© Стас Намин, Андрей Рубанов, 2022

© SNC Publishing, 2022

Книга о жизни и судьбе выдающегося деятеля советской эпохи А. И. Микояна привлечет внимание не только историков, но и широкого круга общественности, всех тех, кому интересна история советского периода нашей страны. Авторы используют значительный объем источников. Здесь и воспоминания самого Микояна, и многочисленные документы, характеризующие страну в XX столетии.

Большое достоинство книги в том, что жизнь и деятельность Микояна анализируются в органической взаимосвязи с событиями, происходившими в стране. Именно эта связь может вызвать особый интерес читателя. Разумеется, прежде всего внимание акцентируется на ключевых моментах советской истории, связанных с героем, но авторы часто выходят за рамки микояновского участия в сложной и порой драматической жизни страны.

В целом авторам удалось передать основной колорит той эпохи, показать про и контра в развитии советского общества, выявить значение индустриализации и достижений во внутренней и внешней торговле. На этом фоне роль А. И. Микояна особенно значительна и успешна. Некоторые его методы организации работы поучительны и сегодня.

Гораздо менее известна международная деятельность Микояна. В книге подробно говорится о его успехах и на этом поприще, подчеркивается умение вести переговоры и добиваться полезных для страны результатов, а также находить компромиссы в трудных ситуациях, особенно в отношениях с западными партнерами.

Особый интерес вызывает освещение массовых репрессий 1930-х годов. Авторы занимают позицию бескомпромиссного осуждения репрессий тех лет и роли Сталина. Они приводят интересные факты участия некоторых деятелей советского руководства в подписании расстрельных списков: Микоян подписал явно незначительное число этих списков, тогда как Сталин, Молотов, Каганович и др. подписали сотни таких документов. Конечно, этот факт, а также то, что Микоян и его семья опекали многих членов семей незаслуженно осужденных, важно оценивать, говоря о позиции Микояна. Но в целом все советское руководство несет ответственность и не может быть прощено за те массовые репрессии, которые осуществляло в те трагические годы.

Сегодня значительное внимание уделяется советско-германским отношениям после подписания пакта Молотова – Риббентропа в 1939–1941 годах. Историки продолжают изучать роль экономики и торговли в советско-германских отношениях. В книге также есть и этот сюжет.

Авторы много пишут об отношениях Микояна, о его стиле жизни и работы, личных качествах и чертах характера. Эта книга, а также воспоминания самого Микояна и его сподвижников свидетельствуют о гуманности и доброжелательности Микояна, его заботе об окружающих людях, особенно подчиненных. Полагаю, что такие черты характера могут быть поучительны и в наше время.

В целом описание жизни и деятельности одного из руководителей советского государства представляет несомненный интерес в оценке всего советского периода в жизни нашей страны, в понимании его места и роли в отечественной и мировой истории.

Я в жизни был далек от политики, а в 70-х, уже в осмысленном возрасте, когда мог бы часто говорить со своим дедом и задавать ему вопросы о его удивительной жизни и работе, играл рок-н-ролл на гитаре и занимался другим юношеским кайфом. Мне тогда и в голову не приходило, что у меня есть уникальный прямой доступ к Истории, которая будет интересна и мне, и всему миру. Впервые я задумался о том, кто такой Анастас Иванович Микоян, только на его поминках, когда очень серьезные люди говорили про него вещи, в которые мне трудно было поверить. Тогда я подумал, что мой дед – уникальный человек мирового масштаба, очень крутой и очень умный. Впервые я увидел его не как своего дедушку, а как политического деятеля, человека с государственным мышлением и огромным опытом созидательной работы в самых трудных условиях.

Я не подозревал, что мой дед имел прямое отношение к прогрессивной театральной жизни Москвы того времени. В конце 70-х – начале 80-х я много общался с Галиной Волчек, Юрием Любимовым, Олегом Ефремовым и другими театральными новаторами, от которых и узнал, как много он им помогал. Мне и в голову не могло прийти, что именно дед помог Юрию Любимову открыть тот самый легендарный Театр на Таганке, а потом несколько раз спасал его от закрытия. Мы с дедом и Надей Блохиной (в детстве она была моей учительницей английского, а позже стала подругой моей мамы) ходили на самые громкие московские премьеры: «Холстомер» Товстоногова, «Соло для часов с боем» Анатолия Васильева во МХАТе, – но любимым театром деда была Таганка. Он часто бывал там, заходя через служебный вход как свой, не привлекая лишнего внимания. В театре по сей день рассказывают байку, как уборщица, не узнав его, отругала за то, что он ходит по только что вымытому полу.

В те же годы я много общался с писателями и поэтами-шестидесятниками: Андреем Вознесенским, Евгением Евтушенко, Андреем Битовым, Давидом Самойловым, Булатом Окуджавой и другими. Они рассказывали про деда удивительные вещи! Трудно представить себе, что гонимые властью художники могли так тепло отзываться о представителе этой самой власти. Они общались с ним как со своим товарищем – откровенно, на темы, которые многие боялись обсуждать даже на кухнях. Евтушенко позже говорил мне, что мой дед – уникальный политик, что если бы Микоян руководил государством, то наша страна была бы совсем другой и экономически, и идеологически, может быть, богаче и свободнее, чем США.

В 90-е я подружился с Эрнстом Неизвестным. Как-то во время застолья у Зураба Церетели в моем присутствии он поднял тост за Микояна как за великого человека и рассказал историю, связанную с известным скандалом на выставке «XXX лет МОСХа» в Манеже в 1962 году. Микоян был среди членов правительственной делегации, посетившей первого декабря экспозицию; присутствовал при «шабаше» (по определению Неизвестного), который Хрущев там устроил; слышал, как Неизвестный пытался объяснить генсеку, что тот не профессионал и в искусстве не разбирается. В архиве сохранилась фотография, сделанная официальным кремлевским фотографом, наглядно демонстрирующая отношение Микояна к происходившему. Уже 17 декабря состоялась встреча руководства СССР с представителями интеллигенции. На ней Никита Сергеевич резко и грубо говорил о поэтах Вознесенском и Евтушенко и еще более резко и грубо— о скульпторе Неизвестном. Эрнст понял, что впереди – тюрьма или высылка. В перерыве он ходил по фойе, все его сторонились, но вдруг кто-то обнял его за плечо. Это был Микоян. Он понимал, что чувствовал Эрнст, нашел его и, улыбнувшись, тихонько сказал на ухо: «В мире много дураков, и в Политбюро их тоже достаточно…»

Анастас Микоян и Евгений Евтушенко в Центральном Доме литераторов. 1969 год. Фото С. Васина

Совершенно разные люди: и политики, и люди искусства, и простые люди, знавшие деда, – говорили о нем с большим уважением, вспоминали его как достойного человека, непохожего на других руководителей государства.

Мысль серьезно заняться его биографией и даже написать про него книгу пришла, когда мне исполнилось семьдесят и во время моего интервью с Володей Познером, с которым мы дружим много лет, я узнал, что какой-то деятель времен Горбачева в своей книжке назвал моего деда «инициатором сталинских репрессий». Мне было очень неприятно это слышать, но в тот момент я не был готов аргументированно возразить. Я прекрасно понимал, что он жил в страшные времена и занимал высокие посты в сталинском правительстве и это, несомненно, в той или иной степени делает его причастным к репрессиям хотя бы потому, что он не выступал против них открыто; что, пусть и вынужденно, не по своей воле, но где-то он тоже поставил свою подпись. Избежать причастности можно было только одним способом: пойти под расстрел вместе с семьей. Но для меня было очевидно, что инициатором репрессий он не был. Сталин, будучи хитрым и умным деспотичным лидером, прекрасно понимал, что все вокруг него должны быть «повязаны кровью», которую он проливал без меры. Но, если вдуматься, определенная вина лежит не только на высшем руководстве, но и на всех, кто тогда жил в СССР. Разве не виновата творческая интеллигенция, поэты, драматурги, художники и даже ученые, которые не просто молча одобряли репрессии, но и поддерживали многие жесткие меры и установки Сталина? По сути, если уж быть непримиримым, то надо признать, что в определенной степени вина лежит и на простых людях, ведь вся страна маршировала в общем строю, отдавая честь «великому кормчему», и не было ни оппозиции, ни инакомыслящих. Мне трудно сейчас понять, как народ тогда относился к массовым репрессиям. Не может быть, чтобы никто ничего не знал, ведь расстреливали и сажали в тюрьмы буквально миллионы людей. Это считалось нормальным или все-таки шептались на кухнях? Или боялись даже шептаться? Ведь известно – когда Сталин умер, плакала, без преувеличения, вся страна. Действительно ли люди так верили ему? Или лицемерили? Мне бы хотелось надеяться, что верили: невозможно представить себе такое массовое лицемерие. А значит, тогда в самом деле было очень трудно разобраться в сути происходивших страшных событий и объективно их оценить.

Стас Намин и Евгений Евтушенко в 2001 году

Посвящение внуку на книге воспоминаний А. И. Микояна

Я знал своего деда очень близко и понимал, что он был хорошим человеком. Судил об этом чисто интуитивно, так, как мы, выбирая друзей, судим о них по глазам, по поступкам. Я наблюдал деда только в домашней обстановке, но дома, в быту, жестокость и злость не могут не проявиться, если они живут в душе и в сердце.

В какой-то момент мне показалось, что если я сейчас же не займусь восстановлением доброго имени и реабилитацией моего деда, на которого в брежневскую эпоху градом посыпались обвинения, то у людей навсегда останется мнение, что он действительно был инициатором репрессий, человеком хитрым и вероломным. Сегодня мало кто знает, что всю свою долгую жизнь в руководстве страны он занимался совсем другими делами и поиск «врагов» был, что называется, «не его темой». А его темой было огромное количество масштабных созидательных государственных проектов, с которыми он успешно справлялся.

Всерьез занявшись поиском исторических документов в российских и зарубежных архивах и их изучением, я получил однозначные доказательства своей правоты, настолько однозначные, что стало ясно – тот, кто квалифицирует моего деда как инициатора репрессий и хитрого, циничного и бездушного политика, преследует некие свои интересы или имеет выгоду от подобной клеветы.

Я подумал, что помимо использования фактов из официальных источников я должен записать все, что знаю сам, видел своими глазами и слышал от очень и очень достойных людей. Я решил, что должен включить в книгу воспоминания моей мамы, которая очень хорошо знала моего деда и жила рядом с ним много лет (ей сейчас 93 года, и она недавно переиздала свою книгу воспоминаний «Своими глазами. С любовью и печалью»); попросить своих братьев, сестер и других людей, кто его хорошо знал лично, написать хоть что-то объективное или субъективное, что поможет раскрыть его личность для тех, кто его никогда не знал и может судить о нем и его роли в событиях ХХ века лишь на основании сплетен и фрагментов документов, зачастую вырванных из контекста, – или и вовсе подделок, распространяемых теми, кому по разным причинам выгодно подтасовывать историю.

Документальное воссоздание биографии А. И. Микояна – дело довольно сложное, и мы занимаемся им уже несколько лет, отдавая себе отчет, что делаем лишь первые шаги в изучении его личности и деятельности.

Особенно важно разобраться с прямыми обвинениями в его адрес, так как его однозначно позитивная деятельность по созданию и развитию отечественного пищепрома, внутренней и внешней торговли, его многолетняя дипломатическая работа и многое другое не вызывает споров даже у самых ярых его ненавистников. Нам удалось изучить и использовать в этой книге лишь часть колоссального архива, связанного с работой Микояна на разных государственных постах в течение полувека. Кроме того, огромное количество архивных материалов и в России, и за рубежом засекречено, а многое просто не сохранилось. Тем не менее, по мнению наших консультантов, некоторые исследованные и восстановленные нами исторические эпизоды, благодаря уникальным документам, историческим трудам и свидетельствам очевидцев (многие из которых публикуются впервые), раскрывают суть событий с совершенно неожиданной стороны.

Один из важных эпизодов – участие Микояна в пленуме КП(б) Армении в Ереване в сентябре 1937 года. Эта история волнует, конечно, прежде всего армян, ведь речь идет о репрессиях на их земле. Кроме того, это касается личной репутации моего деда. И мы решили выделить эту тему и отнеслись к ее изучению и раскрытию максимально серьезно и ответственно.

На основании найденных документов и фактов мы сделали реконструкцию событий – нашу версию того, что произошло в Армении 15–23 сентября 1937 года, версию, дающую ответы на огромное количество вопросов, возникающих и у профессиональных историков, и у нас с вами. В какой-то момент вдруг сложился пазл: все элементы запутанной истории встали на свое место, и возникла внятная и логичная картина происходивших тогда событий.

По такому же принципу, опираясь на доказанные факты и документы, мы попытались разобраться и в других сложных вопросах Большой Истории, связанной с деятельностью А. И. Микояна.

Многие обнаруженные нами в российских и зарубежных архивах документы совершенно по-новому освещают, казалось бы, известные факты в деятельности Микояна. А некоторые – например, протоколы его встреч во время Карибского кризиса 1962 года с Фиделем Кастро и Че Геварой на Кубе, а затем с Джоном Кеннеди в Вашингтоне, переписка с Никитой Хрущевым – показывают его как дипломата и переговорщика высочайшего уровня. Его логика, острый ум, глубокое общее образование и знание предмета, мудрость и красноречие и при этом искренние доброжелательность и юмор не оставляли даже самым крупным дипломатам мира возможности выиграть у него в переговорах.

Я не знал, что Микоян был тем, кто в 1949 году провел первые переговоры на высшем уровне с малоизвестным тогда китайским деятелем Мао Цзэдуном и поддержал его, до конца оставаясь с ним в уважительных и доверительных отношениях.

В 1956 году, когда в руководстве СССР обсуждался вопрос ввода войск в Польшу, Микоян оказался единственным, кто выступил против и в результате добился отмены этой операции. В том же 1956 году он так же резко возражал против ввода войск в Венгрию, а когда решение (без его участия) все же было принято, подал в отставку, и Хрущев долго уговаривал его вернуться.

В 1968 году он выступал против ввода войск в Чехословакию, но брежневская власть к его мнению вообще не прислушивалась.

Для меня стал неожиданностью тот факт, что на заседании Президиума ЦК КПСС, на котором было принято решение о смещении Хрущева, Микоян, понимая, что изменить ситуацию невозможно, все-таки выступил в его защиту – единственный из всех – и предложил оставить Хрущева в руководстве. Об этом я узнал из протокола заседания. Тем самым Микоян как политический деятель подписал себе приговор, который и был «приведен в исполнение» в брежневские времена.

Открытием стали для меня и другие факты из жизни деда. Например, что он, родившись в маленькой горной армянской деревне Санаин, самостоятельно выучил русский язык, читал Плеханова и других экономистов и философов, изучал историю Французской и Английской революций и многое другое. Я не знал, что, поступив в 11 лет в семинарию, он выучил немецкий язык и читал в оригинале труды Маркса, Гегеля и других мыслителей. Что в 19 лет он, не сказав ничего родным, ушел добровольцем на турецкий фронт, сражался на переднем крае, испытывая свою смелость под пулями. Что он трижды попадал в тюрьму. Что с оружием в руках один освободил из тюрьмы своих товарищей, бакинских комиссаров, хотя и не сумел позже предотвратить их трагическую гибель и сам остался в живых лишь случайно. Что он сыграл ключевую роль в организации ленд-лиза и был его главным куратором. Что в конце жизни Сталин открыто назвал Микояна и Молотова врагами и только его смерть спасла их. Я не знал, что именно Микоян убедил Хрущева раскрыть правду о сталинских преступлениях. Что в 1954 году в своей публичной речи в оперном театре Армении он реабилитировал великого армянского поэта Егише Чаренца. Что классик американской литературы армянского происхождения Уильям Сароян посвятил деду полный добрых чувств и уважения рассказ «Обед в честь Микояна», а великий армянский художник Мартирос Сарьян нарисовал его карандашный портрет, который стал известен только недавно.

И теперь в этой книге, которую я написал вместе с профессиональным писателем и очень достойным человеком Андреем Рубановым, я постарался рассказать о том, что, я уверен, вызовет интерес у многих людей, в том числе у профессионалов. Кроме того, мы осмелились на художественную реконструкцию некоторых эпизодов из его жизни, основываясь, опять же, исключительно на документах и фактах.

Я прекрасно понимаю, что те, у кого по каким-то причинам сложилось отрицательное мнение о Микояне, скорее всего не захотят менять свою точку зрения и не воспримут даже неоспоримые доводы и факты, но для меня это не главное. Мне важно, чтобы те, кто хочет больше узнать про жизнь и деятельность моего деда А. И. Микояна, понять суть его личности и увидеть, что в своих поступках он всегда руководствовался добром, благородством и справедливостью, – смогли бы сделать это, основываясь на фактах, документах и воспоминаниях, которые мы нашли и привели в этой книге.

Если нам это удалось, то наша книга поможет вам не только составить мнение о великих делах и победах Микояна на разных фронтах его обширной государственной деятельности, но и узнать внутренний мир удивительно достойного, тонкого, благородного человека, для которого вера в гуманистические идеалы, воспринятые им еще в горной армянской деревне, остались незыблемыми на всю жизнь.

Сейчас совсем другое время и другие ценности и критерии в обществе. Например, многие сегодня смеются и даже издеваются над тем, что Анастас Микоян не оставил наследства: у него не было личных дач и счетов в зарубежных банках, не было ценностей. Но мы, его родственники, считаем, что получили от него огромное наследство: достоинство, благородство, человечность, честность и пример беззаветного труда на благо людей. Мы получили от него самое главное – ту генетическую любовь к близким и вообще к людям, которой он посвятил всю свою жизнь и передал не только детям и внукам, но и всем, кто его знал.

