространения. Однако активная позиция успевшего хорошо зарекомендовать себя директора «Большевика» не осталась незамеченной.

Между тем, помимо работы на производстве, у директора завода в предвоенные годы хватало и других забот. К концу 1930-х советская военная промышленность развивалась полным ходом. Однако тогда же стала видна и обратная сторона медали – форсированное развитие ВПК неизбежно вредит гражданскому сектору экономики. Наметившаяся после первых пятилеток тенденция к росту уровня жизни советских граждан была сильно ослаблена начавшейся подготовкой к войне. Советская экономика в предвоенные годы приняла мобилизационный характер – гражданские предприятия создавались с прицелом на то, чтобы в кратчайшие сроки перестроиться на выпуск военной продукции в годы войны. На практике это значило, к примеру, что тракторы и автомобили конструировались таким образом, чтобы их основные узлы и детали можно было использовать при постройке танков и самолетов. Все развитие гражданской промышленности было подчинено интересам ВПК. Уровень жизни основной массы населения СССР в 1930-е годы оставался невысоким. Экономические показатели, такие как, к примеру, ВВП на душу населения, росли ежегодно, однако гражданам все еще отчаянно не хватало простейших вещей: обуви, одежды, предметов гигиены и т. д. Дефицит промышленных товаров вкупе с несовершенством системы распределения стали причиной долгих очередей, поисков нужного товара через знакомых и т. д. Вконце 1930-х в Ленинграде собирались очереди по 6000 человек. По сообщениям НКВД, у одного из обувных магазинов в центре города очереди были настолько длинными, что мешали дорожному движению, а покупатели в давке выбили окна магазина[85].

Очереди в столовую и булочную на Загородном проспекте в Ленинграде. 1930-е. [Из открытых источников]

Другим ярким примером могут послужить воспоминания студента исторического факультета ЛГУ, датированные 1939 годом:

«Перевалило уже на второй месяц, как через день я гоняюсь по магазинам в поисках либо мануфактуры, либо просто приличных брюк! Полное безтоварье! „Выбросят“ 20–30 костюмов, а очередь выстроится человек в 300… У нас лучшая в мире конституция, но нет ботинок и сапог…»[86].

Из-за общего дефицита руководителям заводов приходилось решать множество проблем своих работников. Например, на предприятиях создавались специальные хозяйственные управления, которые обеспечивали сотрудников дефицитными товарами. Кроме того, в закрытых заводских столовых можно было питаться дешевле и сытнее, чем в общественных кафе. Все рабочие крупных ленинградских заводов, включая «Большевик», были приписаны к крупным универмагам, где они могли получать одежду и обувь по талонам. Потребители были ранжированы по качеству и ассортименту доступных им товаров: лучшие предметы получали стахановцы и ударники. Однако и это не всегда помогало. Московский сталевар И. Гудов вспоминал, что пределом мечтания рабочих-стахановцев в середине 1930-х оставались «молочного цвета туфли за 180 руб., крепдешиновое платье за 200 руб., пальто за 700 руб.»[87]. Между тем средняя зарплата по СССР в то время составляла 207 рублей, в крупной промышленности она была чуть выше – 230 рублей[88]. Стахановцы, конечно, получали значительно больше – за месяц по-настоящему ударного труда можно было заработать более 1000 рублей. Что и говорить, если с проблемами дефицита сталкивались не только простые рабочие и служащие, но и директора крупных оборонных предприятий, такие как Дмитрий Устинов. В 1940 году у него родилась дочь Вера. Встретить из роддома жену Таисию, с которой они были вместе еще со времен работы в Иваново-Вознесенске, Устинов не смог – был слишком занят по службе. И поэтому написал письмо:

«Здравствуй, милая Тая!

Прошу прощения, что не мог приехать сам, но сегодняшний день у меня проходит как в калейдоскопе, не успеваю повернуться. А в шесть часов мой доклад на пленуме райкома.

Скорее поправляйтесь и выходите. В ответе на это письмо все укажи. Кроватку и ванночку ищут днем с огнем, но не знаю, какую и что найдут, но безусловно найдут»[89].

Это пишет директор одного из важнейших предприятий страны, завсегдатай в кабинете Жданова.

Рабочее общежитие «Уралмаша». 1930-е. [Из открытых источников]

Однако дефицитом бытовые проблемы советских граждан в конце 1930-х годов не исчерпывались. Не меньшей проблемой оставалась нехватка жилплощади. Появление огромного количества новых предприятий привело к резкому росту числа городских жителей. Население Ленинграда, к примеру, выросло с 1,56 млн человек в 1926 году до 2,81 млн в 1937-м, то есть почти на 80 %. В целом же по СССР численность городского населения в эти годы выросла почти вдвое – с 26,31 млн до 51,86 млн человек[90].

Строительство жилых домов, рабочих общежитий и социальной инфраструктуры не поспевало за возведением фабрик и заводов, поэтому с каждым годом жилищная проблема становилась лишь острее. Так, в Москве, например, средняя норма сократилась с 5,5 кв. метра на человека в 1930 году до 4 кв. метров в 1940-м[91]. Самым распространенным типом городского жилья оставались коммунальные квартиры. В большинстве своем они были переделаны из старых отдельных квартир, что лишь усугубляло бытовые неудобства.

«Водопровода в комнате не было; простынями или занавесками выгораживались уголки, где спали и сидели два-три поколения; продукты зимой вывешивались в мешках за окно. Общие раковины, уборные, ванны и кухонные приспособления (обычно всего лишь примусы, горелки и краны с холодной водой) располагались либо на ничейной территории между жилыми комнатами, либо внизу, в неотапливаемых, завешенных бельем сенях», – так выглядела типичная коммуналка тех лет[92].

Между тем для иного рабочего даже такая комната была большим счастьем, ведь порой жить приходилось и вовсе в коридорах, кочегарках, сторожках, дворницких и на лестничных клетках. Вот адресованное В. М. Молотову письмо ленинградского рабочего, прожившего в коридоре коммунальной квартиры целях пять лет:

«Умоляю дать мне комнату или маленькую квартирку для построения в ней личной жизни, которая мне как воздух необходима…»[93].

Заботы по расселению рабочих и служащих тоже легли на плечи руководителей предприятий. Заводы и фабрики самостоятельно строили жилье и социальные учреждения, дома отдыха и санатории для своих работников. Увы, и в выстроенных наскоро рабочих общежитиях условия проживания были далеки от нормальных. Американский писатель Джон Скотт, живший в Магнитогорске в 1930-е годы, так описывал типичный рабочий барак того времени:

«…низкое деревянное беленое здание, двойные стены проложены соломой. Крыша, крытая толем, по весне протекала. В бараке было тридцать комнат. В каждой жильцы установили маленькую кирпичную или железную печку, так что пока были дрова или уголь, комнаты можно было отапливать. Коридор с низким потолком освещался одной маленькой электрической лампочкой. В комнате на двух человек размером шесть на десять футов имелось одно маленькое окошко, которое заклеивали газетами, чтобы не дуло. Там стояли небольшой стол, маленькая кирпичная печка и трехногий табурет. Две железные койки были узкими и шаткими. На них не было пружинной сетки, только толстые доски лежали на железном каркасе. В бараках не было ванных, водопровода. Кухня имелась, но в ней жила одна семья, поэтому все готовили на своих печках…»[94].

При этом в больших бараках, где проживали по 100–200 человек, на кроватях спали посменно. Состоящие из таких бараков «ведомственные городки» стали неотъемлемой частью окраин растущих советских городов в 1930-е годы. В деле строительства жилья для работников завода Устинову очень пригодился опыт, полученный на стройке общежития ЛВМИ в студенческие годы. И несмотря на личные бытовые неурядицы, о которых уже говорилось выше, Устинов находил время и для того, чтобы напрямую поучаствовать в решении бытовых проблем отдельных работников его завода. Об одной из таких историй рассказывал А. М. Маранцев. Он учился в «Военмехе» в одни годы с Устиновым, но на разных курсах, при этом они были хорошо знакомы по комсомольской работе. После выпуска попал по распределению в КБ завода «Большевик», где какое-то время работал под началом нашего героя, пока тот не стал директором.

Рабочее общежитие «Уралмаша». 1930-е. [Из открытых источников]

При распределении Маранцеву обещали дать квартиру, но этого так и не случилось. Уже родилась дочь, а семье приходилось постоянно искать «углы» по знакомым. Дошло до того, что семью конструктора приютил глава КБ И. И. Иванов. Однажды в период директорства на «Большевике» Дмитрий Устинов решил организовать день семейного отдыха в доме культуры, чтобы скрасить жизнь работавших по полторы-две смены рабочих, техников, инженеров и конструкторов. Тогда-то Маранцев и решил воспользоваться случаем, подсев за стол к директору. Вот как он вспоминал о состоявшемся разговоре:

«Д. Ф. Устинов… сидел за столом в белейшей накрахмаленной рубашке, был в хорошем настроении. Выслушал.

– Дадим!

– Дмитрий Федорович, ты хоть бы бумагу какую выдал, что дадите.

– Ты что? Мне не веришь?

– Слушай, я тебе верю, но ты сегодня директор, а завтра, может, ты министром станешь…»[95].

Вскоре Маранцеву выделили двухкомнатную квартиру на 6-й Красноармейской улице – как раз недалеко от «Военмеха», где они с директором завода учились. Что же касается его предсказания, то оно оказалось пророческим – уже вскоре Дмитрия Устинова ожидало новое назначение.

В организации управления советским военно-промышленным комплексом тем временем продолжали происходить значительные изменения. 4 января 1939 года нарком оборонной промышленности Михаил Каганович обратился в ЦК и СНК с просьбой разделить его ведомство на четыре разных наркомата. Каганович представил два варианта разделения:

«По первому варианту НКОП разделяется на четыре наркомата:

1. Наркомат авиационной промышленности.

2. Наркомат судостроения.

3. Наркомат боеприпасов (выстрел).

4. Наркомат вооружения (артиллерия и стрелковое вооружение).

По второму варианту НКОП разделяется на три наркомата:

1. Наркомат авиации.

2. Наркомат судостроения.

3. Наркомат вооружения (выстрел, артиллерия и стрелковое вооружение).

Первый вариант отличается от второго тем, что создается специализированный наркомат боеприпасов», – говорилось в докладной записке[96].

Михаил Моисеевич Каганович. 1940-е. [Из открытых источников]

Необходимость реорганизации по второму варианту Каганович объяснил тем, что за время продолжавшихся еще с периода нэпа постоянных изменений в руководстве гражданской и военной промышленностью предприятия, работавшие над выполнением одних и тех же военных заказов, оказались подчинены разным ведомствам, что затрудняло управление ими. Так, к примеру, из 400 предприятий, занимавшихся выполнением заказа по боеприпасам, в НКОП входили только 65.

Докладная записка наркома оборонной промышленности М. М. Кагановича секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину и председателю СНК СССР В. М. Молотову о разделении Наркомата оборонной промышленности 4 января 1939. [ГА РФ. Ф. Р-8418. Оп. 23. Д. 2. Л. 9–10]

Сталин принял это предложение и выбрал первый вариант. 11 января появился указ Президиума Верховного Совета СССР, разделивший Народный комиссариат оборонной промышленности на четыре отдельных наркомата: Наркомат авиационной промышленности (НКАП), Наркомат судостроительной промышленности (НКСП), Наркомат вооружения (НКВ) и Наркомат боеприпасов (НКБ). Сам Каганович возглавил НКАП, а три остальных наркомата возглавили достаточно молодые руководители:

НКСП – 37-летний Иван Тевосян,

НКВ – 41-летний Борис Ванников,

НКБ – 42-летний Иван Сергеев.

Борис Львович Ванников. 1940-е. [Из открытых источников]

В результате реорганизации в НКАП вошли 86 заводов, 9 НИИ и КБ, общее число работников составило 273 тысячи человек. НКСП получил 41 завод, 10 НИИ и КБ, всего 173 тысячи работников. НКБ подчинили 53 завода, 12 НИИ и КБ – всего 337 тысяч работников. В подчинение НКВ попали 38 заводов, 8 НИИ и КБ, общее число работников – 223 тысячи человек[97]. Из всех созданных наркоматов НКВ по структуре, разнообразию и объему выпускаемой оборонной продукции был, пожалуй, самым сложным. Дело в том, что более узкопрофильные наркоматы, к примеру, НКАП, занимались по большей части созданием самих летательных аппаратов, в то время как вооружение и боеприпасы для них разрабатывали и производили по линии НКВ. Под контролем наркома вооружений находилось конструирование, испытание и производство полевой, морской, противотанковой и зенитной артиллерии, пушечно-пулеметного вооружения для авиации и танков, стрелкового оружия всех систем и боеприпасов к нему, оптических приборов для Красной армии и Военно-морского флота.

Основными подразделениями новых оборонных наркоматов стали главки с подчиненными им заводами. В структуре НКВ, к примеру, Главное артиллерийское управление наркомата осуществляло руководство производством всех видов артиллерии, другое ведало оптикой и приборами, Главное патронное управление занималось производством боеприпасов ко всем видам стрелкового оружия, Главное управление капитального строительства – вопросами строительства новых заводов и фабрик, Главное управление снабжения и быта – вопросами материально-технического снабжения предприятий наркомата и т. д. Кроме того, в каждом наркомате действовали отделы. В НКВ, к примеру, следующие:

• производственно-распорядительные,

• технический,

• кооперирования,

• планово-экономический,

• транспортный

• и другие.

Производственно-распорядительных отделов было несколько. Каждый из них занимался определенными видами вооружения, контролировал работу непосредственно подчиненных наркомату предприятий, оказывал им помощь в решении производственных и других задач. В функции технического отдела входило руководство разработкой и проведением в жизнь мероприятий, направленных на дальнейшее совершенствование конструкции, технологии и организации производства предметов вооружения. Он руководил научно-исследовательскими и проектными институтами, конструкторскими бюро, находившимися в прямом подчинении наркомата, занимался развитием станкостроения, металлургического и инструментального производств на предприятиях, вопросами изобретательства, стандартизации и технической информации. В его ведении были постоянная технологическая выставка и техническая библиотека. Каждый из наркоматов, помимо аппарата управления и самих заводов, обладал также собственными высшими и средними учебными заведениями, редакциями газет и журналов и т. д.

Милитаризация народного хозяйства СССР, тенденция к которой обозначилась еще в годы первых пятилеток, заметно усилилась в предвоенные годы. С 1937 по 1940 год прямые военные расходы увеличились с 20,476 млрд рублей до 63,439 млрд рублей. Если в 1937 году доля военных расходов составляла 8,3 % от национального дохода, то в 1940 году – уже 17,2 %[98]. Военные заказы продолжали увеличиваться по всем параметрам год от года. Среднегодовые темпы роста военно-промышленного производства в 1938–1940 годах составили 141,5 %, хотя запланировано было 127,3 %[99]. В результате в 1940 году доля военной продукции в товарной продукции всей советской промышленности составила 7 %, или 27 млрд из 390 млрд рублей по оптовым ценам[100]. Изменения в системе управления ВПК сказались на выполнении заказов армии и флота, в чем можно убедиться на примере данных, представленных в табл. 2.

Таблица 2Производство основных видов вооружений в 1939–1940 годах

Источник: ГА РФ. Ф. Р–8418. Оп. 25. Д. 14. Л. 2–3 (Справка о заказах НКО по основным видам вооружения за период с 1929 по 1941 г.).

Да, на 100 % и более в предвоенные годы план был выполнен всего по двум-трем позициям. Однако и почти по всем остальным позициям он был выполнен на две трети, что уже было достижением на фоне показателей времен второй пятилетки, приведенных ранее в табл. 1. Тем не менее полностью решить проблемы ВПК за счет создания новых наркоматов на удалось. Потребности в создании современных видов вооружения выходили за рамки возможностей специализированных ведомств. В предвоенный период эту проблему решали через включение в состав оборонных наркоматов предприятий из других отраслей. Более того, выпускать военную технику и оружие продолжали де-юре гражданские наркоматы, такие как НК среднего машиностроения, НК химической промышленности, НК нефтяной промышленности и другие[101]. Кроме того, курированием вопросов, связанных с развитием и функционированием ВПК, помимо профильных наркоматов занимались также Комитет обороны (сначала им руководил Вячеслав Молотов, позже – Клим Ворошилов), Экономсовет (его возглавлял Анастас Микоян) и созданный в апреле 1940 года Совет оборонной промышленности, председателем которого стал глава Госплана Николай Вознесенский.

Справка о заказах НКО по основным видам вооружения за период с 1929 по 1941 год. Апрель 1941. [ГА РФ. Ф. Р-8418. Оп. 25. Д. 14. Л. 2–3]

Комитет обороны и Экономсовет создали немало проблем для работы новых наркоматов, не уравновесив вовремя стоимостные и натуральные показатели хозяйственного плана в 1940 и 1941 годах. План по выпуску продукции наркоматов гражданского и военного машиностроения в 1941 году, к примеру, был утвержден 17 января 1941 года. При этом план производства боеприпасов Комитет обороны утвердил только 14 февраля 1941 года, а стоимостные показатели выполнения плана наркомат донес до главков и предприятий лишь 11 марта того же года. Чуть позже задание НКБ увеличили, и в результате между установленным для промышленности лимитами и заданием возникли диспропорции. Показатель себестоимости товарной продукции НКБ по плану народного хозяйства составлял 11 538 млн рублей, в то время как сам наркомат с получением дополнительного задания оценивал себестоимость в 12 078,1 млн рублей[102]. В результате наркомат был вынужден отказаться от выпуска продукции гражданского назначения и увеличить задание по сокращению остатков незавершенного производства. Преодолеть эту проблему удалось за счет установления директивных цен на военную продукцию.

Необходимо отметить, что в предвоенные годы все вопросы принятия на вооружение новых образцов оружия и техники, их испытаний и освоения в серийном производстве Сталин контролировал лично.

«Сталин изучал ежедневные сводки выпуска самолетов и авиационных двигателей, требуя объяснений и принятия мер в каждом случае отклонения от графика, подробно разбирал вопросы, связанные с созданием новых самолетов и развитием авиационной промышленности. То же самое можно сказать о его участии в рассмотрении вопросов работы танковой промышленности и военного судостроения», – вспоминал первый глава Наркомата вооружения Борис Ванников[103]. С учетом всех имевшихся в советском ВПК проблем работу первых народных комиссаров, возглавивших новые ведомства, можно сравнить разве что с ежедневным хождением по минному полю. Ни один из них не пробыл на своем посту больше полутора лет. Самым удачливым оказался нарком судостроительной промышленности Иван Тевосян, который ушел на повышение и в мае 1940 года стал наркомом черной металлургии А вот остальным не повезло. Сначала в январе 1940 года от должности отстранили главу НКАП Михаила Кагановича. Позже его пригрозили вывести из состава ЦК, если он не оправдает доверие партии. Согласно воспоминаниям его брата, Лазаря, на Михаила Моисеевича дали показания, что он враг народа. Не дожидаясь ареста, Михаил Каганович застрелился[104]. В марте 1941 года от должности был отстранен первый нарком боеприпасов Иван Сергеев. В мае того же года он был арестован по делу о вредительстве в НКБ, годом позже – расстрелян. Дольше всех на своем посту держался нарком вооружения Борис Ванников. Однако 7 июня 1941 года арестовали и его. Вот как об этом вспоминал нарком авиационной промышленности Алексей Шахурин, сменивший на этом посту Михаила Кагановича:

«Высоко ценя Бориса Львовича как работника, Сталин поначалу решил не арестовывать его, а поручил Маленкову и Берии встретиться с ним и предложить рассказать обо всем чистосердечно. В этом случае он будет прощен и оставлен на своем посту. Состоялись две такие встречи. И конечно, Ванников ничего не мог сказать о своих занятиях „шпионажем“: встречался с иностранными представителями, но по поручению правительства и в интересах страны. Сталин не поверил»[105].

Всего за две недели до начала войны наркомат, отвечавший за выпуск всех основных видов вооружения, был обезглавлен. Однако искать нового руководителя долго не пришлось – уже на следующий день после ареста Ванникова нового кандидата на пост главы НКВ вызвали в Москву.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ – РАЦИОНАЛЬНОЕ ДРОБЛЕНИЕ ПРОТИВ ГУБИТЕЛЬНОГО ЕДИНОНАЧАЛИЯ

Разделение армии и военно-промышленного комплекса (ВПК) служило системой сдержек и противовесов, которая помогала поддерживать финансирование ВПК в разумных пределах. Военные формулировали требования к новым разработкам, участвовали в испытаниях и имели достаточно полномочий, чтобы отменять проекты, которые считались не перспективными. В то же время военная промышленность могла предлагать собственные разработки, но окончательное решение всегда принимала армия. Эта модель функционировала до смерти министра обороны СССР Андрея Гречко в 1976 году. После его смерти руководство оборонным сектором взял на себя Дмитрий Устинов, который к тому времени уже более 40 лет занимал ведущие позиции в советском ВПК. В итоге контроль над армией и военной промышленностью сосредоточился в руках одного человека.

Реорганизация «оборонки» в закрытую систему очень быстро привела к застою в ее работе. Интересы ВПК периодически превалировали над интересами вооруженных сил и даже всей страны. Оборонные заказы начали формироваться исходя из потребностей промышленности, подстраивая под себя всю остальную экономику страны. Дружеские отношения Устинова с Брежневым также играли свою роль, о чем подробнее будет рассказано в главах 8 и 9. Со временем Брежнев совсем потерял контроль над армией и ВПК, полностью доверив управление Устинову. В связи с этим генерал-лейтенант Василий Другов, работавший в ЦК с 1969 по 1985 год, вспоминал: «Если в армии что-то происходило, Брежнев говорил Савинкину или мне: „Пусть разбирается Устинов, это его хозяйство, он за него отвечает и за него деньги получает. Пусть сам решит, какие меры принять, у него есть уставы, есть военный суд“»[106].

В начале лета 1941 года директор «Большевика» Дмитрий Устинов готовился к открытию очередного заводского дома отдыха. У предприятия уже были два дома отдыха в Замостье и Шапках, профилакторий, дачи для детей работников. Новый дом отдыха открывался 9 июня в Териоки – на территории, полученной СССР по итогам войны с Финляндией. Для этого заводу, пушки которого приняли самое действенной участие в этой военной кампании, выделили живописный участок прямо на берегу Финского залива. Накануне открытия директор завода выехал на объект, чтобы проверить его готовность к приему первых отдыхающих. Проверка территорий, помещений и готовности всех служб заняла целый день. Вернувшись в Ленинград поздно вечером, Дмитрий Устинов решил заехать на работу. Но дойти до кабинета не удалось – дежурный ждал его прямо у входа в здание заводоуправления:

«– По смольнинскому телефону звонил Алексей Александрович Кузнецов, – доложил он. – Сказал, что вам, Дмитрий Федорович, надо ехать в Москву. Срочно. Билет на поезд – у товарища из горкома, который ждет вас на вокзале у вагона № 5.

– Номер поезда…

– Первый»[107].

Времени на сборы не было. Устинов лишь успел позвонить жене и попросить ее собрать чемодан, который он забрал по дороге. На вокзале его встретил представитель горкома, который передал билет до Москвы и негромко сказал, что вызывают в ЦК, а зачем, по какому вопросу – неизвестно. В то время такой вызов мог означать одно из двух – либо дальнейшее продвижение по карьерной лестнице, либо немедленную отставку с самыми плачевными последствиями. Всю ночь в поезде Устинов, по его собственным воспоминаниям, провел без сна.

«За всю дорогу так и не сомкнул глаз. Что значил этот вызов? Постукивали колеса на стыках, отсчитывая километр за километром. А память вела свой отсчет. Перед глазами вставали картины далекого и близкого прошлого», – писал Устинов[108]. Вся жизнь прошла перед глазами директора «Большевика» – будто в предсмертный миг.

Утром 9 июня 1941 года прямо с вокзала он отправился в ЦК. На входе предупредили, что пропуск заказан только на 11 часов, поэтому Устинову пришлось скоротать около полутора часов в сквере у здания Центрального комитета. В это время тоже было, о чем подумать. Это был не первый визит в ЦК, однако обычно такие вызовы были связаны с обсуждением каких-то конкретных производственных вопросов, поэтому было заранее известно, придется ли докладывать и на какую тему. В этот раз ничего не сообщили. К 11 Устинов вернулся на проходную и получил пропуск. Только в этот момент он узнал, что вызвал его секретарь ЦК Георгий Маленков. Судьбоносная беседа в его кабинете, по воспоминаниям нашего героя, оказалась короткой:

«– Вы, товарищ Устинов, не знаете, зачем вас пригласили? – спросил, поздоровавшись, секретарь ЦК ВКП(б).

– Нет.

– В ЦК есть мнение назначить вас наркомом вооружения.

Устинов ожидал чего угодно, но только не этого. Какое-то мгновение собирался с мыслями.

– Спасибо за доверие. Но сумею ли его оправдать? Одно дело – завод, а тут наркомат – десятки заводов.

– Хорошо. Подумайте. Сейчас идите в гостиницу. О нашем разговоре пока никому не говорите. Потом вызовем, и вы сообщите свое решение»[109].

И вновь весь день прошел в раздумьях. Занять столь важный пост и стать ответственным за всю советскую «оборонку» в 32 года готов не каждый. С другой стороны, время диктовало свои законы, и Устинов уже видел своих сверстников, ставших наркомами и успешно справлявшихся со своими обязанностями. Так, наркомом авиационной промышленности на полгода раньше был назначен 36-летний Алексей Шахурин. Да и сам секретарь ЦК Маленков был всего на 6 лет старше Дмитрия Устинова. Это было время молодых. Чье же мнение выражал Маленков, предлагая Дмитрию Устинову пост наркома вооружения? Серго Берия утверждал, что назначить наркомом молодого директора «Большевика» рекомендовал его отец:

«Отец доказывал, что это замечательный организатор и талантливый инженер, а партийные чиновники в ответ:

– Как же так, Лаврентий Павлович? Вы предлагаете на должность наркома вооружения (!) человека, который ни дня не работал секретарем заводского парткома. Он ведь совершенно не знает партийной работы!

– Он знает дело, и этого, считаю, вполне достаточно, – парировал отец.

В таких случаях нередко вмешивался Сталин, и вопросы с назначением тех или иных людей, чьи кандидатуры предлагал отец, так или иначе решались»[110].

Впрочем, к этому моменту вождь уже знал Устинова лично. По имеющимся данным, в 1938 году директор «Большевика» успел побывать в кабинете у главы государства дважды, 26 июля и 25 августа. И оба раза – в сопровождении Жданова. Встречи эти были довольно короткими и длились всего 20–30 минут[111]. Мог ли Сталин заприметить перспективного молодого руководителя в ходе этих визитов? Не исключено, особенно если принять во внимание ту историю с госкомиссией, о которой Сталину докладывали ранее. Несмотря на предложение подумать, вопрос с назначением на пост наркома был решен заранее. Вскоре в этом убедился и сам Дмитрий Устинов. Вечером, поужинав в гостинице, он лег спать. А утром 10 июня 1941 года по пути на завтрак купил свежую «Правду». Директору большого завода было привычно просматривать центральные газеты по утрам.

«На первой странице бросилось в глаза: Указ Президиума Верховного Совета СССР о назначении…[112]

Обычно такие сообщения просматриваешь бегло: кого-то Родина отметила высокой наградой, кому-то доверен высокий пост руководителя.

А тут словно толкнуло что-то в грудь, когда увидел после слов „о назначении народным комиссаром вооружения СССР“ свою фамилию и инициалы. А как же слова Маленкова: идите подумайте, потом вызовем?» – писал много лет спустя Устинов[113].

Рассчитавшись за завтрак, он незамедлительно направился в наркомат, надеясь хоть там разузнать что-то об этом внезапном назначении. Однако первое появление нового наркома в его же ведомстве обернулось забавным конфузом. В коридоре его встретил заместитель начальника Главного управления по морской и тяжелой артиллерии НКВ Борис Хазанов:

«– Ты чего здесь? Разве ты не знаешь, что директорам строго-настрого запрещено без разрешения уезжать с предприятия? А ты уехал. Кто разрешил? Это преступление! За это строжайше наказывать надо!

Новый народный комиссар еще не успел ничего ответить, как на шум в коридоре из кабинета вышел первый заместитель наркома вооружения В. М. Рябиков. Увидев Устинова, тепло поздоровался, позвал всех к себе в кабинет.

Только вошли, как зазвонил телефон. В. М. Рябиков поднял трубку:

– Слушаю. Нет, не читал. А что?

Положил трубку. Схватил со стола газету, глянул на первую страницу и тут же протянул мне руку:

– Поздравляю от души, Дмитрий Федорович, с назначением. Вновь будем работать вместе.

Ничего не понимающий Хазанов тоже взял газету. Прочтя, смутился и попытался незаметно выйти из кабинета. Но нарком его удержал:

– Правильно вы поступили, Борис Абрамович. Требовать надо. Только вот не так громко, да и слова не мешало бы покультурнее. Вы хоть и заместитель начальника главка, но ведь директора заводов – тоже уважаемые люди»[114].

Сразу после этого разговора Устинов позвонил Николаю Вознесенскому – председателю Госплана, курировавшему НКВ в правительстве. Это был еще один из сталинских ставленников новой волны – главное плановое ведомство СССР он возглавил в 1938 году, когда ему было всего 35 лет. Вознесенский посоветовал Устинову не затягивать с началом работы на новой должности и попросил его изучить вопрос о выполнении плановых заданий по выпуску нового вооружения. Доложить Вознесенскому нужно было уже на следующий день. На тот момент Устинов еще не знал, что его предшественник, первый нарком вооружения Борис Ванников арестован. На шестой странице в том же номере «Правды», в котором говорилось о его назначении, было сказано лишь, что «Президиум Верховного Совета СССР освободил т. Ванникова Б. Л. от поста Народного Комиссара Вооружения как не справившегося с обязанностями наркома»[115]. Вскоре после ареста Ванникову в камеру передали письменное указание Сталина изложить свои соображения относительно мер по производству вооружения. Записка вождю понравилась, и он приказал доставить Ванникова к себе в кабинет прямо из камеры внутренней тюрьмы на Лубянке[116]. После освобождения Ванникова вернули в Наркомат вооружения, но теперь уже заместителем нового наркома. Устинов вспоминал:

«Признаюсь, я с некоторой озабоченностью думал о том, как сложатся наши отношения. Но, как оказалось, сомнения мои были напрасными. Борис Львович с первого же дня после возвращения в наркомат показал, что главное для него – дело, которому он готов служить в любом ранге и должности. Работали мы дружно и слаженно, что называется, рука об руку, без малого год»[117].

Таковы были метаморфозы сталинской кадровой политики. А пока Устинову предстояло самостоятельно принять дела в одном из главных оборонных наркоматов. До войны оставалось всего 12 дней. Объем производства вооружения под эгидой наркомата к началу войны был весьма значительным. В июне 1941 года в СССР полным ходом шло производство современных на тот момент пушек и гаубиц, автоматических и полуавтоматических зенитных пушек, нескольких видов танковых орудий и многих других образцов вооружения.

В 1940–1941 годах СССР очень активно готовился к войне с Германией. Воспоминания Устинова и объективные данные из документов это убедительно подтверждают. К тому моменту, как Устинов стал наркомом вооружения, одних только пушек в серийном производстве насчитывалось как минимум семь образцов: 76-мм горная пушка образца 1938 года, 107-мм пушка образца 1940 года, 122-мм гаубица образца 1938 года и пушка такого же калибра образца 1931/37 годов, 152-мм гаубица образца 1938 года, 152-мм гаубица-пушка образца 1937 года, 203-мм гаубица образца 1931 года. Параллельно велось производство нескольких видов зенитных пушек и пулеметов: 37-мм автоматической пушки образца 1939 года и полуавтоматической 85-мм пушки образца 1939 года, 12,7-мм зенитных пулеметов системы В. А. Дегтярева и Г. С. Шпагина и 7,62-мм зенитных установок под пулеметы «Максим».

Для танков было освоено производство 7,62-мм танкового пулемета образца 1939 года, 45-мм танковой пушки образца 1940 года, 76-мм танковой пушки образца 1933 и 1940 годов. Значительную долю продукции НКВ составляло стрелковое вооружение, наиболее современные образцы которого были созданы непосредственно перед войной: самозарядная винтовка Токарева, пистолеты-пулеметы Дегтярева и Шпагина, станковый и ручной пулеметы Дегтярева.

Вооружение для советских самолетов Як–1, МиГ–3, ЛаГГ–3, Пе–2, Ил–2 также производилось на предприятиях Наркомата вооружения. Для этого было налажено серийное производство 7,62-мм и 12,7-мм авиационных пулеметов, 20-мм и 23-мм авиационных пушек, различных авиабомб.

За выпуск всех без исключения перечисленных выше видов вооружений (как и многих других) с 10 июня 1941 года Дмитрий Устинов отвечал лично. Прямо в день своего назначения он собрал коллегию НКВ в полном составе, чтобы изучить положение дел и подготовиться ко встрече с главой Госплана и Совета оборонной промышленности Николаем Вознесенским. Объем производства ВПК в июне 1941 года, как видно из представленных ранее в этой главе сведений и статистических данных, и без того был значительным. Тем не менее Устинов и члены коллегии проанализировали, что можно сделать для наращивания выпуска наиболее важной продукции, и составили небольшую справку. Предчувствие оказалось верным – на встрече, состоявшейся на следующий день, Вознесенский поручил Устинову в срочном порядке нарастить производство новых образцов вооружения и техники[118].

Однако при более детальном изучении номенклатуры производимых вооружений, чем Дмитрий Устинов занялся в последующие дни, стали видны многие опасные ошибки, допущенные при подготовке к войне. При ознакомлении с планом производства артиллерийских орудий самый молодой сталинский нарком с удивлением для себя обнаружил, что ни на одном заводе НКВ не производятся 45-мм противотанковые и 76-мм полковые и дивизионные пушки. Устинов немедленно вызвал своего заместителя и старого товарища Рябикова, чтобы выяснить, в чем дело. Состоявшийся между ними разговор сам Дмитрий Устинов вспоминал так:

«– Василий Михайлович, чем объяснить такое положение? – спросил Устинов у Рябикова.

– Производство этих орудий прекращено, Дмитрий Федорович, – ответил он.

– Почему?

– Таково требование заказчика – Главного артиллерийского управления Наркомата обороны и, в частности, его начальника маршала Кулика.

– Чем мотивировалось это требование?

– Необходимостью замены этих орудий новыми, имеющими большую бронепробиваемость в связи с обозначившейся тенденцией усиления броневой защиты немецких танков.

– А каково твое мнение по этому вопросу?

– Видимо, в этом есть резон, Дмитрий Федорович. Но снимать с производства эти орудия, не освоив выпуска новых, было нельзя. И это не только мое мнение…»[119]

Как показали последующие события, Устинов был абсолютно прав. Но об этом подробнее будет рассказано в следующей главе.

Проект указа Президиума Верховного Совета СССР «О назначении тов. Устинова Д. Ф. Народным Комиссаром Вооружения СССР». Утвержден постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) 9 июня 1941. [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1315. Л. 143]

Были проблемы и со стрелковым оружием. Еще с начала 1930-х в СССР велись работы по созданию противотанковых ружей. Был даже создан довольно удачный образец конструкции Рукавишникова, принятый на вооружение в 1939 году ПТР–39. Однако и тут сыграл свою роль маршал Кулик, продвигавший точку зрения, согласно которой против новых немецких танков такие ружья будут бесполезны. В результате производство ПТР было свернуто, вместо него было решено срочно начать проектировать 107-мм противотанковую пушку. Забегая вперед: дивизионные пушки образца 1940 года хоть и были созданы в кратчайшие сроки, в большую серию так и не пошли. Между тем нехватка противотанковых ружей на первом этапе войны серьезно сокращала возможности РККА по борьбе с танками противника.

«Повинен здесь и наш наркомат, который не проявил достаточной настойчивости и целеустремленности в доводке этого вида вооружения», – считал Устинов[120].

Оптика, производившаяся советским ВПК, а именно прицелы, панорамы, бинокли, перископы, стереотрубы, дальномеры и другие приборы, вполне соответствовала требованиям времени, однако масштабы производства были недостаточными из-за нехватки производственных мощностей. Эту проблему Устинов также отметил в первые дни на посту наркома.

Первые недели молодого наркома на высоком посту выдались нелегкими. Работать приходилось практически без отдыха. Об этом периоде работы Устинова на должности руководителя НКВ вспоминал его заместитель Владимир Новиков:

«Работоспособностью он обладал необычной, я бы сказал, не свойственной людям работоспособностью, в нее даже поверить трудно… Приезжал в наркомат к 10 утра. Работал до 6 вечера „без антрактов“. С 6 до 9 – перерыв. Потом снова – наркомат. Уезжал оттуда не раньше 4–5 часов утра»[121].

Цех окончательной сборки самолета УТ-2М. 1944. [Из открытых источников]

Довоенные танки производства завода № 183. Слева направо: А-8 (БТ-7М), А-20, Т-34 образца 1940 года с пушкой Л-11, Т-34 образца 1941 года. 1940-е. [Из открытых источников]

Водитель Устинова Иван Платонов, тот самый шофер, с которым он ездил на фронт во время войны с Финляндией и потом до самой Победы в Великой Отечественной войне, подтверждал, что спал нарком всего по несколько часов в сутки:

«Отсыпался он, если можно так назвать, часа три всего. Привезу его домой в половине шестого утра, он и говорит: „Ваня, в девять буди – как штык“. Приеду в 9, а он: „Не уходи, посиди рядом, не то усну“. И тут же – понеслись дальше. На полигоны, на заводы…»[122].

Николай Алексеевич Вознесенский. 1930-е. [Из открытых источников]

В разъездах и совещаниях прошла первая рабочая неделя в Москве. Известно, что за неделю до начала войны, в воскресенье 15 июня 1941 года Дмитрий Устинов участвовал в смотре новых образцов оружия и техники. Смотр этот проводился 15–17 июня для высшего руководства страны, промышленности и вооруженных сил на полигоне в подмосковном Софрино. В тот день нарком вооружения впервые увидел в деле некоторые новинки, которые в будущем оказали большое влияние на ход войны. Многие из них произвели на него впечатление.

Внимание Устинова привлекли средний танк Т–34, созданный коллективом конструкторов под руководством М. И. Кошкина, А. А. Морозова и Н. Л. Кучеренко, и тяжелый танк КВ–1, разработанный в конструкторском бюро Ж. Я. Котина. Обе машины значительно превосходили немецкие танки как по вооружению, так и по уровню защищенности. К началу войны, как вспоминал Устинов, было выпущено 639 танков КВ–1 и 1225 танков Т–34.

На второй день смотра, 16 июня 1941 года, Вознесенский поинтересовался у Устинова, как продвигается доработка противотанкового ружья Рукавишникова, о котором уже говорилось выше.

«Рукавишников жалуется, что ему ставят палки в колеса, а испытатели будто бы преувеличивают недостатки системы и попросту придираются к ней. Так что разберитесь, Дмитрий Федорович», – сказал глава Госплана наркому вооружения[123]. И попросил руководителя НКВ оказать Рукавишникову всю необходимую помощь. Поговорив с конструктором, Устинов назначил испытания его доработанного ружья на 23 июня 1941 года.

Реактивные установки залпового огня БМ-13 («Катюша») на огневой позиции вдоль линии фронта 3 октября 1943. [РИА Новости]

Но сильнее всего наркома вооружения и других присутствующих поразили возможности экспериментальной на тот момент реактивной артиллерии, демонстрация которой состоялась в заключительный день смотра 17 июня 1941 года:

«Речь идет о боевой реактивной установке БМ–13, в последующем названной „Катюшей“ и завоевавшей под этим именем легендарную славу. Установка обладала высокой огневой производительностью, могла вести залповый огонь, совершать быстрый маневр. Не менее важным было и то, что она имела простое устройство, была, как говорится, технологична. Это позволяло в короткий срок наладить массовое производство БМ–13. Из каждой установки на смотре был произведен один залп 16 реактивными снарядами 132-мм калибра. Огонь велся по легким полевым укрытиям, удаленным примерно на 6 километров. После стрельбы мы осмотрели цели. Результаты произвели на присутствующих огромное впечатление», – вспоминал Устинов через многие годы[124].

Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об ускорении приведения в боевую готовность укрепленных районов» с сопроводительной запиской Г. М. Маленкова, П. К. Пономаренко, Н. С. Хрущева, С. К. Тимошенко, Г. К. Жукова, Н. А. Вознесенского И. В. Сталину. 16 июня 1941. [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 658. Л. 34–44]

Между тем удивить Устинова было не так-то просто. Увлеченность новинками техники и новыми технологиями была свойственна ему всю жизнь. Его заместитель на посту наркома Владимир Новиков вспоминал:

«Дмитрий Федорович показался мне человеком широкого кругозора, технически очень подкованным, волевым и решительным. Это мнение со временем не прошло, даже окрепло. В течение всей войны, а затем и многие годы после нее мне довелось работать под его руководством, и я могу, видимо, как никто другой, сказать об этих его сильных сторонах, а также об исключительной работоспособности, энергии, что в годы войны, да и в последующем, когда мы создавали уже новую боевую технику, имело большое значение. Замечу, к слову, что с Дмитрием Федоровичем у нас установились близкие отношения, и мы уже вскоре перешли на „ты“. Наверное, этому во многом способствовал наш сравнительно молодой возраст. Устинову шел лишь тридцать третий год. Он был самым молодым наркомом»[125].

Новая реактивная установка, к слову, понравилась не только Устинову. Народный комиссар обороны маршал Семен Тимошенко тоже оценил ее по достоинству. И тут же в резкой форме обратился к своему заместителю по артиллерии Кулику: «Почему о наличии такого оружия молчали и не докладывали?» Кулик оправдался тем, что оружие еще не доработано, не проводились войсковые испытания[126].

Решение о формировании частей реактивной артиллерии и производстве техники и боеприпасов для нее было принято через несколько дней – 21 июня 1941 года. Следующий день мог стать первым полноценным выходным Дмитрия Устинова на посту наркома, ведь первое воскресенье в новой должности он провел на смотре вооружений. Но случиться этому было не суждено – четыре года подряд наркому пришлось трудиться без выходных и отпусков.

Рано утром 22 июня 1941 года наркома вооружений СССР Дмитрия Устинова разбудил звонок первого зампреда СНК Николая Вознесенского.

«Говорит Вознесенский. Война, Дмитрий Федорович. Германские войска перешли нашу границу. Война. Прошу прибыть ко мне», – сказал он[127].

Это было воскресенье – выходной день, поэтому, положив трубку, Устинов первым делом набрал на телефонном аппарате номер своего заместителя и давнего друга Владимира Рябикова. Сообщив ему о начале войны, он приказал срочно проинформировать об этом все высшее руководство наркомата. Сразу после этого Устинов набрал еще один номер, на этот раз дежурного по наркомату. Ему он поручил вызвать на работу всех начальников главков и отделов, а через них – и всех остальных работников. Отдав первые распоряжения, Дмитрий Устинов и сам отправился в Наркомат вооружения. В своем кабинете он написал народному комиссару обороны маршалу Тимошенко письмо, в котором просил его предоставить работникам оборонных предприятий «бронь» от призыва в соответствии с распоряжением правительства. Затем началось короткое совещание, на котором Устинов раздал первые указания военного времени своим заместителям, после чего отправился к Вознесенскому. Уже в 9 часов утра 22 июня руководители оборонных наркоматов собрались в кабинете у руководителя Госплана и замглавы СНК.

«Все вы знаете, по какому поводу я собрал вас. Судя по всему, нам предстоит тяжелая, очень тяжелая война. От страны, в первую очередь от экономики, потребуется максимальное напряжение всех сил. Нам нужно в течение ближайших суток разработать программы наращивания производства вооружения для армии с учетом имеющихся мобилизационных планов, принять меры по увеличению выпуска продукции, по строжайшей экономии и замене остродефицитных материалов, изыскать заменители тех из них, которые получаем из-за границы», – распорядился Вознесенский, обращаясь к наркомам «оборонки»[128]. Задача была поставлена предельно ясно, началась работа по мобилизации советской экономики в условиях начавшейся войны. Уже на следующий день, 23 июня 1941 года, Политбюро ЦК ВКП(б) приняло мобилизационной план по производству боеприпасов, согласно которому металлообрабатывающие и машиностроительные предприятия по всей стране переводились на выполнение военного заказа. За счет одного только этого постановления более 600 «гражданских» заводов привлекались к производству разного рода боеприпасов[129]. В этот же день состоялось еще одного совещание руководителей оборонной промышленности в кабинете у Николая Вознесенского. Устинов вспоминал, что глава Госплана был хмур и немногословен, а на лице его лежала печать тревоги.

«Мне пришлось работать вместе с ним всю войну. Но никогда впоследствии я не видел его таким суровым, даже замкнутым, как тогда, в первые дни. А вообще Н. А. Вознесенский по характеру был человек прямой, открытый», – писал Устинов[130].

На проходившем на второй день войны совещании наркомы советского ВПК согласовали выработанные в своих ведомствах меры по мобилизации всего народного хозяйства, приведя их к единому знаменателю. В условиях войны предприятия НКВ начали работать по ежедневному, еженедельному и ежемесячному графику выпуска продукции, утверждаемому правительством. В первые дни войны наркому вооружения приходилось регулярно торопить директоров заводов по телефону. Суть разговора, как вспоминал Устинов, сводилась к следующему:

«– Как идет отгрузка вооружения?

– Все отгружено по графику.

– Необходима дополнительная отгрузка сверх графика.

– Это очень сложно.

– Примите меры. Надо!»[131]

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о создании Государственного комитета обороны 29 июня 1941. [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1317. Л. 19–20]

Впрочем, и сами работники оборонных предприятий проявляли инициативу. Так, вечером в один из первых дней войны Устинову позвонил директор ленинградского завода им. М. И. Калинина Борис Фраткин. Он сообщил, что рабочие и служащие отказываются покидать рабочие места и заявляют, что будут работать столько, на сколько им хватит сил. Нарком и директор договорились, что разрешат час-два сверхурочной работы. А уже 26 июня был издан указ Президиума ВС СССР «О режиме рабочего времени рабочих и служащих в военное время», который разрешал руководителям предприятий привлекать сотрудников к сверхурочной работе и устанавливал повышенную оплату за нее – в полуторном размере.

Спустя четыре дня, 30 июня 1941 года, был создан Государственный комитет обороны (ГКО), который был наделен всей полнотой военной, политической и экономической власти в стране. О том, насколько плотно Устинову пришлось работать с ГКО и его председателем Сталиным, говорят исторические факты: за 50 месяцев своего существования ГКО принял 9971 постановление, и примерно две трети этих документов касались проблем военной экономики и военного производства[132].

В тот же день был утвержден «Мобилизационный народнохозяйственный план на III квартал 1941 года»[133], который заменил утвержденный до начала войны план развития народного хозяйства на этот период. Дмитрий Устинов принял самое непосредственное участие в подготовке этого документа. Согласно плану, производство военной техники надлежало увеличить на 26 %, а объем капитальных работ в народном хозяйстве в целом предписывалось сократить в связи с перераспределением металла в пользу предприятий ВПК. Все доступные ресурсы сосредоточивались для строительства новых оборонных предприятий в Поволжье, на Урале и в Западной Сибири. Рыночный товарооборот сокращался на 12 % вследствие перераспределения товаров в пользу армии и флота, а часть уже намеченных к производству металлорежущих станков должны были передать не гражданским ведомствам, а НКАП и НКВ[134].

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «Об утверждении мобилизационного народнохозяйственного плана на III квартал 1941 г.». 30 июня 1941. [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 660. Л. 39]

Постановление СНК СССР № 1718-786 сс «О мобилизационном народнохозяйственном плане на III квартал 1941 г.». 30 июня 1941. [ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 10бсч. Д. 22. Л. 4–8 об.]

Стоит также отметить, что именно в период подготовки мобилизационного плана на третий квартал Дмитрий Устинов впервые с момента своего назначения был вызван к Сталину. Это случилось 28 июня вечером, за два дня до утверждения плана. Одновременно с ним в кабинете, помимо самого Сталина, находилось практически все политическое и военное руководство страны: руководитель НКВД Берия, народный комиссар иностранных дел Молотов, секретарь ЦК Маленков, нарком обороны маршал Тимошенко, начальник Генштаба генерал армии Жуков, нарком ВМФ адмирал Кузнецов[135]. Детали состоявшегося на том заседании обсуждения неизвестны, однако можно с высокой долей уверенности предположить, что в числе прочего в тот день обсуждалась финальная редакция мобилизационного плана. Конечно, Устинову приходилось бывать на приеме у вождя и в период директорства на «Большевике», однако случалось это всего пару раз, и всегда он был в сопровождении своего руководителя – главы Ленинградского обкома Жданова. На этот раз Устинов принимал участие в совещании у главы государства уже как полноправный член правительства. Впоследствии он был частым гостем в кабинете вождя. Дело в том, что параллельно с плановыми и организационными изменениями проводилась и работа над ошибками, допущенными в период подготовки к войне. Сталин назначил молодого наркома ответственным за ликвидацию сразу нескольких провалов военной промышленности. Устинову приходилось то налаживать массовый выпуск пистолетов-пулеметов, то ускорять производство противотанковых ружей, то восстанавливать свернутое перед войной производство противотанковых пушек. Задания от Сталина поступали одно за другим, и промедление по каждому из них грозило не только суровым наказанием, но и потерями на фронте.

Первое сверхсрочное задание не заставило себя ждать. На одном из заседаний ГКО 6–7 июля 1941 года Сталин обрушился с критикой на руководство Наркомата обороны, в частности на маршалов Тимошенко и Кулика, за их недальновидность, ставшую причиной отказа от производства противотанковых ружей. После заседания он вызвал к себе наркома вооружения Устинова и сразу перешел к делу:

«– Товарищ Устинов, скажите, можно ли начать выпуск противотанкового ружья Рукавишникова, и если можно, то сколько потребуется времени для налаживания производства?

– Выпуск ружья можно начать, товарищ Сталин, – ответил Устинов. – Но сейчас оно проходит окончательную доводку после испытаний. Одновременно ведется подготовка технической документации и рабочих чертежей для массового производства на двух заводах. На это потребуется не меньше месяца.

– Учитывая важность задачи, – сказал Сталин, – поручите еще одному, а для надежности – двум конструкторам, пусть поработают так, чтобы в самое короткое время мы имели хорошее противотанковое ружье»[136].

Так и было сделано. Наркомат вооружения поставил задачу по разработке противотанкового ружья В. А. Дегтяреву и С. Г. Симонову. Менее чем через месяц опытные образцы были готовы и прошли испытания. Устинов вспоминал, что Сталин выслушал его доклад с большим интересом и задал немало уточняющих вопросов:

«– Ружье Симонова, товарищ Сталин, самозарядное, в магазине пять патронов.

– Чем же оно отличается от ружья Рукавишникова? Ведь его ПТР тоже самозарядное, под пять патронов?

– Да, товарищ Сталин. Бронепробиваемость, баллистические, весовые и габаритные характеристики обоих ружей равноценны. Но ружье Симонова проще, легко разбирается на две части и в походном положении имеет меньшие габариты по длине. Оно обладает преимуществами перед ружьем Рукавишникова в разборке и сборке, в обнаружении и устранении задержек.

– Проще – это хорошо, – заметил Сталин. – Проще, значит, надежнее. На марше ружье Симонова смогут нести два солдата?

– Да, товарищ Сталин.

– Это тоже неплохо. А каковы оба этих ружья в стрельбе?

– Из того и другого сделано примерно одинаковое количество выстрелов – больше тысячи. Ружье Симонова не имело поломок, а в ружье Рукавишникова – две. Так что есть основания считать ружье Симонова более живучим.

– Вот видите? Это – результат простоты. Она имеет немаловажное значение и в производстве, особенно массовом. Эту сторону дела вы тоже учли?

– Конечно, учли, товарищ Сталин. Число заводских деталей в ружье Симонова на треть меньше, чем в ружье Рукавишникова. На его изготовление требуется на 60 процентов меньше станко-часов и на 30 процентов – общего времени. Мы считаем целесообразным принять на вооружение противотанковое ружье Симонова и начать его массовое производство.

– Хорошо. А что у Дегтярева?

– Дегтярев изготовил однозарядное ружье. Оно легче магазинного, а бронепробиваемость имеет такую же. Ружье очень технологично, товарищ Сталин. Его можно почти целиком изготавливать на токарных станках. Массовый выпуск ружья Дегтярева мы можем организовать гораздо быстрее, чем магазинного»[137].

Спустя всего несколько дней ружья были приняты на вооружение, а уже в октябре была выпущена первая серийная партия нового противотанкового оружия. Однако параллельно с этим Устинову пришлось заниматься строительством нового оружейного завода. Он вспоминал, что после первого разговора о ПТР Сталин вновь вызвал его в середине июля. С учетом анализа журналов записей принятых Сталиным лиц случилось это, вероятно, 15-го числа[138].

Расчет советского противотанкового ружья ПТРД-41 на позиции в деревне Крюково. На снимке: заместитель политрука А. Найзанов, бойцы Н. Кудрявцев и Абул-касым Базаров. Декабрь 1941. [Из открытых источников]

Обстановка на фронте к тому времени складывалась трудная – соединения и части Красной армии отступали практически повсеместно, неся при этом тяжелые потери. В результате бомбардировок и стремительной оккупации силами противника части страны была нарушена работа ряда производственных цепочек, что осложнило выпуск некоторых вооружений. Остро встал вопрос о дублировании выпуска 20-мм авиапушек, для чего вождь и вызвал Устинова, предложив ему представить свои соображения о строительстве нового завода после консультаций с Госпланом. Уже на следующий день нарком вооружения доложил Сталину, что новое производство можно разместить неподалеку от производства боевых самолетов – на базе уже строящегося в Поволжье «гражданского» завода, но для этого потребуется передать его Наркомату вооружения и выделить дополнительно несколько тысяч строителей[139]. НКВ получил все необходимые ресурсы, возведение корпусов нового предприятия шло ударными темпами – их построили буквально за месяц. Но возникли проблемы с оборудованием. В условиях эвакуации производства в восточную часть страны поставки новых станков практически остановились. Часть оборудования можно было взять с других заводов наркомата, но этого было мало. Устинову пришлось вновь обращаться к Сталину. Вождь был доволен тем, как продвигается строительство, поэтому спросил:

«– А какой выход со станками предлагаете вы?

– Нужно загрузить станкостроительные заводы по их прямому назначению. Не давать им посторонних заказов, пока они полностью не удовлетворят потребности оборонных заводов в станках»[140].

Сталин, по воспоминаниям Устинова, тут же позвонил Микояну и приказал найти станки для НКВ. Надо ли говорить, что после его звонка оборудование было поставлено в кратчайшие сроки. Уже в третьем квартале 1941 года завод, не существовавший до войны, выпустил первые авиапушки.

Когда корпуса нового завода еще строились, Сталин поручил Устинову исправить еще одну ошибку военного руководства. Очередное задание касалось тех самых 76-мм противотанковых пушек, прекращение производства которых возмутило нового наркома вооружения за неделю до войны. Устинов вспоминал, что ближе к концу июля поздно ночью вернулся в наркомат с одного из предприятий. Но не успел глава НКВ зайти в кабинет, как к нему постучался один из его заместителей – ветеран оборонной промышленности Илларион Мирзаханов. Он рассказал, что Сталин вызывал его и поставил вопрос о том, почему в начале войны армия оказалась без основных противотанковых артсистем. Мирзаханов предупредил, что в ближайшее время вождь собирался позвонить по этому вопросу наркому.

Долго ждать звонка не пришлось, Сталин позвонил Устинову 30 июля:

«– В Государственный комитет обороны поступил доклад маршала Кулика о том, что для обеспечения артиллерийским вооружением вновь формируемых в первой половине августа стрелковых дивизий недостает 330 45-мм противотанковых пушек и 200 76-мм. Кулик пишет, что их можно получить только за счет увеличения поставок от промышленности. Других ресурсов нет.

После этого Сталин ненадолго замолчал, но Устинов не стал торопиться с ответной репликой – он уже знал, что иногда вождь выдерживает паузу, обдумывая очередную мысль.

– Совсем недавно Кулик, да и Тимошенко докладывали мне совсем другое. Заверяли, что у нас орудий именно этих калибров хватит с избытком. Просили прекратить их производство… Но за это спрос с них. Вам, товарищ Устинов, нужно тщательно взвесить ваши возможности по увеличению поставок этих пушек армии. Сделайте это срочно и доложите мне лично»[141].

Создавать производство с нуля в кратчайшие сроки, когда войска уже остро нуждались в пушках, времени не было. Дело в том, что поточные линии, выпускавшие эти орудия, переоборудовали под другие системы, как только из ГАУ поступило решение о прекращении выпуска якобы устаревших изделий. Таким образом, не могло быть и речи об «увеличении поставок этих пушек армии», как говорил Сталин. Подготовив все необходимые материалы, Устинов отправился на улицу Кирова (ныне Мясницкая), где в небольшом особняке находилась Ставка и работал Сталин. По этому адресу Ставка работала вплоть до 1942 года, когда после прекращения немецких бомбардировок столицы вернулась в Кремль. Заседания ГКО, Ставки и Политбюро ЦК, по воспоминаниям Устинова, происходили в кабинете вождя в Кремле или на его даче без официальной процедуры окончания работы одного органа и начала работы другого. В тот день после обычного приветствия Сталин сказал:

«– Товарищи, послушаем наркома вооружения. Что он может нам доложить по противотанковой артиллерии?

– Промышленность вооружения не сможет поставить войскам названное маршалом Куликом число артиллерийских систем в указанный срок, – безо всяких вступлений начал Устинов. – Завод, раньше выпускавший 45-мм пушки, эвакуирован на Восток. В пути еще находятся инструмент и оставшиеся после прекращения производства в январе этого года отдельные заготовки. Я интересовался: они нам проблему не решат. Поэтому на новом месте выпуск пушек может начаться не раньше конца сентября.

– А почему не могут выполнить заказ другие заводы, которые не эвакуируются, в частности завод Еляна?

– Этот завод, товарищ Сталин, уже три дня, как восстанавливает производство 76-мм дивизионной пушки УСВ. Позавчера я был на этом предприятии. Однако в названный маршалом Куликом срок покрыть потребности фронта мы никак не сможем. Вот расчеты, за которые я, как говорится, отвечаю головой. Но и выше головы нам не прыгнуть.

Выслушав наркома, Сталин долго молчал, а затем, по своему обыкновению, ни к кому конкретно не обращаясь, промолвил:

– Теперь ясно, что свертыванием перед войной налаженного производства орудий массового потребления, тех же сорокапяток, еще до полного освоения идущих им на смену образцов мы допустили серьезную ошибку. Можно даже сказать, мы непростительно просчитались. Определить, когда точно начнется война, конечно, было чрезвычайно трудно. Но в любом случае, наше решение было недальновидным. Пожалуй, теперь не время искать виновников. Нашим войскам нужны противотанковые средства. Поэтому надо любой ценой обеспечить их выпуск в достаточном количестве. Это сейчас главная задача. Я прошу Наркомат вооружения и Госплан каждый месяц представлять график ежедневного выпуска противотанковых орудий по заводам. За выполнением графика будем следить и спрашивать строго»[142].

С этого момента проект постановления ГКО о производстве 45-мм и 76-мм пушек разрабатывался наркоматом Устинова на каждый месяц совместно с отделом вооружения Госплана. Уже в августе начали выпускать 76-мм пушки, а в сентябре стартовало производство «сорокопяток»[143]. Выпуск орудий обоих калибров рос с каждым месяцем.

Раз за разом молодой нарком умело исправлял допущенные его предшественниками ошибки, и это позволило ему добиться расположения Сталина. Между тем наркомат ждали новые трудности. Уже осенью выпуск вооружения в СССР резко сократился в связи с повальной эвакуацией производств на восток.

Постановление ГКО СССР № 955сс «О плане производства 45-мм противотанковых пушек и 76-мм дивизионных пушек (УСВ) на декабрь 1941 г., январь и февраль 1942 г.». 23 ноября 1941. [РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 26. Л. 107–111]

Постановление ГКО СССР № 4сс «О программе выпуска артиллерийского и стрелкового вооружения, плане эвакуации заводов Наркомвооружения и создании новых баз» с приложением программы выпуска. 3 июля 1941. [РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 1. Л. 30–92]

Стремительное наступление немецких войск в начале войны привело к тому, что уже летом 1941 года более 80 % предприятий советского ВПК оказались в зоне боевых действий или прифронтовых районах[144]. Совет по эвакуации был создан уже на второй день войны специальным постановлением ЦК и СНК[145]. Он определял подлежащие эвакуации предприятия и учреждения, новые места их размещения, сроки и порядок перемещения, контролировал процесс переезда производств.

«Конкретными, заблаговременно разработанными эвакуационными планами на случай неблагоприятного хода военных действий мы не располагали. Положение осложнялось тем, что многие предприятия прифронтовых районов до последней возможности должны были давать продукцию для обеспечения нужд обороны. Наряду с этим нужно было своевременно подготовить оборудование промышленных объектов к демонтажу и эвакуации, которую приходилось часто осуществлять под артиллерийским обстрелом и вражескими бомбардировками. Между тем необходимого опыта планирования и проведения столь экстренного перемещения производительных сил из западных районов страны на восток у нас не было», – отмечал в своих воспоминаниях один из членов Совета по эвакуации Н. Ф. Дубровин[146].

Из-за отсутствия заранее подготовленного плана задача перемещения промышленных мощностей на восток страны в значительной степени легла на плечи народных комиссаров. По этой причине, хотя руководитель Народного комиссариата вооружения (НКВ) Дмитрий Устинов официально не входил в состав совета, он регулярно участвовал в его работе.

3 июля 1941 года ГКО принял постановление № 4сс «О программе выпуска артиллерийского и стрелкового вооружения, плане эвакуации заводов Наркомата вооружения и создании новых баз»[147].

Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О создании Совета по эвакуации». 24 июня 1941. [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 659. Л. 67]

В нем наркому вооружений Дмитрий Устинову было приказано в кратчайшие сроки переместить на восток 26 производств, критически важных для продолжения выпуска некоторых видов оружия и боеприпасов. Первым предстояло эвакуировать киевский «Арсенал». Устинов вспоминал, что решения по перебазированию «Арсенала» приходилось принимать в очень непростых условиях. В один из последних дней июля, еще до принятия постановления об эвакуации заводов наркомата, в кабинет к наркому зашел Н. Э. Носовский, начальник одного из главков НКВ:

«– Дмитрий Федорович, – взволнованно заявил он, – срочно нужно ваше вмешательство!

– Что случилось?

– Только что звонил из Киева директор „Арсенала“. Он сообщил, что ЦК компартии Украины и военный совет Юго-Западного фронта решили готовить завод к эвакуации. Запрашивает, куда направлять эшелоны»[148].

Эвакуация оборудования одного из заводов. Июль 1941. [Из открытых источников]

К тому времени в НКВ уже планировали разместить завод на Урал, однако официального решения принято еще не было. В связи с этим Устинов решил позвонить зампреду СНК Николаю Вознесенскому и уточнить информацию по «Арсеналу». Однако и для Вознесенского новость о начавшейся подготовке к эвакуации крупного киевского завода оказалась неожиданной.