Сначала я был уверен интуитивно, но затем, по мере изучения документов, получил объективные подтверждения, что позитивного – и для страны, и для всего мира, для человечества и конкретных людей – Микоян сделал неизмеримо больше того, что он был вынужден сделать в известных обстоятельствах. Кстати, он был единственным из причастных к репрессиям членов высшего руководства страны сталинского периода, кто раскаялся и признал вину. В своей книге «Воспоминания военного летчика-испытателя» мой дядя Степан приводит слова своего отца Анастаса Микояна о реабилитации жертв сталинских репрессий: «Да, мы действительно растянули реабилитацию на многие годы, вместо того чтобы, раз признавшись в своей ошибке, реабилитировать всех сразу. Почему же мы этого не сделали? Я говорю «мы», имея в виду и лично себя. Так почему мы разыгрывали акты «реабилитации», вместо того чтобы оправдать всех сразу? Почему устраивали видимость судебного разбирательства при оправдании? Потому что, если бы мы поступили иначе, если бы поступили по совести, наш народ окончательно уверился бы, что мы – мерзавцы! Мерзавцы! То есть те, кем и были мы на самом деле!»

Как сказал друг моего деда и мой друг поэт Евгений Евтушенко, «заблуждения, искупаемые исповедальностью, – это одно, заблуждения, защищаемые трусостью, – это другое».

Известно, что не бывает безгрешных людей, тем более среди политиков, тем более – во времена жестких авторитарных режимов. Но при всей неоднозначности жизни и деятельности каждого из нас даже в обычное время мы постоянно делаем выбор, которым потом гордимся или за который испытываем стыд. Деяния любого человека, а в особенности одного из руководителей страны, можно в конце его жизни положить на весы и увидеть, какая чаша перевесит. Очень просто, сидя на удобном диване, с высоты своего величия клеймить всех подряд, не вникая в факты и реальную жизнь. Но если научиться смотреть на себя в зеркало и представлять себя в других условиях на месте другого человека, то тогда, может быть, в голову придут совсем другие мысли, появится осторожность в суждениях, особенно о людях, которых уважали мировые лидеры, великие деятели международной политики и дипломатии, великие свободные поэты, художники и литераторы, театральные и общественные деятели и другие прогрессивные люди в СССР и за рубежом.

Есть множество фактов, стопроцентно убедивших меня в благородстве и достоинстве личности Анастаса Микояна. Я надеюсь, что и читатель, который внимательно и непредвзято изучит все, что мы нашли и описали, со мной согласится.

Анастас Иванович Микоян был, несомненно, честным, добрым и благородным человеком – таков главный вектор его жизни и судьбы. Его доброта, сердечность и тепло – качества, благодаря которым его друзьями становились лидеры государств, политические и общественные деятели, мастера культуры – независимо от отношения к государству, которое он представлял. Он был в дружеских отношениях с лидерами крупнейших мировых держав: Мао Цзэдуном, Хо Ши Мином, Джавахарлалом Неру и Индирой Ганди, Джоном Кеннеди и Генри Фордом, его любили и считали другом Фидель Кастро и Че Гевара. Отдельно хочется упомянуть дружбу Микояна с Бобом Кеннеди, искренность которого как человека и политика не вызывает никаких сомнений ни у левых, ни у правых. Как можно объяснить, что второй человек в США, брат президента, сразу после знакомства пригласил Микояна – представителя вражеской коммунистической страны – к себе домой на обед и познакомил со своей семьей? Микоян был единственным представителем руководства СССР на похоронах Джона Кеннеди.

Его уважал весь мир – и друзья, и «враги» – все, кто когда-либо с ним встречался. Именно поэтому и Сталин, и Хрущев отправляли на самые трудные, а подчас опасные, казалось бы, невыполнимые переговоры именно Микояна – почти всегда ему удавалось найти способ мирного разрешения конфликта. За его дипломатический талант западные политологи окрестили его «лучшим кризисным менеджером СССР за всю историю государства», а Шарль де Голль назвал «величайшим дипломатом ХХ века».

Я не планирую в будущем серьезно заниматься историей. Может быть, возьмусь за биографии еще некоторых моих родственников, которые, с моей точки зрения, достойны более серьезного и объективного изучения. Я имею в виду прежде всего Артема Ивановича Микояна – родного брата моего деда, который был создателем и генеральным конструктором самолетов МиГ. А также и отца моей мамы Артемия Геуркова, который был первым секретарем КП(б) Аджарии и много полезного там сделал, но в 1937 году стал жертвой репрессий и покончил с жизнью, чтоб защитить свою жену и дочь. А еще и приемного отца моей мамы, Григория Арутинова, который был лидером КП(б) Армении с 1937 по 1953 год. Именно он придумал и реализовал архитектурную основу классического Еревана и построил многое из того, чем сегодня гордится Армения, за что и назван в народе Григор Строитель. Но главное, что его отличало и что важно показать, – это его уровень культуры, который отразился на судьбе всей Армении, его кристальная честность и благородство, послужившие для многих примером.

Фотография А. И. Микояна

с дарственной надписью внуку

Мне повезло: у меня фактически четыре деда, и все они яркие, талантливые и достойные личности. Но эта книга посвящена моему родному деду по линии отца – Анастасу Ивановичу Микояну.

Стас Намин

Эта книга написана в жанре беллетризованной биографии (документальной драмы) и рассчитана на широкого читателя. Фактический исторический материал, изложенный в книге, чередуется с художественными реконструкциями отдельных эпизодов из богатейшей биографии Анастаса Ивановича Микояна, основанными на фактах и документах, а также на косвенной информации и воспоминаниях, предположениях и гипотезах, не противоречащих известным фактам.

Ранее попыток таких реконструкций судьбы А. И. Микояна никто не делал. Я и мой соавтор Стас Намин первые, кто играет на этом поле, и отдаем себе отчет в том, что это может вызвать возмущение тех, кто привык к устоявшимся штампам в отношении биографии и оценки деятельности А. И. Микояна.

Конечно, реконструированные эпизоды, как любая другая беллетристика, содержат элементы вымысла, и читателю следует это учесть, но этот вымысел укладывается в рамки существующей информации и документов, то есть изложенные в художественной форме события вполне могли произойти на самом деле.

С другой стороны, книга основана на архивных материалах и монографиях профессиональных историков и снабжена ссылками, прямыми цитатами, справками и приложенными копиями документов. Некоторые свидетельства, например воспоминания Нами Артемьевны Микоян, невестки Анастаса Ивановича Микояна, которая жила с ним рядом и знала его много лет, сделаны специально для этой книги. Часть уникальных документов и фотографий из семейного архива А. И. Микояна публикуется впервые.

При создании этой книги главной целью было описание живого потока Истории в максимально интересной, увлекательной форме, а не в виде сплошного набора сухих фактов, не противореча при этом существующим документам. Отказ от устоявшихся шаблонов позволил дать свежий взгляд на саму суть личности А. И. Микояна, который, будучи живым человеком из плоти и крови, подвержен сомнениям и совершает ошибки.

Вместе с тем громадная, беспрецедентная созидательная мощь, присущая личности Микояна, не вызывает сомнений. Нам удалось впервые с применением методов как научных, так и художественных создать индивидуальный живой образ крупного государственного деятеля СССР. Наша мотивация в том, чтобы при соблюдении канонов исторической правды рассказать удивительную и уникальную историю жизни А. И. Микояна интересно, занимательно, небанально.

Книга содержит значительный и разнообразный справочный аппарат, прежде всего ссылки на архивные документы, затем – ссылки на авторитетные и уважаемые исторические монографии, затем – ссылки на уникальные частные, семейные свидетельства и, наконец, – ссылки на прочие источники, прямые и косвенные, включая журналистские расследования.

Чему верить – читатель пусть решит сам. Книга не пытается управлять волей читателя, а лишь дает ему информацию для размышлений.

Когда мы готовили нашу книгу к печати, то уже выдержали давление со стороны ученых-историков, имеющих разные точки зрения. Мы постарались привести текст книги в соответствие прежде всего с профессиональными требованиями и выражаем искреннюю благодарность всем историкам, давшим нам бесценные авторитетные консультации.

В книге содержится более 500 ссылок на источники, из них более 90 – на архивные документы и уникальные личные свидетельства членов семьи А.И. Микояна. Также в каждой главе читатель найдет рубрику «Досье» с прямыми цитатами из первоисточников и рубрику «Справка», где изложен дополнительный поясняющий материал.

Андрей Рубанов

13 (25).11.1895 – родился в селе Санаин Тифлисской губернии

21.10.1978 – умер в Москве

1915 – член РСДРП(б)

1916 – окончил армянскую Духовную семинарию в Тифлисе; учеба на 1-м курсе Эчмиадзинской духовной академии

1917 – редактор газеты «Социал-демократ»

1917 – редактор «Известий Бакинского Совета»; член президиума Бакинского Совета

1918 – военком бригады

1918 – председатель подпольного Бакинского комитета РКП(б)

31.07.1918 – арестован

1918–02.1919 – содержался в Красноводской, Кизыл-Арватской и Ашхабадской тюрьмах

02.1919 – освобожден

03.1919 – председатель Бакинского бюро Кавказского краевого комитета РКП(б)

12.1919 – член Кавказского революционного комитета

05–10.1920 – председатель Совета профсоюзов Азербайджана

05.11.1920–02.1921 – заведующий агитационно-пропагандистским отделом Нижегородского губернского комитета РКП(б)

23.02.1921–29.04.1922 – ответственный секретарь Нижегородского губернского комитета РКП(б)

02.04.1922–17.04.1923 – кандидат в члены ЦК РКП(б)

05.1922–03.1923 – ответственный секретарь Юго-Восточного бюро РКП(б)

03.1923–09.1926 – первый секретарь Юго-Восточного – Северо-Кавказского краевого комитета РКП(б) – ВКП(б)

25.04.1923–24.02.1976 – член ЦК РКП(б) – ВКП(б) – КПСС

1924–1926 – член Военного совета Северо-Кавказского военного округа

14.08.1926–22.11.1930 – народный комиссар внешней и внутренней торговли СССР

23.07.1926–01.02.1935 – кандидат в члены Политического бюро ЦК ВКП(б)

22.11.1930–29.07.1934 – народный комиссар снабжения СССР

29.07.1934–19.01.1938 – народный комиссар пищевой промышленности СССР

01.02.1935–05.10.1952 – член Политического бюро ЦК ВКП(б)

14.04.1937–22.07.1937 – член постоянной комиссии по вопросам хозяйственного характера при Политическом бюро ЦК ВКП(б)

22.07.1937–15.03.1953 – заместитель председателя СНК – СМ СССР

22.07.1937–10.09.1939 – первый заместитель председателя Экономического Совета СССР

29.11.1938–04.03.1949 – народный комиссар, министр внешней торговли СССР

10.09.1939–21.03.1941 – член Экономического Совета при СНК СССР; председатель Экономического Совета при СНК СССР

10.09.1939–30.06.1941 – член Комитета обороны при СНК СССР

21.03.1941–6.09.1945 – член Бюро СНК СССР

21.03.1941–03.07.1941 – председатель Комитета Бюро СНК СССР по снабжению РККА

30.05.1941–08.12.1942 – член Комиссии Бюро СНК СССР по текущим делам

26.06–16.07.1941 – заместитель председателя Совета по эвакуации при СНК СССР

16.07–25.12.1941 – член Совета по эвакуации при СНК СССР

20.07.1941–02.01.1942 – председатель комиссии Бюро СНК СССР по текущим делам

25.12.1941–1942 – председатель Комитета по разгрузке транзитных грузов

03.02.1942–04.09.1945 – член Государственного Комитета Обороны СССР, уполномоченный по снабжению

14.02.1942–18.05.1944 – член Транспортного комитета при Государственном Комитете Обороны СССР

08.12.1942–04.09.1945 – член Оперативного бюро Государственного Комитета Обороны СССР

21.08.1943–1946 – член Комитета при СНК СССР по восстановлению народного хозяйства в районах, освобожденных от фашистской оккупации.

06.09.1945–20.03.1946 – член Оперативного бюро СНК СССР по вопросам работы Народных комиссариатов обороны, военно-морского флота, сельского хозяйства и пищевых народных комиссариатов, Народных комиссариатов торговли и финансов, комитетов и управлений СНК СССР; член Оперативного бюро СНК СССР по вопросам работы промышленных народных комиссариатов и железнодорожного транспорта

29.12.1945–18.10.1952 – член Постоянной комиссии по внешним делам при Политическом бюро ЦК ВКП(б)

20.03.1946–05.03.1953 – член Бюро СМ СССР – Президиума СМ СССР

08.02.1947–28.12.1948 – председатель Бюро СМ СССР по пищевой промышленности

26.01.1950–03.11.1952 – председатель Бюро СМ СССР по торговле и пищевой промышленности

07.04.1950–05.03.1953 – член Бюро Президиума СМ СССР

16.10.1952–29.03.1966 – член Президиума ЦК КПСС

03.11.1952–11.03.1953 – председатель Бюро СМ СССР по пищевой промышленности

14.03.1953–15.03.1953 – член Президиума СМ СССР

15.03–24.08.1953 – министр внешней и внутренней торговли СССР

24.08.1953–22.01.1955 – министр торговли СССР

02.1954–27.04.1954 – председатель Бюро СМ СССР по торговле

27.04.1954–28.02.1955 – заместитель председателя СМ СССР

28.02.1955–15.07.1964 – первый заместитель председателя СМ СССР

15.07.1964–09.12.1965 – председатель Президиума Верховного Совета СССР

09.12.1965–06.1974 – член Президиума Верховного Совета СССР

06.1974 – на пенсии

20.02.1928 – орден Красного Знамени, в связи с 10-летием РККА, за заслуги в руководстве и личное участие в боевых операциях в тяжелые годы гражданской войны

17.01.1936 – орден Ленина – за перевыполнение производственного плана 1935 года по Народному Комиссариату Пищевой промышленности Союза ССР и достигнутые успехи в деле организации производства и овладения техникой

30.09.1943 – Герой Социалистического Труда, орден Ленина – за особые заслуги в области постановки дела снабжения Красной Армии продовольствием, горючим и вещевым имуществом в трудных условиях военного времени

24.11.1945 – орден Ленина – в связи с пятидесятилетием со дня рождения и выдающиеся заслуги перед партией и советским народом

24.11.1955 – орден Ленина – в связи с шестидесятилетием со дня рождения и отмечая его выдающиеся заслуги перед Коммунистической партией и советским народом

02.12.1970 – орден Октябрьской Революции – за заслуги перед Коммунистической партией и Советским государством и в связи с семидесятипятилетием со дня рождения

1906 год

Армения. Санаин

Козы очень умные, умнее собак. Козы обидчивые, своенравные, капризные. Если козу обругать, она может убежать на весь день: иди ищи по лугам, по склонам, по кустарникам – не найдешь. Вернется, когда сама захочет. Копыта их гораздо крепче, чем подошвы самодельной обуви.

Свою обувь Анастас давно износил, да вдобавок вырос за лето, ступня едва влезает. Надо просить дядю Вартана сшить новую. А в этой бегать по камням за козами нельзя уже.

Очень скучное и неблагодарное дело – пасти коз. Недавно Анастас не углядел, козы убежали к соседу на поле и пощипали пшеницу. Сосед пришел объясняться. Отцу пришлось заплатить за потраву 20 копеек[1]. Потом отец, конечно, отругал Анастаса, но наказывать не стал.

Отец очень спокойный, уравновешенный человек, его невозможно разозлить. Анастас ни разу не слышал, чтоб отец ругался с матерью. Он вообще ни с кем никогда не ссорился, и, что важно, никогда не злоупотреблял вином[2].

Имя матери было библейское – Талита, но дома ее звали Тамарой. Сестры тоже спокойные. У Анастаса их две: старшая – Воскеат, младшая – Астхик. В семье по горскому обычаю в присутствии старших принято молчать, а рот открывать, только если старший по возрасту обратится с вопросом.

Согласно семейной легенде, предок Микоянов имел фамилию Саркисян. В XVIII веке он жил в Нагорном Карабахе. В 1813 году, во время резни армян, его и его жену убили. У них было два сына, Алексан и Мико, названные в честь сыновей российского императора Павла, Александра и Михаила. Сыновья бежали из Карабаха в село Санаин, и там монастырский священник им, как беженцам, дал фамилии по их именам – Алексанян и Микоян.

Когда у Ованеса и Тамары родился Анастас, его дед Нерсес, глава большой ветви родословного древа, уже умер.

В селе Санаин, кроме Ованеса Микояна, жили еще семеро его братьев и сестер и их мать Вартитер[3].

Бывает, козы ведут себя мирно, пасутся по полдня на одном месте, и тогда можно сесть, оглядеться, поразмышлять, помечтать.

Вокруг, куда ни посмотри, горы с изумрудными склонами. Если погода хорошая, видно их вершины. Склоны спускаются к ущелью, по нему течет река Дебед, быстрая, сильная, в любое время года очень холодная. По склонам ущелья растут деревья грецкого ореха, а выше – кизил, дикие яблони и груши. Все ровные участки земли, все плато приспособлены под пашни, здесь люди растят хлеб. Дальше – горные склоны, луга, каменные осыпи, скалы[4].

Анастас тут родился. Это был его мир, со всех сторон закрытый горами, – зеленая долина и ущелье. Далеко за горами простирался другой мир, огромный, разнообразный. Анастас точно знал, что не будет всю жизнь пасти коз: однажды он уйдет отсюда в тот, большой мир.