«– Ни один завод, – сказал он, – не может быть эвакуирован без разрешения правительства. Таков порядок, и его никому не позволено нарушать. Так и объясните Киеву. А по „Арсеналу“ подготовьте решение. Сегодня же представьте его в Совет по эвакуации. Особо укажите даты не только начала, но и завершения перебазирования, а также день, когда завод должен приступить к выпуску продукции на новом месте. Меня особенно беспокоит, не отразится ли прекращение „Арсеналом“ производства зенитных платформ на выпуске 37-мм пушек? Нужно продумать, как возместить эту потерю. У вас есть какие-нибудь соображения?»[149]

Глава НКВ быстро нашел изящное решение этой проблемы. Он приказал в кратчайшие сроки начать производство необходимых платформ на Коломенском паровозостроительном заводе, а параллельно с этим освоить установку 37-мм зенитных орудий на автомобильное шасси. Однако нерешенным оставался вопрос с эвакуацией «Арсенала», разрешение на которую было получено спустя несколько дней после разговора с директором завода и Вознесенским. Устинов приказал планировать формирование эшелонов так, чтобы был обеспечен последовательный и быстрый монтаж всего необходимого оборудования, а с прибытием последнего состава с оборудованием можно было сразу приступать к производству конечной продукции. На заводе был создан штаб во главе с директором «Арсенала» Г. П. Шадриным, в помощь которому наркомат направил своего специалиста. Штаб определял порядок демонтажа цехов и последовательность их отправки на Урал. Всего за полтора месяца, в период с 29 июня по 14 августа, завод был полностью перебазирован на новое место. Для транспортировки оборудования пришлось сформировать 36 эшелонов, состоявших в общей сложности из 1100 вагонов. Вместе с оборудованием были эвакуированы и 2,5 тысячи работников предприятия. Монтаж оборудования начинался, как говорится, прямо «с колес». Путь от Киева до Урала занимал около шести суток, а на седьмые сутки сразу начиналось восстановление цехов на новом месте. Днем и ночью рабочие при помощи ломов и труб перекатывали и передвигали многотонные станки, чтобы уложиться в срок.

Эвакуация из Ленинграда по «Дороге жизни». 1941. [Из открытых источников]

Опыт эвакуации киевского завода «Арсенал» впоследствии использовался и на многих других оборонных предприятиях. Для этого в Наркомате вооружения был создан штаб по эвакуации, который возглавил заместитель наркома Владимир Рябиков. Для каждого предприятия штаб разрабатывал указания по демонтажу, упаковке, перевозке и монтажу оборудования, меры по перевозке и обеспечению в пути следования работников заводов и их семей. Стоит отметить, что для разных заводов порядок был разным. Одни в первую очередь вывозили сборочный цех и запас готовых деталей, чтобы в кратчайшие сроки возобновить выпуск оружия для фронта. Другие, наоборот, отдавали приоритет заготовочным цехам. Если возникала угроза захвата предприятия противником, на восток отправляли прежде всего уникальное оборудование, которое нечем было заменить, и квалифицированные кадры. Доклады о местонахождении эшелонов ежедневно поступали в НКВ, при этом директорам было запрещено выезжать на новое место без личного разрешения наркома, которое Устинов давал только после вывоза всего необходимого оборудования. Грамотно выстроенная система личной ответственности и планирования способствовала планомерному осуществлению эвакуации с минимальными потерями. Тогда же, в августе 1941 года, Устинов отчитался перед ГКО об эвакуации группы ленинградских заводов. Он указал, что за месяц из города вывезли 3,8 тысячи единиц оборудования, более 5,5тысячи сотрудников предприятий НКВ, около 7 тысяч членов их семей. Всего было погружено 2157 вагонов[150].

Доклад заместителя наркома вооружения СССР В. Рябикова председателю Совета по эвакуации при СНК СССР Н. М. Швернику об эвакуации ленинградской группы заводов Наркомата вооружения. 14 августа 1941. [ГА РФ. Ф. 6822. Оп. 1. Д. 167. Л. 123–127]

Важным указанием Устинова в начальный период войны стал запрет на эвакуацию предприятий, производящих оружие для военной техники, без согласования с заводом-заказчиком. Это ограничение гарантировало целостность производственных цепочек, которую трудно было сохранить в условиях массовой эвакуации.

К концу августа эвакуация попавших в прифронтовую зону предприятий НКВ шла полным ходом. К примеру, 24 августа контролер Наркомата госконтроля Леванов докладывал Совету по эвакуации, что за первые два месяца войны Наркомат вооружения полностью эвакуировал уже 6 заводов, 3 института и КБ, частично – 8 заводов и еще для 11 предприятий определил новые места базирования. Всего за это время было погружено около 4,5 тысячи станков, и уже к 20 августа более тысячи из них работали на новых местах[151].

Докладная записка контролера НКГК СССР Леванова заместителю председателя Совета по эвакуации А. Н. Косыгину о ходе эвакуации предприятий Наркомата вооружения. 23 августа 1941. [ГА РФ. Ф. 6822. Оп. 1. Д. 167. Л. 134–141]

Сборка танков Т-34 на площадке эвакуированного завода Нижний Тагил, 1942. [Из открытых источников]

Между тем число предприятий, которые требовалось перевезти на восток, продолжало расти с каждым днем. Устинов внимательно следил за тем, как с дальнейшим смещением линии фронта в сторону Москвы в группу риска попадали все новые и новые заводы и учреждения. К примеру, 30 августа 1941 года он направил Сталину докладную записку следующего содержания:

«Завод № 69 им. Ленина Наркомата вооружения является единственным в Союзе по изготовлению танковых оптических прицелов, прицелов для зенитных пушек и минометов, зенитных дальномеров, панорам. Завод расположен под Москвой в Красногорске на трассе быв. авиалинии Москва – Кенигсберг. Во время налетов немцев на Москву на завод были сброшены бомбы, в результате чего имеются жертвы (22 чел. убитых, 18 раненых). Расположение завода и его значение для снабжения армии требуют немедленного создания в одном из восточных районов страны новой базы производства прицелов, изготовляемых заводом, без которых не могут быть выпущены танки, пушки и минометы. Наркомат вооружения неоднократно ставил перед Советом эвакуации вопрос о предоставлении хотя бы более или менее подходящей базы для эвакуации и размещения этого завода, но решения до сих пор не вынесено.

Прошу Вас передать для эвакуации завода № 69: Свердловский лесотехнический институт, Дом техники Наркомчермета в г. Свердловске, Горный институт в г. Свердловске, что составит около 35 тысяч кв. м, т. е. примерно 30 % площадей, которыми завод располагает в настоящее время.

Одновременно прошу разрешить приступить к немедленной частичной эвакуации этого завода»[152].

Докладная записка наркома вооружения СССР Д. Ф. Устинова председателю ГКО СССР И. В. Сталину об эвакуации заводов города Москвы и пригородах ее, Тульского завода № 38 и Ворошиловградского завода № 60 21 августа 1941. [ГА РФ. Ф. Р-6822. Оп. 1. Д. 168. Л. 34]

Докладная записка наркома вооружения СССР Д. Ф. Устинова председателю ГКО СССР И. В. Сталину об эвакуации завода № 69. 30 августа 1941. [РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Д. 426. Л. 52]

Сталин удовлетворил требование наркома, к октябрю завод эвакуировали, но не в Свердловск, а в Новосибирск. Однако проблемы с эвакуацией предприятий не ограничивались исключительно вопросами их перемещения. Несмотря на организованный процесс переезда, к октябрю 1941 года, как уже говорилось выше, производство вооружений в СССР заметно сократилось. Связано это было с тем, что к осени количество эвакуируемых предприятий НКВ превысило число действующих. В начале месяца из 58 производств наркомата в стадии переезда находились 32, в то время как продолжали полноценную работу лишь 26[153].

Это, в числе прочего, сказалось и на производстве 45-мм и 76-мм пушек, которое Устинов с трудом восстановил еще в августе. На любые нарушения графиков выпуска военной продукции Сталин реагировал резко, поэтому очередное постановление ГКО о выпуске пушек пришлось писать под его диктовку. Пока Устинов писал документ, вождь молча мерил шагами свой кабине. Прочитав проект, заметил:

«– В первом абзаце надо указать, что производство противотанковых орудий имеет исключительное значение для нашей армии. Запишите. А поскольку это так, нужно, кроме того, записать, что на привлекаемых к производству пушек заводах должны ежемесячно выделяться дополнительные централизованные фонды на каждого работающего: муки – 10 килограммов; крупы и рыбы по 2 килограмма; сахара – 1 килограмм; табаку – по 100 граммов. В закрытых столовых продавать по 200 граммов хлеба без карточек.

Раскурив, наконец, трубку (значит, настроение улучшилось), продолжил не спеша диктовать:

– Вменить в обязанность секретарям обкомов: Свердловского – Андрианову, Сталинградского – Чуянову, Молотовского – Гусарову, Горьковского – Родионову, Удмуртского – Чекинову, Ярославского – Патоличеву – повседневно заниматься работой заводов, изготавливающих 45-миллиметровые противотанковые и 76-миллиметровые дивизионные пушки УСВ. Оказывать этим предприятиям всемерную помощь в выполнении данного постановления и ежедекадно докладывать ГКО о ходе выполнения программы.

Подойдя к столу, где сидел Устинов, Сталин из-за его плеча прочитал написанное и продолжил:

– Запишите еще один пункт. ГКО предупреждает всех народных комиссаров и директоров заводов об исключительной ответственности за выполнение указанного постановления и за бесперебойное снабжение артиллерийских заводов Наркомата вооружения. ГКО устанавливает: каждый случай невыполнение заказов по выпуску 45-мм и 76-мм пушек будет рассматриваться как государственное преступление.

Постановление тут же перепечатала машинистка. Подписав его, Сталин сказал наркому:

– Вот теперь, товарищ Устинов, принимайте все меры к выполнению этого постановления. И регулярно докладывайте нам, как идет его реализация»[154].

Проект постановления ГКО СССР № 899с об увеличении выпуска танков до 140 машин в сутки с приложением сопроводительной записки. 14 ноября 1941. [РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 25. Л. 127, 128–135]

Устинов принял меры: ряд работавших заводов освободили от заказа на 25-мм и 85-мм зенитные пушки, 57-мм противотанковую пушку, 107-мм горный миномет и другие образцы вооружения, загрузив вместо этого производством «сорокопяток» и 76-мм орудий. На производившие столь нужные фронту пушки заводы регулярно отправлялись с проверками заместители наркома вооружения, а порой и сам Устинов. Только за два последних месяца 1941 года было выпущено 45-мм и 76-мм дивизионных пушек больше, чем за все предшествующие месяцы войны. Однако с производством других видов оружия и техники к тому времени наметились серьезные проблемы.

Назвать подвиг работников и руководства советской «оборонки», совершенный ими в 1941 году, иначе как преодолением пропасти просто язык не поворачивается. На пике эвакуации промышленных предприятий на восток в ноябре – декабре 1941 года выпуск военной продукции был наименьшим за все время войны. Цифры говорят сами за себя: если в августе было произведено 5 млн артиллерийских снарядов, то в ноябре уже всего 3,2 млн. За тот же период объемы производства боевых самолетов упали с 2046 до 448 штук, пистолетов-пулеметов – с 22,1 тысячи до 3345 штук, винтовок – с 317,7 тысячи до 221,2 тысячи штук[155]. Между тем потери Красной армии продолжали расти с каждым месяцем. С июня по декабрь 1941 года РККА лишилась 20,5 тысячи танков, получив от промышленности всего 5,6 тысячи единиц бронетехники. Вместо 17,9 тысячи потерянных за это же время самолетов промышленность поставила всего 9,9 тысячи новых летательных аппаратов[156]. Сопутствующее падение производства в смежных с ВПК гражданских отраслях экономики еще сильнее усугубляло сложившуюся ситуацию. Вследствие военных потерь сократилось производство стали, чугуна, кислот, толуола и других необходимых «оборонке» материалов и видов сырья. В 21 раз сократилось производство подшипников, без которых невозможно представить себе сборку каких-либо сложных механизмов[157].

С продвижением немецкой армии к Москве началась и эвакуация правительственных учреждений. В октябре всем наркомам было предписано выехать на новые места, однако Устинов этого делать не стал. Весь аппарат НКВ во главе с Рябиковым переехал в Пермь, туда же отправилась и семья Дмитрия Устинова, а сам он с оперативной группой сотрудников наркомата остался работать в Москве. В этот период было особенно важно сохранять централизованное управление отраслью, так как через всю страну двигались сотни эшелонов с оборудованием и рабочими, а уже эвакуированные ранее предприятия с трудом налаживали работу. Решение остаться в столице чуть не сыграло с молодым наркомом злую шутку. Маршал Н. Д. Яковлев, который в то время в чине генерал-полковника возглавлял Главное артиллерийское управление РККА, вспоминал, что однажды глубокой ночью в конце ноября 1941, когда все уже были вымотаны работой до предела, Устинов предложил поехать к нему на дачу и отдохнуть несколько часов в тишине.

«Я согласился. И вот наркомовская машина, вырвавшись на загородное шоссе, покатила на запад, в район Николиной горы.

На даче, едва добрались до непривычных уже постелей, забылись в тяжелом сне. Проспали часа четыре, не больше. Поднялись с первыми проблесками зимнего утра. И – снова в Москву.

Короткий отдых в домашней, как говорится, обстановке взбодрил, прибавил сил. Но то, что мы услышали, приехав в ГАУ, заставило тревожно сжаться сердце. Оказывается, именно этой ночью в районе Николиной горы бродило несколько просочившихся через линию фронта вражеских разведгрупп…», – писал Яковлев[158].

Между тем к середине декабря 1941 года по всей стране были демонтированы 269 предприятий оборонной промышленности, что составило более 82 % от их общего числа[159]. Я. Е. Чадаев, который в те годы работал в аппарате СНК, вспоминал, что загрузка железных дорог эвакуированным оборудованием и населением была настолько велика, что в прифронтовой зоне поезда двигались почти непрерывным потоком, зачастую находясь друг от друга на расстоянии тормозного пути[160]. К концу декабря 1941 года большинство оборонных предприятий уже обустраивались на новых местах. К этому времени в тыловых районах страны было размещено 71 предприятие НКВ, 96 заводов НКБ и 122 НКАП[161].

«В конце 1941 года я приехал на Урал, на завод имени М. И. Калинина. Стоял сорокаградусный мороз. Но цехи работали. Работали под открытым небом – крыш не было. У большинства станков на перевернутых ящиках – подростки. В проходах „горнушки“ – так рабочие называли круглые металлические короба с дырами для тяги. „Горнушки“ топили круглосуточно. Около них и отогревались ребята, когда мороз совсем уж допекал, и снова брались за дело», – вспоминал Устинов[162].

В течение первого квартала 1942 года перебазированная советская военная и гражданская промышленность налаживала производство. Всего к началу весны второго военного года было перемещено более 1300 предприятий, что обеспечило прирост в 2,7 млн кв. метров производственных площадей, на которых разместилось свыше 300 тысяч единиц различного оборудования[163]. Перелом наступил к весне 1942 года, когда выпуск военной продукции только в восточных районах страны достиг всего довоенного уровня[164], а уже к лету превысил его (см. табл. 3).

Источник: Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: Статистический сборник. М., 1990. С. 15.

Согласно докладу отдела военного машиностроения Госплана СССР от 23 апреля 1942 года, уже к 1 апреля, всего через 9 месяцев после начала войны, практически все эвакуированные предприятия оборонного комплекса полностью восстановлены. Рост производства сдерживали лишь недостаток сырья, топлива и рабочей силы, однако и эти проблемы решались с развитием промышленной базы в восточных районах страны[165].

Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Социалистического Труда народному комиссару вооружения СССР Д. Ф. Устинову. 3 июня 1942. [ГА РФ. Ф. Р-7523. Оп. 34. Д. 79. Л. 41]

Безусловно, все те вызовы, о которых упоминалось в предыдущих разделах этой главы и которые возникли в первые дни, недели и месяцы Великой Отечественной войны, оказали значительное влияние на систему организации и управления военной промышленностью. Все ключевые решения принимались на фоне активной разработки новых видов вооружений и доработки уже существующих моделей. Дмитрий Устинов, например, с трудом добился упрощения конструкции необходимых армии 120-мм минометов, инициировал доработку снайперской винтовки СВТ, пулеметов Березина и другого вооружения, выпускаемого предприятиями НКВ.

Народный комиссар вооружения СССР Д. Ф. Устинов, народный комиссар танковой промышленности В. И. Малышев и народный комиссар боеприпасов СССР Б. Л. Ванников в Кремле после вручения им золотых медалей «Серп и Молот» и грамот Героев Социалистического труда. 1943. [РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 56. Д. 1568. Л. 1]

Благодаря грамотному руководству наркоматом удалось за короткий срок исправить множество ошибок, допущенных до начала войны. В июне 1942 года за эти заслуги Дмитрий Устинов был удостоен звания Героя Социалистического Труда. Интересный факт: тем же указом был награжден и его предшественник Ванников, арестованный в 1941 году. К моменту награждения Ванников уже не занимал должность заместителя Устинова, а возглавлял Наркомат боеприпасов.

Более того, менее чем через год после своего ареста Ванников не только был награжден, но и сам принимал участие в подготовке указа о награждении. Он вспоминал, что Сталин поручил ему, как бывшему наркому вооружения, дать характеристики руководителям лучших военных заводов.

Работники оборонной промышленности в редакции газеты «Правда». В первом ряду слева направо: И. И. Иванов, Б. Л. Ванников, Н. Н. Поликарпов, Д. Ф. Устинов, С. В. Ильюшин, Б. Г. Шпитальный. Октябрь 1942. [Из открытых источников]

«В списке, показанном мне Сталиным, были А. И. Быховский, Л. Р. Гонор, А. С. Елян, а также тогдашний нарком вооружения Д. Ф. Устинов и его заместитель В. Н. Новиков, ранее руководившие крупнейшими предприятиями. Это были те, под чьим руководством в предвоенный период реконструировались и увеличивались мощности главных заводов промышленности вооружения, осваивались образцы артиллерийских систем и стрелкового оружия для Красной армии. Глубоко ценя их заслуги, известные мне по совместной довоенной работе, я сказал, что, по моему мнению, каждый из них заслужил почетное звание Героя Социалистического Труда. Поскольку же в списке было и мое имя, то я позволил себе замечание, что меня еще рано награждать за работу в Наркомате боеприпасов, куда я был назначен совсем недавно», – писал Ванников[166].

Можно с полной уверенностью говорить о том, что по итогам первого года работы вождь очень ценил самого молодого из своих наркомов. Ярким подтверждением этого факта может стать история, рассказанная самим Устиновым небезызвестному кремлевскому врачу Е. И. Чазову. Молодой нарком очень любил езду на мотоцикле, часто использовал его для служебных поездок. Однажды он попал в аварию и сломал ногу, после чего вынужден был проводить рабочие совещания в больничной палате на улице Грановского. Когда Устинов поправился, на первом же совещании с его участием Сталин отметил:

«Идет тяжелейшая война, каждый человек на счету, а некоторые наркомы по собственной глупости ломают ноги. Товарищ Устинов, что, разве вам не выделили машину? Я распоряжусь на этот счет»[167].

В публицистике, кстати, распространена еще одна версия реакции Сталина на аварию с участием наркома: «Вы, товарищ Устинов, себе не принадлежите!» Так или иначе, любовь к мотоциклам Дмитрий Устинов сохранил до конца жизни, но по служебным делам с тех пор ездил на машине.

Внимание Сталина и высокая награда серьезно воодушевили молодого наркома Дмитрий Устинова, у которого к тому моменту сложились представления об оптимальной модели советского ВПК нового образца.

Успешная эвакуация советской промышленности на восток позволила активно наращивать производство оружия и техники на протяжении 1942 года. Однако этого было недостаточно, так как уже к осени изменившаяся обстановка на фронтах предъявила новые требования к военно-промышленному комплексу. Немецкая армия и ее союзники к тому времени крепко увязли в боях в районе Сталинграда и в самом городе. Уже в начале сентября в Ставке начали планировать контрнаступление, целью которого было окружение большой группировки войск противника.

Тогда же стало ясно, что для успешных действий Сталинградскому фронту, в числе прочего, не хватает мобильной артиллерии, которая могла бы выдерживать темпы наступления механизированных частей и своевременно поддерживать их огнем. Решить задачу по обеспечению войск САУ предстояло Дмитрию Устинову.

Поздно ночью в конце ноября 1942 года ему позвонил Сталин:

«– Товарищ Устинов, как у вас обстоят дела с самоходной артиллерией?

– Идет доработка 76-мм самоходных орудий после испытаний в войсках.

– И каковы перспективы?

– Пока ничего утешительного. Необходимы серьезные изменения в конструкции.

– Плохо, товарищ Устинов. Время не ждет. Нам нужна самоходная артиллерия. Нужна безотлагательно. Это – оружие наступления. И если мы всерьез намерены наступать, нам надо иметь такое оружие. Иметь в достаточном количестве.

Сталин помолчал. Потом завершил разговор:

– Думаю, товарищ Устинов, следует на ближайшем заседании ГКО обсудить этот вопрос. Готовьтесь»[168].

На состоявшемся 2 декабря заседании ГКО вождь заявил, что самоходные артиллерийские установки срочно требуются армии сразу по двум причинам. Во-первых, как уже говорилось выше, с переходом к наступательным действиям у РККА появилась потребность в артустановках, которые могут сопровождать танковые и механизированные части, уничтожая укрепления противника. Во-вторых, разведка донесла, что в Германии ведется разработка тяжелых танков и самоходок, против которых существующие советские орудия будут не так эффективны, как на начальном этапе войны. По результатам обсуждения в ГКО было принято решение о начале производства новых артиллерийских систем в кратчайший срок. На НКТП возлагались заботы по созданию шасси для САУ, в то время как вооружением боевой машины должен был заняться НКВ. Работа по созданию самоходных артиллерийских установок начиналась не с нуля. Идея о применении маневренных орудий возникла еще в период Первой мировой войны, однако тогда ее воплощение в жизнь ограничилось созданием бронепоездов. В СССР на протяжении 20–30-х годов тоже велись разработки по данной теме, однако ни один из созданных в этот период образцов не выдержал полигонных испытаний, а потому САУ не были приняты на вооружение. В начале войны в срочном порядке была создана ЗИС–30 – самоходка открытого типа, однако выпущено их было всего около 100 штук, так как в ходе эксплуатации САУ проявились ее многочисленные недостатки. Самоходку решили создавать на базе танка Т–34. Поэтому все наработки по предыдущим машинам пришлось отложить в сторону. Зато разработчики еще на старте сумели так организовать процесс, что параллельно с созданием эскизов и чертежей общей компоновки новинки – ее корпуса, узлов, деталей – разрабатывалась и технология, и необходимая оснастка. Другими словами, проектирование, изготовление деталей, сборка узлов проходили практически одновременно.

«Мы все тогда жили в своем КБ. Чертежи на некоторые узлы и детали делали уже после их готовности, а рабочие в цехах работали по эскизам. Но я не помню, чтобы кто-то жаловался на их качество… Понятно, что у нас не было никакой оснастки и приспособлений, все придумывали на месте, в перспективу. А первый образец делали с большим количеством пригоночных работ…» – вспоминал впоследствии известный советский конструктор Л. И. Горлицкий, работавший над созданием самоходки[169].

Самоходные артиллерийские установки САУ СУ-122 направляются на передовую у Нарвских ворот. Ленинград, 5 апреля 1943. [РИА Новости]

Уже к началу января 1943 года новая СУ–122 была не только создана и испытана, но и запущена в серийное производство. К концу месяца 25 САУ были отправлены на Волховский фронт.

«В районе станции Мга и состоялась первая встреча наших самоходок с „Тиграми“. Георгий Константинович Жуков рассказал мне потом, что за короткое время все фашистские „супертанки“ были подбиты советскими самоходными установками. Гитлер, когда ему доложили об этом, а потом представили вещественные доказательства – доставленные с Восточного фронта „Тигры“ с пробитой насквозь броней, был взбешен. Он потребовал от конструкторов усилить броню. Ее толщина была доведена в лобовой части до 85–100 мм. Усилилось и вооружение „Тигров“ – они стали оснащаться пушками калибра 88 мм», – вспоминал сам Устинов[170].

Однако необходимо было не просто освоить производство нового оружия и техники, но и серьезно нарастить его объемы. Немецкая военная машина тоже не стояла на месте, а командование вермахта, взбешенное тяжелыми поражениями под Москвой и Сталинградом, уже планировало новое наступление под Курском. В нем должны были принять участие новейшие танки «Пантера», САУ «Фердинанд» и другая техника. В этих условиях новое оружие требовалось Красной армии как воздух. Для этого производство вооружений было переведено на поток.

Конвейер сборки автоматов ППШ-41 на автомобильном заводе имени Сталина. Москва, 1942. Фотограф С. М. Гурарий. [РГАКФФД]

Поточное производство – это прогрессивный способ организации производства, характеризующийся расчленением производственного процесса на отдельные, относительно короткие операции, выполняемые на специально оборудованных, последовательно расположенных рабочих местах – поточных линиях.

Строго говоря, переход к поточному методу производства начался даже раньше, еще в 1941 году, когда при личном участии Дмитрия Устинова было налажено поточное производство стрелкового оружия. В конце декабря 1941 года нарком работал на производившем стрелковое оружие заводе № 74 (ныне «Ижмаш») с бригадой специалистов. Жили они прямо на заводе, а «кабинет» народного комиссара вооружений был оборудован в бытовке рядом с производственными помещениями. Такие условия работы были для Устинова вполне привычными. Его заместитель В. Н. Новиков вспоминал:

«Если он приезжал на завод, даже на короткий срок, допустим на 5–10 дней, то брал полностью бразды правления заводом в свои руки: командовал и цехами, и аппаратом наркомата, давал указания другим заводам, подключая их в помощь тому, где он находился»[171].

На одном из совещаний с участием наркома начальник кузнечного цеха И. Ф. Белобородов, будущий директор «Ижмаша», пожаловался на состояние кузницы завода, которая тормозит все производство:

«– Кузница оборудована слабо, товарищ нарком. Агрегаты у нас маломощные. Обеспечить основные оружейные цеха заготовками в количестве, которое им сейчас необходимо, мы не можем, как ни бьемся.

– А что предпринимается, чтобы выправить дело?

– Постоянно ремонтируем, обновляем узлы и детали.

– Ну и какой эффект?

– Да небольшой, товарищ нарком! Опять ломается, выходит из строя. А главное – одноручьевая штамповка нас заела совсем.

– Так что же вы латаете кузницу, будто это тришкин кафтан?

– А что же делать?

– Надо новую кузницу!

– Так где ж ее взять, товарищ нарком?

– А сами неужто не можете сделать? Ведь у вас прекрасные головы и руки. Проектируйте новое оборудование, металлургам дадим задание изготовить. Договорились? Так и решим»[172].

Через несколько месяцев новая кузница была готова, что позволило кузнечному цеху перейти на многоручьевую штамповку.

Но этим преобразования не ограничились. Нарком решил распространить поточный метод и на другие цеха завода, для чего в корпусах были смонтированы 75 конвейеров и транспортеров, общая длина которых составляла 166 метров. Эти системы работали с учетом ритма работы сотрудников предприятия, а управление ими было автоматизировано. На рабочих местах смонтировали сигнальные приборы, учитывавшие затрачиваемое на те или иные операции время. Перевод производства на поток сократил производственный цикл, снизил себестоимость и позволил сдавать продукцию не только по суточным графикам, но и по двухчасовым, а порой – и по часовым. Затраты времени на производство одной винтовки сократились почти на треть – с 13 до 8 человеко-часов. Уже вскоре после внедрения нового метода завод увеличил производство винтовок в 5 раз, а концу 1942-го года, спустя год после приезда наркома, – в 9 раз. Ежесуточно завод выпускал достаточно винтовок, чтобы вооружить целую стрелковую дивизию. В 1942 году НКВ начал активно внедрять поточный метод на артиллерийских заводах и других предприятиях военно-промышленного комплекса. Для этого в помощь руководителям производств регулярно направлялись заместители наркома, которые помогали директорам перестроить работу на новый лад. На заводах создавались более узкоспециализированные цеха, по-новому размещалось оборудование и т. д. Уже вскоре производство артиллерийских и авиационных орудий было поставлено на поток. Идея поточного производства, конечно, не принадлежала Дмитрию Устинову. Но именно благодаря ему этот прогрессивный метод применили сначала на заводе № 74, а затем распространили на другие предприятия отрасли, в том числе артиллерийские.

«Пушка на потоке! Такого не знала мировая практика за все пять с лишним веков существования артиллерии. Поточное производство повысило эффективность труда, позволило значительно сократить расход металла, времени, топлива, электроэнергии, а также применить многостаночничество, повысив тем самым дисциплину труда и культуру производства, и в конечном итоге – добиться роста выпуска продукции. В результате внедрения конвейерной сборки себестоимость орудий значительно снизилась», – так описывал первые результаты внедрения нового метода Устинов[173].

А уже вскоре после освоения потока благодаря инициативе самого молодого сталинского наркома началось формирование новых «мозговых центров» промышленности.

Создание новых образцов вооружения и техники для всех без исключения видов и родов войск требовало оптимизации не только производства, но и научно-исследовательских и конструкторских работ. Постоянная реорганизация армейских подразделений и соединений, продиктованная логикой войны, требовала решать все новые и новые задачи, связанные с изменением структуры производства ВПК. Новое оружие и техника требовались сформированным на основе опыта боевых действий батальонам ПТР, армейским полкам ПВО, истребительным противотанковым частям, гвардейским минометным полкам и т. д. На начальном этапе войны конструкторские бюро, являвшиеся главными «мозговыми центрами» советской военной промышленности, организовывались и функционировали при заводах, совсем как КБ «Большевика», с которого начался стремительный карьерный взлет Дмитрия Устинова. С одной стороны, это обеспечивало тесную связь с производством и позволяло сохранять в рамках КБ узкую специализацию по различным видам продукции. С другой стороны, из-за отсутствия прочных связей между собой КБ порой дублировали работу друг друга, напрасно растрачивая научно-конструкторский потенциал.

Докладная записка Л. П. Берии, Д. Ф. Устинова, Н. Д. Яковлева, В. Г. Грабина И. В. Сталину с предложением об организации Центрального артиллерийского конструкторского бюро при Наркомате вооружения. 3 ноября 1942. [РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 108. Л. 73]

С началом войны недостатки системы заводских КБ только усугубились, и особенно ярко это проявилось в области артиллерии. В условиях срочной эвакуации часть конструкторских бюро оказалась раскидана по разным городам, что сделало невозможной их полноценную работу. Между тем потребности армии в новом оружии росли, и с каждым месяцем небольшим КБ было все сложнее оперативно решать задачи, которые ставит перед ними правительство. Опытные цеха многих предприятий были переориентированы на серийное производство уже освоенной продукции, так как на первом этапе войны из-за больших потерь упор делался именно на объемы производства. С переходом к потоковому методу пристроить опытный заказ из КБ стало еще сложнее, так как все без исключения цеха работали на выполнение плана.

Рабочие завода № 38 города Киров передают самоходные артиллерийские установки СУ-76 экипажам, прибывшим с фронта. 1 сентября 1942. [РИА Новости]

Еще одной проблемой стало привлечение большого числа гражданских предприятий к производству орудий или отдельных узлов и деталей для них, а также резкая смена выпускаемой продукции, а значит и всего производственного процесса, на предприятиях НКВ – взять хотя бы срочные заказы на изготовление снятых с производства 45-мм и 76-мм пушек, о которых рассказывалось в предыдущей главе. Необходимо было сделать так, чтобы эти заводы работали по единым чертежам, применяли стандартные и унифицированные детали и т. д.

В августе 1942 года Дмитрий Устинов и Николай Вознесенский на одном из заседаний ГКО предлагают создать при Наркомате вооружения Центральное артиллерийское конструкторское бюро (ЦАКБ)[174]. Сталин поддержал предложение, возглавить ЦАКБ было предложено известному конструктору В. Г. Грабину. Случилось это 24 августа. На следующий день Грабин позвонил своему заместителю А. П. Худякову:

«– Ну, дорогой Андрей Петрович! Вчера мне позвонили из Москвы. Нарком Устинов своим приказом № 455 санкционировал создание в системе НКВ – Центрального артиллерийского конструкторского бюро и утвердил план его работы на 1942 год. Собирайтесь в дорогу. Послезавтра вы должны быть у заместителя наркома Николая Павловича Карасева»[175].

Основу нового коллектива составили сотрудники КБ при заводе № 92 (ныне Нижегородский машиностроительный завод). Так как завод находился в Горьком, ему не пришлось эвакуироваться, поэтому в первые месяцы войны он оказался одним из немногих артиллерийских предприятий, работавших на полную мощность. Многих талантливых конструкторов из заводских КБ привлекли в новую структуру, а КБ «Большевика» включили в нее в полном составе. Главной задачей Центрального артиллерийского конструкторского бюро стало проектирование, изготовление и испытание новых и модернизация уже существующих образцов артиллерийского вооружения всех видов. Сотрудники ЦАКБ занимались разработкой чертежей, технической документации и стандартов для компонентов. Кроме того, они оказывали поддержку предприятиям в освоении новинок. ЦАКБ было расположено на базе завода № 8 имени М. И. Калинина в подмосковном Калининграде (ныне Королев). Для нужд бюро был оборудован специальный полигон для испытаний новых пушек. Переезд конструкторов на новое место работы привел к новым проблемам, о которых вспоминал А. П. Худяков. Дело в том, что завод № 8 был эвакуирован еще в 1941 году, а уже в 1942 году часть его бывшей базы использовали для создания завода № 88. Узнав о том, что оставшуюся часть эвакуированного предприятия отдадут конструкторам, директор нового завода решил не оставлять новым соседям ничего ценного.

«Как выглядело наше будущее детище? В огромном инженерно-конструкторском корпусе, куда бы ни падал человеческий взгляд, всюду видны следы поспешной эвакуации. В рабочих комнатах валялись поломанные стулья и небольшие конструкторские столики без крышек. Все свидетельствовало о горячих и горьких часах вынужденной эвакуации…

С потолка беспомощно свисали электрические, телефонные и радиопровода. Около самой выходной двери стояли два ящика с новыми стеклянными колбами и мензурками. В комнате испытаний качества сталей по всему полу рассыпаны пробы. Шлифованные металлические брусочки еще не успели поржаветь. Всюду щемящее до боли сердца безмолвие.

Пошел по цехам. Когда вошел в блок металлургии, дрожь пробежала по телу. Главные ворота разрушены. У кузницы часть стены вырвана фашистской авиабомбой.

Три механических цеха расположены под одной волнообразной крышей. На фронтоне срединного на силикатной кладке красным кирпичом выложена памятка – 1938 год. Выходит, заводу еще не минуло и трех лет, как война разула и раздела его догола. У всех цехов широкие ворота, в которые могли входить железнодорожные вагоны. Они тоже раскрыты настежь. От электропроводки в цехах и следа нет. Силовой кабель от механических цехов до модельной мастерской на днях снят и увезен. Столь непристойной операцией руководил лично заместитель директора завода № 88 Андрей Григорьевич Сидоров», – писал в своих мемуарах Худяков[176]. На заводе не работали ни водопровод, ни канализация. Котельная была разрушена. Не лучше были и условия проживания для работников ЦАКБ – Худякова, к примеру, разместили в пустующем многоэтажном доме без электричества, а на обед конструкторам давали щи без мяса и «котлету размером с голубиное яйцо».

Постановление ГКО СССР № 2477сс «Об организации Центрального артиллерийского конструкторского бюро при Народном комиссариате вооружения СССР». 5 ноября 1942. [РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 108. Л. 68–71]

К октябрю с помощью Дмитрия Устинова конструкторам все же удалось обустроиться на новом месте – наркомат выхлопотал для них нормальное жилье, питание и обеспечил всем необходимым для начала работы. А уже 5 ноября 1942 года вышло постановление Государственного комитета обороны № 2477сс «Об организации Центрального артиллерийского конструкторского бюро при Народном комиссариате вооружения СССР»[177]. Все разработки нового КБ поступали в технический совет устиновского наркомата, который рассматривал и утверждал проекты новых образцов вооружения, программы их заводских испытаний и давал заключения по их результатам. Только техсовет имел право решать, какое вооружение достойно государственных полигонных испытаний, и касалось это не только артиллерии, а всей номенклатуры вооружений. Каждый образец оружия передавался на испытания вместе с полным комплектом документов, запасных частей и инструментов. И как только то или иное оружие проходило проверку полигоном, уже на следующий день его можно было ставить на поток.

Организаторы производства и конструкторы артиллерийского вооружения. В первом ряду слева направо: нарком вооружения СССР Д. Ф. Устинов, начальник Главного артиллерийского управления РККА генерал-полковник Н. Д. Яковлев, первый заместитель начальника и главного конструктора Центрального артиллерийского конструкторского бюро И. И. Иванов. Во втором ряду 3-й слева стоит А. А. Толочков. Июль 1943. [Из открытых источников]

Расчет советской 100-мм пушки БС-3 образца 1944 года ведет огонь по противнику. Берлин, апрель 1945. Фотограф Я. Рюмкин. [Из открытых источников]

В число разработок ЦАКБ в годы войны входили полевые и зенитные орудия, пушки для танков и самоходных установок, для вооружения долговременных огневых точек, надводных кораблей и подводных лодок, авиационные пушки. Конструкторы ЦАКБ создали доработанный вариант пушки ЗИС–3 для самой массовой советской самоходки СУ–76, 100-мм пушку БС–3, ставшую самым мощным противотанковым оружием той войны, и др. Что еще важнее, централизация конструкторских работ позволила значительно ускорить создание и освоение в производстве новых видов орудий, привела к полной унификации конструкторской документации и самой конечной продукции. Важно и то, что ЦАКБ стало прообразом и моделью для целого ряда других центральных КБ, создававшихся в последующие годы, в том числе и после войны. Многие их них, наряду с ведущими военными НИИ и ЦНИИИ, впоследствии стали главными «мозговыми центрами» сначала советского, а затем и российского ВПК и работают по сей день.

Оптимизация опытно-конструкторских работ вновь поставила вопрос о повышении эффективности производства. Осваивать новую продукцию предприятиям было гораздо сложнее, чем ставить на поток уже знакомые изделия. Но и на этот случай у молодого наркома нашлось решение.

Со временем на предприятиях Наркомата вооружения стали широко применять комплексный метод оперативного освоения новых образцов оружия, новых технологических приемов и схем. Новшество внедрялось совершенно безболезненно для основного производства. А все потому, что все заводы, выпускающие оружие, к тому времени уже располагали достаточным резервом сил, средств и времени. О штурмовщине, которая была настоящим бичом для трудовых коллективов в начальный период войны, удалось позабыть. И у наркома появилась реальная возможность заняться масштабным внедрением того самого комплексного метода, о котором он впервые задумался еще в самом начале 1942 года.

Случилось это все на том же заводе № 74 в Ижевске, куда Устинов прибыл в очередную командировку. Можно с полной уверенностью говорить, что именно это предприятие стало для него своеобразной испытательной площадкой, на базе которой нарком отрабатывал свою модель военного производства: сначала внедрил поток, а потом перешел и комплексному методу. В тот раз нарком прошелся по цехам и с досадой для себя отметил: почти все подразделения завода работают словно с надрывом. А сборочный цех буквально захлебывается, не успевая собирать поступающие в него узлы и детали. Поначалу переход завода к поточному методу дал резкий скачок производительности труда, увеличился и выпуск продукции. Однако возможности сборочного цеха быстро исчерпались, и он уже не мог справляться с нарастающим числом поступающих в него узлов и деталей. Но из всякого тупика можно найти выход. Устинову он виделся в том, чтобы расчленить процесс производства вооружения на более простые рабочие операции, которые можно было бы выполнять на специально оборудованных местах вне конвейера, а, стало быть, со значительно меньшими затратами дорогостоящих станкоресурсов и материалов, времени и квалифицированной рабочей силы. Устинов, и так спавший всего по несколько часов в сутки, ту ночь в Ижевске провел без сна – считал, чертил, прикидывал. Он решил реорганизовать рабочие места так, чтобы обеспечить замкнутый, наиболее технологически целесообразный и экономичный цикл производства. Причем циклов таких, в зависимости от сложности конечной продукции, могло быть больше или меньше, главным был принцип их связи: оптимальная с точки зрения технологии и организации работ последовательность операций, кратчайшие и наиболее экономичные связи, рациональное использование оборудования, производственных площадей и персонала.

Сборочный конвейер Ижевского завода. 1942. [Из открытых источников]

После утреннего оперативного совещания, на котором докладывал начальник сборочного цеха Б. Ф. Файзуллин, нарком попросил его задержаться:

«– А что, если вам, товарищ Файзуллин, попробовать выйти из потока?

– Так как же, товарищ нарком, я из него выйду? У меня производство, план, каждый час, каждую минуту: давай, давай оружие! И я должен давать!

– Это верно, должен. И сборку мы не остановим. Пусть продолжает работать. Но то, что цех успевает сделать сейчас, в таком его виде, – это максимум, перешагнуть который он не в силах, верно?

– Верно, – все еще не понимая, куда гнет Устинов, отвечал Файзуллин.

– Значит, остановить цех мы не можем. А без остановки перестроить его работу не сумеем, так? Но перестраивать надо, и коренным образом, потому что сборка превратилась фактически в тормоз, верно?

– Верно, – опустил голову Файзуллин.

– Так, может быть, нам совершить маневр? Как, ваш заместитель потянет цех?

– Думаю, потянет.

– Тогда сделаем так. Цех продолжает работу, а мы организуем опытный участок специально для создания и проверки новых методов сборки. Возглавит его товарищ Файзуллин. Когда же новая организация будет освоена, мы ее в готовом виде перенесем на основное производство. Что касается площади для опытного участка, то мы его высвободим, у меня есть соображения на этот счет. Сегодня же беритесь за дело»[178].

Новый участок заработал спустя неделю. Предложенную наркомом схему организации дробного сборочного процесса внедрили сначала на «Ижмаше», и она дала прекрасный эффект. Опытный участок, созданный Устиновым, на заводе сохранили и после эксперимента. Там рождались, в дальнейшем, отрабатывались и применялись другие методы, приемы и формы организации оружейного производства. Во многом благодаря тому наркомовскому комплексному методу многие сложнейшие, порой казавшиеся невыполнимыми технические, конструкторские и технологические задачи решались в годы войны в невиданно короткие сроки.

В чем же заключался комплексный метод производства Устинова? При освоении новой продукции на предприятиях НКВ проводилось следующее.

Первый этап: производилась так называемая расцеховка, в ходе которой решалось, кто будет осваивать новый вид изделия, кто может сделать это лучше и быстрее.

Второй этап: определялись наиболее сложные узлы и детали, без которых начать производство новой техники или оружия невозможно. Их освоение, в свою очередь, поручалось наиболее квалифицированным рабочим и техникам.

Третий этап: после этого все необходимое оборудование концентрировали в одном месте, чтобы сформировать ядро или модель всего будущего производства.

Когда эта миниатюрная модель начинала показывать успехи, ее масштабировали и воссоздавали на других предприятиях наркомата, занятых производством схожей продукции. До самой Победы и многие годы спустя предприятия ВПК работали по комплексному методу, внедренному когда-то Устиновым.

Тогда же, в годы войны, вдоволь насмотревшись на тяжелые последствия довоенных ошибок и получив богатый практический опыт в процессе их исправления, Устинов сформировал свою концепцию превосходства вооружений, в рамках которой СССР функционировал еще долгие годы – до самого своего заката. Вот что писал Устинов:

«В эпоху, когда воюют миллионные армии, как одно из важнейших условий победы в войне нужны в массовом количестве лучшие, чем у врага, машины, вооружение.

Вот почему на всем протяжении минувшей войны наряду с жестокими битвами на суше, в воздухе и на море, параллельно с напряженной борьбой военных экономик противостоящих государств шло еще одно, не менее важное и бескомпромиссное сражение – сражение научной, конструкторской, инженерной мысли…

Главным требованием к оружию было обеспечение его превосходства над аналогичным образцом оружия противника.

Не соответствие ему, не приближение к нему, а именно превосходство по всем параметрам. Это требование было и исходным, и конечным пунктом работы наших конструкторов вооружения»[179].

Таким образом концепция превосходства вооружений Дмитрия Устинова предполагала, что главную роль в обеспечении обороноспособности страны играет именно возможность производства опережающими темпами оружия и техники, превосходящих аналогичные разработки противника по тактико-техническим характеристикам (ТТХ), и своевременная модернизация собственных разработок.

Нарком вооружения делал все возможное, чтобы обеспечить бойцов Красной армии оружием, которое было бы лучше немецкого: советские пистолеты-пулеметы, к примеру, отличались от использовавшихся вермахтом гораздо более высокой скорострельностью и большей емкостью магазина, самозарядные винтовки РККА имели более высокую дальность, бронепробиваемость новых советских противотанковых орудий была выше, чем у немецких, а реактивные минометы БМ–13, в отличие от использовавшихся вермахтом Nebelwerfеr, были самоходными, что значительно увеличивало их мобильность, а значит живучесть и эффективность на поле боя, и т. д.

Среди множества факторов, которых никак не могли учесть гитлеровские стратеги, разрабатывавшие план захвата Советского Союза, едва ли не главным стал невиданно мощный рывок военного сектора советской экономики. Оказалось, что в условиях войны именно мобилизационная экономика была способна на высочайшую концентрацию усилий общества по решению оборонных задач, сведя потребности значительной его части к жизненно необходимому минимуму. А вот экономика гитлеровской Германии во многом продолжала функционировать как экономика мирного времени, так как фашистское руководство долго не хотело снижать уровень потребления немцев и перешло к концепции тотальной войны слишком поздно.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ – КОЛИЧЕСТВО В УЩЕРБ КАЧЕСТВУ

Все 40 с лишним лет, проведенные у руля советского ВПК, Дмитрий Устинов реализовывал свою концепцию военного превосходства. В теории он хотел достичь этого и количеством, и качеством новой техники. Однако, как оказалось, цель эта была недостижима. Система советского ВПК была устроена так, что проще было взять количеством. Иными словами, вместо модернизации техники, которая позволяла бы решать боевые задачи меньшим количеством, производилась техника предыдущего поколения, но в гораздо больших объемах. При этом если в годы Великой Отечественной войны советское вооружение по всем параметрам превосходило немецкое, то к концу холодной войны ситуация изменилась, и отечественное вооружение по многим показателям уступало западным аналогам. Между тем попытки «догнать и перегнать» НАТО во всем не прекращались, и это соревнование стало тяжелой ношей для советской экономики.

К концу 1980-х годов СССР имел

12 тысяч стратегических ядерных боеприпасов, примерно столько же было и у США.

В то же время по обычным вооружениям перевес был на стороне Советского Союза. К 1991 году его вооруженные силы располагали

63,9 тысячи танков против 33,6 тысячи у НАТО,

66,9 тысячи артиллерийских орудий против 19,9 тысячи у НАТО,

76,5 тысячи БМП и БТР против 9,9 тысячи у НАТО,

12,2 тысячи самолетов и вертолетов против 10,9 тысячи у НАТО,

более чем 400 боевыми кораблями (у НАТО 610)[180].

Но зачем СССР потребовалось обеспечить такое большое количественное превосходство над блоком НАТО в обычных вооружениях? Дело в том, что в данном случае количество было призвано компенсировать качество.

Вот как вспоминал об этом генерал армии В. Н. Лобов, возглавлявший Генштаб в 1991 году:

«Например, у СССР было более 60 тысяч танков. Такое огромное их количество имело свое объяснение. Противостоящая сторона имела не только танки, но и мощнейшее противотанковое оружие, в том числе и противотанковые вертолеты. Один вертолет, по расчетам, способен поразить до 16–18 танков. Что мы должны были делать, зная, что у противника есть танки, да еще такие вертолеты (у нас подобных к тому времени не было)? Мы, имея развитую танковую промышленность, были вынуждены производить танков в 16 раз больше, чем вертолетов у противника»[181].

Таким образом, неспособность ВПК СССР обеспечить качественное превосходство над вооружением противостоящего блока НАТО, вынуждала Советский Союз бесконечно штамповать танки, большинство из которых были заранее обречены на гибель в бою.

Альберт Шпеер был личным архитектором Гитлера, в 1942–1945 годах – рейхсминистром вооружения и военного производства. Еще в начале осени 1939 года Шпеер получил от Геринга заказ на строительство и перестройку объектов военной авиационной промышленности. В его задачу входило также строительство объектов противовоздушной обороны и устранение повреждений, нанесенных в ходе воздушных налетов противника. После нападения Германии на Советский Союз Шпеер восстанавливал фабрики, заводы и железнодорожные пути на оккупированной Украине. Лично руководил военной промышленностью рейха и ее переориентацией на тотальную войну. И надо признать, добился весьма впечатляющих успехов. К 1944 году Шпееру удалось достичь значительного роста производства вооружений. Но превзойти Дмитрия Устинова ему так и не удалось, о чем красноречиво говорят данные статистики (см. табл. 4 и 5).

Источники: Великая Отечественная война 1941–1945 гг.: Военно-исторические очерки: В 4 кн. М., 1998–1999. Кн. 2. С. 21–22, 27; Кн. 4. С. 84; Соколов А. М. Великая Отечественная война. Хронограф 1944. М., 2010. С. 13.

Источник: Великая Отечественная война 1941–1945 годов: В 12 т. Т. 7: Экономика и оружие войны. М., 2013. С. 831.

Как показывают приведенные данные, уже к концу 1942 года эвакуированные военные предприятия окончательно ликвидировали преимущество Германии в сфере военной промышленности. После этого Советский Союз, несмотря на продолжавшуюся оккупацию значительной части его экономически значимых районов, вплоть до 1944 года производил все больше оружия и боеприпасов, что сделало поражение Германии неизбежным. Есть все основания утверждать, что в годы войны следование устиновской концепции превосходства вооружений обеспечило полную и безоговорочную победу советского ВПК над немецким. Если попробовать персонифицировать эту победу, то можно сказать, что Дмитрий Устинов с разгромным счетом обыграл Альберта Шпеера.

Рабочие Сталинградского тракторного завода готовят новую партию танков Т-34 для отправки на фронт. 25 августа 1942. [РИА Новости]

Однако ради получения этого превосходства СССР пришлось подчинить все свою экономику задачам войны. Военному производству в те годы не просто отдавалось предпочтение – ему подчинялось буквально все. На каждом предприятии производство организовывалось по законам военного времени. Обеспечением военных заказов занимались не только наркоматы ВПК, но и различные отрасли тяжелой и легкой промышленности: металлургическая, топливная, энергетическая, пищевая и другие. На фронт в буквальном смысле работала вся страна, что, конечно же, отразилось на структуре экономики. Так, за годы войны ощутимо возросла доля военных затрат в национальном доходе СССР. В предвоенном 1940 году национальный доход составлял 368 млрд рублей, военные затраты оценивались в 70 млрд рублей, то есть составили 19 % от национального дохода. А в 1944 году национальный доход вырос до 485 млрд рублей, а военные затраты – до 154 млрд рублей, то есть их удельный вес составил уже 32 %[182]. Однако на деле степень милитаризации экономики была еще больше. Дело в том, что приведенные данные отражали динамику по текущим ценам. В то же время за годы войны цены на товары широко потребления заметно выросли, в то время как выпуск этих товаров значительно сократился, уступив место военной продукции. Кроме того, по данным отдела сводного хозяйственного плана Госплана СССР, среднегодовой объем денежной массы в обращении с 1940 по 1945 год вырос в три раза[183]. Поэтому оценка доли военных затрат в национальном доходе в текущих ценах является заниженной. Совсем иная картина предстает, если пересчитать доходы населения и военные расходы в ценах 1940 года, что и сделали специалисты Госплана. Тогда получается, что в довоенном 1940 году национальный доход составил 368 млрд рублей, а военные затраты – 19 % от него, то есть 70 млрд рублей. А в 1944 году национальный доход сократился до 297 млрд рублей, в то время как траты на оборону выросли до 156 млн рублей, то есть их удельный вес в объеме дохода страны вырос до 52 % – почти в три раза[184].

Таким образом мы видим, что постоянный рост военного производства сопровождался значительным падением национального дохода. Получается, что в 1944 году за вычетом военных затрат он составлял примерно половину от дохода 1940 года. По данным ЦСУ СССР, в годы войны потребление населения и производящих невоенную продукцию предприятий упало в 2–2,5 раза, сократилась и доля накоплений в структуре национального дохода[185]. Выходит, увеличение объемов военного производства стало возможным благодаря снижению уровня жизни населения и заморозке развития гражданского сектора экономики. Эмиссия денег в годы войны, а также несоответствие между натуральными и денежными показателями стоимости общественного продукта, о котором говорилось выше, привели к тому, что план развития народного хозяйства в победном 1945 году был составлен с серьезными диспропорциями. Бюджетные доходы этого года оказались ниже ожидаемых. В результате окончание войны и переход к мирной жизни для СССР сопровождались глубоким экономическим кризисом, ставшим следствием огромных военных потерь и форсированной мобилизации ресурсов народного хозяйства.

Тем не менее к концу войны Советский Союз стал обладателем одной из самых мощных военных экономик мира. Стрелковое оружие, пушки, минометы, гаубицы, самоходные артиллерийские установки, бронемашины, танки, разнообразные типы самолетов, подводные лодки и боевые корабли, а также военная экипировка – все это разрабатывалось в СССР. Качество производимого значительно превосходило зарубежные аналоги. За все эти разработки и их массовое производство отвечал лично Дмитрий Устинов. Однако уже вскоре после празднования Дня Победы стало ясно, что традиционное вооружение не может гарантировать стране полную безопасность.

Несмотря на успешное развитие военного производства в годы войны, после Победы советская экономика оказалась в крайне затруднительном положении. Военные действия нанесли народному хозяйству существенный урон. В опубликованном 13 сентября 1945 года в «Известиях» отчете чрезвычайной госкомиссии было указано, что за время войны враг полностью или частично уничтожил «1710 городов и более 70 тысяч сел и деревень, разорил почти 100 тысяч колхозов, разрушил свыше 30 тысяч промышленных предприятий и более 65 тысяч километров железнодорожных путей. Общий ущерб, причиненный советскому народному хозяйству, оценивался в 679 млрд рублей в ценах 1941 года»[186].

В результате этих потерь промышленность оказалась отброшена назад по производству цемента – до уровня конца 1920-х годов, по нефти, чугуну, выпуску тракторов – до уровня начала 1930-х, по углю, стали и черным металлам – до уровня середины 1930-х[187].

Дмитрий Федорович Устинов. 1940-е. [Из открытых источников]

Многие крупные населенные пункты в наиболее развитой западной части страны лежали в руинах, шахты были затоплены, от ряда крупных электростанций остались фактически лишь остовы зданий. Казалось, что на восстановление страны уйдут десятилетия. Еще в годы войны немецкий генерал Карл фон Штюльпнагель сообщал Адольфу Гитлеру:

«Промежуток в 25 лет – это такой срок, который потребуется России, чтобы восстановить разрушенное нами»[188].

Не менее ошеломительной была и демографическая убыль. Если к середине 1941 года население СССР составляло 196 млн 716 тысяч человек, то к началу 1946 года оно сократилось до 170 млн 548 тысяч человек. Таким образом, общие потери за пять лет войны превысили 26 млн человек, что значительно сократило трудовые ресурсы страны[189].

Жители Сталинграда встречают освободителей. 1 января 1943. [РИА Новости]

Сокращение армии и демобилизация промышленности стали важными источниками рабочей силы и производственных мощностей для гражданских отраслей. Доля прямых военных расходов в бюджете, составлявшая в 1945 году 54,3 %, в 1946 году сократилась более чем вдвое – до 24 %[190]. Численность вооруженных сил в 1945–1946 годах за счет увольнения военнослужащих в запас сократилась с 11,8 млн человек до 2,8 млн человек[191]. Весь незадействованный после сокращения военных заказов человеческий, производственный, технический и научный потенциал ВПК был направлен на восстановление страны и реконструкцию промышленности в целом.

Мирные жители и военные на восстановлении трамвайных путей. Смоленск, 1948. [Из открытых источников]

Первое время после войны стране уже не требовались такие высокие объемы военной продукции. Многие работавшие на военные наркоматы предприятия вернулись в гражданскую сферу, начав насыщать страну остро требовавшимися товарами народного потребления. На фоне сокращения производства вооружений в стране образовались излишки сырья, топлива, электроэнергии. С одной стороны, это позволяло чуть ли не бесплатно предоставлять населению коммунальные услуги, снижать цены на транспорт и некоторые потребительские товары. С другой стороны, в случае новой войны это позволило бы моментально развернуть поточное производство практически любых видов оружия и техники.

Однако главной задачей в первые послевоенные годы оставалось восстановление народного хозяйства и опережение довоенных темпов развития. Восстановить довоенный уровень промышленного производства планировали к 1948 году, а еще через два года его собирались увеличить в полтора раза по сравнению с 1940 годом. Заложенные в план темпы восстановления превышали и нэповские показатели, и достижения первых пятилеток. За пять лет, с 1946 по 1950 год, в стране должны были восстановить, построить и ввести в действие 5900 государственных предприятий, причем 3200 из них – в пострадавших от войны районах[192]. Уже 26 мая 1945 года ГКО принял постановление «О мерах по перестройке промышленности в связи с сокращением производства вооружения». В июне того же года на гражданское производство было переведено более 500 предприятий с объемом валовой продукции 15,2 млрд рублей. Выпуск военной продукции в 1945 году по сравнению с 1944 годом сократился на 31 % (с 74 млрд до 50,9 млрд рублей), а выпуск гражданской продукции вырос на 8 % (с 70,2 млрд до 76,1 млрд рублей)[193]. Несмотря на первые успехи, перестройка военно-промышленных наркоматов шла с трудом. К 1 сентября 1945 года руководитель отдела сводного народнохозяйственного плана Госплана СССР Б. Сухаревский докладывал, что план производства гражданской продукции предприятиями, освобожденными от военных заказов, выполняется неудовлетворительно. По части ряда важнейших изделий он был выполнен всего на 10–20 %, по части НКВ в целом – на 69 %. Прирост производства гражданской продукции за третий квартал 1945 года составил всего 274 млн рублей, в то время как выпуск военной продукции за то же время был сокращен на 5,5 млрд рублей[194].

Постановление СНК СССР № 2722 «О мероприятиях по восстановлению разрушенных немецкими захватчиками городов РСФСР: Смоленска, Вязьмы, Ростова-на-Дону, Новороссийска, Пскова, Севастополя, Воронежа, Новгорода, Великих Лук, Калинина, Брянска, Орла, Курска, Краснодара и Мурманска». 1 ноября 1945. [ГА РФ. Ф. Р-544бсч. Оп. 10бсч. Д. 165. Л. 71–88]

Почему после войны медленно восстанавливался гражданский сектор экономики? Одна из причин заключалась в том, что руководители наркоматов ВПК, в числе которых был и Дмитрий Устинов, сопротивлялись политике конверсии военных предприятий. Наркомы буквально атаковали Сталина просьбами о сохранении военных производств и наращивании выпуска военной продукции[195]. Подобные конфликты между представителями военной и гражданской отраслей экономики происходили на протяжении всей послевоенной восстановительной пятилетки. В 1946 году, к примеру, секретарь московского комитета партии и председатель Моссовета Г. М. Попов, желая отличиться на ниве конверсии военных предприятий, захотел организовать производство нужных городу трамвайных вагонов на бывшем артиллерийском заводе в Подлипках, где устиновское ведомство уже запланировало создание опытной базы для реактивной техники – НИИ–88. Устинову пришлось писать Сталину лично, чтобы конфликт разрешился в его пользу. Однако отношения с властями столицы от этого стали лишь более натянутыми, и уже в 1947 году Попов предложил использовать территории и цеха, где производили радиолокационные приборы, для создания завода по выпуску гусеничных тракторов. И вновь Устинову пришлось жаловаться вождю, чтобы отстоять нужное отрасли предприятие. Позже он писал в ЦК, что, хотя Сталин и поддержал его, как в первом случае, после этого обстановка вокруг его министерства (наркоматы были преобразованы в министерства в 1946 году) стала невыносимой[196].

Письмо Д. Ф. Устинова Г. М. Маленкову о травле Министерства обороны работниками Московского горкома ВКП(б) и Мосгорисполкома. 2 августа 1948. [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 134. Д. 248. Л. 40–45]

Но и Попов оказался умелым аппаратчиком. Венцом его противостояния с Устиновым стало заселение московскими властями дома, который восстановило Министерство вооружения. По существовавшей договоренности, 75 % жилплощади в нем должны были предоставить работникам министерства, однако в прописке отказали даже самому Устинову, еще и заставив его платить за излишнюю площадь. Затянувшийся конфликт между Министром вооружения и главой Моссовета было решено разобрать на заседании секретариата ЦК.

В связи с этими событиями Устинов писал Сталину:

«Разве можно обсуждать работу Министерства вооружения в Моссовете. Ведь Министерство вооружения не является отделом Моссовета. На это есть ЦК партии, правительство. Работа нашего Министерства известна Вам, товарищ Сталин. На меня… Партия и Вы, товарищ Сталин, возложили обязанность руководить Министерством вооружения, и я стараюсь отдать все свои силы на выполнение этой задачи и оправдать доверие»[197].

Сталин поддержал Устинова. На посланной Молотову копии этого письма получателем написано:

«т. Маленкову. По-моему, надо помочь т. Устинову. Об этом я Вам позвоню. Молотов. 26.Х»[198].

Письмо Д. Ф. Устинова И. В. Сталину о травле Министерства обороны работниками Московского горкома ВКП(б) и Мосгорисполкома. 4 мая 1948. [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 134. Д. 248. Л. 47–53]

Справка о конфликте Д. Ф. Устинова с Моссоветом в связи с оплатой его квартиры с резолюцией В. М. Молотова о помощи Д. Ф. Устинову. 15 апреля 1948. [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 134. Д. 248. Л. 70]

Постановление Совета министров СССР № 1017-419сс «Вопросы реактивного вооружения». 13 мая 1946. [ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. Зас. Д. 21. Л. 216–224. Подлинник. Подписи – автографы]

И все же, несмотря на личное покровительство самого вождя, в первые годы после войны объем военного производства неуклонно снижался. Согласно составленному в Госплане в ноябре 1950 года балансу народного хозяйства за 1940, 1945, 1950 годы, к концу четвертой пятилетки доля военной продукции в совокупной валовой промышленной продукции в ценах 1926/27 года составила 8,3 %, а объем производства военной продукции составил всего 37,7 % от уровня 1945 года[199]. За эти годы на предприятиях Министерства вооружения освоили производство оптико-механических приборов для науки и гражданской промышленности, подъемного-транспортного оборудования и оборудования для нефтяной и угольной отраслей и другой гражданской продукции.

Однако процесс сокращения военного производства коснулся в основном устаревших образцов оружия и техники, в которых уже не было необходимости. Между тем атомные бомбы, сброшенные США на Японию, и полученные советскими и западными специалистами наработки по немецкой ракетной программе ясно дали понять, что разросшуюся в период войны военную промышленность надо не столько сокращать, сколько реорганизовывать с целью создания новых отраслей. Одним из инициаторов и координаторов создания в СССР ракетной отрасли стал первый министр вооружения Дмитрий Устинов.

УРОК № 3КОНВЕРСИЯ: СОВЕТСКИЙ И РОССИЙСКИЙ ОПЫТКак было при Устинове?

Послевоенная программа конверсии предприятий ВПК предполагала три варианта обновления заводов и фабрик:

• формальный,

• смешанный,

• полный.