Его родное село называлось Санаин, и монастырь рядом с селом тоже назывался Санаин. Монастырь древний – настоящая крепость с толстыми каменными стенами. Монастырю, как говорили монахи, тысяча лет. Деревня появилась одновременно с монастырем. Если крестьянин решал поселиться на склонах этих гор, он ставил дом неподалеку от толстых стен, чтоб быстро укрыться за ними, если придет враг. А враг может появиться в любой день – так гласит древняя история. Но об истории Анастас знал мало.

Знал, что настоящая история сохранена не в рассказах стариков, а в записанном виде, в книгах. И книг этих – великое множество! Они хранятся в монастырях, в особых хранилищах, и монахи их читают, и не только читают, но и переписывают и оправляют в кожаные переплеты. Анастас много раз заходил в монастырь, видел книги в руках у монахов. Не надо быть слишком умным, чтобы понять – книги есть самое дорогое сокровище. Весь монастырь построен ради сбережения книг и спрятанного в них знания.

Генеалогическое древо Нами Микоян, в которое вошли род Геурковых по линии отца, а по линии матери – рода Вацадзе и Христич и древний род Приклонских, берущий начало в XV веке. Из этого рода вышли Веневитиновы, связанные родством с Пушкиными и Гоголями.

Создано историками на основе архивных документов и исследований, проведенных в России, Грузии и Армении.

Виды монастыря Санаин работы Стаса Намина. Холст, масло

Если долго шагать от деревни Санаин вниз по склону горы, и спуститься в ущелье, и перейти реку по старому горбатому каменному мосту, окажешься в деревне Алаверди.

Медь в этих горах нашли больше ста лет назад. Всеми землями долины района Лори владел знаменитый дворянский род – армянские князья Аргутинские-Долгорукие. Для разработки медной жилы князья пригласили опытных рудокопов из Греции. Так возникла греческая деревня Алаверди.

Позже князья продали рудник российскому правительству, а оно уступило права на разработку месторождения французской горнодобывающей компании. На деньги французов в ущелье построили электростанцию и провели железную дорогу до Тифлиса. Крестьяне, жившие в окрестных селах, стали наниматься на Алавердинский медеплавильный завод. Старший брат Анастаса Ерванд работал здесь молотобойцем. Греки, по традиции, были шахтерами. А руководили французские инженеры.

Здесь Анастас тоже бывал, слышал чужую речь, видел пришельцев из внешнего мира: мужчин в сюртуках и белых рубахах, читающих газеты и телеграфные сообщения, играющих в бильярд, спорящих о политике. Они произносили непонятные слова «революция», «стачка», «учредительное собрание». Анастасу легко было догадаться, что он, армянский мальчик из села Санаин, всего лишь нищий бесправный бедняк. И в том загадочном и огромном внешнем мире он никому не нужен: там действуют другие законы. Там нельзя обходиться хлебом, сыром, дикими грушами и кизиловым вареньем, там человеку нужны силы, упорство, там выживает только тот, у кого есть знания.

И тогда Анастас снова отправился в монастырь и попросил одного из монахов обучить его чтению и письму[5]. Монах был стар, суров на вид и всегда очень занят, но он сразу согласился.

Через четыре месяца Анастас свободно читал молитвенник и Евангелие. Правда, истории о чудесах, совершенных Иисусом, вызвали у юного ученика вопросы. Как можно накормить толпу пятью хлебами? И почему люди просили хлеб у Иисуса, почему сами не вырастили, не смололи зерна в муку и не испекли? Разве они не знали, что хлеб достается трудом, а не верой в чудеса?

Анастас рассказал о своих сомнениях монаху, и тот вместо Евангелия стал давать мальчику читать роман Хачатура Абовяна «Раны Армении». Вскоре монах рассказал о способном мальчишке епископу, и епископ пришел в дом Микоянов.

Отец и раньше знал, что у сына светлая голова. Однажды на свадьбе в доме своего дяди семилетний Анастас вышел к гостям и привел всех в изумление, досчитав до ста на пяти языках: армянском, русском, грузинском, азербайджанском и греческом. Это была шутка, конечно. Многие числительные Анастас выдумал прямо на ходу. Но тогда многие сказали отцу, что мальчика нужно отдать в школу, учить. Увы, школы не было ни в Санаине, ни в соседнем Алаверди. И вот теперь пришедший в дом Микояна армянский епископ снова сказал главе семьи, что Анастасу лучше уехать из деревни, туда, где он мог бы овладевать знаниями. Вдруг из паренька выйдет толк?[6] Последнее слово было за Анастасом, и он, конечно, согласился.

Семья А. И. Микояна. В первом ряду слева направо: старший брат Ерванд, мать Талита, отец Ованес, старшая сестра с сыном Сергеем, Анастас Микоян. Во втором ряду: Артем Микоян и младшая сестра Астхик

Мама была не против. К тому же в семье появился на свет еще один мальчик, Анушаван, и, как это часто бывает, младенцу теперь доставалась основная часть родительского внимания.

В конце августа 1906 года Анастас впервые в жизни поехал по железной дороге: из родного района Лори – в Тифлис. Его сопровождал отец[7].

В Тифлисе жили родственники: двоюродная сестра матери тетя Вергиния, ее муж и дочери; нашелся и старый друг отца, односельчанин Мартирос Симоньян, грамотный человек, к тому же, по счастью, работавший поваром у одного из попечителей Армянской духовной семинарии. Он-то и написал по просьбе неграмотного плотника Ованеса Микояна прошение о принятии на учебу в семинарию его сына Анастаса, рожденного 12 октября 1895 года[8].

В те времена в Тифлисе проживало примерно поровну армян, грузин и русских, и на несколько последующих лет Тифлис стал для Анастаса вторым домом. Здесь он выбрал свой путь, здесь решилась его судьба.

В книге Симак «Эпизоды из жизни товарища Микояна», изданной в Ереване в 1940 году, подробно рассказывалось о детстве и юности Анастаса Ивановича. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

Анастас поселился в семье Лазаря и Вергинии Туманян в маленьком доме в одном из самых заброшенных районов Тифлиса – в Сурпкарапетском овраге. Вергиния Туманян нигде не училась, но умела читать и писать и по убеждениям была социалисткой. Лазарь (по паспорту Габриэл) Туманян работал приказчиком, мечтал скопить деньги на собственную лавку. Революцией не интересовался, но ежедневно читал армянскую консервативную газету «Мшак» («Труженик»). Домом и семьей управляла Вергиния, муж ни в чем ей не противоречил[9].

У Лазаря и Вергуш было три дочери и сын. Старшая дочь, десятилетняя Ашхен, строгая и замкнутая девушка, мечтала стать педагогом, училась в армянской женской средней школе и была на год моложе Анастаса[10]. Они быстро подружились. По просьбе тети Вергуш Анастас подтягивал троюродную сестру в учебе. Конечно, оба они, тогда еще подростки, не знали, что станут мужем и женой, проживут вместе больше 40 лет и дадут жизнь пятерым сыновьям.

В семье Ованеса Микояна было пятеро детей: трое сыновей (Анастас – средний) и две дочери. Анастас, по совпадению, также станет отцом пятерых детей (все – сыновья). Один из пятерых погибнет в небе над Сталинградом, от других четверых появятся на свет десять внуков, причем мальчиков будет тоже пять.

1911 годТИФЛИС

Шум, гам, хохот. Семинаристы были счастливы: сегодня занятия отменили, и завтра тоже отменят. Во дворе бурлила толпа подростков и юношей в одинаковых черных брюках и кителях. Сверкали под солнцем начищенные бляхи на ремнях.

Входные двери – нараспашку.

Нерсесяновская духовная семинария переезжала: из центра Тифлиса, с Большой Ванкской улицы, на Арсенальную гору, в новое здание, построенное усилиями попечительского совета на деньги меценатов. Огромное красивое здание, стены обложены розовым туфом, внутри просторно, светло. Анастас уже там был, из любопытства осмотрел, пришел в восторг. Настоящий дворец![11]

Анастас Микоян – учащийся Тифлисской духовной семинарии.

НАА, ф. 1021, оп. 22, д. 883

Анастасу 16 лет. Он выглядел почти мальчишкой: невысокого роста, тощий, шея цыплячья. Он не ел мяса: достаточно было проглотить кусок, чтоб на теле выступила сыпь. Сыр, хлеб, лобио – вот его еда. Однако он по этому поводу не переживал.

Ему шла форма. У семинаристов она была такая же, как у учеников других тифлисских гимназий. Брюки, китель из прочного сукна, блестящие пуговицы, фуражка – куда ни зайдешь, везде люди смотрят с уважением. Чтобы выглядеть солиднее, Анастас отпустил усы.

Деньги у его были, в кармане лежал и рубль, и даже иногда три рубля. Подрабатывал репетитором, подтягивал отстающих учеников, у кого родители богаты. Бывало, выходило до девяти рублей в месяц[12].

Семинаристы все были разные, но большинство, как сам Анастас, из бедных крестьянских семей. Все читали взахлеб: на книги смотрели как на главное сокровище.

В учебных заведениях Российской империи разрешалось преподавать на русском языке, а на других языках – нет. Как быть с детьми, не знающими русского, закон умалчивал. Исключение сделали только для семинарий.

Нерсесяновская семинария по статусу именовалась духовной, но на самом деле это было светское заведение. Здесь армянским мальчишкам, помимо Закона Божия, преподавали алгебру, геометрию, географию, литературу, физику, химию, ботанику, зоологию, психологию, физиологию, иностранные языки, а также педагогику[13]. Предполагалось, что выпускники семинарии впоследствии сами станут педагогами и будут учить грамоте армянских детей. И так понемногу весь армянский народ, измученный нищетой, изнуренный многовековой борьбой с врагами, выберется в благополучное будущее.

Так вышло, что в Тифлисе было армян едва не больше, чем грузин и других народов, живших в городе. Половина Тифлиса построена армянскими архитекторами и каменщиками. Здесь у армян не было врагов. Тифлис – теплый, мирный, уютный, изумительно красивый. Анастас был тут счастлив.

Преподаватели шумели, кричали, размахивали руками. Наконец, разделили всех учеников на отряды. Один отряд должен выносить столы и скамьи, грузить на арбы и телеги, выстроенные в ряд у ограды; второй – тщательно уложенные в ящики физические и химические приборы; третий отряд – музыкальные инструменты. Важнейшая процедура! Обучение музыке в семинарии было поставлено на высочайшем уровне, здесь совсем недавно преподавал великий Макар Екмалян, композитор и создатель хоровой капеллы.

Анастаса не взяли в хоровую капеллу: голос у него был громкий, звонкий, но слуха совсем не было, медведь на ухо наступил. Он и его друг Георг Алиханян напросились в четвертый отряд, отвечающий за погрузку библиотеки[14]. Анастас таскал книги.

Книги, книги. От их запаха кружилась голова, сердце выпрыгивало из груди: это запах знаний. Книги – ворота в другие миры. Книги – друзья, советчики. В библиотеке тысячи книг. Анастас пересмотрел или прочитал почти все, но сейчас, таская тяжелые связки и стопки, успевает снова просмотреть, полистать, сунуть длинный нос то туда, то сюда. Подшивки старых журналов: «Арарат», «Ардзаганк», «Базмавеп», «Чраках». Почти все на армянском: есть на древнем грабаре, есть на новом ашхарабаре. Анастас знал оба языка: и старый грабар, и новый литературный ашхарабар.

Анастас Микоян среди своих друзей-семинаристов.

НАА, ф. 1021, оп. 22, д. 883

Множество духовной литературы, но к ней Анастас был равнодушен. Он не верил в Бога. По предмету «Закон Божий» у него всегда тройка. Он спорил с преподавателем на каждом уроке. Если Бог есть, а люди – его создания, почему они живут так плохо? Почему повсюду процветает несправедливость? Почему хозяин медной фабрики в его родном селе играет в теннис, а рудокопы работают в шахте по 12 часов?

Еще одна связка, наспех перехваченная бечевкой. Узел развязался в самый неподходящий момент, книги едва не упали в дорожную пыль. Анастас успел подхватить все, кроме одной: «Клинописные надписи Араратской губернии», автор – архиепископ Месроп Смбатян.

Анастас торопливо отряхивает книгу, дует на нее. Про Месропа он много знает. Великий Месроп, лингвист, географ, историк, много лет был главой попечительского совета Нерсесяновской семинарии. Великий Месроп успел дожить до постройки нового здания, умер совсем недавно в Иерусалиме, совершая паломничество. Здесь его смерть оплакивали.

Алиханян вытащил маленький томик из пальцев Анастаса.

– Ты носишь книги или читаешь?

– Эти я уже прочитал, – ответил Анастас.

Возница, хозяин телеги, пожилой сван, равнодушно смотрел на них обоих, он не понимал армянского. Алиханян положил на арбу свою связку книг.

– Эти интереснее. Гляди, тут Раффи, «Давид-Бек».

– Чепуха, – гордо ответил Анастас. – Давно прочитал: и «Давид-Бек», и «Самвел» – я все у Раффи прочитал. Но это художественные романы, в них все приукрашено. Тебе давно пора вырасти, Георг. Читай серьезные книги, исторические и научные. Там настоящие знания.

– Дурак, – ответил Алиханян. – Настоящие знания берутся из жизни! Из людей!

– Из людей? – Анастас развеселился. Он любил спорить. Он кивнул на грузина, поправляющего упряжь. – Видишь этого возчика? Спроси у него, сколько ему лет.

Алиханян пожал плечами.

– Не можешь, – сказал Анастас. – Ты плохо знаешь грузинский язык. А я знаю хорошо. И русский знаю, и немецкий сейчас учу. А где настоящий язык? Он в книгах. Кто много читает, тот хорошо говорит. Кто хорошо говорит, тот побеждает в любом споре. Слово – это оружие, сильнее винтовки! Робеспьер произносил по триста речей в год! Почитай газеты. В России, в Петербурге есть люди, которые одними только словами разворачивают целые толпы, делают революцию.

Алиханян вздрогнул, встревоженно оглянулся на возчика.

– Ты потише, – сказал он. – Не кричи про революцию. Я тоже читал про Робеспьера, ему отрубили голову.

– Да, – ответил Анастас. – Отрубили. Но то, что он говорил, люди запомнили навсегда. Робеспьера нет, а его слова остались. Получается, он победил!

Алиханян усмехнулся.

– Кого ты хочешь победить, друг? Посмотри на себя, тебя же ветром шатает!

– Это неважно, – сказал Анастас. – Тело можно укрепить физкультурой. Главное – здесь, – он показал на голову. – Слышал про Даниэла Шавердяна?

– Нет. Кто он такой?

– Революционер. Социал-демократ и большевик, один из самых серьезных в Тифлисе. Меня обещали с ним познакомить.

Алиханян посмотрел с уважением, но развивать беседу о революции не стал – из осторожности. Все знали, что революционером быть опасно, что революционеры организовывают митинги и стачки, за революционерами охотятся жандармы, сажают в тюрьмы и отправляют в ссылки.

ДОСЬЕ

«…Всем обнаруженным при обыске бесцензурным изданиям, всей без исключения переписке, фотографическим и визитным карточкам и адресам, а равно всем предметам, запрещенным к хранению или могущим свидетельствовать о преступности либо неблагонадежности обыскиваемого лица, должна быть составлена опись, после чего их надлежит опечатать <…> и при протоколе обыска препроводить с нарочным в управление при надписи на сем же.

<…> Обнаруженные в квартире обыскиваемого лица без документов, неизвестные полиции, или имеющие документы, подлинность коих возбуждает сомнение, подлежат безусловному задержанию впредь до выяснения личности»[15].

Из ордера начальника Тифлисского губернского

жандармского управления полковника

И. И. Пастрюлина от 2 мая 1914 г.

«Произведенным обыском обнаружено в кармане брюк обыскиваемого Микояна два клочка письма на русском и немецком языках, шесть заметок на армянском и русском языках, в числе их одна заметка адресована Левану Айвазяну за подписью “А. Микоян, 18 апреля: Леван, прошу следующее коллективное собрание назначить у меня”».

Из акта обыска по месту жительства А. Микояна

Читали все в семинарии с утра до ночи. А что еще? Разумеется, споры до хрипоты.

Старый мир умирает, это всем понятно. Война довела людей до нищеты. Повсюду вопиющее неравноправие. Как будет устроено будущее? Куда правительство Российской империи ведет подвластные ему народы? Нужна ли религия современному человеку? Почему женщина не может устроиться на работу без согласия мужа? Почему евреям нельзя жить в Петербурге? Почему земля принадлежит помещикам? Что такое марксизм и кто такие социал-демократы? Кто такие Плеханов, Каутский? Что такое рабочее движение?

«Нет ничего более интересного и благородного, чем борьба за справедливость, за революцию, за путь к новой жизни без старых предрассудков»[16].

* * *

Анастас Микоян, сравнительно поздно, в 11 лет, приступив к учебе, очень быстро нагнал своих более образованных сверстников, а затем и перегнал их, научился читать по-русски, затем и по-немецки, и с тех пор книги на долгие годы стали его учителями и друзьями. Вот неполный перечень авторов, чьи книги прочитаны им в первые годы ученичества: К. Тимирязев, Ч. Дарвин, Д. Менделеев, Ж. Жорес, Д. Писарев (особенно повлиявший на Анастаса), В. Белинский, Н. Добролюбов, И. Тургенев, И. Гончаров, Л. Толстой, Н. Чернышевский, Э. Войнич, Т. Мор, А. Сен-Симон, Р. Оуэн, Ф. Достоевский, Д. Лондон, Г. Ибсен, Ф. Шиллер, Г. Плеханов, К. Каутский, А. Бебель, К. Маркс, Н. Ленин[17]. Причем работы Каутского, Маркса и Бебеля Анастас Микоян читал в оригинале, по-немецки, делая самостоятельные письменные переводы на русский, а в некоторых случаях – на армянский языки.

Книги из библиотеки Анастаса Микояна. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

РЕКОНСТРУКЦИЯ

1914 год

Тифлис

В Тифлисе летняя душная ночь, окно в комнате открыто настежь, но штора задвинута. «Керосиновая лампа слегка коптит, нужно бы обрезать фитиль», – подумал Анастас.

У Даниэла Шавердяна большой выпуклый лоб с ранними залысинами, жесткий рот с плотно сжатыми губами. Шавердян – дальний родственник Анастаса[18]. Они встретились в центре Тифлиса, в съемной комнате. Обстановка здесь бедная – только стол, несколько стульев, полка с посудой и сундук.

Год назад Шавердяна ждала карьера блестящего столичного юриста с дипломом Петербургского университета. Но Шавердян, больше десяти лет как большевик, предпочел уехать в Тифлис, чтобы создавать здесь партийную организацию. Шавердян видел Кровавое воскресенье, он участвовал в революции 1905 года. Его арестовывали четыре раза.

Нерсесяновская семинария в Тифлисе. Фото начала XX века

Анастас рассматривал его, забыв о стеснении. Шавердян по рождению дворянин. У него идеальные манеры, сверкающие ботинки, красивые белые руки; он держится как князь. Сейчас сидит за столом с прямой спиной, в длинных пальцах – папироса. И у него даже есть визитные карточки.

– Вот этому бы научиться, – думал Анастас, – умению держаться свободно и смело. Дворяне это умеют, а крестьяне не умеют. Не сутулиться, не отводить взгляда, сдерживать эмоции.

И он посмотрел в глаза Шавердяна.

– Любишь читать? – спросил Шавердян.

– Да, – ответил Анастас. – Ищу интересные книги.

– Какие именно?

– Ищу книгу под названием «Что делать».

– Чернышевского?

– Нет, другого автора. Его фамилия Ильин.

Шавердян кивнул.

– Ты знаешь, что такое «классовое происхождение»?

Анастас Микоян с одноклассниками

– Конечно, – сказал Анастас. – Я из крестьян. Из деревни Санаин, район Лори. Отец – Ованес Микоян, плотник. Старший брат Ерванд – кузнец на шахте в Алаверди. Есть две сестры и младший брат Ануш, он сейчас пасет коз. В семье все неграмотные, кроме меня.

– А ты? – спросил Шавердян. – Зачем пошел учиться? Устроился бы на завод, как твой брат. Приносил бы деньги отцу и матери.

– Брат мало зарабатывает, – ответил Анастас. – Не хватает даже на хлеб. А учиться предложил отец. Он сказал, что я способный.

Шавердян улыбнулся.

– Мне тоже так сказали. Сколько языков ты знаешь?

– Армянский, русский, грузинский, немецкий. Учу еще древний армянский.

– Собираешься стать священником?

Анастас замотал головой.

– Конечно, нет! Я считаю, что Бога нет. И я – марксист. У нас в семинарии есть нелегальный марксистский кружок. Мы собираемся, обсуждаем книги.

– Говорят, у тебя был обыск.

– Да, – ответил Анастас. – Кто-то проболтался. У меня есть книга Августа Бебеля «Frau und Sozialismus». «Женщина и социализм», на немецком языке. Она запрещенная. Когда мы собираемся, я читаю свой перевод с немецкого на армянский.

Анастас Микоян среди одноклассников по семинарии. 1914 год

– Зачем же ты так рискуешь?

Анастас пожал плечами.

– Ну, я знаю о социализме, пусть другие тоже о нем знают. О том, как все будет устроено в будущем, в новом, справедливом обществе. Не только Бебеля, я еще «Капитал» Маркса читаю, на немецком, но у меня есть и русский перевод. Мне интересно. Я знаю, что такое производительные силы, прибавочная стоимость. Я знаю, что пролетариат должен освободиться. И я знаю, как это сделать.

– Расскажи, – попросил Шавердян, – мне интересно.

– Большевики должны вести агитацию и пропаганду среди рабочих, – быстро сформулировал Анастас, – организовать рабочее движение, возглавить его, вооружить рабочих, силой свергнуть царя, помещиков.

Шавердян поднял ладонь.

– Достаточно.

Он встал, пошел в угол комнаты, открыл сундук. Достал нечто размером немного больше ладони, завернутое в тряпицу. Положил на стол.

– Вот то, что ты ищешь.

Анастас развернул тряпку. Это была книга на русском языке, в мягком переплете. Автор – Н. Ленин.

Анастас открыл: мелкий густой шрифт. Удивился: полей нет, строчки упираются в край страницы. «Разумно, – подумал он, – зачем такой книге поля? Такая книга должна умещаться в кармане».

– Через неделю вернешь, – предупредил Шавердян.

Анастас кивнул и сунул книгу за пазуху.

– Кто такой Ленин? – спросил он.

– Один умный человек, – ответил Шавердян, снова садясь за стол.

Анастас вспомнил, что не сказал главного.

– Я хочу вступить в партию большевиков.

– Зачем? – спросил Шавердян.

– Чтобы делать революцию. Чтобы отменить бесчеловечные порядки. Чтобы жизнь стала справедливой.

– Подожди про революцию, – сказал Шавердян. – До нее еще дойдем. Сначала скажи мне, кто ты? Чего ты хочешь?

Анастас молчал. Шавердян смотрел ему в глаза и улыбался.

– Ищешь приключений? Или, может, ты хочешь стрелять? Кидать бомбы в буржуев?

И теперь Анастас не ответил.

– Или, – продолжал Шавердян, – ты хочешь действовать созидательно, придумывать, организовывать людей, строить новый справедливый мир? Кто ты, Анастас? Разрушитель или созидатель?

Анастас поколебался и произнес:

– Я… – слова выходили с трудом. – Я люблю спорить, потому что в спорах рождается истина. И если я уверен в своей правоте, я знаю, как побеждать в спорах. Не нужно упрямо настаивать на своем, нужно уметь дать человеку возможность уйти в сторону и подумать без эмоций[19].

– О твоем вступлении в партию говорить рано, – сказал Шавердян. – В этом деле лучше позже, чем раньше. Ты способный парень, тебе нужно учиться и развиваться. Пока про партию не думай. И никому не говори, что у нас был разговор насчет твоего вступления в партию большевиков. Это называется конспирация. Понимаешь?

– Да, понимаю.

Они обменялись рукопожатием.

– Заходи в любое время, – на прощанье сказал Шавердян. – Книги у меня есть. Я тебя буду снабжать самой лучшей литературой, мне ее присылают из Петербурга. Обращайся за любой помощью и любым советом. Будешь сидеть без куска хлеба – тоже приходи, я всегда помогу, чем смогу.

Анастас ушел от Шавердяна недовольным. Он думал, что его возьмут в партию сразу, как только он пожелает, и с радостью[20]. Разве не он создал в семинарии активно действующий политический кружок числом более полусотни человек? Вернувшись к себе, сразу лег спать, а книгу Ленина спрятал под матрас.

Наутро газеты вышли с заголовками об убийстве в Сараево эрцгерцога Фердинанда. 28 июля 1914 года Австро-Венгрия объявила войну Сербии.

Новый учебный год в семинарии начался с тревожных новостей: османы стягивали силы к южным границам Российской империи; навстречу им выдвигалась Кавказская армия под командованием генерала Юденича. Бои начались в ноябре. В Тифлисе было создано Армянское национальное бюро. Наместник Кавказа граф Воронцов-Дашков одобрил идею создания армянских добровольческих дружин, которые вошли бы в состав Кавказской армии. Была объявлена амнистия для членов националистической партии «Дашнакцутюн». Около двухсот дашнаков, ранее осужденных, вышли на свободу и составили основу добровольческих отрядов.

Война резко изменила политическую ситуацию в Закавказье. «Дашнакцутюн» не была против независимости Восточной Армении, однако подобная точка зрения не озвучивалась ни на официальном, ни на неофициальном уровне. Но «Дашнакцутюн» и другие армянские национальные партии стремились к освобождению или независимости Западной Армении. Возможно, именно это послужило причиной того, что добровольческое движение поддерживалось российской стороной. Дашнаки перед лицом угрозы турецкого вторжения предпочли объединить силы с войсками Российской империи. Армянский национализм, еще недавно объявленный вне закона, теперь негласно поощрялся. По инициативе лидеров «Дашнакцутюн» в Тифлисе было создано несколько боевых дружин, объединенных в Армянский корпус.

Анастасу уже исполнилось 18 лет. В том же ноябре 1914 года он записался добровольцем в боевую дружину[21].

ДОСЬЕ

«Критическое, переходное состояние нашего движения в рассматриваемом отношении можно формулировать словами: людей нет и – людей масса. Людей масса, потому что и рабочий класс, и все более и более разнообразные слои общества выделяют с каждым годом все больше и больше недовольных, желающих протестовать, готовых оказать посильное содействие борьбе с абсолютизмом, невыносимость которого еще не всеми сознается, но все более широкой массой и все острее ощущается. И в то же время людей нет, потому что нет руководителей, нет политических вождей, нет организаторских талантов, способных поставить такую широкую и в то же время единую и стройную работу, которая бы давала применение каждой, хотя бы самой незначительной силе. <…> Сколько-нибудь талантливый и “подающий надежды” агитатор из рабочих не должен работать на фабрике по 11 часов. Мы должны позаботиться о том, чтобы он жил на средства партии, чтобы он умел вовремя перейти на нелегальное положение, чтобы он переменял место своей деятельности, ибо иначе он не выработает большой опытности, не расширит своего кругозора, не сумеет продержаться несколько, по крайней мере, лет в борьбе с жандармами».

В. И. Ленин. Что делать.

Наболевшие вопросы нашего движения. 1902.

Армянские добровольцы в русской армии. 1914 год

* * *

Решение идти воевать Анастас принял не один. Бурные споры в его классе (и не только в его, во всех старших классах семинарии) велись всю осень 1914 года. Речь шла о том, что армяне должны создать свои сильные боевые отряды и выступить на стороне русской армии, защищая от наступления турок население Западной Армении. В результате добровольцами пошли несколько юношей, все, включая Анастаса, 18-летние. Никто ничего не сообщил родителям: это был решительный и тщательно подготовленный побег, который держали в тайне и от родственников, и от учителей.

Педагоги, учителя семинарии, с одной стороны, одобряли армянское добровольческое движение, с другой – выступали против ухода учеников на фронт, поскольку в этом случае армянский народ мог потерять лучшую свою часть, самых образованных молодых мужчин.

Анастас и его товарищи, конечно, хотели драться, защищать Западную Армению от турецкого нашествия. Разве не то же самое делал болгарский народ, сражаясь с турками за свою свободу? Разве не то же самое сделал поэт Байрон, воевавший на стороне греков против османского владычества?

Всего ушло, вместе с Анастасом, шестеро. Точно известны две фамилии: Георг Алиханян – лучший друг Анастаса (впоследствии первый секретарь компартии Армении) и Арам Шахгяльдян. Всех их посадили в военный эшелон и отправили в город Джульфа – там новобранцы проходили подготовительные сборы (занявшие, кстати, всего неделю).

В Джульфе беглецов разыскал отец Шахгяльдяна и силой забрал сына домой. Другие отцы, возможно, хотели сделать то же самое, но не успели.

Следует упомянуть, что в 1914 году был призван в действующую армию Ерванд Микоян, старший брат Анастаса. Отец, разумеется, был резко против того, чтобы на войну ушли сразу два его сына.

Зато хорошо известно, что спустя годы четверо из пяти сыновей Анастаса Микояна станут профессиональными военными летчиками и будут воевать с нацистами. Второй сын, Владимир, погибнет в небе над Сталинградом в 1942 году.

ДОСЬЕ

«Война как-то перевернула меня, выбила из колеи, от тех занятий, которыми я увлекался. Во-первых, в этой войне русская армия освобождала западных армян от турецкого ига. И много армян, молодежи шли в армянские добровольческие дружины на помощь русской армии в этой войне. Это меня взволновало тогда. <…> Когда я шел на войну, меня волновала мысль: а вдруг я окажусь трусом? Это ужасно – быть трусом на войне. Я много читал, но не знал, почему один человек – трус, а другой храбрый. Я не знал, приобретенное это качество или врожденное. Я очень боялся этого – что окажусь трусом. И решил делать все, что делают храбрые старые вояки. Ни в чем от них не отставать».

А. И. Микоян. Фильм-интервью для кинолетописи.

1975. Расшифровка.

РЕКОНСТРУКЦИЯ

1914 год

Турецкий фронт

Ван. Западная Армения

Горы. Зима. Декабрь. Анастас вырос в горах на высоте в тысячу метров над уровнем моря. Ему немного легче, чем другим.

Война – это особое состояние рассудка. Сначала ты просто устал – от тяжести на плечах, от бесконечных пеших переходов по горным тропам, от злого солнца, от сбитых в кровь ног, от винтовки за спиной и патронов на поясе и на груди. Через плечо одна тяжелая скатка – шинель. За спиной другая тяжелая скатка – одноместная брезентовая палатка. Это основной груз, а еще паек на пять дней – хлеб и консервы. И фляга с водой. И еще – часть общего груза, вязанки с хворостом, чтоб вечером можно было быстро разжечь костер, вскипятить воду, самим немного обсушиться.

Днем не мерзнешь, наоборот, ходьба согревает. Но рано утром просыпаешься окаменевший от холода. Вылезаешь из палатки – вокруг снег. К полудню снег тает. Сначала в низинах и на восточных склонах, потом и выше. Ночью снова выпадает.

Потом вместе с усталостью приходит равнодушие. Забываешь, кто ты и почему тут очутился. Движение от деревни к деревне; врага нет, турки отступают. Впереди всегда действует разведка, но разведчики – сами по себе, они появляются и исчезают, разговаривают только с командиром и без лишних ушей. А рядовые солдаты подчиняются приказам. Никто ничего не знает. Вокруг только горы, они всегда молчат.

В отряде большинство – рабочие парни, простые, неграмотные, но есть и такие, как Анастас, бывшие ученики или недавние выпускники Нерсесяновской семинарии. Многие добровольцами идут на фронт и воюют, потому что теперь нельзя не воевать: иначе турки будут убивать армян до тех пор, пока не убьют всех до последнего. Армяне взяли в руки винтовки ради защиты своего народа, и даже дети мечтают убежать на фронт. Но войну все равно проклинают каждый день, война очень бестолковая, вместо сражений – бесконечные марши и переходы[22].

Потом не остается сил даже на проклятия. При первом удобном случае все сбрасывают мешки, откладывают винтовки, ложатся на камни, вытянув ноги, и засыпают. В селах только старики, женщины и дети, мужчины ушли в горы воевать. Еды, конечно, никакой нет, а если есть, то последняя.

Наконец они получили приказ к бою. Прямо на них по той же дороге, ведущей в город Ван, шел большой отряд турок; неприятель находился в двух днях пути.

Они перерезали дорогу, идущую вдоль ущелья, и укрепились выше по склону, натаскали камней и воздвигли стену, за которой можно было передвигаться ползком, а кое-где и на четвереньках. Один взвод командир послал далеко на северную сторону ущелья, для того чтобы ударить наступающим во фланг. До ночи они укреплялись, потом, не зажигая костров, поужинали и уснули.

Анастас с детства не ел мяса. В его горной деревне жители могли позволить себе мясо только по праздникам, и он привык обходиться без него. На войне держался на хлебе и каше. Он всегда был худым и жилистым и легче, чем другие, переносил напряжение, недоедание, изнурительные переходы по ледяным горным тропам.

С раннего утра и до полудня они ждали, изнывая от нетерпения. Наконец сначала в бинокли, а потом и обычными глазами увидели авангард турок, шедших цепью, человек десять. По команде по ним дали залп, турки залегли и стали ползком отступать, оставив троих убитыми; стали отстреливаться.

К туркам с тыла стало прибывать подкрепление, подползали все новые и новые одинаковые фигуры в серо-зеленом. И вот они двинулись вверх по склону, затем пытались и побежать, но тут уже командир и все остальные стали стрелять.

Турки снова отступили, потеряв на этот раз множество своих. Несколько их солдат, тяжело раненных, остались лежать перед линией обороны. Они громко стонали от боли. С той стороны были слышны крики турецких офицеров, поднимающих солдат в новую атаку.

Вторую атаку уже повел сам офицер, и за ним солдаты пошли тоже. Офицер на бегу стрелял из маузера, но армяне стали стрелять и убили офицера и еще нескольких солдат. Лишившись офицера, турки снова отползли.

– Если у них нет сейчас другого начальника, – сказал командир, – они пошлют донесение в тыл, чтобы им прислали нового, а заодно и подкрепление. Все зависит от того, насколько у них растянуты силы. Будем ждать.

Раненые, оставшиеся на ничейной земле, увеличились числом, и все стонали или кричали. До вечера турки не предпринимали никаких действий.

Здесь Анастас понял, что настало время испытать себя. Найти ответ на тот главный вопрос: трус он или нет? А вдруг трус? И если трус, то что делает на войне?

Он выбрался на усеянную камнями осыпь, простреливаемую насквозь с обеих сторон, и преодолел ничейную полосу в 50–60 метров – где перебежками, где ползком. Турецкие пули свистели прямо над головой. Несколько раз он падал и притворялся мертвым. Подумал: если попадут в голову – убьют. Осторожно, медленно руками подтягивал к себе камни, пряча за ними голову. Когда турки решали, что сумасшедший армянский солдат убит, он снова полз вперед, и новая порция смертельного свинца летела в его сторону.