Первый вариант предполагал сохранение специализации предприятия при переориентации с военных заказов на гражданские. Так, к примеру, химические производства сворачивали поставки своей продукции боеприпасной промышленности, переключаясь на сотрудничество с производителями удобрений, строительных материалов и другой гражданской продукции. Второй вариант – предприятие продолжало поставки военной продукции вооруженным силам, но 20–30 % его мощностей при этом переводили на выпуск продукции для гражданского сектора экономики. Третий вариант – при полной конверсии предприятие полностью освобождали от военного обременения.

Стоит отметить, что доля полностью конвертированных предприятий составила всего около 25 % от общего количества. Подавляющая часть военных производств, порядка 40 %, конвертировалась по «формальной» схеме, оставшиеся 35 % – по смешанной[200]. К 1948 году было принято свыше 15 правительственных постановлений о конверсии, содержавших подробные предписания по вопросу переориентации оборонных предприятий на вполне конкретные виды гражданской продукции, а также введение нормативов по мощностям военного и двойного назначения для различных отраслей. Наконец, была создана схема кооперации между производителями и потребителями конверсионной продукции по всей территории СССР.

Еще одним важнейшим фактором, обусловившим успех послевоенной конверсии, стал общий экономический рост, на фоне которого она проходила. В активно восстанавливающейся после войны стране ощущался острый дефицит товаров массового потребления, различного транспорта и оборудования гражданского назначения и т. д. В таких условиях перестройка ВПК проходила относительно безболезненно, так как высокий спрос на конверсионную продукцию был обеспечен, а убытки, которые предприятия несли в период активной реорганизации производства, компенсировались из резервного фонда Совнаркома, а затем Совмина СССР.

Резервный фонд Совнаркома был определен постановлением Совета Народных Комиссаров СССР от 25 мая 1927 года. Согласно этому постановлению, он формировался из средств общесоюзного бюджета и бюджетов союзных республик и предназначался для использования в чрезвычайных ситуациях, а также покрывал расходы, связанные с запуском производств стратегического значения.

Несмотря на некоторые сложности и противоречия послевоенной конверсии советской военной промышленности, о которых говорилось в первом разделе седьмой главы, принятые правительством комплексные меры оказались довольно эффективными. Уже к 1948 году выпуск продукции военного назначения в стране сократился более чем в 10 раз, а темпы роста ВВП к началу 1950-х составили 7–8 % в год. Сопротивление со стороны руководства наркоматов ВПК не помешало развернуть по всей стране выпуск гражданской продукции на базе военных производств. Танковые заводы стали выпускать тракторы, вагоны, паровозы, артиллерийские были переведены на производство экскаваторов, буровых установок и т. д. Более того, благодаря конверсии были созданы необходимые условия для модернизации промышленности. В большинстве случаев конверсионная продукция представляла собой не довоенные, а новые образцы различных изделий, при разработке которых учитывался полученный в военные годы производственный опыт, применялись освоенные за время войны новые технологии. Немалую роль в процессе обновления промышленной базы сыграли также трофейные оборудование и технологии.

ОШИБКИ ПОЗДНЕСОВЕТСКОЙ И РОССИЙСКОЙ КОНВЕРСИЙ

Опыт послевоенной конверсии не был учтен и на закате СССР, и после его распада.

В самом конце 1980-х под давлением сковавшего СССР тотального дефицита правительство приняло решение о диверсификации производства оборонных отраслей, частичном переориентировании их на выпуск продукции для гражданской промышленности. Главная цель новой программы конверсии состояла в сохранении производственного потенциала ВПК и использовании его передовых технологий в гражданском производстве. Сокращение объемов производства оружия и военной техники создавало возможность для более чем масштабной конверсии. Планировалось, что в 1990–1995 годах военные предприятия увеличат выпуск оборудования для агропрома в 2 раза, а для легкой промышленности – в 1,5 раза. Оборонные НИИ и КБ должны были разработать более пяти тысяч образцов современного оборудования, почти полностью обновив номенклатуру выпускавшейся в 1988 году продукции. Однако всем этим грандиозным планам сбыться так и не было суждено, ибо сохранение производственного потенциала ВПК и увеличение производства потребительских товаров мощностями ВПК – это совершенно разные задачи. На станке, производящем снаряды, нельзя производить раскладушки или кастрюли. В результате из 400 предприятий «оборонки», которые, согласно плану, должны были перейти на мирные рельсы, до развала страны успели перепрофилироваться всего 5–6 заводов ВПК[201].

Почему провалилась конверсия конца 80-х? Потому что у руководства страны в тот период существовало глубокое убеждение в том, что все произойдет механически… Знаменитый лозунг времен перестройки «рынок все отрегулирует сам» казался применим и в оборонной области. Первый зампред Совмина СССР в 1989 году Ю. С. Маслюков вспоминал:

«Многие наивно полагали, что как только сократится производство вооружения и военной техники, то предприятия сразу же начнут выпускать нужные народному хозяйству товары… На деле все обстояло гораздо сложнее, и требовалось время и значительные средства (капитальные вложения) для того, чтобы осуществить такую техническую подготовку производства новой продукции, чтобы она удовлетворяла требования потребителя и была конкурентоспособной на внешнем рынке»[202].

Был и еще один фактор: нехватка времени. Увы, последняя конверсия советского ВПК началась слишком поздно, и необходимого ВПК времени на раскачку и переориентацию уже не было. Окончательный проект программы диверсификации военного производства был утвержден Верховным советом СССР лишь 12 января 1991 года, менее чем за год до распада страны. Число предприятий, подлежавших конверсии, теперь уже составило более 600, однако реализована программа по понятным причинам не была. В результате из 120 новых видов продукции в производство поступили только 23, причем из них лишь 5 – соответствовали международным стандартам[203].

ВЫВОДЫ

Исходя из вышеизложенного можно сделать следующие выводы:

• Одной из главных ошибок стало решение о начале конверсии, принятое на фоне уже начавшегося в стране спада производства и общего кризиса.

• Государственная программа конверсии ВПК, принятая в сентябре 1990 года, определяла приоритетные направления выпуска гражданской продукции на следующие пять лет, но по понятным причинам уже на следующий год после принятия она полностью потеряла актуальность.

• Последовавшие за окончательным коллапсом Советского Союза либерализация цен, рост инфляции и ставок банковских кредитов лишили многие оборонные предприятия оборотных средств, а вместе с тем и шансов на успешную реорганизацию производства.

• Государству тоже оказалось нечем помочь ВПК – общий структурный кризис экономики и изменение политической конъюнктуры, повлекшие за собой резкое сокращение военных расходов, оставили «оборонку» практически без господдержки.

• Более того, армия и флот, долгие годы являвшиеся главными заказчиками отечественного ВПК, не только сократили закупки вооружения и техники, но и не всегда могли расплатиться за то, что все же приобрели – порой предприятия получали оплату по гособоронзаказу через год после того, как он был исполнен.

• Даже те немногие, кто все же смог успешно перепрофилировать производство и наладить выпуск гражданской продукции, не были застрахованы от банкротства – обнищавшее население не могло обеспечить необходимый спрос, а на фоне хлынувшего в страну импорта многие товары отечественного производства смотрелись, мягко говоря, блекло.

• Огромный научно-производственный потенциал, сконцентрированный в ВПК к концу существования СССР, оказался невостребованным, многие предприятия и научные организации погибли.

В результате единственной целью, которой удалось добиться благодаря этакой конверсии, стало кардинальное сокращение объемов военного производства. Уже к 1994 году объем производства в оборонном секторе сократился более чем на 60 %, при этом падал выпуск не только военной (на 80 %), но и гражданской продукции (на 47 %). Всего за период 1992–1997 годов военное производство сократилось в 10 раз, общий объем продукции ОПК – в 7 раз. В целом за годы либеральных реформ национальный продукт сократился на 55–65 %, в то время как в годы Великой Отечественной войны – на 30–35 %[204].

Как справедливо отмечал академик Виктор Ивантер: «На самом деле после краха Союза никакой конверсии не было. Была имитация: ОПК вместо конверсии просто перестали выдавать ресурсы»[205].

Основной вывод, который можно сделать из этого урока состоит в том, что конверсию военно-промышленного комплекса нужно проводить при поддержке государства в условиях роста экономики и платежеспособного спроса, в противном случае она становится равнозначна ликвидации предприятий ВПК.

Н. М. Шверник вручает правительственную награду Д. Ф. Устинову. Москва, 1940-е. [РГАКФФД]

К концу войны Германия ушла далеко вперед в создании реактивной и ракетной техники. На вооружении немецких ВВС стояли реактивные противотанковые снаряды, самолеты с газотурбинными и жидкостными реактивными двигателями, крылатые ракеты ФАУ–1 и первые в мире баллистические ракеты ФАУ–2. Советские успехи в этой сфере были гораздо более скромными – к маю 1945 года только-только завершились стендовые испытания жидкостных реактивных двигателей, велись попытки приспособить копию полученной от британцев ФАУ–1 к пуску с самолета Пе–8. К счастью, значительная часть немецких промышленных мощностей по выпуску ракет оказалась в советской зоне оккупации. Изначально важные предприятия в Тюрингии были заняты союзными войсками, но в процессе последующей перегруппировки перешли под контроль СССР. Американцы успели забрать полностью собранные ракеты, но не успели демонтировать оборудование и разыскать многих специалистов, работавших в немецкой ракетной индустрии. Уже летом 1945 года сотни советских специалистов начали обследовать заводы, полигоны, научные институты, КБ и фирмы, занимавшиеся разработкой и производством ракет. Со временем в городе Блайхероде был создан институт «Рабе», который в основном был занят изучением и развитием наработок по баллистической ракете ФАУ–2.

На первых порах работой «Рабе» руководил генерал Л. М. Гайдуков. Он сумел оценить потенциал ракетной техники на самом раннем этапе и уже вскоре после начала работы советских специалистов в Германии всячески настаивал на создании в СССР новой ракетной отрасли и привлечении в нее лучших специалистов. Сотрудник «Рабе», всемирно известный советский и российский ученый-конструктор Б. С. Черток вспоминал, что в конце 1945 года Гайдуков отправился на прием к Сталину, чтобы добиться конкретных решений по развитию отрасли. Генерал доложил вождю о ходе работ в Германии, попросил освободить и направить на работу ряд ценных специалистов (в их числе оказался и С. П. Королев), а также определиться с тем, какое ведомство будет курировать создание ракет. Сталин удовлетворил все требования Гайдукова, но попросил его лично ознакомить всех наркомов оборонной промышленности с предложением взять на себя работу по ракетной технике[206].

Изначально предполагалось, что ракетчиков возьмет «под крыло» нарком, а затем и министр авиационной промышленности Алексей Шахурин. Однако он, поначалу заинтересовавшись новой тематикой, уже вскоре от нее отказался – у авиаторов на тот момент хватало забот с созданием реактивных и турбовинтовых самолетов, вертолетов и другой новой техники. Нарком боеприпасов Ванников тоже вынужден был отказаться, сославшись на другое задание, но не раскрыв его сути. Сегодня известно, что Ванников и его ведомство были активно задействованы в атомном проекте, поэтому сил на ракеты у промышленности боеприпасов уже не оставалось. В этих условиях последним наркомом, которого мог заинтересовать новый проект, стал Дмитрий Устинов. Вскоре после звонка Гайдукова он направил в Блайхероде своего заместителя и давнего соратника Василия Рябикова. Сотрудники «Нордхаузена» радушно встретили его и продемонстрировали все, что могло произвести впечатление на незнакомого с ракетной техникой человека, в том числе запуск ракетного двигателя на стенде. Перед отъездом Рябиков признал, что все увиденные им разработки очень перспективны, и обещал доложить наркому[207].

Уже к февралю 1946 года по инициативе Гайдукова и при прямой поддержке Устинова был создан более крупный институт «Нордхаузен», объединивший «Рабе» и другие существовавшие к тому времени подобные научные организации. Дмитрий Устинов, безусловно, доверял Рябикову, с которым они рука об руку работали еще с довоенных времен. Конечно, ракеты не имели никакого отношения к привычным его наркомату видам вооружения. С другой стороны, описанные Рябиковым перспективы позволяли в случае успеха превратить ведомство из поставщика оружия и пушек для пехоты, танков, флота и самолетов в лидера всей военной промышленности. Чтобы убедиться во всем лично, весной 1946 года Устинов сам отправился в Германию в составе правительственной комиссии. «В Тюрингии Устинов был недолго, но все облазил, все осмотрел, везде побывал, даже на свалке металлолома. Влезал во все мелочи. Заставил двигателистов, например, во всех подробностях объяснить ему, как работают форсунки в камере сгорания», – указано в биографии С. П. Королева «Королев: факты и мифы»[208]. Распорядок дня министра в Тюрингии был незатейлив – уже в 5:30 он кричал на всю виллу, где разместилась его свита: «Орлы, поднимайтесь». После этого завтрак на бегу, затем работа до 23:00. С 23:00 до часа ночи – ужин. Такая круговерть шла больше недели. Для Устинова это был ритм нормальный, но, кроме Дмитрия Федоровича, мало кто его выдерживал[209].

Результаты поездки не заставили себя ждать. 16 апреля 1946 года на имя Сталина была подготовлена секретная докладная записка, авторами которой стали Берия, Маленков, Булганин, Ванников, Яковлев (маршал артиллерии) и Устинов. В ней предлагалось выбрать Министерство вооружения в качестве головного по производству баллистических ракет[210].

Докладная записка Л. П. Берии, Г. М. Маленкова, H. A. Булганина, Б. Л. Ванникова, Д. Ф. Устинова, Н. Д. Яковлева И. В. Сталину об организации научно-исследовательских и опытных работ в области ракетного вооружения в СССР. 17 апреля 1946. [РГАНИ. Ф. 3. Оп. 47. Д. 179. Л. 28–31. Подлинник. Подписи – автографы]

Совещание у Сталина по данному вопросу состоялось чуть менее чем через две недели – 29 апреля. По его итогам 13 мая было принято Постановление Совета министров СССР № 1017–409сс «Вопросы реактивного вооружения», положившее начало созданию полноценной ракетной индустрии в СССР. При Совмине был создан спецкомитет по развитию реактивной техники. Возглавил комитет Маленков, а его заместителем стал Устинов. Работы по развитию нового направления были признаны важнейшей государственной задачей, и все министерства и организации обязали выполнять задания по реактивной техники как первоочередные. С этого момента Устинов принимал самое непосредственное участие как в создании НИИ и предприятий для новой отрасли, так и в разработке самих ракет. Головным научным институтом ракетной отрасли Устинов решил сделать НИИ–88, который возглавил генерал Л. Р. Гонор. Это был тот самый институт, из-за которого у оружейного ведомства произошел конфликт с главой Моссовета Поповым. 9 августа министр вооружения Д. Ф. Устинов подписал судьбоносный для всей советской ракетной и космической программы указ №–83К: «тов. Королева Сергея Павловича назначить Главным конструктором „изделия № 1“ НИИ–88». Тогда же, в августе 1946 года Устинов вновь посетил Блайхероде. Он проинформировал сотрудников «Нордхаузена», что его министерство стало головным по ракетной тематике, а главным конструктором ракеты будет Сергей Королев. Борис Черток вспоминал, что в ходе общения с работниками института Устинов отдельно остановился на вопросе, по которому еще не было выработано окончательной позиции. Он заявил:

«Здесь проделана очень большая и важная работа. Нашей промышленности надо будет начинать не с нуля, не с пустого места, научиться вначале тому, что было сделано в Германии. Мы должны точно воспроизвести немецкую технику раньше, чем начнем делать свою. Я знаю, это некоторым не нравится. Вы тоже нашли много недостатков в немецкой ракете и горите желанием сделать по-своему. На первое время мы это запрещаем. Вначале докажите, что можете делать не хуже. А тем, кто ссылается на наш опыт и историю, я отвечаю: мы имеем на это полное право, мы заплатили за него большой кровью! Но мы никого не неволим. Кто не хочет, может искать другую работу»[211].

Работы по созданию нового НИИ велись ударными темпами, поскольку в октябре 1946 года Устинову удалось выбить в Совмине дополнительные ресурсы: 2000 немецких военнопленных, 250 грузовиков, 3 железнодорожных и пять автомобильных кранов, лабораторное оборудование и др.[212] К концу 1946 года работы в Германии были свернуты. Все оборудование, готовые к сборке немецкие ракеты и часть персонала «Нордхаузена» перевезли в НИИ–88 в Подлипках. В число новых сотрудников устиновского НИИ попал и Черток. Он вспоминал, что его коллега Рязанский, которого после возвращения из Германии направили на работу в Минпромсвязи, сетовал:

«Знаешь, я жалею о таком распределении только потому, что вместо такого умного и энергичного министра, как Устинов, надо мной будет какой-нибудь трусливый долдон или просто равнодушный чиновник»[213].

В октябре 1947 года состоялись первые испытательные пуски баллистической ракеты. Запущенная 18 октября ракета сгорела в плотных слоях атмосферы, а вот вторая, запущенная 20 октября, благополучно преодолела расстояние в 231 км, но отклонилась от цели влево на 180 км. Советские ученые и конструкторы были в замешательстве, быстро определить причину столь значительного отклонения от заданного курса они не смогли. Поэтому Устинов тут же, прямо на полигоне привлек к решению проблемы вывезенных из Германии немецких специалистов. «Это ваша ракета, ваши приборы, разберитесь. Наши специалисты не понимают, почему она ушла далеко в сторону», – сказал министр немцам[214]. Вскоре было установлено, что вибрации в полете создают помеху для прохождения электросигнала. При помощи немецкой конструкторской мысли, русской смекалки и подручных материалов проблема была решена прямо на полигоне. В результате третий пуск оказался успешнее первых двух, отклонение было небольшим. Борис Черток вспоминал, что на радостях Устинов распорядился выдать каждому немецкому специалисту огромную премию в 15 тысяч рублей и одну канистру чистого спирта на всех[215]. За первым успешным пуском последовали и другие. А еще через год, 10 октября 1948 года, был произведен первый запуск уже не немецкой ФАУ–2, а созданной под руководством Королева советской Р–1.

Автопоезд с ракетой Р-1. 18 октября 1947. [Из открытых источников]

Однако ракетную технику недостаточно было просто освоить – ее требовалось поставить на вооружение. Для этого, в числе прочего, было создано Третье главное управление Совета министров СССР, которое возглавил долгое время работавший замом Устинова Василий Рябиков. Управление занялось созданием ракетной системы противовоздушной обороны. Все работы были строго засекречены, и до поры о них не знали даже в Министерстве обороны. Однако в силу того, что почти все ключевые должности в новом управлении заняли ставленники Устинова, министр вооружения также был активно включен в процесс разработки первой в мире зенитной ракетной системы «Беркут–1», которая позднее стала известна как С–25[216].

Зенитно-ракетный комплекс С-25 на параде в Москве в честь 61-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. 7 ноября 1978. [Из открытых источников]

Первый самолет был успешно сбит в ходе испытаний системы уже в мае 1953 года, а к 1955 году С–25 поставили на вооружение – и вновь при прямом участии Дмитрия Устинова. Выяснилось, что для обслуживания действовавших в составе ЗРС радиолокационных станций Б–200 требуется много высококвалифицированных специалистов, которых в армии нет. Министр быстро решил проблему. Он направился в занимавшееся вопросами радиолокации НИИ–20, подконтрольное его ведомству. Зампред Военно-промышленной комиссии при Президиуме Совмина СССР в 60–80-х годах, а на тот момент аспирант НИИ–20 Л. И. Горшков вспоминал об этом визите:

«Как-то в зал заседания института пригласили всех аспирантов. Вошли директор института Герасимов и Дмитрий Федорович. Поздоровавшись, Устинов сказал, что в соответствии с решением правительства в связи с осложнением международной обстановки принято решение о создании первой в нашей стране защитной системы С–25.

В системе С–25 предполагается использовать разработанную КБ–1 зенитно-ракетную станцию Б–200. Станция очень сложная, и для ее настройки и постановки на боевое дежурство требуется большое количество квалифицированных специалистов. В связи с этим коллегия министерства приняла решение всех аспирантов института командировать на объекты, где они должны будут возглавить работу по настройке станции Б–200»[217].

В результате все радиолокационные станции были укомплектованы необходимыми специалистами в кратчайшие сроки.

Всего за 10 лет под руководством Устинова СССР обзавелся ракетным щитом, который на тот момент не имел аналогов в мире. Однако работа по указанным выше направлениям породила множество экономических проблем, часть из которых стала характерной чертой советской экономики. Новые разработки требовали огромных расходов, и это, безусловно, шло в ущерб развитию гражданского сектора и, следовательно, нарушало баланс между различными отраслями. Если выстрел из пушки на пике производства снарядов во время войны был сравним по стоимости с ценой пары сапог, то испытательный запуск ракеты в послевоенные годы обходился в разы дороже – за эти деньги можно было обновить материальную базу целого совхоза.

Холодная война спровоцировала гонку вооружений, которая предопределила отставание гражданского сектора экономики от военного на годы вперед. Послевоенное восстановление СССР проводилось в условиях постоянного роста расходов на создание новых отраслей ВПК.

«Теперь можно открыто и прямо сказать, что значительная доля трудностей, пережитых нашим народом в первые послевоенные годы, была связана с необходимостью мобилизовать огромные людские и материальные ресурсы, с тем чтобы сделать все возможное для успешного завершения в кратчайшие сроки научных исследований и технических проектов для производства ядерного оружия», – заявил в начале 1980-х президент Академии наук СССР А. П. Александров, принимавший непосредственное участие в советском атомном проекте[218]. К сказанному академиком можно добавить, что не менее накладными для народного хозяйства стали разработка средств доставки нового оружия, то есть баллистических ракет, стратегических бомбардировщиков и подводных атомных ракетных крейсеров, а также создание радиоэлектронных компонентов для нового оружия и техники.

Точных данных о том, какую цену СССР пришлось заплатить за ускоренное создание атомной, ракетной и радиоэлектронной промышленности нет, однако анализ данных из целого ряда документов послевоенного периода позволяет хотя бы примерно оценить масштабы этих затрат. Судя по отчетам, в течение 1946–1955 годов на разработку, испытания и освоение производства реактивной и ракетной техники планировалось израсходовать 1,5 млрд рублей в ценах 1945 года, а на деле было израсходовано 3,5 млрд рублей, но уже в ценах 1952 года[219].

Увы, в данном случае различный масштаб цен не позволяет оценить реальные темпы роста инвестиций в создание ракет. В то же время из служебной документации первого отдела Госплана известно, что существовала комплексная программа развития научно-исследовательской и опытно-конструкторской базы реактивной и ракетной техники, рассчитанная на 10 лет. С 1946 по 1955 год на нее планировалось истратить 46 млрд рублей в дореформенных ценах[220]. С начала 1950-х годов начали формировать перспективный план финансирования так называемых специальных работ, подразумевавших ввод в действие основных предприятий атомной промышленности и начало серийного производства ракет. В отчете спецгруппы при Минфине СССР указаны совокупные расходы на развитие атомной и ракетной промышленности, запланированные на период второй послевоенной пятилетки. Всего на развитие атомной и ракетной промышленности планировалось истратить более 64,8 млрд рублей в ценах 1950 года[221]. В общем объеме запланированных капитальных вложений в народное хозяйство траты на «спецработы» составляли 3,8 %[222]. Если же говорить не о планах, а об отчетах, то уже в 1950 году на «спецработы» было потрачено 8,61 млрд рублей[223]. Таким образом доля расходов на новые оборонные проекты в этом году – порядка 1,2 % от национального дохода СССР, составлявшего 725 400 млн рублей[224]. Удельный вес расходов советских военных организаций в национальном доходе за 1950 год составил 14,2 %. С учетом дотаций, выделявшихся оборонной промышленности, вес военных расходов в национальном доходе возрастал до 20 %. А если прибавить к этому приведенные выше данные по «спецработам», можно утверждать, что по итогам первой послевоенной пятилетки траты на военные нужды поглощали четвертую часть национального дохода СССР[225].

К концу 1950-х, с ростом распространения ракетной техники, затраты росли в геометрической прогрессии. С 1957 по 1961 год траты только на ракетно-космическую технику увеличились в 10 раз – с 17,2 млн рублей в 1957 году до 179,8 млн рублей в 1961 году[226]. При этом цены на ракеты выглядели действительно космическими по сравнению со средней зарплатой гражданина СССР. Ракета Р–9, к примеру, стоила 1,374 млн рублей, а Р–16 – 1,418 млн рублей[227]. В то же время средний заработок за месяц составлял примерно 100–120 рублей. В целом же на создание атомной, ракетной и радиолокационной техники в период с конца войны и до начала 1960-х ежегодно тратилось от 1,2 до 3 % произведенного национального дохода страны[228]. Много это или мало – судите сами.

Приоритетное развитие связанных с обороной отраслей привело к тому, что наиболее высококлассные специалисты стремились работать именно в них. Зарплаты там были солиднее, жилье давали быстрее, да и сам по себе уровень жизни во многих закрытых городах, связанных с ВПК, чаще всего был выше, чем в среднем по стране. Это привело к значительному оттоку квалифицированных кадров из гражданского сектора, что лишь усугубило его и без того шаткое положение. Да и в целом в первые годы работ по атомному и ракетному проектам едва ли не любые гражданские предприятия по первому требованию переформатировались и переводились на выпуск необходимой новым отраслям продукции.

Дмитрию Устинову тоже порой приходилось в буквальном смысле «отнимать» заводы у гражданской промышленности. Так случилось, к примеру, в начале 1950-х, когда ему пришлось срочно искать промышленную базу для серийного производства ракет – мощностей опытного завода в Подмосковье уже не хватало. После недолгих поисков он нашел подходящую площадку. Ей оказался днепропетровский автозавод, решение о строительстве которого было принято ГКО еще после освобождения города в 1944 году. В условиях послевоенного восстановления строительство предприятия велось довольно медленно, и только к началу 1950-х годов с конвейера завода сошли первые прицепы. Затем было налажено производство автопогрузчиков, а позже – и грузовых автомобилей. К тому моменту, как Устинов заприметил завод, на нем успели выпустить всего около сотни машин. После доклада Сталину обсуждение длилось недолго. Министр автомобильной промышленности пытался было возразить, что стране нужны грузовики, но Сталин был непреклонен и заявил, что если у страны не будет ракет, то не будет и грузовиков[229]. На месте автозавода был создан завод № 856, ставший спустя годы всемирно известным «Южмашем». Подводя итог вышесказанному, гонка вооружений, съедавшая значительную часть национального дохода, подрывала усилия правительства, направленные на развитие народного хозяйства в целом. СССР не был заинтересован в этой гонке, так как больше других участников Второй мировой войны нуждался в восстановлении. Огромные материальные затраты, которых потребовало участие в этом военно-политическом соревновании, предопределили отставание в уровне жизни советских граждан на годы вперед.

Помимо денег была и другая проблема, более глубокая, и заключалась она в самом характере развития советской экономики. Одной из основ советской победы в войне стала успешная мобилизация экономики, в основе которой лежал принцип централизованного планирования под жестким контролем государственного бюрократического аппарата. Именно за счет этого СССР, несмотря на более чем значительные потери, смог не только восстановиться после поражений первых месяцев, но и произвести гораздо больше вооружения, чем Германия.

Производство оружия и военной техники, применявшихся Красной армией, базировалось на технологиях двойного назначения. Многие основные узлы и детали гражданских и военных машин и механизмов были идентичны. Автомобили и тракторы, к примеру, конструировались таким образом, чтобы комплектующие для них использовались при выпуске бронетанковой и авиационной техники. Предприятия химической промышленности были изначально организованы таким образом, чтобы в любой момент перейти на производство пороха, взрывчатки и т. д. Да и в целом все развитие базовых отраслей, в том числе форсированное развитие черной и цветной металлургии, было подчинено соображениям военной целесообразности.

Победа в войне убедила советское руководство в целесообразности сохранения мобилизационного характера экономики. Созданная еще до войны система мобилизационных структур пронизывала все уровни экономического управления – от высших эшелонов власти до руководителей отдельных предприятий. Возвращение большого количества предприятий к выпуску гражданской продукции, о котором говорилось в начале этой главы, не изменило нацеленности экономики на постоянную подготовку к возможной войне. Однако прогресс в военно-технической сфере привел к усложнению продукции военного назначения, производство которой требовало создания все более узкоспециализированных отраслей и предприятий:

Создание ядерного оружия, ракет, реактивной авиации и других современных вооружений требовало более сложного и точного оборудования и инструмента, редких видов ресурсов и материалов.

В СССР на протяжении всей послевоенной истории страны продолжали создаваться мобилизационные мощности по производству баллистических ракет, стратегических бомбардировщиков и даже атомных подлодок.

К началу 1958 года, к примеру, советская промышленность располагала производственными мощностями, достаточными для изготовления в течение года более 5 тысяч баллистических и крылатых ракет и 3 млн неуправляемых реактивных снарядов и ракет[230]. С появлением нового оружия усложнялось и мобилизационное планирование. Определять реальные мобилизационные потребности в вооружении, для производства которого требовались новейшие технологии, было чрезвычайно трудно, и с каждым годом мобилизационные планы все дальше уходили от реальности.

Сохранение мобилизационного характера экономики привело к абсурдной ситуации.

СССР не мог наполнить рынок дефицитными промтоварами гражданского назначения, несмотря на то что в целом промышленность и объемы ее производства росли год от года.

Многие предприятия были вынуждены поддерживать более высокий по сравнению с потребностями экономики уровень производства определенной продукции с целью сохранения готовности к мобилизации.

Сохранялся и уже привычный порядок постройки гражданских предприятий, которые можно в кратчайшие сроки перевести на выпуск военной продукции. Однако далеко не всегда продукция этих предприятий была востребована населением или народным хозяйством.

Например, в СССР начали появляться бесконечные фабрики по производству удобрений – это был резерв боеприпасной отрасли на случай войны. Горы произведенных ими удобрений громоздились на складах, а порой и портились под открытым небом, а сельское хозяйство в то же время страдало от нехватки другой продукции. И это не единичный пример – подобные перекосы наблюдались и во многих других сферах.

Машиностроительная промышленность ежегодно наращивала производство тракторов ради поддержания необходимых для мобилизации мощностей, в результате чего сломанную технику вместо починки зачастую отправляли в металлолом, заменяя на новую[231]. Помимо этого, предприятия ВПК выпускали большое количество оружия и военной техники даже в мирное время, чтобы поддерживать готовность производственной базы к быстрой мобилизации. Мобилизационный подход к развитию народного хозяйства наносил серьезный вред производству гражданской продукции.

Гражданский сектор экономики всегда играл в СССР второстепенную роль, выполняя роль дублера военной промышленности и источника прибыли для нее. Непритязательный внешний вид гражданской продукции и ее далеко не всегда высокое качество были обусловлены тем, что главным мотивом ее создания было поддержание мобилизационной базы ВПК, а не удовлетворение потребностей населения. Кроме того, отсталость гражданского сектора была обусловлена тем, что все лучшие технологии, специалисты, материалы и ресурсы предназначались главным образом ВПК. Такие приоритеты в распределении лишь усугубили ситуацию, став причиной низкой производительности гражданских предприятий.

Еще одной характерной чертой советской мобилизационной экономики стало перепроизводство ресурсов. Для того, чтобы в короткие сроки развернуть, к примеру, производство десятков тысяч единиц бронетехники, необходимо иметь соответствующую сырьевую базу: добывать нефть и уголь в достаточных количествах, выплавлять сталь. Для производства более сложных вооружений, в свою очередь, требуются титан, вольфрам, иридий и иные гораздо более дорогие металлы и сплавы, которым не всегда легко найти рациональное применение в гражданском секторе. Аккумулирование огромного количества дорогостоящих материалов и ресурсов, необходимых лишь для гипотетической мобилизации в случае войны, ежегодно подтачивало экономику СССР в годы холодной войны.