Но все обошлось. Его ни разу не задело. Испытание, которому он себя сознательно подверг, было пройдено. Анастас понял, что он не трус, он такой же, как все другие[23].

На закате командир послал пятерых подняться вверх по склону, отойти от линии обороны далеко в тыл и там зажечь костры, чтобы турки решили, что у нас в тылу есть подкрепление. Эта хитрость всем понравилась, у людей поднялось настроение. Командир приказал не спать, ночью враг мог ударить снова. С наступлением темноты началась стрельба. Нервы у оборонявшихся не выдерживали, они стреляли на каждый шорох. Турки тоже отвечали, целясь на вспышки выстрелов. Пули и тех и других попадали в камни, рикошетили с искрами и визгом, разлетавшимся далеко по склонам ущелья. Несколько раз армянский командир криком останавливал стрельбу, но потом она снова возникала сама собой.

На рассвете оказалось, что турки ушли, оставив тела убитых. Командир послал людей проверить позицию турок. Спустя полчаса оттуда крикнули, что неприятель исчез. В лагере турок остались пятна крови на камнях и окровавленные бинты.

Весь этот день снова ничего не происходило. Командир отправил вестового с донесением и ждал ответа. Ответ пришел к вечеру: отряд отводили в тыл для отдыха после боя, на смену ему шел другой отряд. Приказано было укреплять позиции и ждать прихода сменщиков. Никто, конечно, не стал возиться с позициями, они и без того были укреплены. Настроение заметно поднялось. На всякий случай командир опять не разрешил разводить огонь.

Они заняли город Хой и оттуда наступали на Ван – древнюю столицу Армении, город с двухтысячелетней историей, город, на который османы претендовали много столетий[24].

И когда вышли к Вану, увидели Ванскую скалу, возвышающуюся, казалось, до самого неба, и озеро у его подножия, и островерхие крыши храмов на берегу озера… Они заплакали, и Артак, их командир, тоже заплакал – это была их земля, отсюда начиналась.

Они заняли крепость на вершине скалы. У ее подножия вдоль берега озера был сам город – про него нечего сказать, кроме того, что это был цветущий сад.

У Анастаса сильно кружилась голова, он решил, что от усталости и голода.

В крепости и рядом с ней на скалах были высечены надписи, которые никто не смог прочитать. Один из солдат, осмотрев письмена на камнях, повернулся и стал справлять малую нужду. Анастас подбежал, толкнул его в плечо.

– Мог бы в сторону отойти!

Они сцепились, но их тут же разняли. Подошел командир, посмотрел на Анастаса – того трясло.

Солдат, которого ударил Анастас, кивнул на знаки, вырезанные в скале.

– Ты знаешь, что тут написано?

– Нет, – ответил Анастас. – Но я читал про эту надпись. Тут не один язык, а три. Первая часть на древнеперсидском, вторая – аккадский язык, на котором говорили ассирийцы и вавилоняне, а третья – очень древний туранский язык, его еще называют скифским или эдамским. Сейчас это мертвый язык.

– Значит, это написали не армяне?

Город Ван после снятия османской осады русскими войсками

в 1915 году

– Эту надпись сделали по приказу персидского царя Дария. Он захватил эту крепость. Полторы тысячи лет назад.

– Давайте взорвем ее! – сказал кто-то. – Если это написали враги армян, значит, это надо уничтожить!

– Не будьте дураками, – сказал командир. – Все эти надписи – большая историческая ценность. Не трогайте их. – Он ткнул пальцем в солдата, которого ударил Анастас. – Ты найди место под туалет, и давайте не будем ходить по нужде где попало.

На следующее утро Анастас проснулся от озноба, его прошибал горячий пот. Ходить мог с трудом. Критически его осмотрев, командир велел ему собирать вещи и уходить в тыл, в госпиталь[25].

Анастас пешком спустился из крепости в город. Его занял соседний армянский отряд, более крупный, и в том отряде был врач. Он установил малярию и велел Анастасу немедленно ехать в Тифлис, в центральный госпиталь ополчения. Малярию лечат хинином, а хинин был только в Тифлисе.

С запиской от врача Анастас отправился в тыл. Добирался где пешком, где на попутных грузовиках: 150 километров до Хоя, оттуда – в Ереван, из Еревана – в Тифлис.

Эвакуация раненых в горах на Кавказском фронте русской армии. 1915 год

Он оказался на узкой койке в госпитале, в палате, набитой точно такими же, как он, заболевшими малярией, – ослабевшими, измученными, но возбужденными.

В палате госпиталя было тесно, койки стояли плотно. На койках кто сидел, кто лежал. Не люди – тени: серые лица, серые больничные фуфайки и штаны. Скверный запах, но Анастас к нему привык.

От хинина кружилась голова, мучила рвота. Ночью не мог спать. Ходить мог, но это не доставляло удовольствия. Еда не лезла в горло, да и никому не лезла: кормили плохо.

К нему приходили сначала друзья по семинарии, потом и Ашхен. Ее он особенно был рад увидеть. Все поздравляли Анастаса: он выбрался живой.

Неожиданно появился и Даниэль Шавердян, принес яблок и свежие газеты. Анастас предложил Шавердяну устроить беседу с больными, поговорить о политике. Газеты писали одно, люди говорили другое. Хорошо, если информированный человек придет и внесет ясность.

Анастас сам договорился с дежурным врачом госпиталя, и на следующий день Шавердян пришел снова. Одного парня, способного ходить, поставили у двери в палату на всякий случай. Вдруг появится кто-то, кому не надо знать о пришедшем в госпиталь госте. Шавердян встал у окна, так, чтобы его всем было видно.

– Я не агитирую за большевиков, – сразу сказал он. – Это запрещено законом. А законы я знаю хорошо, я адвокат по профессии. Мы будем говорить о войне. Российская империя вроде бы выигрывает войну на Кавказском фронте. Мы заняли земли от Трабзона до Тегерана. Но где победа? Кто воспользовался ее результатами? Ответ простой. Победу у нас украли! Плодами победы будут пользоваться царь и крупная буржуазия. Почему турки убивают армян? Потому что армяне – христиане? Нет. Они убивают, потому что их натравливают. Их специально учат ненавидеть соседей. Буржуям выгодно подогревать национальную вражду, буржуям надо, чтобы трудящиеся видели врагов в своих товарищах, а не в самих буржуях. Вражду народов придумали цари и их друзья – землевладельцы, беи. И капиталисты, которые зарабатывают на войне миллиарды. Пока народы враждуют, буржуазия богатеет. Единственная сила, способная остановить вражду народов, – это партия социал-демократов. Они выступают за объединение трудящихся всех народов, независимо от национальности. Но, повторяю, я не агитирую за социал-демократию. Сама жизнь будет вас агитировать. Посмотрите вокруг! Разве вы не видите, что прежний мир умирает? Разве вы не видите, что армяне находятся под угрозой полного уничтожения? Вы воевали за свой народ, когда вы встанете на ноги, когда вас вылечат, вы, наверное, снова пойдете воевать, так?

Сначала все молчали, и было слышно, как мухи жужжат, влетая в палату через настежь распахнутые окна.

– Пойдем, – сказал кто-то, кашлянув.

– Пойдем, – сказал Анастас.

– Пойдем! – раздались другие голоса. – Пойдем!

Шавердян кивнул.

– Другого ответа я не ждал. Только запомните, ваши настоящие враги не турки, не мусульмане. Ваши враги те, кто их натравливает. Международные империалисты. Пока они сидят на своих местах и управляют миром, солдаты будут умирать, а крестьяне и пролетариат голодать.

Они говорили больше часа. Шавердян говорил коротко и доходчиво, и ни разу не употребил слова «большевик» и «марксизм».

Потом, когда все закончилось, Шавердян и Анастас вышли на свежий воздух. Анастаса еще шатало, но он очень хотел побеседовать с Шавердяном наедине. Шавердян закурил папиросу, оглядел Анастаса с ног до головы.

– Если ты снова пойдешь воевать, это будет очень глупо.

– Я войну ненавижу, но пойду, я по-другому не могу, – ответил Анастас.

– Разумеется, – сказал Шавердян. – Ты хотел вступить в партию. Теперь хочешь?

– Да.

– Есть статья Ленина, – сказал Шавердян. – Называется «Война и российская социал-демократия». Вот она, возьми.

Шавердян вытащил из кармана сложенную много раз листовку, сделанную на папиросной бумаге, густо покрытую черным типографским текстом; в сложенном виде в половину ладони. Не разворачивая, Анастас спрятал подарок, сунул в тапок под голую ступню.

– Там все сказано, – тихо произнес Шавердян. – Мы должны превратить империалистическую войну в гражданскую, повернуть оружие против царя и капиталистов. Если мы этого не сделаем, бойня будет продолжаться много лет, пока весь мир не зайдет в тупик. Если вступишь в партию, на войну не пойдешь. У нас строгая дисциплина, ты будешь подчиняться старшине ячейки. И действовать будешь тут, в Тифлисе. Подумай, Анастас, готов ли ты стать большевиком или нет. И, главное, выздоравливай.

В ноябре 1915 года Анастас вступил в Российскую социал-демократическую рабочую партию (большевиков). Его партийным заданием была агитация среди учащейся молодежи. Об учебе тоже нельзя было забывать, он сел за книги, поступил в шестой класс семинарии. Прошел год.

В июне 1916-го в возрасте 21 года Анастас окончил Нерсесяновскую духовную семинарию и в сентябре того же года поступил в Армянскую духовную академию (Духовную семинарию Геворгян) в Эчмиадзине. Там его усилиями был немедленно создан марксистский кружок, в него вошло большинство студентов первого курса. Часть профессоров академии: Ашот Иоанесян и другие – также были марксистами.

Через полгода грянула Февральская революция. 15 марта 1917 года император Николай отрекся от престола. Российская империя в том виде, в каком привык видеть ее и знать Анастас, прекратила свое существование. Солдаты тысячами дезертировали с фронтов.

В конце марта 1917 года в Тифлисе состоялось первое в истории легальное собрание большевиков Закавказья (совещание представителей марксистских кружков Закавказья), на нем присутствовало более 250 человек, в том числе Анастас.

На собрание не смог прибыть один из лидеров закавказских большевиков 39-летний Степан Шаумян. Он находился в Баку. Он отправил письмо с просьбой прислать старого большевика Мравяна – для усиления агитации среди армянских рабочих. Однако Мравян отказался, и Анастас вызвался вместо него.

В конце марта 1917 года Микоян перебрался из Тифлиса в Баку, имея при себе рекомендательную записку от Шавердяна к Степану Шаумяну: «Дорогой Степан! Представитель сей записки Анастас Микоян является новокрещеным эсдеком, в достаточной степени подготовленным. Направляю его тебе для борьбы против дашнаков. Он очень способный парень. Прошу уделить особое внимание. О здешнем положении он расскажет тебе»[26].

В начале десятых годов прошлого столетия Баку стал экономической столицей Закавказья. В Баку добывали нефть. Население города стремительно увеличивалось; сюда приезжали работать издалека.

В Баку недавно построили усилиями магнатов братьев Маиловых огромный оперный театр. Здесь были офисы банков, музыкальная школа, светское общество. Здесь работали Нобели, Манташевы, Гукасовы – крупнейшие нефтяные добытчики и миллионеры. Еще Баку был важен как военный порт. Здесь базировалась Каспийская военная флотилия.

Когда началась война, через Бакинский железнодорожный узел пошли военные эшелоны и одновременно отовсюду потекли беженцы. Так Баку превратился в жужжащий улей с населением более чем в 250 тысяч. Рабочие-нефтяники, дезертиры, беженцы, матросы, бандиты, революционеры – все были здесь.

В те времена кавказские татары, или азербайджанские тюрки, еще не имели своей государственности. Азербайджанская Демократическая республика была основана только в мае 1918 года. Кроме того, не существовало национальности «азербайджанец». В Баку азербайджанцев называли «татарами». В научной литературе они фигурируют под названием «азербайджанские тюрки».

Для понимания событий, описанных в этой книге, крайне важно представлять национальный состав населения Баку в середине 10-х годов ХХ века. Подробный анализ можно найти в книге Алышевского В. В. «Г. Баку и промыслово-заводской район по данным переписи 1913 г.».

Самой многочисленной национальной группой в Баку были русские – более 76 тысяч (35,5 %). На втором месте азербайджанские тюрки – более 45 тысяч (21,4 %). Почти столько же проживало армян – более 41 тысячи (19,4 %). Четвертая большая группа – персы – около 25 тысяч (11,7 %). Эти четыре национальные группы были преобладающими в Баку. Другие группы: поляки, евреи, немцы, казанские татары, лезгины и пр. – составляли значительное меньшинство. Так, грузин было всего 4 тысячи (менее 2 %).

Из четырех основных этнических групп по уровню грамотности лидировали армяне – 63 % грамотных, из них 81 женщина на 100 мужчин. Далее русские: 62,4 % грамотных, из них 65 женщин на 100 мужчин. Сильно отставали азербайджанские тюрки: 22,2 % грамотных, из них 19 женщин на 100 мужчин. Наконец, среди персов грамотных было всего 9,1 %, из них 26 женщин на 100 мужчин.

Добыча нефти в районе Балаханы под Баку. Почтовая открытка начала ХХ века

Степан Георгиевич Шаумян

Наглядную картину дает распределение населения по главным группам занятий. Из русских к «хозяевам» (крестьянам) относились 11,5 %, к рабочим – 38,8 %. Из азербайджанских тюрок: крестьяне – 49,8 %, рабочие – 21,2 %. Из армян: крестьяне – 32,7 %, рабочие – 31,4 %. Из персов: крестьяне – 28,2 %, рабочие – 47,5 %.

Из этих данных можно заключить следующее. Из четырех основных национальных групп наиболее грамотными были русские и армяне. Они же составляли большинство рабочих, занятых на нефтепромыслах. Тюрки занимались в основном крестьянским трудом (каждый второй) и сильно уступали русским и армянам в грамотности. Что касается персов, в основном это были приезжие бессемейные мужчины (почти половина), грамотным был всего один из десяти. Персов нанимали на самые тяжелые и низкооплачиваемые работы.

Квалифицированный бакинский пролетариат (рабочие нефтепромыслов, железнодорожных мастерских, а также строительные и портовые) состоял из русских и армян. Азербайджанские тюрки были в значительном меньшинстве. Персы, в большинстве неграмотные, составляли неквалифицированную рабочую силу.

После начала Первой мировой войны, а в особенности после 1915 года, армянское население Баку стало быстро увеличиваться за счет большого количества беженцев, спасавшихся от резни, прибывавших из районов Западной Армении. Одновременно резко увеличилось количество военнослужащих русской армии, рядовых и офицеров, в особенности военных моряков Каспийской флотилии.

В марте 1917 года, сразу после Февральской революции, когда император Николай отрекся от престола, в Баку был создан Бакинский Совет рабочих депутатов – Баксовет. Большинство в нем составили эсеры и социал-демократы – как большевики, так и меньшевики; большевиков было меньшинство – 9 из 52 (Баберовски Й. Враг есть везде. Сталинизм на Кавказе. – М.: РОССПЭН, 2010. С. 98). В Баксовет вошли также представители партий националистической направленности: «Мусават» и «Гуммет» (азербайджанцы), «Дашнакцутюн» (армяне), «Адалет» (персы)[27]. Председателем Баксовета заочно был избран большевик Степан Шаумян[28].

С другой стороны, сторонники Временного правительства сформировали свой орган власти – Особый Закавказский комитет (ОЗАКОМ), управлявшийся из Тифлиса. Формально Особому комитету подчинялись все прежние государственные структуры, включая гражданскую администрацию и полицию. На деле же на всей территории Закавказья чиновники с трудом понимали, чьи указания следует выполнять. Все учреждения и организации прежней, царской России перешли под контроль Особого комитета. На практике государственная система постепенно сползала в хаос.

Бакинский комитет РСДРП располагался в центре города, на улице Меркурьевской. Здесь в марте 1917 г. состоялось первое знакомство Анастаса Микояна и Степана Шаумяна. Друзьями они быть не могли – следует учитывать специфику Кавказа. Шаумян, тогда 39-летний (1878 г. р.), член РСДРП с 1900 г., принадлежал к старшему поколению закавказских революционеров.

К этому поколению можно отнести также: Иосифа Джугашвили – 1878 г. р., член РСДРП с 1901 г.; Алешу (Прокофия) Джапаридзе[29] – 1880 г. р., член РСДРП с 1898 г.; Камо (Тер-Петросяна) – 1882 г. р., член РСДРП с 1901 г.; Серго Орджоникидзе – 1886 г. р., член РСДРП с 1903 г.; Даниэла Шавердяна – 1882 г. р., член РСДРП с 1902 г.

Все они были разные, судьбы их сложились по-разному, но, главное, эти люди все были старше Анастаса Микояна на десять-пятнадцать лет, а то и больше, имели гораздо больший стаж и опыт революционной работы. Для Анастаса они были «старшими братьями», и он относился к ним соответствующим образом, то есть подчинялся, доверял, перенимал опыт, зарабатывал их доверие и, может быть, со временем предполагал занять их место. Не могло быть и речи о том, чтобы встать с ними в один ряд: Анастас был «младшим», они – «старшими».

Но и старшим требовалась поддержка со стороны младших. Опытные революционеры повсюду искали и поднимали молодых единомышленников. Так, Шавердян и Шаумян поднимали и продвигали молодого Анастаса Микояна. С одной стороны, он был очень умен и образован, с другой – решителен, отважен и невероятно трудоспособен. И, наконец, он был очень беден. Никакого имущества не имел. Показательно его письмо из Баку в Тифлис невесте Ашхен Туманян от 8 марта 1918 года: «Очень благодарен, что ты взяла мои туфли у сапожника. Я-то думал, что они уже пропали»[30]. Приличная обувь и одежда считались ценностью, ее берегли.

Шаумян произвел на Анастаса огромное впечатление. По его собственному свидетельству, он даже изменил свою прическу, стал стричься «под Шаумяна»[31]. Позже он стал бывать в доме Шаумяна, познакомился с его семьей и подружился с сыновьями: старшим, Суреном, и младшим, Левоном (Львом).

Анастас получил в комитете партии небольшое денежное пособие, но его не хватило на аренду жилья, и он поселился в помещении комитета, спал на столе не раздеваясь, подстелив под голову газеты. В шесть утра вставал, убирал комнату и уходил[32].

В Баку он впервые увидел нефтяной дождь. Черный фонтан с ревом бьет из земли жирным столбом вверх метров на тридцать, в голубое небо, под крики полуголых суетящихся рабочих и тут же превращается в черное облако, его относит ветром в сторону, и облако разряжается каплями – черный ливень обрушивается на землю. Рабочие хватают лопаты, роют, поднимают песчаные берега вокруг огромной нефтяной лужи: берегут свою добычу.

Песок повсюду: под ногами черный, пропитанный нефтью, в воздухе бесцветный, мелкий. Если поднимается ветер, а он в Баку всегда, песок бьет в лицо, в глаза, набивается в складки одежды.

Револьвер тоже в песке – надо чистить каждый день. Правда, револьвер для Анастаса не главное. Слово – вот лучшее и самое безотказное оружие.

Нефть добывали в Балаханах – районе рядом с городом. Богатые промышленники ставили вышки и бурили скважины. Бедные ограничивались рытьем колодцев: достаточно было купить клочок земли и копать лопатами яму. Нефть появлялась на глубине 15 саженей.

С шести утра и до ночи Анастас на ногах под палящим солнцем. Одевался, как большинство мужчин, в солдатскую форму: гимнастерка, галифе, ботинки, фуражка без кокарды.

В день по два, по три собрания или митинга, в основном в бараках, где жили рабочие-армяне[33]. Говорить про социализм и национализацию заводов или, как здесь, в Балаханах, нефтяных предприятий было легко. Даже самые темные люди понимали, что такое справедливость и равенство. Анастас умел говорить интересно и просто. Люди охотно собирались, чтобы послушать большевика-агитатора.

Сознание неграмотного человека особенное. Неграмотный ограничен своим кругозором, он знает только то, что видел своими глазами или слышал от друзей и приятелей. Неграмотный человек понимает, что ничего не знает, но вынужден скрывать это. Наконец, главное: большинство неграмотных людей хотят стать грамотными и знать о жизни больше.

ДОСЬЕ

«…У миллионера Гукасова – председателя совета съезда нефтепромышленников – казармы для рабочих сделаны в виде лошадиных стойл с нависшим заплесневелым потолком. Толстый слой липкой грязи, никогда не просыхающей, заменяет пол.

…Головы, пробритые широкой дорожкой от лба до шеи, блестят, как бильярдные шары. Оставшиеся по бокам жесткие, склеенные мазутом волосы пучками торчат в разные стороны. Это выходцы из Персии. Их из великой милости ставят на самые тяжелые работы, платят вдвое меньше, чем русским».

Дубинский-Мухадзе И. М. Шаумян. —

М.: Молодая гвардия, 1965. С. 128.

* * *

В апреле 1917 года после возвращения Ленина из эмиграции и публикации «Апрельских тезисов» бакинские социал-демократы стали полагать своей задачей перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую. Одновременно внутри партии происходило постепенное размежевание большевиков и меньшевиков. Тяжелое, болезненное, ослабившее партию. Но к этому призывал Ленин, ему безоговорочно доверяли.

В мае 1917 года по предложению Шаумяна Микоян занимался изданием газеты «Социал-демократ» на армянском языке. Одновременно участвовал в издании и распространении газеты «Бакинский рабочий»[34]. Ежедневно он работал либо в редакции газеты, либо на нефтепромыслах в Балаханах. До них нужно было добираться сначала на поезде, а затем пешком до рабочих поселков – иногда по 10–15 верст, днем туда, вечером назад[35].

Питался в основном хлебом и чаем. Ночевал либо в квартирах товарищей, либо в помещении комитета. Молодость и огромная энергия позволили ему продержаться в таком изматывающем режиме три месяца. В конце июля здоровье все-таки пошатнулось. Анастас сильно похудел, ноги еле держали. По распоряжению Шаумяна Анастас уехал домой поправлять здоровье.

Август он провел дома, в Санаине, повидал мать и отца, сестер и младшего брата Ануша, подышал горным воздухом, поправился и немного отъелся. Несколько раз сходил на Алавердинский комбинат, встретился с людьми из партийной ячейки, выступил перед рабочими. Хозяева фабрики и начальство никак не могло препятствовать митингу: Февральская демократическая революция гарантировала всем гражданам свободу собраний.

В самом начале сентября Анастас уехал из Санаина в Тифлис встретиться наконец с Ашхен. Он остановился в родном для него доме Туманянов. Навестил Тифлисский комитет РСДРП и обнаружил, что помещение комитета закрыто на ключ: нет освобожденного секретаря – человека, который ежедневно находился бы на месте и занимался текущей работой. Если из сел приезжали товарищи из низовых ячеек, они часто уезжали ни с чем. В середине сентября 1917-го Анастас стал секретарем Тифлисского комитета РСДРП[36].

2 октября в Тифлисе открылся нелегальный Общекавказский съезд РСДРП. На нем с докладами выступили Шавердян, Шаумян, Корганов. Анастас также участвовал активно: сделал обстоятельное сообщение о настроениях рабочих Алавердинского комбината. В сентябре и октябре Анастас провел несколько митингов в казармах Тифлисского гарнизона.

Агитация среди солдат считалась делом первостепенной важности. В Закавказье стояла войсковая группировка в полмиллиона человек – русская Кавказская армия. К середине 1917 года она полностью разложилась и утратила боеспособность. Солдаты ждали, когда их распустят по домам. Однако было много и решительно настроенных, обозленных, самых бедных. Они готовы были уйти с оружием и повернуть его против своих классовых врагов: помещиков и капиталистов.

Октябрьскую революцию Анастас Микоян застал в Тифлисе. Его усилий, как и усилий других большевиков, оказалось недостаточно для установления Советской власти в Тифлисе.

15 ноября 1917 года в Тифлисе был образован Закавказский комиссариат, отказавшийся признать власть народных комиссаров Советской России. 20 ноября меньшевики, объявившие в городе осадное положение, захватили Тифлисский арсенал, подчиненный большевикам[37]. 22 ноября в Тифлис приехал Шаумян. Он пытался переломить ситуацию, выступал на собраниях комиссариата и на созванном в те же дни съезде Кавказской армии, но результата не добился. Он отправил телеграмму Ленину, однако телеграмма была перехвачена и до адресата не дошла. Шаумяна вполне могли арестовать, но за ним стояла мощная бакинская большевистская организация – в отличие от Тифлиса, в Баку власть Совета рабочих и солдатских депутатов была установлена 2 ноября без вооруженной борьбы.

А. И. Микоян среди других членов боевой партийной дружины, созданной при Бакинском комитете РСДРП в октябре 1917 года. Библиотека Администрации Президента РФ

Это были тяжелейшие дни для Микояна. У него не хватало ни полномочий, ни авторитета для противодействия боевикам комиссариата. В Тифлисе верх взяли националисты и меньшевики. Типографии и редакции большевистских газет были закрыты, большевики подвергались арестам и помещались в Метехский замок – тюрьму. Можно предположить, что Микоян в те дни залег на дно, не предпринимал никаких активных действий. Враг был гораздо сильнее.

В конце ноября 1917 года Шаумян посоветовал Микояну уехать в Баку. Большевики проиграли Тифлис, зато закрепились в Баку, люди были нужны там[38]. Анастас распрощался с Ашхен и уехал.

В те же дни из Тифлиса в Москву по просьбе Шаумяна отправился Камо (Тер-Петросян).

ДОСЬЕ

«Шестнадцатого (декабря 1917 года) под председательством Ленина собирается Совет народных комиссаров. Доклад о положении на Кавказе Наркома по делам национальностей. Для Камо он просто земляк-горец Сосо. <…> Ильич сам сформулировал три пункта решения: дать полмиллиона рублей по смете внутренних дел Бакинскому Совету для борьбы с Калединым; учредить пост чрезвычайного комиссара – полномочного представителя центра, назначить Степана Шаумяна; подобрать ему помощника по указанию Подвойского».

Дубинский-Мухадзе И. М. Шаумян. —

М.: Молодая гвардия, 1965. С. 280.

«20 января 1918 года Камо вернулся в Тифлис и встретился с Шаумяном. По Тифлису были расклеены листовки: “22 января с. г., приехав в Тифлис, я получил декрет Совета Народных Комиссаров о назначении меня Временным Чрезвычайным комиссаром по делам Кавказа. <…> Обращаться ко мне по временному адресу: Кочубеевская, 20, кв. 1. Чрезвычайный комиссар С. Шаумян. Секретарь Н. Кузнецов”».

Там же. С. 284.

«За пять недель до резни консул Смит обнадеживает государственный департамент: “Премьер-министр Закавказья сообщил сегодня, что если правительство не получит шестьдесят миллионов рублей немедленно, то власть может перейти к большевикам. Это будет величайшим несчастьем… Весьма безотлагательно в качестве предварительной меры следует, чтобы я был уполномочен ответной телеграммой предоставить в их распоряжение эту сумму. Я полагаю, что смогу обеспечить разоружение войск, возвращающихся с турецкого фронта, которые целиком являются большевистскими”».

Там же. С. 281.

* * *

Зимой 1918 года, когда Анастас уже работал в Баку, в Тифлисе произошел примечательный инцидент, в котором активное участие приняла Вергиния Туманян, тетка Анастаса и мать Ашхен. 10 февраля 1918 года в Тифлисе, в Александровском саду, собрался большевистский митинг, на котором должен был выступать Шаумян. Митинг был расстрелян бойцами «национальных дружин», подчинявшихся Закавказскому комитету. 13 февраля на похоронах жертв расстрела многие тифлисские большевики были арестованы, помещены в Метехский тюремный замок и там объявили голодовку.

Вергиния Туманян явилась к городскому голове меньшевику Элиава, заявила, что представляет интересы Шаумяна, и договорилась о прекращении голодовки. Сама же Вергиния Туманян и отвезла в тюрьму продовольствие для арестованных[39].

В марте 1918 года Анастас находился в Баку и по решению Баксовета занимался созданием боевых дружин[40]. Однако не забывал и об агитации: его статьи на русском и армянском языках появились в «Известиях бакинского Совета», в газетах «Социал-демократ», «Набат», «Рабочий путь».

В Баку было холодно, голодно и тревожно. Азербайджанские националисты объединялись в вооруженные отряды. Английские разведчики, Реджинальд Тиг-Джонс и Рональд Макдонелл, подталкивали эсеров и меньшевиков к активному противодействию большевикам. Со стороны Дагестана на Баку наступал отряд имама Нажмудина Гоцинского, муфтия северокавказских горцев.

19 марта в Баку начался контрреволюционный мятеж, перешедший в кровопролитные боевые действия по всему городу и принявший характер межэтнической резни[41]. Анастас командовал отрядом из нескольких человек и трое суток не выпускал из рук оружия, был ранен и помещен в госпиталь. Впоследствии в своих воспоминаниях Микоян отмечал, что бои носили классовый характер.

Обложка журнала «Огонек» за март 1918 года, посвященного межнациональной резне в Баку

После выписки из госпиталя Анастас по настоянию Шаумяна поселился в его квартире.

ДОСЬЕ

«…В Баку тюркские беки восстали против Советской власти. <…> Боевые действия начались вечером 19 марта (в субботу). В воскресенье они продолжались. С вечера субботы бои шли на берегу моря. “Дикая дивизия” со стороны моря стреляла в наших бойцов. Мы тоже вышли на морское побережье. <…> в воскресенье вечером бои возобновились, на этот раз в городе и фактически по всему городу. Были вырыты окопы. <…> Военные действия носили классовый характер, поскольку во главе с нашей стороны был Военно-революционный комитет. Однако неграмотная масса обывателей старалась придать всем этим событиям национальный характер. Между прочим, хочу уточнить, что до воскресного дня партия “Дашнакцутюн” и Армянский национальный комитет объявили о своем нейтралитете. Но многие их солдаты не остались нейтральными, а активно участвовали в боях.

Ты помнишь, я тебе писал, что все мои чувства были против военных действий прежде всего потому, что в здешних условиях гражданская война может приобрести национальный характер. В этом смысле до понедельника все шло нормально, особенно после того заявления “Дашнакцутюна”. Военные действия однозначно носили гражданский характер. <…> В моем отряде были жертвы… Я был легко ранен в ногу, и еще какая-то шальная пуля попала мне в бок. <…> Тюрки все время отступали и предлагали перемирие. В понедельник вечером мы согласились на перемирие».

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. —

М.: Вагриус, 1999. С. 40–41.

«Тиг-Джонс был особенно заинтересован Каспийской военной флотилией. На канонерках все еще большое влияние имели социальные революционеры. Они собирались нанести удар и избавиться от большевиков. Намечался союз с армянскими националистами и офицерами из школы авиации, имевшими в своем распоряжении гидропланы. Бомбы, сброшенные на нефтепромыслы и склады боеприпасов, могли вызвать достаточную панику».

«…То, что мы ждали, наконец произошло. Взорвался бакинский котел. Резня была невероятная. В течение трех дней не было известно, кто возьмет верх. В конечном счете татар и “дикую дивизию” разбили. Теперь мы были при ортодоксальном большевистском правительстве со Степаном Шаумяном во главе. Дашнаки и Армянский национальный совет оказались безвольными против популярности большевизма. Без славы вернулась на свою позицию и Каспийская флотилия».

Из мемуаров Рональда Макдонелла, вице-консула Британии в Тифлисе: …И ничего не довел до конца (…And nothing long. Constable & Co Ltd, London). Дубинский-Мухадзе И. М. Шаумян. —

М.: Молодая гвардия, 1965. С. 292, 297.

* * *

В апреле 1918 года Бакинский Совет рабочих и солдатских депутатов образовал Бакинский Совет народных комиссаров, куда вошли только большевики и несколько левых эсеров[42]. Председателем Совнаркома был утвержден Шаумян, народными комиссарами – Джапаридзе, Нариманов, Фиолетов, Колесникова, Везиров, Зевин, Каринян и другие. Анастас, 23-летний, не входил в бакинский Совнарком. Фактически он оставался рядовым большевиком[43].

Тогда же, в апреле, Бакинский Совет народных комиссаров издал свой Декрет о передаче всех помещичьих земель крестьянам. А затем той же весной дело дошло и до национализации банков.

РЕКОНСТРУКЦИЯ

Баку

Апрель 1918 года

Русский для внешней торговли банк

Шаумян вручил Анастасу бумагу с печатью и множеством подписей: мандат для национализации Русского для внешней торговли банка.

– Бери людей и оружие, – сказал Шаумян. – С тобой пойдет Ваня Фиолетов. Русский банк должен быть присоединен к Госбанку. Ты действуешь по закону. И еще: возьмешь с собой моего сына Левона, пусть привыкает.

Микоян проверил револьвер, сунул за пояс под ремень. Ремень был давно затянут на последнюю дырку.

Анастас ночевал у Шаумяна, иногда у Джапаридзе, но чаще то там, то здесь, у товарищей, по комнатам, снятым вскладчину, втроем или вчетвером. Все приходили ночью, мылись, чистили одежду от пыли, спали на матрасах на полу, утром шли в комитет, брали по пачке свежего номера газеты бакинских коммунистов и уходили в город работать с людьми и раздавать газету тем, кто умел читать. Свои статьи Анастас подписывал псевдонимом «Коммунист»[44].

Большевиком быть легко. Большевик мыслит предельно ясно. Большевик не верит в Бога – только в Революцию и в Социализм.

Анастас первым вошел в контору банка. Фиолетов, широкоплечий, в надвинутом на лоб картузе, вторым. Леву Шаумяна, 14-летнего, они заранее решили держать за спинами. Правду сказать, Анастас немного оробел: он никогда в жизни не переступал порог банка.

За одинаковыми столами сидели одинаковые люди с одинаково опущенными головами, пальцы бегали по одинаковым канцелярским счетам. Шумно: треск, щелканье многих сотен костяшек. Одна, вторая голова поднялись. Белые, бледные лица. «Слуги мирового капитала, – подумал Анастас. – Но тоже, очевидно, пролетариат: все сутулые, глаза потухшие».

– Ишь ты, – пробормотал Фиолетов. – Бумажное царство.

Анастас выхватил револьвер и почувствовал себя увереннее.

– Всем встать! – крикнул он. – Руки вверх!

Треск и щелканье прекратились. Зашумели отодвигаемые стулья. Люди починились.

– Банк национализирован! – объявил Анастас громко. – С сего дня он будет присоединен к Государственному банку Советской республики! Кто управляющий?

А. И. Микоян среди товарищей по партии в Баку, 1918 год

Лица повернулись в сторону. Мимо столов к незваным гостям шел маленький человечек в пиджаке и бархатном жилете. Он не был напуган; его, конечно, заранее предупредили.

Слухи распространяются быстро. Все все знают. Когда шли арестовывать нефтепромышленников, они были готовы к арестам (правда, всех арестованных пришлось выпустить на следующий день). Баку наводнен турецкими и английскими шпионами и осведомителями. Когда Лазарь Бичерахов прислал Шаумяну из Персии телеграмму с предложением выступить против турок, об этом тут же заговорили на базаре.