Таким образом можно констатировать, что мобилизационная модель советской экономики обеспечила стране мощный технологический и производственный рывок при неблагоприятных стартовых условиях, но придала всему народному хозяйству милитаристский характер. Однако сложно поставить это в укор Устинову – он контролировал военную промышленность и заботился в первую очередь о своей сфере ответственности. И тут упрекнуть его было не в чем, ведь в послевоенные годы СССР не только удивил весь мир невиданными доселе темпами восстановления страны, но и семимильными шагами догнал ведущие западные страны в сфере военных технологий.

Советский Союз был обеспечен надежным ракетным и ядерным щитом, не знавшей на тот момент аналогов системой противовоздушной обороны и едва ли не самыми совершенными на тот момент танками, РСЗО и т. д. Однако ценой этой безопасности стало сохранение мобилизационного характера экономики, обрекшего ее на медленное угасание. В то же время США, главный противник СССР в холодной войне, за счет рыночных механизмов смогли перестроить свой ВПК иным образом, с опорой на гражданский сектор, избежав части указанных проблем. Так или иначе, после войны устиновская концепция превосходства вооружений реализовывалась целиком и полностью, и вскоре безопасность страны была обеспечена. Оставалось закрепить превосходство, чем и занялся Устинов, несмотря на все политические кризисы, сотрясавшие СССР в 50–60-е годы.

Милость вождя ко всем своим «железным наркомам» была крайне переменчивой. Практически каждый из сталинского кабинета министров не избежал короткой или длительной опалы. Из трех фаворитов Сталина в сфере военной промышленности – Ванникова, Шахурина, Устинова – двое успели побывать в тюрьме. И лишь Дмитрий Федорович избежал каких-либо гонений. Было ли это везением? Конечно, было. Но на одном везении полтора десятка лет продержаться невозможно.

Устинов ни разу, ни в чем по-крупному не подвел вождя при всей запредельной требовательности последнего. Именно поэтому в октябре 1952 года Сталин ввел министра вооружения в состав Центрального Комитета КПСС. Через полгода вождь скончался. А его партийный протеже уже до самой своей смерти не покинул ЦК КПСС.

Возглавив военную промышленность в июне 1941 года, Устинов, пусть и в разных должностях, оставался на своем посту более 40 лет. Он также был кандидатом в члены Президиума – Политбюро ЦК КПСС в 1965–1976 годах, членом Политбюро ЦК КПСС в 1976–1984 годах. Начиная с XVIII съезда ВКП(б) избирался делегатом всех партийных съездов. Мало кто из правящей верхушки в Советском Союзе за все время его существования пробыл дольше него в высшем партийном руководстве – разве что Михаил Суслов.

Смерть Сталина не оказала существенного влияния на карьеру Устинова. При Маленкове его ведомство переименовали в Министерство оборонной промышленности, а после проведенной реструктуризации под контроль министра попали практически все организации и предприятия, занимавшиеся разработкой и производством ракет.

Замыслы Устинова реализовывались на глазах – из поставщика вооружения для пехоты, артиллерии, флота, авиации и боевых машин его Миноборонпром превратился в один из главных командных центров советского ВПК.

Во второй половине 1950-х годов Дмитрий Устинов и его подопечные готовили испытательный пуск ракеты Р–5М с ядерной боеголовкой, параллельно занимаясь разработкой первой в мире межконтинентальной баллистической ракеты Р–7. Решение обеих задач играло ключевую роль в обеспечении обороноспособности страны, поэтому советские политические перипетии середины 1950-х министра оборонной промышленности никак не затронули. Пришедший к власти в результате умелого использования аппаратного влияния Н. С. Хрущев, вероятно, увидел в проектах устиновского Миноборонпрома шанс заработать политические очки как внутри страны, так и на мировой арене. Так как разработки в сфере ракетной техники были не менее секретными, чем работы по ядерному проекту, новый лидер СССР к моменту получения высоких полномочий был довольно скудно осведомлен о ракетных перспективах, и одним из первых, кто познакомил Хрущева с Королевым и его ракетами, стал именно Дмитрий Устинов.

«При жизни Сталина я Королева лично не знал. Познакомились мы с ним, когда его межконтинентальная ракета находилась на выходе. Устинов доложил мне, что конструктор Королев приглашает посмотреть на его баллистическую ракету. Мы решили поехать туда почти всем составом Президиума ЦК партии. На заводе нам показали эту ракету. Честно говоря, руководство страны смотрело тогда на нее, как баран на новые ворота. В нашем сознании еще не сложилось понимание того, что вот эта сигарообразная огромная труба может куда-то полететь и кого-то поразить взрывным ударом. Королев нам объяснял, как она летает, чего может достичь. А мы ходили вокруг нее, как крестьяне на базаре при покупке ситца: щупали, дергали на крепость. Могут сказать, вот какие собрались невежды в техническом отношении. Увы, в то время подобными невеждами оказывались не только мы, но и все люди, впервые сталкивавшиеся с ракетной техникой», – вспоминал Хрущев[232].

Постановление Совета министров СССР № 1503-841сс «О ходе разработки изделия Р-7». 12 августа 1955. [ГА РФ. Ф. Р-544бсч. Оп. Збс. Д. 47. Л. 57–59]

Да и самому Устинову новый руководитель сначала понравился. Игорь Илларионов, проработавший помощником героя этой книги много лет, вспоминал:

«Сначала Устинов восхищался Никитой Сергеевичем. Такой, говорит, способный. Быстро все схватывает, пошутить может и поет здорово. Я тогда еще подумал: „Ведь умный человек, неужто не видит, что представляет собой Хрущев?“ А потом партийный лидер начал собирать всех к себе на обеды и обсуждать дела. Рюмочку полагалось выпить. А потом на основании разговоров за столом оформлялось решение. Устинов эти обеды страшно не любил. Позже Никита Сергеевич совсем распоясался. Дмитрий Федорович стал относиться к нему скептически, если не сказать – враждебно»[233].

После первого знакомства с ракетами новый советский лидер проникся доверием к Королеву и курировавшему его Устинову. И вскоре эта кадровая ставка Хрущева полностью оправдалась – 1957 год стал временем настоящего триумфа для ракетной и космической программ СССР. 12 февраля 1957 года Устинов в соавторстве с Рябиковым, Королевым, Келдышем и рядом других авторов представил в Президиум ЦК КПСС записку, в которой предложили использовать находившуюся на финальной стадии разработки ракету Р–7 для вывода на орбиту искусственного спутника Земли[234]. Через три дня, 15 февраля, Президиум ЦК постановил:

«Принять предложение тт. Устинова, Королева, Рябикова, Бардина, Конева, Калмыкова, Келдыша о проведении двух пробных спутников Земли с использованием для этих целей двух изделий Р–7 с минимальной переделкой. Запуск упрощенных спутников провести после получения положительных результатов пусков одного-двух изделий Р–7 в начале Международного геофизического года…»[235].

Докладная записка М. В. Хруничева, В. М. Рябикова, Д. Ф. Устинова и других в Президиум ЦК КПСС о создании на базе ракеты Р-7 искусственного спутника Земли. 14 сентября 1955. [РГАНИ Ф. 3. Оп. 47. Д. 272. Л. 52–53]

В этот период Устинову приходилось часто бывать на полигоне в Тюратаме, будущем космодроме Байконур. Министр электронной промышленности СССР А. И. Шокин, в то время работавший первым замом председателя госкомитета СМ СССР по радиоэлектронике, вспоминал, что его поражала неуемная энергия Устинова, сочетавшаяся с высокой требовательностью, которая порой оборачивалась безжалостностью к подчиненным. Однажды он испытал это на себе, когда, только вернувшись с полигона простуженным и с температурой под сорок, почти сразу же получил звонок от Устинова. Тот, коротко поинтересовавшись здоровьем, предложил вновь немедленно выехать на полигон для решения возникших вопросов. Ни отпуск, ни болезнь, ни путевка в санаторий во внимание приняты не были – таков был стиль работы Дмитрия Устинова[236]. В этот период в судьбе героя книги произошло еще одно очень показательное для его политической непотопляемости событие. В июне 1957 года Устинов в числе «московской» группы членов ЦК КПСС подписал заявление в Президиум ЦК КПСС с просьбой собрать пленум ЦК КПСС, на который вынести вопрос о руководстве Центральным Комитетом и его Секретариатом, обсуждавшийся в течение четырех дней на заседании Президиума ЦК (о снятии Н. С. Хрущева с поста Первого секретаря ЦК КПСС)[237]. Победу тогда одержал Хрущев, а все его основные противники из бывшей сталинской обоймы, а это были такие партийные бонзы, как Маленков, Молотов и Каганович, утратили влияние и были, фактически, отправлены в ссылку, получив различные малозначимые должности. Но Устинова эта участь миновала – проект, который он курировал, был слишком важен для Хрущева.

Докладная записка Д. Ф. Устинова, С. П. Королева, В. М. Рябикова, И. П. Бардина, И. С. Конева, В. Д. Калмыкова, М. В. Келдыша и Н. Н. Смелякова в Президиум ЦК КПСС о возможных сроках запуска спутника Земли. 9 февраля 1957. [РГАНИ. Ф. 3. Оп. 47. Д. 273. Л. 3–4]

27 августа 1957 года с будущего «Гагаринского старта» была запущена первая в мире межконтинентальная баллистическая ракета Р–7, а 4 октября такая же ракета вывела на орбиту первый искусственный спутник Земли.

Запуск ракеты-носителя 8К71ПС с первым искусственным спутником Земли ИСЗ. 4 октября 1957. [РГАНТД]

СССР стал космической державой, располагавшей самыми современными ракетами в мире. Лучшей пропаганды преимуществ социалистической системы было не сыскать, и Хрущев остался крайне доволен достигнутыми результатами.

В декабре того же 1957 года Дмитрий Устинов получил повышение. Он стал зампредом Совмина, возглавив при этом тогда же созданную Военно-промышленную комиссию – комиссию при президиуме Совмина по военно-промышленном вопросам. Этот орган был создан для координации деятельности всей советской «оборонки», и руководство им позволило Устинову инициировать ряд новых масштабных оборонных программ, в их числе строительство надводного атомного флота, создание атомных подлодок второго и третьего поколений, разработку бронетехники нового поколения. Но об этом позже. Первые успехи в космической гонке лишь раззадорили Хрущева, и он требовал от правительства новых побед. 2 января 1960 года, сразу после встречи Нового года, он собрал совещание, на котором заявил, что новые достижения в освоении космоса для страны не менее важны, чем создание боевых ракет. Распалившись, он, по воспоминаниям Чертока, заявил:

«Дела у вас идут неважно. Скоро вас будем драть за космос. В США широко развернуты работы, и они могут нас обогнать»[238].

Записка Д. Ф. Устинова в ЦК КПСС о целесообразности организации на выставке в Брюсселе экспозиции «Первые в мире искусственные спутники Земли». 25 января 1958. [РГАНИ. Ф. 3. Oп. 12. Д. 330. Л. 75–76]

К маю под руководством Устинова был разработан план работ по космической тематике[239], включавший в себя, в числе прочего, следующие пункты:

• начать отработку использования спускаемых на землю спутников «Восток», предназначенных для полета человека в космос;

• создать на базе ракеты Р–7 носитель, который доставит автоматические исследовательские станции к Венере и Марсу;

• подготовить ракету для высадки автоматической научной станции на Луне.

Уже 4 июня было принято постановление ЦК КПСС и Совмина СССР, утверждавшее предложенный план освоения космического пространства на 1960 и первую половину 1961 года[240].

Спустя 11 дней, 15 июня 1960 года, глава Миноборонпрома Устинов, главком ВВС Вершинин и президент АН СССР Келдыш представили в ЦК предложения о подготовке полета человека в космическое пространство. В документе сообщалось, что подготовку к космическим полетам проходят 20 специально отобранных летчиков-истребителей. В целях обеспечения их всем необходимым предлагалось создать в Московской области Центр подготовки космонавтов, что и было сделано[241].

Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР № 587–238 «О плане освоения космического пространства на 1960 год и первую половину 1961 года». 4 июня 1960. [РГАНИ. Ф. 3. Оп. 47. Д. 276. Л. 70–71]

Записка Д. Ф. Устинова, К. Н. Руднева и других в ЦК КПСС о подготовке к запуску космического корабля с космонавтом на борту. 31 марта 1961. [РГАНИ. Ф. 3. Оп. 47. Д. 278. Л. 101–104]

В течение года Устинов несколько раз рапортовал в ЦК об успешных запусках кораблей «Восток», а уже 3 марта 1961 года представил докладную записку о готовности к пуску комического корабля с человеком на борту. «Запуск первого советского корабля спутника с человеком намечается осуществить между 10 и 20 апреля этого года… Просим разрешить пуск первого советского корабля-спутника с человеком и одобрить прилагаемые проекты сообщения ТАСС», – было сказано в докладе[242]. Президиум ЦК одобрил предложения спустя месяц, 3 апреля.

Старт космического корабля «Восток-1», пилотируемый первым космонавтом Земли Ю. А. Гагариным, произведен в 9 часов 07 минут 12 апреля 1961 года по московскому времени с космодрома Байконур. Кадр из документального фильма «Первый рейс к звездам» (режиссеры Д. Боголепов, И. Каплан). 12 апреля 1961. [РИА Новости]

Через 9 дней, 12 апреля 1961 года, Юрий Гагарин стал первым человеком в мировой истории, совершившим полет в космическое пространство. Это была огромная победа для СССР, и приходится с горечью констатировать, что сегодня Устинова в связи с этим событием вспоминают не так часто, как Гагарина и Королева, хотя он на протяжении многих лет делал все возможное, чтобы этот полет состоялся. Не менее важно и то, что в результате ошеломительных успехов в развитии ракетной техники в середине 1950-х – начале 1960-х годов произошли тектонические сдвиги в структуре Советской армии.

Награжденные указом Президиума Верховного Совета СССР № 253/27 от 17 июня 1961 года «За особые заслуги в развитии ракетной техники, в создании и успешном запуске первого в мире космического корабля “Восток” с человеком на борту». В центре в первом ряду: С. П. Королев, Л. И. Брежнев, Д. Ф. Устинов. Москва, Кремль, июнь 1961. [Космический мемориал С. С. Лаврова]

Никита Хрущев был уверен в том, что если новая мировая война начнется, то по характеру своему она будет ракетно-ядерной. «Теперь мы имеем ракеты и ядерное оружие. Мировая война окажется ракетно-ядерной, а ракетно-ядерная война уравнивает все шансы. Одна бомба разметет несколько дивизий. Так что количество дивизий – это сейчас не признак силы, а грубо говоря, человеческое убойное мясо. Поэтому мы иначе подходим к вопросам войны и не измеряем соотношение сил численностью населения», – заявил советский лидер в беседе с Мао Цзэдуном в ходе визита в Пекин осенью 1959 года[243]. Первый секретарь ЦК был искренне уверен, что наличие мощного ядерного оружия и современных средств его доставки позволяет практически полностью отказаться от развития обычных вооружений. «Времена изменились. Не числом солдат с ружьями, а огневой мощью и средствами доставки определяется теперь обороноспособность. Необходимо поэтому укреплять и совершенствовать ракетно-ядерный шит страны. А военная авиация и флот утратили прежнее значение. Их нужно постепенно сокращать и заменять ракетами», – убеждал военных глава государства[244]. Все это лишний раз подтверждает дальновидность Устинова, сделавшего ставку на ракеты сразу после войны. Если бы развитие новой отрасли досталось другому министру, его положение к моменту начала хрущевской реформы оказалось бы гораздо более шатким.

В отсутствие возможности на равных конкурировать с США в сфере стратегической авиации и судостроения на первом этапе холодной войны советское правительство сделало ставку на:

• ядерные боеголовки

• атомные подлодки

• баллистические ракеты в качестве средств доставки.

Исходя из этого было принято решение о прекращении разработки и производства ряда новых самолетов и кораблей. Флаг ВМФ СССР на первой атомной подлодке проекта 627, получившей шифр К–3, был поднят 1 июля 1958 года. Руководителем приемки подводного атомохода стал Дмитрий Устинов. Академик А. П. Александров, осуществлявший общее научное руководство работами по созданию субмарины, вспоминал, что когда первый пуск реактора пошел не по плану, ему пригодилась помощь министра:

«Начали мы при комиссии вводить реактор на лодке. И вдруг – гидравлические удары. Как тряхнет, черт возьми – все трубы дрожат. Второй удар, третий – а мы не понимаем, в чем дело. Члены комиссии подбегают ко мне: „Что такое? Почему задерживаемся?“, на часы смотрят – не по расписанию получается. Тут Устинов подошел: „Чем можно помочь?“ Я говорю: „Уберите их с корабля всех к чертям!“ Он без звука моментально все сделал»[245]. В спокойной обстановке конструкторы установили, что вода подается в парогенераторы слишком медленно. Проблему устранили, и комиссия осталась довольна результатами. Так решительность Устинова и его умение помочь подчиненным в трудную минуту поспособствовали приемке первого советского подводного атомохода.

Атомная подводная лодка в походе. 15 мая 1965. Фотограф К. Куличенко. [РИА Новости]

К концу 1950-х изменения приоритетов в снабжении ВС СССР новым вооружением стали очевидны. В 1958 году на ракетную технику было затрачено 0,46 млрд рублей, а на все другие виды вооружения – 2,43 млрд в оптовых ценах 1959 года. К 1959 году доля ракет в расходах на вооружение стала еще выше – 0,896 млрд рублей против 2,654 млрд рублей[246]. Важнейшим последствием стремительного развития ракетной техники в СССР стало создание Ракетных войск стратегического назначения (РВСН), решение о котором было принято 17 декабря 1959 года[247].

Постановление ЦК КПСС «Об учреждении поста Главкома по ракетным частям в составе Вооруженных Сил СССР» с приложением выписки из протокола заседания Президиума ЦК КПСС. 17 декабря 1959. [РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Д. 5. Л. 102–104]

Парад военной техники на Красной площади. Празднование 48-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. 7 ноября 1965. [РИА Новости]

Новые ракетные части создавались на основе артиллерийских, гвардейских минометных и других полков. В кратчайшие сроки на базе военных частей с различной инфраструктурой возводились стартовые позиции для ракет, специальные объекты для хранения ядерных зарядов, командные пункты. Вся тяжесть этой задачи легла на плечи Дмитрия Устинова. В этот период ему часто приходилось бывать в командировках, осуществляя руководство переформированием старых и созданием новых частей на местах.

Забегая вперед, стоит отметить, что и доктрина применения Советским Союзом ядерного оружия составлялась не без участия Дмитрия Устинова. Его помощник Игорь Илларионов рассказывал, что даже к середине 1960-х у руководства страны все еще не было единого мнения по вопросу порядка применения ракет с ядерными боеголовками. Когда вопрос встал особенно остро, было принято решение написать доктрину. «Целую ночь после этого Келдыш, Устинов, замминистра обороны по вооружению маршал Николай Николаевич Алексеев и зав. отделом ЦК Сербин готовили доктрину. Писал в основном Келдыш. Этот документ определял, что мы будем наносить только удар возмездия и готовить возможности для того, чтобы быть готовыми к ответно-встречному удару, прежде всего в области принятия решений. Так и появилась система „ядерных чемоданчиков“», – вспоминал Илларионов[248].

Параллельно с формированием РВСН происходило и создание зенитно-ракетных войск. Зенитно-артиллерийские части, многие полки истребительной авиации ВВС и ПВО были либо сокращены, либо переформированы в части нового типа. На фоне изменения структуры Советской армии началось ее сокращение. Поддержание обширного парка устаревшей техники было слишком тяжелым бременем для страны, в которой чуть ли не каждые несколько месяцев проводились испытания новых образцов оружия. Правительству пришлось выбирать между содержанием внушительной армии послевоенного времени, численность которой на 1 января 1955 года составляла 5,763 млн человек[249], и разработкой и массовым производством ракет и их носителей. Выбор был сделан в пользу ракет. Ставка на ракетное оружие послужила причиной масштабных сокращений в армии и на флоте – многие танковые и артиллерийские части, экипажи линкоров были расформированы за ненадобностью. Сокращать численность армии и флота начали постепенно еще с 1955 года. За первые четыре года «на гражданку» отправили более 2 млн человек, сократив число штыков до 3,62 млн. Еще одно значительное сокращение было проведено как раз накануне создания РВСН в 1960 году. 15 января 1960 года на заседании Верховного совета СССР был принят закон, предполагавший сократить армию на 1,2 млн человек уже к началу 1962 года[250]. Тогда же, в январе 1960 года, Хрущев заявил, что в будущем СССР готов «свести практически до нуля уровень Вооруженных сил и вооружения государства, оставив лишь территориально-милиционную армию»[251]. В связи с начавшимся в начале 60-х обострением в советско-американских отношениях даже объявленное сокращение так и не было доведено до конца, однако тогда, в 1960 году, военные не решились перечить первому секретарю ЦК КПСС.

Сокращение армии и обычных вооружений позволило правительству осуществить структурную реформу армии и наладить массовый выпуск ракет. Однако столь значительные сокращения военнослужащих не могли не отразиться на советском обществе.

Необходимость сокращения численности армии во второй половине 1950-х годов не вызывала сомнений, однако то, как это было реализовано, вызывает возмущение до сих пор. Реформа оказалась совершенно непродуманной с точки зрения социальной поддержки уволенных в запас военных. На первом этапе, в ходе ежегодных сокращений второй половины 1950-х, ЦК принял ряд постановлений, направленных на решение вопросов пенсионного обеспечения и переквалификации военнослужащих. Но в полном объеме эти меры поддержки распространялись лишь на тех, кто прослужил в армии 25 лет или дольше, в то время как уволенные с меньшей выслугой были вынуждены во многом полагаться лишь на себя и свои семьи. Многие демобилизованные столкнулись с ощутимыми трудностями при поиске работы. Не лучше обстояли дела и с жильем, найти которое после выселения из военного городка было не так просто. По большому счету проблемы уволенных в запас правительство переложило на плечи местных властей, которые даже не обладали необходимыми полномочиями для их решения. К примеру, из 50 тысяч офицеров, уволенных в запас в 1955–1956 годах и прибывших в Армению, Белоруссию, Казахстан, Киргизию, Таджикистан, Туркменистан, Узбекистан и Украину, работу смогли найти только 75,4 %, а жильем были обеспечены 78,4 % от числа демобилизованных[252].

Правительство регулярно издавало различные постановления, запрещавшие увольнять в запас тех, кто почти дослужил до пенсии, обязавшие направлять бывших военных на стройки народного хозяйства, промышленные предприятия и т. д. Однако отсутствие единой концепции реформы и крайне слабая разъяснительная работа привели к непониманию и неприятию преобразований в обществе и главным образом среди самих демобилизованных. Уволенные в запас засыпали Минобороны жалобами на отсутствие пенсий, работы, жилплощади. Массовые сокращения сопровождались значительным урезанием финансирования армии. С 1953 по 1960 год удельный вес расходов Минобороны в бюджете сократился с 31,1 % до 11 %[253]. Это ударило и по солдатам-срочникам. На улицах городов и на колхозных рынках появились солдаты, пытавшиеся обменять на еду украденное в части имущество. Военнослужащие в целом стали одной из самых конфликтных групп населения страны. Так, в период с 1953 по 1960 год из 94 насильственных конфликтов, о которых сообщалось высшему руководству, в 44 участвовали военные[254].

С началом массовых увольнений в 1960 году ситуация только усугубилась. Единовременное сокращение 1,2 млн человек породило ставшую в то время всенародно известной офицерскую формулу «два по двести – суд чести – миллион двести». Она подразумевала, что вне зависимости от послужного списка офицеру достаточно пару раз попасться на выпивке, пусть даже и без каких-либо последствий, чтобы вылететь из армии на улицу в числе тех самых «миллиона двести» без пенсии и средств к существованию. Впрочем, появились и те, кто пользовался формулой сознательно, так как хотел пораньше уволиться из теряющей перспективы армии, чтобы скорее начать реализовывать себя в гражданской жизни. Напряжение росло, и на фоне других социальных проблем начала 1960-х оно грозило обернуться социальным взрывом. Так и произошло в Краснодаре 15–16 января 1961 года. Причиной стала рядовая по тем временам ситуация – военный патруль задержал на колхозном рынке самовольного отлучившегося из части рядового по фамилии Гень, пытавшегося продать украденные со склада шапку и сапоги, чтобы купить еды. Вокруг мгновенно собралась толпа сочувствующих, но нарушителя все же удалось доставить в здание военной комендатуры. Защитники рядового столпились вокруг комендатуры и собрались брать ее штурмом. Один из часовых открыл предупредительный огонь, однако срикошетившая от железного навеса пуля попала в голову десятикласснику, скончавшемуся от полученного ранения на месте. Тело погибшего погрузили на носилки, с которыми толпа отправилась к зданию крайкома КПСС. Одним из лидеров того стихийного протеста оказался 49-летний Н. С. Малышев, член КПСС и бывший майор, уволенный по сокращению 1960 года. Прошедший всю войну офицер был награжден орденом Красной Звезды и медалями «За боевые заслуги» и «За оборону Кавказа», однако после демобилизации он смог устроиться лишь разнорабочим в столовой. Его речь перед толпой, собравшейся у здания крайкома партии, носила политический характер. Демобилизованный майор выкрикивал: «До каких пор мы будем терпеть весь этот произвол… Говорят, что у нас существует свобода слова, печати, собраний. Но где это все? Мы этого не видим!» Тогда же Малышев заявил: «Власть народная, а народ расстреливают». Еще одним участником тех же событий оказался 35-летний Владимир Голопанов, уволенный из армии в 1957 году. После демобилизации отец двоих детей не смог ни получить приличного жилья, ни устроиться на достойную работу, поэтому 16 января он поддержал демонстрантов, расклеив на ремонтно-механическом заводе листовки с призывом к революционным действиям. По словам самого экс-офицера, он «не смог найти нужных путей сближения и растворения в гражданских условиях жизни страны»[255]. В тот раз удалось обойтись без кровопролития, однако особо активных участников беспорядков осудили и приговорили к тюремному заключению. Чуть позже демобилизованные и оставшиеся в трудном жизненном положении военные принимали активное участие в печально известных событиях 1962 года в Новочеркасске, в результате которых погибли более 20 человек. И это лишь единичные примеры того, какое влияние опосредованно оказывало форсированное развитие военно-промышленного комплекса на социальную сферу.

Есть мнение, что именно тогда на фоне массовых сокращений в Советской армии началась дедовщина. Потому что после 1960 года офицеров, которые были готовы служить не за страх, а за совесть, в армии стало на порядок меньше. Дедовщина не могла не начаться: офицеры переложили свои обязанности на сержантов, те – на старослужащих. И это неудивительно. Престиж офицерского корпуса был во многом подорван непродуманной реформой. Организатор и руководитель подготовки первых космонавтов Н. П. Каманин вспоминал:

«Сегодня начались занятия у новых слушателей-космонавтов. Не прибыл на занятия майор Дегтярев (ему 32 года, он врач по образованию). Два-три дня назад он вел в Центре разговоры о том, что у него нет желания оставлять московскую квартиру и прекращать занятия над кандидатской диссертацией…»[256]. Желание майора легко объяснить – зачем тратить время и рисковать жизнью в Центре подготовки космонавтов, если после защиты кандидатской можно будет устроиться на работу в столице с более высокой зарплатой?

Таким образом можно с полной уверенностью утверждать, что прорыв в разработке и принятии на вооружение ракетной техники стал одной из главных причин мощного негативного сдвига в социальной психологии, который произошел на рубеже 1950–1960-х годов[257]. Впрочем, винить в недальновидности Дмитрия Устинова, курировавшего работы по ракетам, как минимум глупо – вопросы социального сопровождения военной реформы уж точно не входили в сферу его ответственности. Так или иначе, уже в начале 1960-х ситуация изменилась. Возросшая напряженность в отношениях с США и другими странами НАТО вынудила руководство СССР прекратить сокращение армии и перейти к ее полномасштабному перевооружению.

В условиях обострения на фронтах холодной войны, сопровождавшегося скандальным полетом Пауэрса и кризисами в Берлине и Карибском бассейне, Советский Союз сохранил ставку на ракеты, но в то же время ускорил и разработку практически всех видов обычных вооружений. Для того, чтобы перечислить все новинки, поставленные на вооружение в тот период, нужна отдельная книга, поэтому ограничимся кратким обзором.

В эти годы были созданы следующие образцы вооружения:

• первые советские противотанковые ракетные комплексы «Шмель» и «Малютка»,

• легендарные зенитные самоходные установки «Шилка»,

• военно-транспортные самолеты Ан–22,

• воюющие по сей день гаубицы Д–30,

• плавающие танки ПТ–76,

• первый в мире серийный танк с гладкоствольным орудием Т–62,

• первый в мире основной боевой танк Т–64А,

• известные всему миру бронетранспортеры семейства БТР–60,

• первые в мире боевые машины пехоты БМП–1 и боевые машины десанта БМД–1,

• универсальные гусеничные тягачи МТ-ЛБ,

• зенитные ракетные комплексы С–125 и «Куб»,

• реактивные гранатометы РПГ–7,

• модернизированные автоматы Калашникова и многое другое.

Ракетное оружие поступало уже не только в РВСН и части ПВО. В эти годы основой огневой мощи сухопутных войск стали оперативно-тактические ракетные комплексы, среди которых наиболее популярными стали Р–17, так же известные как «Скад». Тогда же, в самом начале 1960-х, начались испытания противоракет для комплекса ПРО Москвы А–35. ВМФ СССР к середине 1960-х годов располагал 14 атомными подлодками, несущими торпеды, и восемью подводными атомными ракетоносцами и межконтинентальными ракетами. Также баллистическими ракетами были вооружены 29 дизель-электрических подлодок[259]. Параллельно прорабатывалось создание надводных военных кораблей-атомоходов. Все перечисленные выше разработки, равно как и многие другие, входили в сферу ответственности Дмитрия Устинова. И в результате их принятия на вооружение Советская армия, хотя и сильно сокращенная, в полном смысле этого слова стала одной из самых современных в мире.

Довольный успехами военной промышленности Хрущев 13 марта 1963 года назначил Дмитрия Устинова заместителем председателя Совета министров СССР и председателем Высшего Совета народного хозяйства СССР, созданного тогда же. ВСНХ стал главным проводником планов ЦК и Совмина по руководству строительством и промышленностью, включая военную. В Совмине и ВСНХ, как вспоминал И. В. Илларионов, Устинов сохранил привычный ему еще с военного времени стиль работы. Днем он принимал главных конструкторов, председателей совнархозов, партийных работников с мест и других посетителей. Кроме того, в порядке проверки выполнения решений Центра много разговаривал по телефонам, выезжал на предприятия, в научные учреждения. Текущую почту любил просматривать в «вечернее время», с 20 до 24 часов. «Микоян пригласил его как-то ближе к концу рабочего дня и сказал, что на местах складывается впечатление, что в Совете министров все бездельники и работает только один Устинов. „Ты всех нас подводишь. Эту практику нужно прекратить и укладываться в отведенное законом для работы время. Иначе эту практику начнут перенимать другие. И будут люди работать днем, начиная с утра, и ночью“», – рассказывал Илларионов[260]. По его словам, работать по ночам Устинов после этого не перестал, но принял определенные методы маскировки: запретил помощникам выходить в буфет после 19 часов, а водителя служебного автомобиля попросил не ждать его на площади у подъезда. Несмотря на все старания Устинова, ВСНХ так и не смог решить проблему противоречия между уже привычной к тому времени отраслевой системой развития и созданной Хрущевым системой совнархозов, построенной по территориально-производственному принципу.

Между тем отношения между Устиновым и Хрущевым с каждым годом становились все более натянутыми по причине эксцентричного поведения первого секретаря ЦК КПСС.