– Что вам угодно? – спросил маленький человечек, глядя на Анастаса сквозь стекла пенсне.

– Проведите нас к сейфам, – ответил Анастас.

Они прошли через зал, Фиолетов и прочие – следом за Анастасом, стуча подошвами сапог по паркету. Человечек потянул на себя дверь.

– Прошу.

В кабинете, отделанном дубовыми панелями, окна были задернуты шторами, а у дальней стены – еще одна штора. Человечек отодвинул ее, рука слегка дрожала. За шторой обнаружился сейф, броневая дверь с бронзовой ручкой.

– Открывайте, – сказал Анастас.

– Извините, не могу, – холодно ответил управляющий. – Чтобы открыть, нужны два ключа. Один у меня, другой у директора.

– Где директор?

– С утра не появлялся. Я звонил ему домой, но там не отвечают.

Анастас протянул руку.

– Отдайте ключ.

Человечек вытащил из кармана ключ, отсоединил цепочку. Анастас сунул ключ в скважину замка, повернул. Замок солидно громыхнул, но дверь сейфа не поддалась.

Как быть дальше, Анастас не знал. Зато хорошо знал, что нельзя показывать свое замешательство. Повернулся к человечку:

– Выйдите.

– Юноша, – возразил человечек, подняв брови, – это мой рабочий кабинет!

– Выходи, именем революции!

Управляющий подчинился. Анастас повертел в руках ключ, посмотрел на Фиолетова, на Леву Шаумяна.

А. И. Микоян в 1918 году

– Что будем делать?

Все молча переглянулись.

– Искать директора бесполезно, – сказал Фиолетов. – Он, может, вообще сбежал.

– Но мы не можем просто так уйти. Мы пришли отбирать банк. И что мы отберем? Столы и стулья?

Фиолетов усмехнулся.

– А ты думал, эти буржуйские морды просто так отдадут нам свои деньги?

– Я ничего не думал! – ответил Анастас, – от волнения у него прорвался сильный армянский акцент. – Слушай, я вообще в банке первый раз!

Тем временем Лева Шаумян подошел к столу управляющего, поднял конверт, запечатанный сургучом, повертел в руках, отложил.

– Позовите управляющего, – сказал Анастас. – Я знаю, что делать.

Вернулся человечек; он явно устал показывать спокойствие и теперь смотрел с презрением. Анастас отодвинул кресло и сел за его стол. Револьвер положил на столешницу.

– Дайте сургуч, бумагу, перо и чернила.

Он оторвал от бумажного листа длинную полосу, написал крупно: «Опечатано согласно приказу Совнаркома. Г. Баку. 10 апреля 1918 г. А. Микоян». Управляющий смотрел с тревогой в бесцветных глазах.

– Печать банка у вас? – спросил Анастас.

Управляющий кивнул.

– Отдайте.

Анастас оставался сидеть в кресле управляющего за его рабочим столом. Управляющий подошел, выдвинул верхний ящик, извлек оттуда массивную круглую печать. Анастас промокнул печать в чернильной подушке, приложил к написанному. Он приклеил бумагу на дверь сейфа, отступил на два шага назад, посмотрел на остальных. Фиолетов согласно кивнул, дал понять – все сделано правильно.

– Печать мы изымаем, – объявил Анастас. – Она побудет в Совнаркоме.

– Молодой человек, – нервно произнес управляющий. – Печатью скрепляются все документы, без печати банк работать не сможет…

– Без ключей от сейфа тоже не может, – ответил Анастас. – Однако вы работаете. Когда найдете ключ или директора, позвоните в Совнарком.

С печатью в одной руке и револьвером в другой он пошел к двери.

Ключ от сейфа так и не нашелся. Директор банка тоже. Что стало с сейфом, как его вскрыли и сколько в нем лежало, Анастас так и не узнал. Печать он оставил секретарю Совнаркома[45].

* * *1918 годИюнь – июльБакинская губерния, Гейчай

Летом 1918 года турецкие войска начали поход на Баку.

Власть Советов существовала только в самом городе и его предместьях, а также в нескольких уездах Бакинской губернии. Практически вся остальная территория Закавказья находилась под властью Закавказского комитета, возглавляемого грузинскими меньшевиками, мусаватистами и дашнаками.

В феврале 1918 года по их инициативе был созван Закавказский сейм. В него вошли представители большинства партий: социал-демократы-меньшевики, эсеры, кадеты, мусаватисты и дашнаки. Не было только большевиков. На сейме было объявлено и о создании независимой Закавказской республики со своим правительством во главе с меньшевиком Николаем Чхеидзе.

26 мая была создана и Грузинская республика, ее возглавил Ной Жордания. Правительство этой республики дало разрешение на проход немецких войск через свою территорию к Баку.

25 мая турецкие войска заняли Елизаветполь (ныне Гянджа) и стали готовиться к дальнейшему продвижению к побережью Каспия. Узнав об этом, командование Красной армии в начале июня решило выдвинуться навстречу противнику.

28 мая 1918 года в Тифлисе была образована Азербайджанская демократическая республика; председателем Совета министров стал бывший юрист, националист Фатали Хан Хойский.

Анастас попросил направить его на фронт и был назначен комиссаром 3-й бригады, которой командовал известный дашнак Амазасп Срванцтян[46]. Однако Анастас пробыл в действующих частях всего три недели.

Бригады Красной армии продвинулись по дороге на Елизаветполь, заняли Шемаху, затем город Гейчай, здесь столкнулись с передовыми частями турок и остановились. Возвели оборонительные сооружения, два ряда окопов. Но турецкие войска превосходили красных в численности не менее чем в четыре раза, их соединения стали заходить во фланги.

Город Гейчай расположен примерно в 200 километрах от Баку, в плодородной холмистой равнине, и славится своими гранатами. Здесь сходились несколько дорог, ведущих из Баку в другие города: Елизаветполь, Мингечевир, Кюрдамир.

Анастас выехал на передовую, в первую линию окопов, выслушал все жалобы солдат, в первую очередь на голод, и затем занялся решением главной проблемы – доставкой хлеба для солдат.

Анастас прибыл, когда командиры красных: командующий бригадой Амазасп и другие – уже обдумывали решение отступать, не начиная сражения. С военной точки зрения открытое столкновение с противником, имеющим подавляющее превосходство, грозило полным разгромом. Комиссару Микояну это решение не сообщили.

Когда Анастас обнаружил колонны солдат, уходящие в Шемаху, он попытался их остановить с оружием в руках. Дело дошло до открытого конфликта и драки. Взбешенный Анастас на автомобиле отправился назад, в Шемаху, и дал телеграмму Шаумяну: обвинил Амазаспа в предательстве и потребовал предать его суду. Телеграмма дошла до секретаря Шаумяна Ольги Шатуновской, и она решила сообщить текст в газету «Бакинский рабочий»[47]. Когда текст телеграммы был опубликован и стал известен Амазаспу, Анастас, конечно, уже не мог возвращаться к обязанностям комиссара бригады. Дашнак Амазасп стал его врагом.

Высадка британских войск в Баку в 1918 году. Фото Imperial War Museums

25 июля Анастас вернулся в Баку. В этот же день он узнал, что Бакинский Совет большинством голосов высказался за то, чтобы пригласить в город английские войска. Шаумян выступал резко против, но голосование решило не в его пользу.

Шаумян послал Ленину несколько телеграмм с просьбой о военной помощи и получил ответ: подмоги не ждите.

Через несколько дней турецкие передовые части подошли к поселку Баладжары. Это был пригород Баку, отсюда начиналась железная дорога.

Баку1918 год. Август

4 августа 1918 года на пирс бакинского порта сошли первые подразделения британского корпуса. Всего в Баку высадились до трех тысяч британских пехотинцев[48], главным образом рекрутированных в Индии индусов-сипаев. Они были одеты в английскую форму, но на голове носили чалмы. Англичане также привезли четыре броневика «Остин». Чтобы создать у населения видимость значительного военного присутствия, английский полковник Денстервиль приказал своим солдатам пройти маршем по центральным улицам. К чести англичан, они действительно вступили в боевые столкновения с наступающими турками и с переменным успехом сдерживали их в течение месяца вплоть до своего ухода.

31 июля в Баку возникла новая власть, так называемая Диктатура Центрокаспия – коалиционное правительство дашнаков, эсеров и меньшевиков, целиком опирающееся на военную силу, на орудия судов Каспийской военной флотилии[49]. Изначально избрали пятерых «диктаторов»: Садовского, Велунца, Тушкова, Лемли, Ермакова, но впоследствии их число все время увеличивалось.

10 августа на срочно созванной Бакинской партийной конференции Степан Шаумян предложил эвакуировать коммуну в Астрахань. Предложение голосовали, и большинство собравшихся высказалось за уход. Следующие три дня ушли на подготовку к эвакуации. Комиссары решили оставить в Баку нелегальные группы и типографию для ведения подпольной работы.

Анастас вызвался остаться нелегалом[50]. Этот факт следует отметить особо. Комиссары обсуждали каждую кандидатуру – кто уходит, а кто остается. На предложение Микояна согласились. Это доказывает, что Анастас хотя и проявил огромную активность в период становления Бакинской коммуны, но в число ее лидеров не вошел. Возможно, это спасло ему жизнь.

На пароходах, отчаливших от пристани 14 августа, Микояна не было. В тот день из порта Баку ушли 17 пароходов, увозивших солдат Красной армии вместе с оружием, всю технику и тяжелое вооружение, рядовых большевиков и, наконец, самих комиссаров. Вместе с Шаумяном были его сыновья Сурен и Левон.

Исход большевиков из Баку был организованным и публичным. Шаумян заблаговременно поместил в газетах несколько статей[51]. Весь Баку знал, что большевики уходят. Выход кораблей был согласован с властями порта. Однако уже на внешнем рейде пароходы были остановлены военными судами Каспийской флотилии и 16 августа под дулами пушек принудительно возвращены в порт.

Члены бакинского Совнаркома были арестованы матросами, подчиняющимися Диктатуре Центрокаспия, и заключены в Баиловскую тюрьму[52]. Шаумяна и прочих большевиков обвинили в измене, предательстве и попытке вывоза ценностей. Было начато следствие военно-полевого суда.

Дальнейшие события осени 1918 года в Баку происходили без участия большевиков: комиссары сидели в тюрьме, отряды Красной армии были разоружены и распущены.

ДОСЬЕ

«Одиннадцатого сентября, за неполных четыре дня до падения Баку, во всех благонамеренных газетах: “Временное положение о военно-полевом суде… Параграф семь: разбирательство дел судом производится при закрытых дверях… Параграф девять: приговор вступает в законную силу немедленно по объявлению его на суде, безотлагательно и, во всяком случае, не позже суток производится в исполнение”.

Чуть пониже извещение “Чрезвычайной следственной комиссии”: “Уголовное дело Шаумяна, Петрова, Корганова, Джапаридзе и др. большевистских комиссаров передано военно-полевому суду и, согласно формулировке обвинения, подсудимые должны подвергнуться смертной казни через расстреляние”.

<…> Около четырех часов четырнадцатого, в субботу, поток обезумевших бакинцев захлестывает пристани. <…> В час, когда всем кажется, что вырваться, уйти никуда нельзя, Анастас Микоян с группой молодых большевиков – среди них и Сурен, несколько дней назад выпущенный на поруки, – распахивают окованные ворота, железные двери».

Дубинский-Мухадзе И. М. Шаумян. – М.: Молодая гвардия, 1965.

РЕКОНСТРУКЦИЯ

1918 год

14 сентября

Баку – Красноводск

Ночь с 13 на 14 сентября Анастас провел на балконе в квартире Джапаридзе. Рано утром его разбудила Варвара Джапаридзе, жена Алеши: «Диктаторы сбежали. Центрокаспия больше нет. В город входят турки»[53]. Не затевая разговоров, Анастас бегом бросился в секретариат Центрокаспия. Была слышна близкая канонада, турецкие снаряды рвались в центре города.

По пути встретился со своей боевой группой. Он заранее создал отряд из шести человек, включая Сурена Шаумяна. Все были вооружены револьверами и гранатами. Давно договорились: если турки войдут в город, а комиссары к этому моменту не будут освобождены, следует напасть на Баиловскую тюрьму и вывести товарищей с боем.

В секретариате Центрокаспия Анастас долго ждал. Контора была пуста, повсюду следы поспешного бегства: шкафы раскрыты, ящики столов выдвинуты. Наконец появился один из диктаторов – эсер Велунц. Судя по поведению и внешнему виду, он тоже собирался в далекий путь. К этому времени Анастас уже знал: английский корпус Денстервиля покинул Баку, пароходы с британскими солдатами ушли в Энзели.

– Пишите распоряжение, – сказал Анастас Велунцу. – Надо срочно выводить из тюрьмы наших людей.

– Не могу, – сказал Велунц. – У меня нет полномочий.

– А совесть есть? – спросил Анастас. – Если мы их оставим, турки их растерзают. Пишите приказ!

Велунц гневно вскинулся:

– Комиссары приговорены к смерти военно-полевым судом!

Анастас выхватил револьвер.

– Вы трус и мерзавец. Если турки убьют наших людей, вина падет и на вас.

Он поднял оружие.

– Пишите приказ. Не хотите освобождать – пишите, что арестованных следует эвакуировать.

– А кто будет эвакуировать? – спросил Велунц. – Никого нет, все уехали.

– Мы, – ответил Анастас. – Большевик Микоян и большевик Левон Шаумян. Так и пишите. И поторопитесь.

Велунц дрожащей рукой написал от руки приказ, тиснул печать. Анастас выхватил документ прямо из-под его руки, перечитал и убежал.

Около 21.00 Анастас вместе с остальными добрался из центра до Баилова[54]. Повсюду слышны были разрывы снарядов, выстрелы и звуки пулеметных очередей. Начальник тюрьмы прочитал приказ об эвакуации арестованных комиссаров и очень обрадовался.

Меньшевики, эсеры, дашнаки и британцы покидают Баку при приближении турецко-азербайджанских войск в 1918 году.

– Слава богу, – сказал он. – Я бы вообще всех выпустил. Турки придут – никого не пожалеют. Но без приказа не могу, нужна официальная бумага.

– Вот бумага, – сказал Анастас. – Выводите комиссаров.

Вместе с начальником они прошли в тюремный коридор. Все обитатели камер стояли у дверей, прислушиваясь к звукам боя. Анастас обнял Шаумяна, Джапаридзе и Корганова (они сидели в разных камерах), кивнул на выход.

Едва выбежали из здания – попали под огонь, поползли вдоль стены. Пули ударялись в стену над головами. Вечером того же дня, 14 сентября, члены бакинского Совнаркома добрались до порта[55].

Бакинские большевики, товарищи Анастаса, заранее известили власти в Астрахани, и оттуда прислали пароход «Севан» специально для эвакуации членов Совнаркома. Однако уже в бакинском порту пароход был реквизирован матросами Диктатуры Центрокаспия. В результате члены бакинского Совнаркома и несколько сопровождающих большевиков, включая и Анастаса, погрузились на пароход «Туркмен», и утром 15 сентября пароход отплыл из Баку. На том же судне город покинули около 600 беженцев.

Книга Сурена Шаумяна «Бакинская коммуна», 1927 год. Библиотека Администрации Президента РФ

Фото А. Полосухиной

Уже находясь в открытом море, Анастас узнал, что капитан «Туркмена» изменил курс и направил судно не в Астрахань, а в Красноводск – порт на восточном берегу Каспийского моря. От кого именно исходила инициатива идти вместо Астрахани в Красноводск, историки до сих пор спорят. Однако в распоряжении авторов оказалось уникальное свидетельство, способное пролить свет на эти события: книга Сурена Шаумяна 1927 года издания «Бакинская коммуна», предоставленная в наше распоряжение библиотекой Администрации Президента Российской Федерации. Ранее книга находилась в спецфонде библиотеки Управления делами ЦК КПСС.

В своей книге Сурен Шаумян, старший сын Степана Шаумяна, непосредственный участник событий (тогда ему было 16 лет), свидетельствует, что пароход «Туркмен» изначально взял курс на Красноводск. Уже в море большевики, члены Совнаркома, вынудили капитана взять курс на Астрахань. Капитан сначала подчинился, но тут запротестовала команда парохода. Их семьи находились на других пароходах, шедших курсом на Красноводск, и команда рисковала потерять семьи на неизвестный срок. Далее капитан заявил, что топлива до Астрахани не хватит. Большевики могли бы принудить команду под угрозой оружия, но не сделали этого, поскольку в море крейсировали военные суда Центрокаспия. Если бы «Туркмен» был захвачен, он подвергся бы обстрелу или даже утоплению. От идеи идти на Астрахань пришлось отказаться и выбирать между портами Петровск (ныне Махачкала), Красноводск либо Энзели. Выбор пал на Красноводск.

ДОСЬЕ

«За несколько часов до сдачи города, вечером четырнадцатого сентября, тов. Микоян отправился в помещение Диктатуры, надеясь… вырвать приказание об эвакуации арестованных. Одновременно группа товарищей в шесть-семь человек, вооруженных револьверами и ручными гранатами, пошла к тюрьме. <…> Группа поджидала прихода тов. Микояна около тюрьмы. <…> Тов. Микоян пришел к тюрьме. Оказалось, что правительство уже эвакуировалось. Случайно в Исполкоме оказался один человек, эсер Велунц, который и написал распоряжение на имя председателя Чека Далина об эвакуации арестованных и выдаче их под расписку Микояну. Распоряжение это было неофициальное. Получив его, тов. Микоян отправился к Далину. Последний написал приказание начальнику тюрьмы о выдаче под ответственность Микояна арестованных товарищей. В качестве конвоя в распоряжение Микояна было дано двенадцать человек при одном отделенном командире. <…> Проходя по Баилову, группа арестованных и конвоиров подверглась ружейно-пулеметному обстрелу со стороны противника. Конвой в панике разбежался. <…> Оставшись единственным “тюремщиком”, тов. Микоян, недолго думая о своем долге перед Диктатурой, вместе со всеми товарищами погрузился на единственный пароход “Туркмен”, предоставленный для эвакуации отряда Амирова. <…> На рассвете 15 сентября этот пароход отошел на Красноводск».