К примеру, однажды сын советского лидера С. Н. Хрущев, работавший в КБ у академика В. Н. Челомея, надоумил отца, и тот в приказном порядке потребовал от Устинова срочно выехать к Челомею на совещание по ракете УР–500 (ныне известна как легендарный «Протон»). Необходимо отметить, что к тому времени между Устиновым и Челомеем сложились довольно серьезные разногласия по вопросу развития ракетной техники и отрасли в целом. Однако делать было нечего, и по указанию главы государства председатель ВСНХ, зампред Совмина СССР выехал в конструкторское бюро. В приемной его усадили на стул и попросили подождать. В то же время прибывавшие на совещание конструкторы проходили через приемную транзитом, с удивлением наблюдая ожидающего в приемной главу ВСНХ. Говорят, что после того глупого демарша Устинов мешал Челомею всегда[261].

Подобных инцидентов было множество. Помощник Устинова И. В. Илларионов вспоминал, что последней каплей стало поведение Хрущева на смотре новой боевой техники. «В начале 60-х на показе новой военной техники в Гороховецких лагерях Хрущев ходил, кривился и время от времени кричал: „Устинов! Устинов! Где он там?!“ А он стоит за спиной Хрущева и спокойно говорит: „Я здесь“. – „А! – опять кричит. – Так ты не уходи никуда!“ После этого Устинов стал относиться к Хрущеву скептически, если не сказать – враждебно. Хрущев, кстати, и на Брежнева так же орал, несмотря на то что тот был председателем Президиума Верховного совета СССР», – вспоминал Илларинов[262].

Впрочем, терпеть выходки Никиты Хрущева после этого случая Дмитрию Устинову оставалось недолго. Перед пленумом ЦК КПСС в октябре 1964 года, на котором Хрущев был отправлен в отставку, Устинов находился в Ленинграде, где с рабочим визитом посещал оборонные, металлургические и машиностроительные заводы. На каждом из предприятий он проводил совещаний с участием руководства. Во время одного из таких совещаний по связи «ВЧ» позвонил секретарь ЦК КПСС П. Н. Демичев из Кремля. Устинов не любил прерывать совещаний и попросил ответить своего помощника Игоря Илларионова. Однако с помощником Демичев говорить оказался и настаивал на том, чтобы к телефону позвали самого Устинова. «Я вторично доложил Устинову о настойчивом требовании секретаря ЦК Демичева. Вижу, Дмитрий Федорович недоволен. И просил еще раз ответить, что позвонит, когда закончит выступление. После этого совещания мы переехали на другой завод, так и не позвонив в Москву. На новом месте снова повторилось то же самое. Только из Кремля звонил уже Полянский. Дмитрий Федорович опять заставил меня ответить, а сам вновь ушел от разговора. Полянский тогда тоже остался неудовлетворенным тем, что не смог переговорить с первым заместителем Председателя Совмина СССР», – вспоминал сам Илларионов[263]. Дело кончилось тем, что на очередное предприятие, которое посещал Устинов, приехал секретарь Ленинградского обкома партии Г. В. Романов, который распорядился прервать совещание и увел Устинова в кабинет директора к телефону правительственной связи. Вскоре после этого председатель ВСНХ в срочном порядке вылетел в Москву.

Между тем активного личного участия в снятии первого секретаря ЦК со всех постов в ходе пленума Дмитрий Устинов не принимал. Лишь много лет спустя он впервые открыто оценил деятельность Хрущева на посту главы государства. На заседании Политбюро ЦК КПСС 12 июля 1983 года Устинов заявил:

«В оценке деятельности Хрущева я, как говорится, стою насмерть. Он нам очень навредил. Подумайте только, что он сделал с нашей историей, со Сталиным. По положительному образу Советского Союза в глазах внешнего мира он нанес непоправимый удар. Не секрет, что западники нас никогда не любили. Но Хрущев им дал в руки такие аргументы, такой материал, который нас опорочил на долгие годы. На мой взгляд, Маленкова и Кагановича надо было бы восстановить в партии. Это все же были деятели, руководители. Скажу прямо, если бы не Хрущев, то решение об исключении этих людей из партии принято не было бы. Вообще не было бы тех вопиющих безобразий, которые допустил Хрущев по отношению к Сталину. Сталин, что бы там ни говорилось, – это наша история. Ни один враг не принес столько бед, сколько принес нам Хрущев своей политикой в отношении прошлого нашей партии и государства, а также и в отношении Сталина»[264].

Но это заявление было сделано спустя долгие годы. А тогда, в октябре 1964 года, со смещением Хрущева для Дмитрия Устинова открылось новое окно возможностей, ведь главой государства стал Л. И. Брежнев, с которым его связывали давние дружеские отношения.

Новым главой государства после смещения Никиты Хрущева стал Леонид Брежнев. Дмитрий Устинов был знаком с ним еще с конца 40-х – начала 50-х, когда министерство вооружения строило завод в Днепропетровской области, председателем крайкома которой в ту пору был будущий генсек. Еще сильнее Устинов и Брежнев сблизились после того, как последнего назначили секретарем ЦК по оборонной промышленности в 1956 году. Многие задачи по развитию ВПК и перевооружению армии им пришлось решать бок о бок, и уже в хрущевские годы Дмитрий Федорович и Леонид Ильич стали не только коллегами, но и друзьями. «Когда оба были в Москве, они встречались, по-моему, почти ежедневно. Сидели тет-а-тет иной раз по два, по три часа. Я думаю, что обсуждали они все, что происходит в стране. Ну и Брежнев, видимо, потихоньку перетягивал Устинова на свою сторону», – вспоминал Игорь Илларионов[265].

Министр обороны СССР, член Политбюро ЦК КПСС Дмитрий Федорович Устинов. 1 мая 1975. [РИА Новости]

Неудивительно, что вскоре после прихода к власти Брежнев приблизил к себе Устинова – 26 марта 1965 года его избрали секретарем ЦК по оборонным вопросам и кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС. При этом сфера ответственности Дмитрия Устинова не изменилась – освободившись от оков неповоротливого хрущевского ВСНХ, он снова курировал работы по созданию вооружений, военной техники и освоению космоса. По словам А. М. Александрова-Агентова, который с 1966 по 1986 годы занимал пост помощника Генсека ЦК КПСС по международным делам, Брежнева и Устинова объединяло многое:

«Пожалуй, самым близким из окружения Леонида Ильича Брежнева по руководству партией и страной был Дмитрий Федорович Устинов. …

Начать с того, что это были люди практически одного возраста – Устинов был на два года моложе Брежнева. Между ними было большое сходство и в плане, я бы сказал, культурного уровня, и профессиональной направленности. Как и Брежнев, Устинов был довольно далек от всякого рода культурных проблем. Более того, я бы сказал, что между ними было очень большое сходство характеров, чисто человеческих качеств. Устинов, как и Брежнев, был человеком общительным, доброжелательным, оптимистом по натуре. Им легко было понимать друг друга, они во многом одинаково смотрели на окружающий мир. Однако по характеру Устинов был намного тверже и решительнее Брежнева. И, уж конечно, был гораздо более неутомимым работником»[266].

На посту секретаря ЦК Дмитрий Устинов, как и прежде, продолжал работать как минимум по 12 часов в день, часто выезжал на заводы и в разбросанные по всей стране военные части. В результате к середине 1970-х в стране не было ни одного человека, знавшего военную промышленность так же хорошо, как Устинов – один из ее основных создателей. И вскоре это сыграло с руководством СССР злую шутку. В марте 1976 года Дмитрия Устинова включили в состав Политбюро, а всего месяц спустя, после смерти главы Минобороны маршала А. А. Гречко, Брежнев при полной поддержке других членов ПБ назначил его министром обороны СССР. Решение было принято на заседании Политбюро еще 27 апреля 1976 года, прямо в день смерти Гречко.

Празднование 1 Мая на Красной площади. На трибуне Мавзолея: министр обороны СССР маршал Советского Союза Д. Ф. Устинов, генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнев, председатель Совета министров СССР Н. А. Тихонов. 1 мая 1981. [РИА Новости]

Для многих офицеров ВС СССР это назначение оказалось неожиданным, так как Устинов стал первым «гражданским» министром обороны – несмотря на наличие высокого воинского звания генерал-полковника инженерно-артиллерийской службы, полученного еще в 1944 году, кадровым военным он никогда не был, а действительная воинская служба его завершилась с разгромом басмачей в Туркестане еще в середине 1920-х.

Маршал Д. Т. Язов, в то время возглавлявший Главное управление кадров Минобороны, вспоминал, что на похоронах Гречко 29 апреля 1976 года не утихали разговоры о том, кто же станет новым министром. «Я стоял на трибуне рядом с Г. Н. Ковтуновым и, помнится, ему сказал: „Министром обороны будет Дмитрий Федорович Устинов“. Он возразил: „Нет, или маршал Якубовский, или генерал армии В. Г. Куликов“. Затем Д. Ф. Устинов объявил: „Слово предоставляется И. И. Якубовскому“. „Ну, что я тебе говорил“, – пробасил Георгий Никитович», – рассказывал Язов[267].

Однако уже вечером того же дня было объявлено, что новым министром обороны стал Дмитрий Устинов, которому в связи с этим было присвоено звание генерала армии. Еще через несколько месяцев, в июле 1976 года, Устинов стал маршалом, так как на тот момент именно это воинское звание соответствовало занятой им высокой должности.

Академик Чазов вспоминал, что в первые годы на посту генсека Брежнев был очень активен, часто собирал у себя дома и на даче друзей и коллег, отмечая с ними семейные праздники. Однако довольно скоро подобные встречи прекратились, а число вхожих в ближайшее окружение генсека резко сократилось. «Довольно скоро, не знаю в связи с чем, для меня, да и для многих из тех, кто бывал со мной, они прекратились. Круг тех, кто посещал Брежнева, ограничился несколькими близкими ему членами Политбюро. Среди них не было ни Подгорного, ни Косыгина, ни Суслова. Да и позднее, когда Брежнев, все чаще и чаще находясь в больнице, собирал там своих самых близких друзей, я не встречал среди них ни Подгорного, ни Косыгина, ни Суслова. За столом обычно бывали Андропов, Устинов, Кулаков, Черненко», – писал Евгений Чазов[268].

Министр здравоохранения СССР Евгений Иванович Чазов. 17 ноября 1989. [РИА Новости]

Д. Ф. Устинов, секретарь Пермского обкома КПСС Б. В. Коноплев, Л. И. Брежнев (справа налево). Пермь, 30 марта 1978. [Государственный архив Пермского края]

Генеральный конструктор НПО «Молния» Г. Е. Лозино-Лозинский (третий слева) показывает правительственной делегации во главе с Д. Ф. Устиновым процесс сборки «Бурана» на Тушинском машиностроительном заводе. 1980. [Из открытых источников]

При этом из всех государственных и партийных руководителей, вхожих в ближний круг Брежнева, именно Устинов, несмотря на преклонный возраст, обладал наибольшей работоспособностью. Да и выглядел он моложе других партийных функционеров, что хорошо видно по фотографиям и видеозаписям тех лет. Волосы Устинова не были тронуты сединой, голос звучал уверенно и никогда не дрожал. Его побаивались даже легендарный «мистер нет» Андрей Громыко и глава КГБ Юрий Андропов, что делало министра обороны самым влиятельным человеком в окружении Брежнева.

Министр обороны Д. Ф. Устинов во время посещения гвардейской мотострелковой Таманской дивизии Московского военного округа. 30 декабря 1976. [РГАКФФД]

«Брежнев ни в чем ему не отказывал, а остальные (в том числе Громыко и, мне кажется, Андропов) опасались, боялись вмешиваться, портить отношения с военными», – писал академик Г. А. Арбатов, руководивший в те годы Институтом США и Канады АН СССР[269]. Сам же Леонид Ильич, как и все предыдущие советские лидеры, видел в военных важную опору своей власти и практически не ограничивал министра обороны. Поэтому политическое влияние Дмитрия Устинова в брежневскую эпоху лишь росло, и это не могло не сказаться на его стиле руководства. Все заседания он, по свидетельствам современников, проводил жестко. Высказаться Устинов, как и прежде, позволял всем, но все решения принимал сам или поручал подготовить для рассмотрения в ЦК[270]. В руках министра обороны оказалась сосредоточена не только военная, но и экономическая сила. «Руководя огромной армией второй мировой супердержавы и гигантским промышленным потенциалом, составлявшим более половины национальной экономики, Устинов, несомненно, был истинным „сильным человеком“ позднебрежневского правления. Подвластная ему невидимая империя уже в силу количества работавших на нее людей являла собой несущий каркас здания „развитого социализма“. Перефразируя слова Г. В. Плеханова, сказанные им в начале века о Пруссии, можно было с полным основанием назвать и СССР конца 70-х годов не страной с армией, а „армией со страной“», – отмечал работавший в Международном отделе ЦК КПСС А. С. Грачев[271].

С каждым годом интересы армии и военной индустрии все в большей степени влияли на распределение бюджета, реализацию социальной, а порой и внешней политики. В этом не было ничего удивительного – на посту министра обороны Устинов оказался совершенно неподконтролен председателю Совмина СССР Алексею Косыгину.

«Устинов стал независимым министром. У нас было четыре независимых министра, на которых не распространялась власть предсовмина (а генсеку было просто не до них):

министр иностранных дел,

министр обороны,

министр внутренних дел,

председатель КГБ.

Устинов совершенно не считался с предсовмином Косыгиным, который, например, выступал против ввода наших войск в Афганистан. Я уже не говорю о том, что для Устинова Косыгин совершенно не был преградой в вопросах финансирования оборонных заказов», – писал генерал В. И. Варенников[272].

Действительно, в период, когда Дмитрий Устинов возглавлял оборонное ведомство, почти никто, кроме него, не обладал полной информацией о состоянии военно-промышленного комплекса. Данные о военной промышленности держались в строгой секретности, даже от членов Политбюро. Если кто-то осмеливался затронуть проблемы в работе предприятий ВПК, Устинов немедленно реагировал на такие ситуации, резко высказываясь против «незрелого критикана», и никто не решался ему противостоять. Возможно, решение о назначении Дмитрия Устинова министром обороны в 1976 году действительно казалось оправданным. Несмотря на то, что новый глава Министерства обороны СССР не был профессиональным военным, его уникальный опыт и знания избавляли от необходимости долгого введения в курс дела.

Д. Ф. Устинов (в центре) на совещании Центрального специализированного конструкторского бюро (ЦСКБ). Куйбышев, 1981. [Из открытых источников]

Однако с этим назначением была нарушен важнейший баланс между Министерством обороны и военной промышленностью, то есть между заказчиком и исполнителем. Так была сломлена последняя серьезная преграда на пути дальнейшей милитаризации экономики СССР.

УРОК № 4РАЗДЕЛЕНИЕ ВЛАСТИ: ВЕДОМСТВЕННЫЙ ИМПЕРИАЛИЗМ

Итак, историческая практика показала – руководство вооруженных сил и военной промышленности ни в коем случае нельзя объединять.

Нарушение баланса между заказчиком и производителем ведет лишь к неоправданным лишним тратам. Так и произошло много лет спустя, в 1976 году, после назначения министром обороны Дмитрия Устинова: на новом посту он остался представителем «оборонки», что способствовало усиленному раскручиванию массы оборонных программ. И это – один из главных уроков советского ВПК.

ОПЫТ

Возглавив в 1941 году Наркомат вооружений, Устинов стал одним из главных, но не единственным оборонным наркомом. Наряду с ним за функционирование и развитие ВПК отвечали

• нарком авиационной промышленности Алексей Шахурин,

• нарком судостроительной промышленности Иван Носенко,

• нарком боеприпасов Петр Горемыкин.

Народные комиссары оборонных отраслей при этом были отделены от командования вооруженными силами, которое осуществляли Народный комиссариат обороны СССР и Народный комиссариат Военно-морского флота СССР, выступавшие для ВПК главными заказчиками. Наркомам приходилось подстраиваться под интересы военных, представляя новые концепты и разработки, а военным, в свою очередь, приходилось учитывать возможности ВПК при реструктуризации и перевооружении армии и флота. Более того, непосредственно в годы войны с целью исправления ошибок, допущенных при подготовке к ней, в структуре правительства были созданы два новых наркомата, вся работа которых была направлена исключительно на создание танков и минометов. Наркомат танковой промышленности (НКТП) был создан уже в сентябре 1941 года с целью восполнить большие потери в танках, понесенные Красной армией на раннем этапе войны.

На переданных в ведение наркомата предприятиях, в число которых вошли многие советские машиностроительные гиганты, под централизованным управлением в кратчайшие сроки были созданы все условия для конвейерной сборки танков – установлены более производительные станки с высокой степенью автоматизации, осуществлен переход от ковки к литью деталей и т. д. Проделанная НКТП работа предопределила успехи советской танковой промышленности в годы войны. Так, в СССР в 1942 году было произведено 24 504 танка и САУ, а в Германии – только 6189; в 1943 году – 24 006 (в Германии 10,7 тысячи), в 1944 году – 28 983 (в Германии 18,3 тысячи), в первом полугодии 1945 года – 15 422 (в Германии только 4,4тысячи)[273]. После войны НКТП был реорганизован в Народный комиссариат транспортного машиностроения СССР и успешно продолжил свою деятельность в новом качестве.

Схожая ситуация сложилась и с Наркоматом минометного вооружения. Он был образован в ноябре 1941 года на базе Народного комиссариата общего машиностроения СССР. Произошло это в связи с тем, что к этому моменту более 90 % его продукции составляли минометы[274] – сказывалась недооценка военными их эффективности, в связи с которой в войну РККА вступила с непозволительно малым количеством минометов. Как и в случае с танками, на переданных новому наркомату предприятиях незамедлительно наладили массовый выпуск профильной продукции, а уже вскоре в производство поступили и минометы новых моделей и калибров. В результате за время войны советская промышленность сумела выпустить 251 тысячу минометов против 79 тысяч, выпущенных Германией. После войны НКМВ был преобразован в Народный комиссариат машиностроения и приборостроения СССР.

ОШИБКИ

Буквально сразу после смерти Сталина старая система была сломлена. В 1953 году на месте нескольких оборонных министерств было создано Министерство оборонной промышленности СССР, которое возглавил Дмитрий Устинов. Новое ведомство было настолько обширным и могущественным, что представляло собой едва ли не государство в государстве со своими секретными предприятиями, закрытыми городами и т. д. Есть все основания предполагать, что именно в этот момент ВПК стал превращаться в настоящую промышленную империю, не только успешно подминавшую под себя любые необходимые ей ресурсы, но и во многом предопределявшую вектор развития всей экономики. Однако до 1976 года, пока руководство армии и военной промышленности было разделено, ВПК оставался подчинен интересам военных, несмотря на свои «имперские» амбиции внутри СССР.

С назначением Дмитрия Устинова министром обороны в 1976 году власть, сконцентрированная в руках представителей ВПК, стала едва ли не безграничной. В результате сращивания армия и ВПК окончательно приобрели характер закрытой корпорации со своими интересами. При этом военная и военно-промышленная элиты располагали достаточным политическим и административным ресурсом для продвижения этих интересов, что, в свою очередь, неизбежно вело не только к завышению расходов, но и к общему нарушению равновесия в экономике. Закачивание ресурсов в ВПК не просто приводило к их изъятию из национального богатства, но и становилось причиной технологического вырождения гражданских отраслей. Концентрация высоких технологий, лучшего оборудования и наиболее квалифицированных кадров в военной промышленности предопределила для гражданских предприятий экстенсивный путь развития. В такой ситуации даже простое поддержание, не говоря уже о модернизации, гражданского сектора требует несравненно большего, чем при сбалансированном развитии экономики, количества ресурсов: сырья, энергии, строительных мощностей. Таким образом милитаризация экономики, подразумевающая высокие военные расходы и привилегированное положение ВПК, приводит лишь к дополнительным бюджетным и ресурсным издержкам еще и в гражданских отраслях. Между тем необходимо отметить, что часть из них можно компенсировать за счет своевременной передачи новых технологий из военного сектора экономики в гражданский.

ВЫВОДЫ

Выводы в данном случае очевидны – государство должно выстраивать гибкую систему сдержек и противовесов между армией и ВПК, а не отдавать обе сферы на откуп военным или промышленникам. Более того, в современных условиях рациональным выглядит опыт времен войны, когда для сокращения отставания по каким-либо вооружениям и технике в составе правительства на короткий срок создавались узкоспециализированные ведомства, направленные на развитие конкретных отраслей. Стоит отдельно отметить, что в целом этот урок актуален не только для военной промышленности. Рациональное разделение сфер ответственности не позволяет отдельным группам образовать монополию в какой-либо критически важной для государства сфере. Отсутствие такой монополии гарантирует ограничение претензий на увеличение власти и доступных ресурсов у групп, контролирующих, к примеру, те или иные отрасли экономики. Кроме того, отсутствие этой монополии обеспечивает конкуренцию и повышение качества работы, так как ошибки и просчеты становятся оружием в аппаратной борьбе между заинтересованными группами.

Не подконтрольная никому, кроме Дмитрия Устинова, система оборонного заказа замкнулась сама на себе. В результате число новых проектов, находившихся в разработке, росло с каждым годом чуть ли не в геометрической прогрессии. И в период работы секретарем ЦК по оборонным вопросам, и позже на посту министра обороны Дмитрий Устинов был уверен, что самым большим недостатком выстроенной им системы ВПК является недостаточный уровень конкуренции внутри нее. «Всем нужно дать работу. А что брать на вооружение, решим, когда сравним готовые образцы», – заявлял Устинов[275]. С точки зрения военно-промышленного комплекса такой подход, безусловно, выглядел вполне разумно. Однако подобная многовекторность в ВПК с каждым годом становилась все более тяжелым бременем для народного хозяйства.

К середине 1980-х, когда устиновская военно-промышленная империя находилась на пике своего развития, ей подчинялись 450 научно-исследовательских и 250 конструкторских организаций[276]. Внутри ВПК начала складываться клановая система, в которой успех того или иного проекта зависел не только от его характеристик, но и от того, насколько высокий пост занимал в правительстве покровитель разрабатывающего ее НИИ или КБ.

Это приводило к параллельной разработке сразу нескольких масштабных проектов по одной тематике. Так случилось, к примеру, с ракетами УР–100 и Р–38. Изначально это были две конкурирующие разработки, первую конструировал Челомей, вторую – устиновский фаворит Янгель. Немало копий было сломано в ходе проходивших на высшем уровне дискуссий о том, какая из ракет лучше, особенно с учетом того, насколько разнились заложенные в основе их конструкций концепции. Ракета Янгеля была рассчитана на нанесение ответного удара после того, как противник сам ударит по СССР. Ракета Челомея предполагала нанесение упреждающего удара. Но когда дело дошло до обсуждения на Совете обороны, выяснилось, что оба КБ уже подготовили все для производства своих ракет. Не меньше половины затрат на оба проекта уже были сделаны, поэтому в конечном счете решили производить обе ракеты, но Р–39 в серию так и не пошла.

Схожая ситуация складывалась и с танками. В 1970–1980-х годах в разработке находилось множество перспективных танков, подробности об устройстве и испытании которых неизвестны широкой общественности до сих пор. Среди них

• объект 490 «Тополь» с расположенным в башне экипажем из двух человек;

• объект 490А «Бунтарь» с необитаемой башней и вынесенным орудием;

• объект 477 «Боксер» со 152-мм орудием и другие.

И это помимо серийного производства танков Т–72 и Т–80 и массовой модернизации устаревших к тому времени Т–55, Т–62, Т–64.

Танк Т-72 на военном параде в честь 45-й годовщины Победы в Великой Отечественной войне на Красной площади. 9 мая 1990. [РИА Новости]

Между тем в 1970–1980-х был инициирован ряд крайне амбициозных и затратных военных проектов, так и не увенчавшихся успехом. Тысячи ученых и инженеров ежедневно работали над сотнями дорогостоящих военных проектов, некоторые из них кажутся фантастикой и сегодня. Рассмотрим лишь несколько примеров.

На 70-е годы пришлась активная стадия испытаний элементов системы «Спираль». Проект предполагал создание орбитального самолета, который сначала выводился в космос гиперзвуковым самолетом-разгонщиком, а затем при помощи ракетной ступени самостоятельно выходил на орбиту. Только с 1969 по 1980 год по программе было построено не менее 7 экспериментальных беспилотных ракетопланов (моделей БОР–1, БОР–2, БОР–3), большинство из которых разбились в ходе испытаний. В рамках «Спирали» был построен экспериментальный дозвуковой самолет МиГ–105.11, который успел совершить 7 полетов.

Параллельно создавались сверхзвуковая и гиперзвуковая версии самолета, которые так и не были закончены в связи с закрытием проекта в 1970-х. Однако не стоит думать, что после стольких напрасных трат проект был полностью забыт. Наработки по «Спирали» были использованы при реализации программы «Энергия – Буран» по созданию многоразовой космической системы военного назначения.

Разработка советского ответа американскому «Спейс шаттлу» велась с 1974 года. «Буран», как известно, совершил лишь один полет. Между тем на работы по программе и постройку самого космического корабля было потрачено более 16 млрд рублей[277]. И это, не говоря о миллионах рабочих рук, трудившихся годы напролет ради одного-единственного полета. Еще одним невероятным проектом тех лет стал лазерный комплекс 1К11 «Стилет» на гусеничном шасси. Эта машина особенно интересна еще и потому, что ее главным конструктором был Николай Устинов – сын Дмитрия Устинова, работавший в советской «оборонке» еще с конца 1950-х. В 1978 году, в тот период, когда его отец занимал пост министра обороны, он был назначен главным конструктором боевых лазерных комплексов в недавно образованное НПО «Астрофизика». Надо ли говорить, что при таком влиятельном покровителе главный конструктор не испытывал недостатка в любых видах ресурсов: финансовых, кадровых, материальных. Лазерная система была построена, успешно испытана и даже поставлена на вооружение, однако серийно так и не выпускалась – было создано всего две машины.

Также на протяжении 1970–1980-х годов в СССР активно велись разработки военного экраноплана – транспортного средства, которое перемещается на небольшой высоте за счет взаимодействия с воздухом, отраженным от поверхности. Еще в середине 1960-х был построен экраноплан КМ. Он получил прозвище «Каспийский монстр», так как на тот момент это был самый крупный летательный аппарат в мире, а испытания его проводились на Каспии. Испытания КМ велись до 1980 года, когда произошла авария, в результате которой экспериментальная машина затонула. Однако уже к 1983 году был готов новый и гораздо более совершенный экраноплан-ракетоносец «Лунь», приводившийся в движение восемью турбореактивными двигателями. Его испытания прошли успешно, однако этот экземпляр так и остался единственным – таков был результат длившейся более 20 лет программы по созданию экранопланов. Необходимо заметить, что все перечисленные выше разработки сильно опередили свое время. Даже сегодня орбитальные самолеты, многоразовые космические корабли и мобильные лазерные комплексы для подавления оптико-электронных средств противника все еще находятся на ранней стадии развития, что уж говорить о 70–80-х.

Министр обороны СССР маршал Советского Союза Д. Ф. Устинов во время военных учений «Запад-81». 1 августа 1981. [РИА Новости]

И таких проектов были сотни. Все эти программы объединяет то, что их разработка растягивалась на долгие годы и обходилась бюджету в сотни миллионов рублей, но при этом не принесла никакой реальной пользы ни армии, ни народному хозяйству.

Колоссальный задел на будущее

Маршал Н. В. Огарков, служивший начальником Генерального штаба с января 1977 по февраль 1984 года, утверждал, что на посту министра обороны Дмитрий Устинов так и остался представителем военно-промышленного комплекса. Он стимулировал промышленность к созданию все новых и новых образцов вооружений и в то же время в огромных количествах заказывал для армии устаревшую технику, чтобы поддерживать всю махину советского ВПК в боеготовом состоянии[278].

Впрочем, было бы неправильным утверждать, что все военные расходы при Устинове ушли в песок, не принеся пользы. Были и положительные стороны такого сверхфинансирования. Нельзя забывать, что в тот период, когда Дмитрий Федорович был секретарем ЦК по оборонной промышленности, а затем руководил Минобороны, были созданы многие модели военной техники, модернизированные образцы которых до сих пор несут службу в России и многих других странах:

• танки Т–72 и Т–80,

• боевые машины пехоты БМП–2,

• истребители Су–27, МиГ–29 и МиГ–31, стратегический бомбардировщик Ту–160, ЗРК С–300, «Грады» и «Ураганы», подводные атомные ракетоносцы различных типов.

Вот лишь небольшой список того, что было создано при непосредственном участии Устинова или благодаря заделу, созданному в те годы, когда он руководил военной промышленностью. Можно сказать, что выстроенная в рамках его концепции превосходства вооружений система обороны оказалась настолько прочной, что в течение первых 10 лет после развала СССР она обеспечивала безопасность России даже в условиях деградации армии, сокращения оборонного бюджета и общего экономического упадка. Одновременно с этим за реализацию устиновской идеи Советскому Союзу пришлось заплатить высокую цену.

В результате диспропорций в развитии советского ВПК сформировался ряд факторов, сыгравших свою роль в гибели Советского Союза.

Уже к началу 1980-х сложилась довольно опасная тенденция – расходы на оборону начали превышать национальный доход по темпу роста. Даже в годы хрущевского правления, несмотря на форсированное развитие новых отраслей и масштабное перевооружение армии, соотношение выглядело иначе:

• в пятой пятилетке 6,9 % против 17 % в пользу национального дохода,

• в шестой 0,3 % против 10,9 % соответственно.

Однако с началом в 1976 году одиннадцатой пятилетки расходы на оборону стали расти опережающими темпами. В 1976–1985 годах их рост составлял 5–5,3 %, в то время как темп роста национального дохода составлял в этот период 4,3–3,6 %[279]. Между тем объективно оценить объемы военных расходов в этот период не так просто даже сегодня, так как разброс приведенных в различных источниках данных слишком велик.

По официальным данным, опубликованным в 1986 году, на протяжении довольно долгого времени военные расходы составляли ежегодно порядка 17–20 млрд рублей, при этом их доля в государственном бюджете неуклонно снижалась: 9,5 % – в 1971–1975 годах; 6,6 % – в 1976–1980 годах и 5,0 % – в 1981–1985 годах[280]. Не менее интересны данные американской разведки. Ввиду того, что советская экономика носила плановый характер, ЦРУ не могло точно установить рыночные цены на военную продукцию ВПК СССР, так как таких цен не было в природе. Поэтому цены получали путем выражения стоимости разработки и производства того или иного оружия в США в долларах, а затем переводили их в рубли по паритету покупательной способности. В результате получались цены в так называемых ресурсных рублях, определявшиеся затратами трудовых, технических, материальных и других ресурсов. По оценкам ЦРУ, в 1974 году военные расходы СССР составляли около 50 млрд «ресурсных» рублей, а их доля в ВНП была около 12–13 %. К 1988 году военные расходы выросли до 130–160 млрд рублей, составив уже 15–17 % от ВНП[281]. В годы перестройки звучали и более радикальные оценки. В 1986 году Михаил Горбачев, к примеру, заявлял, что расходы на военные нужды составляют 26 % от советского ВНП – почти треть[282]. Ближе к развалу СССР и после него говорилось уже о 40 %, и даже о 50 % ВНП. Этому способствовал тот факт, что во второй половине 1980-х – начале 1990-х и в СССР, и за рубежом были склонны раздувать советские военные расходы. Внутри страны власти делали это с целью выйти из-под удара, свалив все имевшиеся экономические проблемы на ВПК. За рубежом расходы СССР на военные нужды завышались военным лобби с целью получить больше денег на реализацию собственных оборонных заказов.

В ключе рассуждений о военных расходах СССР стоит также отметить, что в период с 1965 по 1980 год стоимость накопленного страной вооружения выросла, по зарубежным оценкам, с 600 млрд долларов до 1 трлн долларов[283], и поддержание его в работоспособном состоянии тоже требовало немалых затрат. Для наглядности приведем следующий пример: в декабре 1986 года Горбачев и Рейган подписали договор, предусматривавший уничтожение 1846 советских и 846 американских ракет. За счет этого СССР сэкономил в общей сложности примерно 300 млрд рублей бюджетных средств. Также стоит упомянуть и о беспрецедентных масштабах военной помощи, которую СССР оказывал участникам Организации Варшавского договора, а также своим союзникам из числа внеблоковых государств. В послевоенный период СССР прямо или косвенно участвовал в 15 военных конфликтах, и отправка военных специалистов всегда производилась за счет госбюджета в качестве безвозмездной помощи иностранным государствам. Поставки вооружений и техники производились за 25 % реальной стоимости, при этом приобретателям предоставлялся кредит под 2 % на 10 лет. К началу 1980-х СССР стал лидером по объему поставок вооружений на мировом рынке, экспортируя примерно четверть производившейся в стране военной техники. Массовые льготные поставки оружия и техники привели к тому, что только в рамках ОВД на Советский Союз приходилось до 80 % общих расходов, в то время как США приходилось всего 60 % расходов НАТО[284].

На основе приведенных выше оценок можно сделать предположение, что с учетом всех скрытых факторов реальные военные расходы СССР в середине 80-х превышали официально объявленные, но все же не достигали тех безумных значений, о которых говорилось в годы перестройки. Даже если предположить, что расходы на оборону составляли пятую часть ВНП, подобный уровень военного производства вряд ли мог бы привести к полному краху советской экономики, хотя и сыграл в этом процессе определенную роль. Но дело было не только в расходах, но и в мобилизационном характере экономики, о котором уже говорилось выше. К середине 1980-х на предприятиях ВПК трудились не менее 10 млн человек, то есть около 8,4 % от всего работающего населения. Из них производством военной техники были заняты 55 %, в то время как оставшиеся 45 % делали продукцию гражданского назначения[285]. С учетом того, что еще несколько миллионов человек служили в армии (от 3 млн до 5 млн в разные периоды), можно утверждать, что более 10 % советского населения были так или иначе заняты в оборонной сфере. Необходимо также учитывать, что чем сложнее становились новые военные разработки, тем чаще к их производству приходилось привлекать гражданскую промышленность. С каждым годом росло число электронных компонентов и инновационных материалов, необходимых для создания оружия, но не производящихся на предприятиях ВПК. Таким образом на деле в военном производстве было занято даже больше трудящихся.

В то же время складывалась абсурдная ситуация: несмотря на возрастающую потребность военной промышленности в продукции гражданских предприятий, ВПК продолжал сохранять приоритетное положение по отношению к другим отраслям. Сотрудники военного сектора пользовались более высокими зарплатами и привилегиями. При необходимости военная промышленность без труда обеспечивала себе новое оборудование и производственные площади. В результате до трех четвертей всех научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ (НИОКР) проводилось в интересах «оборонки». Со временем новые виды товаров широкого потребления также начали разрабатывать на военных предприятиях, поскольку гражданские заводы едва справлялись с выполнением собственных планов. Это приводило к усиливающемуся с каждым годом технологическому отставанию гражданского сектора от военного.

Таким образом, к середине 1980-х годов советский ВПК превратился в наиболее привилегированную отрасль, развитию которой во многом было подчинено все народное хозяйство. Конечно, в этом, помимо недостатков, были и свои преимущества, о которых будет сказано позже. Однако спорить с тем, что особое положение ВПК ограничивало рост советской экономики и уровня жизни граждан, все же не приходится. И рост политического влияния Дмитрия Устинова этому только поспособствовал.

По мере того, как Леонид Брежнев старел и становился все более немощным, влияние триумвирата Устинов – Андропов – Громыко делалось все более заметным. В последние годы брежневского правления министр обороны Дмитрий Устинов, по свидетельствам многих современников, превратился в одного из главных хранителей существовавшего режима. Едва ли не каждое заседание с участием министра обороны, по воспоминаниям генерал-полковника Д. А. Волкогонова, начиналось с панегириков в адрес генсека: «Я только что разговаривал с нашим дорогим и любимым Леонидом Ильичом. Он передает вам всем привет и желает больших успехов…»[286]. Да и о самом своем дорогом друге Устинов заботиться не забывал – сначала по всеобщему согласию предложил повысить его в звании до маршала, затем наградил генерального секретаря орденом «Победа», хотя по статусу он ему не полагался. Сам Брежнев тогда сказал по этому поводу:

«Товарищи решили наградить меня орденом „Победа“. Я им сказал, что этот орден дается только за победу на фронте. А Дмитрий Федорович, да и другие, убедили меня, что победа в борьбе за мир равноценна победе на фронте»[287].

Министр иностранных дел СССР Андрей Андреевич Громыко.2 мая 1980. [РИА Новости]

Генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов. 12 ноября 1982. [РИА Новости]

Министр обороны СССР, дважды Герой Социалистического Труда, Герой Советского Союза маршал Советского Союза Дмитрий Федорович Устинов. Начало 1980-х. [РИА Новости]

Доходило до того, что порой Устинову требовалось уговаривать некоторых советских руководителей согласиться на присвоение Брежневу очередной награды. Так случилось, когда генсека решили наградить очередной Золотой Звездой Героя Советского Союза.

Член Политбюро ЦК и первый секретарь ЦК компартии Украины Владимир Щербицкий вспоминал, что однажды глава Минобороны позвонил ему со следующей просьбой: «Давай порадуем старика, дадим ему еще одну Звезду. Все проголосовали, остался один ты»[288]. Выбора не оставалось – Щербицкому пришлось согласиться. Реальная власть все больше переходила в руки брежневской «тройки». Известно, что принципиальное решение о вводе советских войск в Афганистан было принято в 1979 году именно Андроповым, Устиновым и Громыко, которые затем убедили Брежнева в правильности этого шага. Причем глава Генштаба генерал Огарков был категорически против начала военной операции и не раз докладывал об этом министру обороны, но тот был непреклонен. Генерал-майор А. А. Ляховский, который в то время служил в Главном оперативном управлении Генштаба, рассказывал, что когда 10 декабря 1979 года Огарков в ходе очередной дискуссии с Устиновым назвал ввод войск безрассудством, министр вышел из себя и накричал на него:

«Вы что, будете учить Политбюро? Вам надлежит только выполнять приказания…»[289].

Через 15 дней после этого СССР начал ввод ограниченного контингента советских войск в Демократическую Республику Афганистан. По словам Евгения Чазова, Устинов, в отличие от Андропова, никогда так и не пожалел о начале войны в Афганистане:

«…он, как представитель старой сталинской „гвардии“, считал, что все вопросы можно решить с позиции силы. Если я видел, как метался и нервничал в связи с афганской войной Андропов, понявший в конце концов свою ошибку, то Устинов всегда оставался невозмутимым и, видимо, убеждённым в своей правоте», – писал Чазов[290].

Его слова подтверждает генерал армии А. М. Майоров, который в 1980–1981 годах был главным советником вооруженных сил ДРА. Докладывая 22 марта 1981 года верхушке ЦК и командованию армии о ситуации в Афганистане, он предложил начать планирование вывода войск. Однако Устинов тут же отрезал:

«Нам Афганистан нужен как полигон мирового масштаба. Это-то хоть вы понимаете, стратег?»[291]

Более того, по воспоминаниям того же генерала Майорова, маршал Устинов даже предлагал расширить конфликт, введя войска еще и в Пакистан под предлогом ликвидации тренировочных лагерей моджахедов.

Но вернемся к 1979 году. Когда глава государства начал все чаще оказываться в больнице, Устинов был одним из тех, кто призывал врачей делать все возможное, чтобы поставить его на ноги. После одного из обострений, когда здоровье генсека начали широко обсуждать в ЦК, министр обороны обратился к Евгению Чазову, который лечил не только генсека, но и самого Устинова:

«Евгений Иванович, обстановка становится сложной. Вы должны использовать все, что есть в медицине, чтобы поставить Леонида Ильича на ноги. Вам с Юрием Владимировичем надо продумать и всю тактику подготовки его к съезду партии. Я в свою очередь постараюсь на него воздействовать»[292].

Между тем по свидетельствам В. А. Крючкова, в ту пору начальника Первого главного управления КГБ, еще в 1974 году между его шефом Юрием Андроповым и Дмитрием Устиновым произошел любопытный разговор. Андропов сказал, что в связи с состоянием Брежнева необходимо начинать поиск мягкого и безболезненного варианта постепенного отхода действующего генсека от дел. Устинов с ним согласился. Однако этот постепенный отход растянулся на восемь лет и закончился смертью советского лидера 10 ноября 1982 года. Как известно, Л. И. Брежнев скончался во сне, и о его смерти сотрудники охраны узнали только утром, когда попытались разбудить генсека. Первые попытки реанимационных мероприятий не принесли успеха. Вскоре на дачу, где скончался глава государства, прибыл вызванный охранниками Андропов, а также оповещенные им Устинов и Черненко. По воспоминаниям коменданта госдачи О. Стронова, «они стояли над телом Леонида Ильича и обсуждали, кому теперь руководить страной. Дмитрий Федорович предложил кандидатуру Андропова. Возражений ни у кого не было»[293].

При новом советском лидере, который не мог похвастаться богатырским здоровьем, положение Устинова лишь укрепилось. Как уже говорилось в предыдущем пункте, траты на оборону в этот период продолжали расти опережающими по сравнению с национальным доходом темпами. Андропов пытался противостоять Устинову, но делал это скорее формально, и на то был ряд причин: во-первых, они были давними друзьями, во-вторых, генсек не хотел портить отношения с армией. Как-то раз в 1983 году, когда Андропов уже довольно много времени проводил в больнице, на проходившем без его участия заседании Политбюро по просьбе Устинова было принято решение о выделении 250 млн рублей на строительство памятника Победы в Москве. Генсек был возмущен и после выговаривал Устинову:

«Как ты, Митя, не поймешь, что у нас не хватает жилья, больниц, детских садов, те же военные пенсионеры получают крохи, а вы на Политбюро легко бросаетесь четвертью миллиарда»[294].

Д. Ф. Устинов и Ю. В. Андропов в Крыму. 1983. [Из открытых источников]

Однако долго противостоять Устинову новый генсек не мог – с каждым месяцем болезнь прогрессировала, и к концу 1983 года он был уже практически неработоспособен. Члены Политбюро были осведомлены о состоянии Андропова, да и сам он понимал, что счет идет в лучшем случае на месяцы, поэтому выбор следующего кандидата на пост генерального секретаря ЦК КПСС начался заранее.

Евгений Чазов, после смерти Брежнева, рассказывал, что после одного из посещений Андропова в больнице Устинов сказал, что сам генсек видит своим преемником члена Политбюро и секретаря ЦК Михаила Горбачева.

«Да и я считаю, что это правильный выбор. Нам нужен молодой, толковый руководитель, которого знает партия… он продолжит то, что начал Юрий Владимирович. Надо сделать все, чтобы этого добиться», – сказал Устинов[295].

Тогда это заявление удивило Чазова, так как, по его словам, буквально за неделю до этого Устинов попросил его уведомить другого члена Политбюро Константина Черненко о прогрессирующей болезни Андропова с тем, чтобы тот готовился занять пост главы государства[296]. После смерти Андропова 9 февраля 1984 года вопрос о следующем генсеке встал еще более остро. Горбачев, еще не знавший о вероятном назначении Черненко, предложил возглавить страну министру обороны Дмитрию Устинову. «Почему? На мой взгляд, он был, пожалуй, единственным, кто мог продолжить политическую линию Андропова. … К тому же Устинов пользовался большим авторитетом в партии и стране. Я „нажимал“ на Дмитрия Федоровича, поскольку других вариантов не видел», – писал об этой своей инициативе сам Горбачев[297]. Однако Устинов от этого предложения отказался. «Я уже в возрасте и болезней много. Пусть тянет Черненко», – ответил он[298]. В отказе Дмитрия Устинова нет ничего удивительного. Многие его современники в своих воспоминаниях утверждают, что, несмотря на ошеломительный рост влияния в брежневские годы, у Устинова не было амбиций занять пост генсека. Он был целиком и полностью поглощен делом развития армии и военной промышленности. В этих условиях кандидатура Константина Черненко стала компромиссной. Горбачев, которого сам Устинов видел новым генсеком после Андропова, еще не заручился достаточной поддержкой в ЦК и вообще считался на фоне кремлевских старцев слишком молодым, чтобы возглавить СССР.

Министр обороны СССР маршал Советского Союза Д. Ф. Устинов вручает генеральному секретарю ЦК КПСС, председателю Президиума Верховного Совета СССР К. У. Черненко орден Ленина и третью золотую медаль «Серп и Молот». 27 сентября 1984. [РИА Новости]

Проблема, однако, заключалась в том, что ко времени своего вступления на пост генерального секретаря ЦК КПСС Черненко был уже глубоко больным человеком, едва ли способным выполнять свои обязанности. Евгений Чазов, которые был прекрасно осведомлен о состоянии Черненко, был поражен его назначением. Он вспоминал:

«Узнав о решении, я не мог сдержаться и сказал Устинову: „Дмитрий Федорович, как можно избирать Генеральным секретарем тяжелобольного человека. Ведь все вы знали от меня, что Черненко – инвалид. Я лично вам и Андропову говорил об этом“. Не зная, что мне ответить на справедливые упреки, Устинов быстро распрощался и ушел»[299].

Безусловно, министр обороны извлек свою выгоду из назначения Черненко – практически безвылазно находившийся в больнице генсек, обладавший довольно мягким характером, совершенно не вмешивался в дела армии и ВПК. И Дмитрия Устинова это полностью устраивало.

На первом же после своего назначения заседании Политбюро Константин Черненко предложил поручить проведение секретариатов ЦК Михаилу Горбачеву, что вкупе с ответственностью за идеологическую сферу делало последнего вторым человеком в стране. Вот как описывал этот момент В. А. Печенев, помощник Черненко:

«Тут же против выступил председатель Совета министров СССР Тихонов, вслед за ним – член Политбюро и секретарь ЦК Романов. Он предложил, чтобы заседания секретариата проводились по очереди. Черненко поддержал только Устинов.

И возникла пауза. Я сижу за приставным столиком у стены, смотрю, как кто реагирует. Все сидят с каменными лицами и смотрят друг на друга. Встает Громыко. И, как полагается дипломату, начинает сглаживать углы: „С одной стороны, правы Тихонов и Романов. Можно, конечно, вести заседания по очереди. С другой – прав Константин Устинович, когда говорит, что у Горбачева был успешный опыт ведения секретариатов. Давайте поручим ему вести секретариаты временно. А там посмотрим“. Больше к этому вопросу не возвращались. По неписаным законам того времени один раз возразить генеральному секретарю по какому-либо вопросу было можно. Второй раз по той же теме – нет»[300].

Таким образом, поддержка Устинова позволила Горбачеву серьезно укрепить свое аппаратное и политическое влияние. Как известно, его «временное» председательствование на фоне усугубляющейся болезни Черненко превратилось в постоянное, став для Горбачева важной ступенькой на пути к высшему партийному и государственному посту. Для Устинова это решение тоже стало своеобразной победой, так как с Горбачевым у них к тому времени сложились довольно близкие отношения. Секретарь ЦК Егор Лигачев рассказывал, что когда Михаил Горбачев звонил министру обороны, разговор он начинал примерно так:

«Здравствуйте, товарищ маршал! Какие у тебя будут указания по части сельского хозяйства?»[301]

Через некоторое время часть старой гвардии Политбюро предприняла попытку отодвинуть Горбачева от руководства. Этот своеобразный мини-путч мог опередить ГКЧП на семь с лишним лет, но так и не случился благодаря влиянию Дмитрия Устинова.

«Возглавлял контрнаступление при явном поощрении генсека Н. Тихонов. В кильватере за ним следовали В. Гришин, Г. Романов, В. Долгих, М. Зимянин. Отдавая себе отчет в незавидном здоровье Константина Устиновича, эта когорта стремилась избавиться от андроповских питомцев как можно скорее, чтобы расчистить плацдарм для будущей решающей схватки – борьбы за пост следующего генсека. Однако у этого отряда верных брежневцев была проблема с командованием. Черненко, не раз вызывавший Горбачева для „решительного разговора“, как правило, пасовал, лишь только тот предлагал рассмотреть претензии к нему на заседании Политбюро. Окончательно же первый антигорбачевский „мини-путч“ подавил своим авторитетом Д. Устинов. На правах старшего члена пресловутого „узкого круга“ он, узнав об очередной попытке отстранить Горбачева от ведения секретариатов, зашел к генсеку для персональной беседы и потом сообщил Михаилу Сергеевичу, что „вопрос урегулирован“», – писал работавший в международном отделе ЦК А. С. Грачев, ставший позже пресс-секретарем Михаила Горбачева[302]. Таким образом, к середине 1980-х годов Дмитрий Устинов стал едва ли не главным «серым кардиналом» советской внутренней политики. На протяжении нескольких лет его голос оказывался решающим при выборе новых генеральный секретарей. Он же поддержал Михаила Горбачева в ЦК, когда тот, оставшись без поддержки Андропова, чуть не потерял свое положение в ЦК. Однако вряд ли политические интриги были целью министра обороны, скорее он использовал свое влияние для того, чтобы поддерживать стабильность, столь необходимую для интенсивного развития «оборонки». И это у него отлично получилось.

Никто не мог ограничить рост подконтрольной Устинову империи ВПК или перечить ему в вопросах военного строительства. Однако этот триумф оказался недолгим – уже осенью 1984 года, когда Черненко стал совсем плох, внезапно для всех в больнице оказался и сам «железный нарком» Дмитрий Устинов.

Во второй половине 1970-х – первой половине 1980-х годов солидный возраст Дмитрия Устинова все чаще давал о себе знать. Маршал тяжело переживал смерть жены, скончавшейся в 1975 году, перенес две операции по поводу злокачественной опухоли, инфаркт миокарда, урологическую операцию[303]. Но, как ни удивительно, все без исключения современники отмечали, что на его работоспособности это никак не сказалось – он продолжал приезжать на работу к 8 утра и уезжать домой за полночь, регулярно появлялся и выступал на протокольных мероприятиях, посещал предприятия ВПК и военные части, где проводил многочасовые совещания, присутствовал на учениях. Все это сделало его стремительное угасание внезапным для ближайшего окружения.

С 5 по 14 сентября 1984 года на территории Чехословакии проводились общевойсковые учения стран Варшавского договора «Щит–84», которые посетил министр обороны СССР маршал Устинов. Как вспоминал его помощник Игорь Илларионов, маршал много выступал, несмотря на плохую погоду. А после вместе с другими министрами обороны стран ОВД отправился на банкет.

«После митинга всех повезли в горы, где в резиденции на открытой террасе устроили банкет. Дул холодный ветер, и Дмитрий Федорович простыл. А ко всему прочему с начала и до конца шло целование, и кто-то подкинул ему грипп, причем какой-то злой. Проходило все тяжело, но Дмитрий Федорович выкарабкался», – рассказывал Илларионов[304].

Министр обороны СССР маршал Советского Союза Д. Ф. Устинов на встрече с генеральным секретарем Социалистической единой партии Германии Эрихом Хоннекером. 28 июня 1984. [Из открытых источников]

Вскоре после этого, в конце сентября – начале октября 1984 года Устинов взял отпуск. Обычно он предпочитал отдыхать в июле – августе, но тут, видимо, сделал исключение, чтобы восстановить силы. Данные о том, где проходил отпуск, разнятся.

Д. Ф. Устинов на учениях «Щит-84». 1984. [Из открытых источников]

Возглавлявший на тот момент секретариат Минобороны генерал Л. Г. Ивашов рассказывал, что министр отдыхал в Сочи, а точнее в известной правительственной резиденции «Бочаров ручей»[305]. Лечивший Устинова академик Евгений Чазов, в свою очередь, писал, что свой последний отпуск «железный нарком» провел в санатории «Волжский утес», расположенном в родных для него краях – Самарской области[306]. Судя по фотографиям из последнего отпуска, проходил он все же в Сочи. Впрочем, не исключено, что Устинов успел посетить оба санатория. Главное, что и Ивашов, и Чазов сходятся в одном – привыкший к «сталинскому» ритму жизни Дмитрий Устинов недооценил последствия перенесенной им болезни.

Д. Ф. Устинов и Е. И. Чазов на госдаче № 1 «Бочаров ручей». Сочи, сентябрь 1984. [Личный архив Евгения Чазова]

По словам Ивашова, на отдыхе министр, несмотря на довольно прохладную погоду, много гулял и часто купался[307]. Чазов же писал, что Устинова тяготил внезапный отпуск, и он постоянно отлучался в рабочие поездки:

«Больше трех дней он не выдерживал и на вертолете, который постоянно дежурил, вылетал то в Ульяновск на строительство авиазавода, то в Самару на оборонные предприятия»[308].

Последний в жизни Д. Ф. Устинова отпуск на Госдаче № 1 «Бочаров ручей». Сочи, сентябрь 1984. [Личный архив Евгения Чазова]

Так или иначе, результат, по воспоминаниям обоих, был один – Устинов вновь простудился, и на этот раз течение болезни осложнилось воспалением легких. Несмотря на это, приехав из отпуска он, так и не долечившись, возвращается к работе. В октябре в Минобороны СССР традиционно подводились итоги за прошедший год. В Москву съехалось все руководство вооруженных сил. С главным докладом должен был выступить министр обороны, и отговорить его от этого не удалось. Поначалу все шло как обычно – Дмитрий Устинов зачитывал свой доклад, в то время как офицер генштаба демонстрировал присутствующим схемы, карты и т. д.

«Но минут через тридцать мы заметили, что с Дмитрием Федоровичем творится что-то неладное: лицо побледнело, речь стала прерывистой, стоял на трибуне он неуверенно. Смотрю на помощников – те тоже насторожились. А еще через три-четыре минуты он вообще умолк и закачался. Помощники быстро подошли к министру, помогли ему сесть на ближайшее кресло. Был объявлен перерыв на двадцать минут. Устинова вывели в комнату отдыха», – вспоминал присутствовавший на совещании генерал Варенников[309]. По словам генерала Ивашова, когда министра более-менее привели в чувства в комнате отдыха, он отказался ехать в больницу. Пришлось вызывать его дочь Веру, которой все же удалось уговорить Устинова отправиться в ЦКБ[310]. В первые дни лечение дало небольшое улучшение, однако вскоре маршалу стало хуже.

«Несмотря на проводимую терапию, вялотекущий процесс у Устинова сохранялся, нарастала общая интоксикация. Ситуация осложнилась тем, что на этом фоне начала прогрессивно расти аневризма брюшной аорты. Ее пришлось оперировать в экстремальных условиях», – писал Евгений Чазов[311]. Несмотря на успешно проведенную операцию, Дмитрию Устинову уже не суждено было выйти из больницы. Врачам так и не удалось до конца победить воспаление легких, а после операции к нему добавились проблемы с кровью. Устинов продолжал работать, даже лежа на больничной койке, но дни его к этому моменту были уже сочтены, и медицина была не в силах помочь легендарному «железному наркому». «Операция прошла без осложнений, но, приезжая после нее к Дмитрию Федоровичу с документами, я видел, что бинты у него на груди всегда пропитаны кровью. Леча от воспаления легких, врачи применяли лекарства, разжижающие кровь, что привело к ее несвертываемости. Началось отторжение печени. Итог был предрешен», – рассказывал генерал-полковник Леонид Ивашов[312].

Дмитрий Устинов скончался в больнице вечером 20 декабря 1984 года в возрасте 77 лет, всего за два с небольшим месяца до смерти Константина Черненко. Официальной медицинское заключение гласило:

«Устинов Д. Ф., 1908 года рождения, в конце октября 1984 г. заболел воспалением легких, осложнившимся сепсисом. В последующем, в период выздоровления появились признаки начинающегося разрыва атеросклеротической аневризмы брюшного отдела аорты.

По жизненным показаниям была проведена хирургическая операция на аорте. В послеоперационном периоде возникли нарушения функций печени, почек, системы свертывания крови. Интенсивная терапия эффекта не дала. В условиях нарастания печеночной и почечной недостаточности, выраженных обменных и дистрофических изменений в органах 20 декабря в 19 часов 35 минут наступила смерть от остановки сердца.

При патологоанатомическом исследовании диагноз подтвердился»[313].

Похороны состоялись 24 декабря 1984 года в Москве. Дмитрий Устинов похоронен на Красной площади: тело его кремировано, урна с прахом замурована в Кремлевскую стену. Его захоронение стало последним, проведенным таким способом.

Официальное сообщение о смерти маршала Советского Союза Д. Ф. Устинова, опубликованное в газете «Правда» 22 декабря 1984. [РГАСПИ]

Триумф советского военно-промышленного комплекса под руководством Дмитрия Устинова заключается в том, что он сумел обеспечить СССР статус самой могущественной военной державы.

Трагедия ВПК – он оказался одним из тех камней на шее уже больной экономики СССР, которые и утянули ее на дно. Однако обо всем по порядку.

Нельзя не согласиться с тем, что во второй половине XX века руководство страны и ВПК своевременно оценило потенциал очередного этапа научно-технической революции. В кратчайшие сроки Советский Союз был обеспечен новейшими вооружениями, а его армия коренным образом реформирована для соответствия новым концепциям вооруженного противостояния. Однако форсированное развитие ВПК вело к технологической деградации гражданской экономики. Компенсировать внушительные военные расходы могло бы широкое внедрение новых технологий и материалов, разработанных в ВПК, в гражданской промышленности, однако этому препятствовали секретность и слабое развитие рыночных связей между отраслями и предприятиями в советской экономике. Вместо передачи технологий в гражданскую сферу заводы ВПК буквально монополизировали производство ряда товаров народного потребления.

К концу 1980-х военная промышленность производила

– 90 % телевизоров, холодильников, радиоприемников,

– 50 % пылесосов, мотоциклов, электроплит[314].

Резкое падение цен на энергоресурсы стало настоящим шоком для советской экономики. Когда в 1986 году цена нефти упала до 10 долларов, доходы СССР от экспорта значительно сократились, а вместе с ними сократились и закупки товаров народного потребления или необходимых для их производства оборудования и материалов за рубежом. Начавшийся в стране вследствие непропорционального развития различных отраслей промышленности дефицит ликвидировать было нечем, и под напором этого и ряда других факторов руководство страны было вынуждено начать реформы, закончившиеся распадом Советского Союза. Однако даже на фоне этих событий амбиции ВПК первое время остались прежними, и делиться ресурсами и технологиями с гражданской промышленностью он не спешил. Сыграло свою роль и то, что советская военная промышленность, насытив собственные вооруженные силы современным на тот момент оружием, стала важным инструментом внешней политики СССР. Если изначально она создавалась с целью обеспечения обороноспособности страны в условиях международной изоляции, то уже в послевоенные годы военно-техническое сотрудничество стало одним из основных рычагов политического влияния СССР на мировой арене.

Выходит, что, превратившись в локомотив развития советской экономики, военно-промышленный комплекс не смог в полной мере оправдать возложенных на него надежд. Научные, инженерные и производственные возможности ВПК далеко не в полной мере использовались в интересах народного хозяйств, тем самым превращаясь из потенциального инструмента развития в реальное бремя для страны. Пока другие страны налаживали производство доступных товаров народного потребления всех категорий, Советский Союз создавал танки, истребители, бомбардировщики, атомные подводные крейсеры, межконтинентальные ракеты и т. д. Однако в мирное время военная техника в таком количестве была не нужна, и расходы на ее содержание ограничивали возможности государства по повышению уровня жизни граждан. Между тем с точки зрения уровня развития науки и промышленности СССР обладал всем необходимым, чтобы стать мировым лидером в производстве любых видов гражданской продукции, от бытовой техники до пассажирских самолетов и морских контейнеровозов. Увы, военно ориентированный характер экономики до последнего не позволял переориентировать военную промышленность на удовлетворение реальных потребностей общества и мирового рынка. Страна была опутана сетью штампующих оружие и военную технику предприятий и целых закрытых городов, в сравнении с которой производственные мощности, направленные на создание товаров народного потребления, выглядели, мягко говоря, бледно.

И все же гипертрофированный советский ВПК был лишь одним из факторов, обусловивших крах СССР, но никак не его единственным могильщиком. Многочисленные изъяны и диспропорции развития народного хозяйства могли быть своевременно исправлены, однако советская номенклатура и бюрократия предпочли продолжать идти на поводу у собственных интересов. ВПК мог стать источником прорывного развития гражданского сектора, а вместо этого стал его тормозом. Между тем не стоит забывать и о том, что вложения, сделанные Советским Союзом в ВПК на последней стадии своего существования, в некотором смысле все же окупились – пусть и гораздо позже.

Сыграли свою роль и массовые поставки советского оружия и военной техники за рубеж. Покупатели советского оружия вынужденно садились на иглу советского импорта, что в будущем очень позитивно сказалось на российском оружейном бизнесе. После распада СССР парки военной техники многих стран оказались заполнены советским оружием и боевыми машинами, нуждавшимися в своевременном обслуживании и модернизации. Главным подрядчиком по ремонту, поставщиком запчастей и новой техники стала российская промышленность. Эти зарубежные заказы позволили сохранить ВПК на плаву в 1990-е годы, когда государственный оборонный заказ сократился до минимума.

В результате на сегодняшний день Россия остается одним из крупнейших поставщиков оружия в мире. По данным Стокгольмского международного института исследования проблем мира, к 2021 году доля страны на мировом рынке вооружений составляла 19 %[315]. В августе 2022 года глава Федеральной службы по военно-техническому сотрудничеству (ФСВТС) Дмитрий Шугаев заявил, что в последние 10 лет РФ ежегодно зарабатывает на экспорте продукции военного назначения около 14–15 млрд долларов ежегодно, а значит продукция ВПК входит в десятку наиболее прибыльных статей российского экспорта[316]. Кроме того, экспорт вооружений, как и в советское время, остается значимым инструментом внешней политики России, позволяя России расширять и укреплять свое влияние на международной арене.

И конечно же стоит помнить, что сделанный в последние десятилетия советской власти научно-технический задел в оборонной сфере позволяет России до сих пор удивлять мир новинками оружия и техники. Дело в том, что наработки по многим затратным военным проектам, которые по тем или иным причинам не реализовались в СССР, были сохранены и использованы для создания новых военных разработок уже в наше время. Взять хотя бы уже упомянутые выше многочисленные проекты перспективных танков, над которыми активно работали сразу несколько КБ в 1980-х. Ни один из них не был поставлен на вооружение и доведен до стадии серийного производства, однако опыт, полученный при создании этих экспериментальных танков и в ходе их испытаний, был в полной мере использован при создании новый линеек российской бронетехники на платформах «Армата» и «Курганец–25». Пригодилась и необитаемая башня, и новая схема компоновки отделения управления. Сообщалось, что в перспективе Т–14 на платформе «Армата» станет первым серийным основным боевым танком со 152-мм орудием, и есть все основания думать, что оно так и будет, ведь идея установки такого орудия на танк уже была реализована в СССР. И танки – не единственный пример. Практически все новые российские вооружения, представленные в последние годы, в той или иной степени основаны в том числе и на советских наработках.

Получается, что солидные затраты на советский ВПК во многом окупились, но уже не для СССР, а для России. Миллиарды советских рублей, потраченных на НИОКР в оборонной сфере, позволили сэкономить миллиарды российских рублей при разработке нового оружия и военной техники в наше время. А рекордный оружейный экспорт создал задел, благодаря которому в наиболее сложные после распада СССР годы Россия имела дополнительный источник дохода и хотя бы частично сохраняла свое влияние на мировой арене.

Сегодня в среде экономистов влияние маршала Устинова на экономику позднего СССР оценивается неоднозначно.

При Устинове расходы на оборону достигли самого высокого уровня в истории государства. Более того, никто в Советском Союзе даже не знал, сколько на самом деле тратится на вооруженные силы и оборонный комплекс. Подобное незнание способствовало углублению экономического кризиса в стране, задыхавшейся от нехватки товаров широкого потребления. Однако именно при Устинове было разработано большинство видов вооружений, благодаря которым страна сохранила обороноспособность в 1990-е и в самом начале 2000-х годов, позволив дожить нашей армии до реформ, которые позже позволили нашей армии вернуть обороноспособность.