Сурен Шаумян. Бакинская коммуна. Баку, 1927. С. 63–64.

* * *

Красноводск – стратегически важный пункт, ворота в Туркестан, начало железнодорожного пути на Ашхабад. Власть в Красноводске уже полгода как принадлежала Закаспийскому Временному правительству. По приглашению этого правительства в город вошли английские интервенты. Ими командовал генерал-майор Уилфрид Маллесон. Англичане собирались взять под контроль весь закаспийский регион. Точно так же, как и в Баку, британская пехота состояла главным образом из индусов-сипаев.

Бакинских большевиков в Красноводске ждал холодный прием. Все члены бакинского Совнаркома, их жены и дети, их сопровождающие были арестованы сразу же, как только сошли с трапа. Вместе с Шаумяном арестовали его жену Екатерину и обоих сыновей. Все это время, начиная с отхода парохода от пристани в Баку, Анастас находился рядом с Шаумяном, держа наготове револьвер.

Всего в Красноводске было арестовано 35 пассажиров парохода «Туркмен»[56]. В числе арестованных оказались жены комиссаров: Варвара Джапаридзе, Ольга Фиолетова, Мария Амирова, Сатеник Матикян и Марго Туманян.

Изначально Анастас не вошел в число арестованных, хотя у него отобрали револьвер и тщательно обыскали. Из разговоров охраны Анастас понял – ищут деньги. Кто-то из провокаторов пустил слух, что комиссары разграбили бакинские банки и присвоили огромные суммы наличных и золота. Однако никакого золота при арестованных не нашли. Обыск пассажиров и арест комиссаров производился под контролем британских солдат.

Увидев, что Шаумян и его сыновья арестованы, Анастас решил, что его первостепенная задача – обеспечить личную защиту Шаумяна, и добровольно вызвался пойти с ним под арест. Посоветовался с самим Шаумяном.

– Одобрить не могу, – ответил тот. – Но и возражать не буду. Поступай, как хочешь.

Их поместили в так называемый арестный дом. Женщин в одну камеру, мужчин в другую. Так бакинские комиссары, едва освободившись из бакинской тюрьмы и сумев пересечь Каспийское море, оказались в застенке в Красноводске.

РЕКОНСТРУКЦИЯ

1918 год

19 сентября

КРАСНОВОДСК

В камере жарко и душно, асфальтовый пол. Арестный дом одноэтажный, днем солнце накаляло крышу и сквозь нее людей, теснящихся на деревянных нарах. Многие разделись до пояса.

Папиросы давно вышли, махорка кончилась. Иногда Анастас молча радовался, что не пристрастился к табаку и не страдал от его отсутствия. Раз в день давали по куску хлеба, вносили бак с питьевой водой, опресненной, чуть солоноватой: от нее пить хотелось еще больше.

Джапаридзе, Амиров, Фиолетов и Азизбеков расписали на четверых пулю, днями напролет резались в преферанс. Прервав игру, Джапаридзе подошел к зарешеченному окну.

– Слушайте, я одного не понимаю. Чем отличается арестный дом от тюрьмы?

– Ничем, – ответил Фиолетов.

– Тогда почему так называется?

– В арестный дом, – сказал Шаумян, – помещают мелких правонарушителей, пьяниц, хулиганов, а в тюрьму – тех, кто совершил серьезные преступления.

– Значит, мы приравнены к хулиганам?

– Не надейтесь. Думаю, причина в том, что тюрьма переполнена. Меньшевики только на словах за свободу, а в действительности сажают за решетку всех несогласных.

Иван Фиолетов держался лучше всех остальных, был совсем равнодушен к духоте и скверным запахам: он четырежды сидел в тюрьмах и ко всему привык. Страдающим от жары посоветовал сесть на пол: внизу прохладнее. Так прошло трое суток.

Наконец утром 19 сентября в камеру вошли в сопровождении надзирателей двое, пахнущие одеколоном, в военной форме без погон, в новых английских офицерских ботинках. Не представились. Попросили встать Шаумяна, Джапаридзе, Корганова, Фиолетова. Долго молча рассматривали в упор. Фиолетов не выдержал:

– На каком основании нас арестовали?

Один из двоих, широколицый, с подкрученными концами усов, улыбнулся:

– На основании распоряжения Временного правительства Закаспийской республики. Но вы не волнуйтесь, скоро власти разберутся.

Быстро ушли.

А. И. Микоян в тюрьме

– Это были смотрины, – сказал Шаумян. – К нам приходили главари Временного правительства. Кто-нибудь знает их в лицо?

Никто не ответил.

– Надо узнать, – продолжал Шаумян. – И фамилии тоже. Когда сюда придет Советская власть, все они должны ответить по закону. Не за наш арест, а за то, что позвали англичан.

Прошло время; снова загремел замок на двери, вошел надзиратель, на этот раз в сопровождении двух солдат с винтовками. Надзиратель, щуря глаз, посмотрел в бумажку:

– Шаумян! Есть такой?

Степан переглянулся с остальными, но прежде чем он успел что-то сказать, вперед вышел его старший сын Сурен.

– Есть! Я Шаумян.

Подошел ближе; надзиратель оглядел его с ног до головы.

– Имя, отчество, год рождения.

– Сурен Степанович. 1902 года.

Надзиратель снова сверился со списком и кисло поморщился:

– Не ты. Другой Шаумян. Есть другой?

Теперь вскочил сидящий рядом с отцом Левон, выкрикнул звонко:

– Есть!

Но отец схватил его за плечо.

– Не надо.

И сам направился к двери.

– Я Шаумян Степан, 1878 года.

– Комиссар?

– Особый комиссар по делам Кавказа.

– На выход.

– Куда меня? – спросил Шаумян.

– Там скажут, – был ответ.

Все, кто был камере, теперь стояли на ногах и смотрели, не роняя ни звука. Ираклий Метакса, сидевший у самого окна, рванул к двери.

– Куда его?

И Корганов тоже выкрикнул, и Анастас; все подхватили:

– Куда его? Куда ведете?

– Спокойно! – крикнул надзиратель. – Чего бузите? Англичане вас забирают. В Персию поедете. Потом – в Индию.

– Почему в Индию?

Надзиратель глянул с ненавистью.

– А подальше отсюдова!

И снова поднял к глазам свою бумажку:

– Джапаридзе?

– Есть. Прокопий Апрасионович, 1880 года.

– Тут написано «Алеша».

– Это кличка.

– Комиссар?

– Член бакинского Совнаркома.

– На выход. Корганов!

– Есть. Григорий Николаевич. 1886 года.

– Комиссар?

– Член бакинского Совнаркома.

– На выход.

Теперь к двери подошел Метакса.

– Глянь, начальник. Метакса Ираклий, 1889 года.

– Комиссар?

– Нет. Личный охранник Шаумяна и Джапаридзе.

Мемориал 26 бакинским комиссарам на месте их захоронения в Баку. В 2009 году памятник был демонтирован, останки комиссаров перезахоронены на кладбище.

Библиотека Администрации Президента РФ

– Личный охранник? – надзиратель осклабился. – Плохо охранял, охранник! Ты тоже в списке. Выходи.

Теперь к двери, расталкивая прочих, рванул и Анастас.

– А ну, меня глянь. Микоян Анастас Иванович.

– Такого нет. Ты тоже комиссар?

– Помощник Шаумяна.

– Тебя нет в списке. Зевин! Яков Давыдович!

– Есть Зевин…

Анастас шагнул назад, в голове шумело. Почему англичане? Почему в Персию и в Индию? Какая может быть Индия? Что ему делать? Кричать, скандалить, настаивать? Он должен быть рядом с Шаумяном! Или, может быть, рядом с его сыновьями?

Сурен и Лева стояли рядом с ним, оба напряженные, с блестящими глазами. Их не вызвали. Анастаса тоже.

Вывели Басина, Малыгина, вывели всех членов Совнаркома. Из коридора раздался крик Джапаридзе:

– Товарищи, держитесь! Увидимся в Астрахани!

И тут же голос солдата-охранника:

– Молчать, не разговаривать!

Дверь захлопнулась с грохотом.

Больше Анастас не видел Шаумяна, Джапаридзе и остальных.

Откуда взялся список из 26 бакинских комиссаров? Согласно свидетельству участника событий Сурена Шаумяна, при обыске у комиссара Корганова нашли листок бумаги с рукописным перечнем из 26 фамилий. Этот список был составлен еще в Баку, в Баиловской тюрьме, и был необходим для распределения продуктовых передач, поступавших в тюрьму с воли, от родственников арестованных. В списке кроме членов Совнаркома значились и рядовые большевики, такие как Николайшвили, Метакса, Мишне. О существовании такого списка Сурен Шаумян заявил в июне 1925 года в письменных показаниях, сделанных в ходе следствия по делу Ф. Фунтикова[57].

Ночью 19 сентября 26 бакинских комиссаров посадили в отдельный вагон поезда, идущего в Ашхабад. На 207-й версте Среднеазиатской железной дороги, между телеграфными столбами 118 и 119, поезд остановили. Комиссаров вывели из вагона и казнили.

В 1920 году место казни было разыскано, тела найдены. Для расследования была создана специальная комиссия ВЦИК РСФСР во главе с юристом В. А. Чайкиным^32–1.

Убийство происходило «всевозможными средствами», то есть комиссаров не только расстреливали, но и секли шашками, били лопатами. Головы отрубили и бросили рядом с телами. Некоторые черепа были раздроблены[58].

До сих пор не ясно, кто отдал приказ о казни. Известны фамилии лидеров Закаспийского Временного правительства: Фунтиков и Кун. Их деятельность контролировали командиры английского корпуса Маллесон и Тиг-Джонс. Однако участие британских офицеров в расстреле не подтверждено документами. Эсер Федор Фунтиков, глава правительства, не имел никакого отношения к Баку, не имел представления о деятельности бакинского Совнаркома, не имел никаких личных счетов к Шаумяну, Джапаридзе, Корганову, Фиолетову и прочим. С тактической точки зрения Закаспийскому правительству, кто бы его ни возглавлял, было гораздо выгоднее держать бакинских комиссаров целыми и невредимыми под арестом в качестве заложников, чтобы потом, при ухудшении ситуации, выдать пленников Советской России в обмен на некие уступки для себя. И наоборот, расстрел превращал лидеров Закаспийского Временного правительства в открытых врагов Советской власти. Зачем эсеру Федору Фунтикову, бывшему паровозному машинисту, брать на себя ответственность за гибель Шаумяна, имевшего мандат от Ленина? Единственным связующим звеном между закаспийским Красноводском и закавказским Баку являются английские войска, действовавшие и там, и здесь. Однако офицеры Уилфрид Маллесон и Реджинальд Тиг-Джонс – командиры английского корпуса в Туркестане – отрицали какую-либо свою связь с расстрелом. Не было ни следствия, ни суда, ни приговора.

Книга «Архитектура Советского Азербайджана» с фотографиями памятников 26 бакинским комиссарам. 1972 год. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

Анастас узнал о гибели товарищей только спустя месяц, в октябре 1918 года.

В камере арестного дома в Красноводске их осталось четверо: Анастас, Самсон Канделаки, Левон и Сурен Шаумяны[59]. В ноябре их перевезли из Красноводска в Ашхабадскую тюрьму. Там Анастас провел зиму 1919 года. Заболел цингой. Сыновья Шаумяна находились рядом – после гибели их отца Анастас дал себе клятву охранять их жизнь и остался верен этой клятве до последнего дня.

Ашхабад, как и Красноводск, формально находился под контролем Закаспийского Временного правительства, а фактически управлялся английскими интервентами – даже тюрьму охраняли солдаты-сипаи, бородатые, в белых чалмах.

27 февраля 1919 года Анастаса и других выпустили. Как позже выяснилось, их освобождения добивались бакинские большевики, в том числе и по международным каналам, через Москву[60].

К тому времени история расправы над бакинскими комиссарами получила широкую огласку. Английское командование сочло благоразумным выпустить из тюрьмы жен и родственников расстрелянных комиссаров: Варвару Джапаридзе, Марию Амирову – всех, кому посчастливилось избежать гибели.

В конце февраля Анастас отправился пароходом в Баку.

СПРАВКА

События, связанные с гибелью бакинских комиссаров, реконструированы в соответствии с воспоминаниями А. И. Микояна («Дорогой борьбы», «Так было»), воспоминаниями Сурена Шаумяна («Бакинская коммуна») и биографической книгой «Степан Шаумян» историка И. Дубинского-Мухадзе, созданной в 1965 году с помощью Льва Шаумяна. Такова принципиальная позиция авторов: обращаясь к материалам советской историографии, мы считаем, что опираться следует на свидетельства непосредственных участников событий, то есть Анастаса Микояна, Сурена Шаумяна и Льва Шаумяна. В настоящее время существуют новые исследования этого эпизода истории (см. Е. Ю. Сергеев. 26 расстрелянных комиссаров Бакинской коммуны: мифы и реалии советско-британских отношений в Закавказье и Центральной Азии 1918 года. Новая и новейшая история. № 3. 2019. С. 48–60).

ДОСЬЕ

«Приглашая англичан в Баку и предавая большевиков, бакинские меньшевики и эсеры думали использовать английских гостей как силу, причем предполагалось, что хозяевами в стране останутся меньшевики и эсеры, гости же уедут восвояси. На деле получилось обратное: гости стали неограниченными хозяевами, эсеры и меньшевики превратились в непременных участников злодейского и низкого убийства 26 большевистских комиссаров, причем эсеры вынуждены были перейти в оппозицию, осторожно разоблачая новоявленных хозяев, а меньшевики в своей бакинской газете “Искра” вынуждены проповедовать блок с большевиками против вчерашних “желанных гостей”.

Разве не ясно, что союз эсеров и меньшевиков с агентами империализма есть союз рабов и лакеев со своими хозяевами?»

И. Сталин. «Известия». № 85, от 23 апреля 1919.

«Когда поезд подходил к глухому перегону на 207-й версте между станциями Перевал и Ахча-Куйма, в Ашхабаде набирался и печатался номер газеты “Голос Средней Азии” от 20 сентября 1918 года, в котором была помещена беспримерная по своей наглости и лакейской угодливости статья, где говорилось, между прочим, следующее:

“Судьба нам снова улыбнулась. К нам в руки попали бывшие вершители судеб Баку… Среди них находится один из самых знаменитых героев Шаумян, которого давно окрестили кавказским Лениным. <…> Они сеяли ядовитые семена недоверия к нашим союзникам – англичанам, благородно отозвавшимся на зов бакинцев о спасении. Они все твердили, что рядом с английскими империалистами сражаться честным революционерам позор… Они в наших руках… Мы живем в эпоху варварства. Так будем пользоваться его законами. Мы не остановимся даже перед причинением ужасных мук, до голодной смерти и четвертования включительно”.

Впоследствии, в 1920 году, группа рабочих во главе с председателем Казанджикского комитета партии Кузнецовым произвела раскопку четырех могил, в которых покоились останки двадцати шести комиссаров. Им открылась страшная картина. Черепа многих трупов были размозжены, головы отделены от туловищ и лежали в ногах. Все это свидетельствовало о том, что комиссаров не только расстреливали, но и рубили шашками, отрубали им головы».

Неотвратимое возмездие. Сборник. // Дело об убийстве бакинских комиссаров / Н. Смирнов. – М.: Воениздат, 1979.

«…Англичане в Закавказье и Закаспии, да и не только там, всеми средствами поддерживали любые антисоветские силы. Больше того, в Баку, в Ашхабаде, Красноводске контрреволюционеры находились в прямой зависимости от воли и решений английских офицеров. Не без самодовольства писал генерал Маллесон, что в те дни он со своими офицерами в течение примерно восьми месяцев фактически держал под контролем территорию к востоку от Каспийского моря, равную половине площади Европы. Генерал получил официальную санкцию поддерживать Временное правительство Закаспия против большевиков».

Плакат 1925 года с изображением проекта памятника 26 бакинским комиссарам армянского художника-авангардиста Г. Б. Якулова

Лев Шаумян. Письмо сыну генерала Уилфрида Маллесона.

Журнал «Советский Союз», 1967.

«…Представитель английской разведки в Ашхабаде Тиг-Джонс, глава миссии, говорил мне лично до расстрела комиссаров о необходимости расстрела, а после расстрела выражал удовольствие, что расстрел в соответствии с видами английской разведки произведен».

Из записки Федора Фунтикова, председателя

Временного исполкома Закаспийской области, 2 марта 1919.

СПРАВКА

В октябре 1918 года Османская империя капитулировала в Первой мировой войне. На острове Мудрос было подписано перемирие Англии и Франции с султанским правительством. Империя прекратила свое существование, армия и флот были расформированы. В Стамбул вошли английские и французские войска, советники из этих стран были направлены во все государственные учреждения, и без их согласия нельзя было решить ни один сколько-нибудь значимый вопрос. Создавалась Турция, а входившие в империю ранее арабские и курдские земли переходили под колониальный мандат Англии и Франции. Были назначены выборы в меджлис (парламент).

Накануне их проведения по всей Турции стали возникать Общества защиты прав, которые объединил создаваемый Представительный комитет во главе с бывшим генералом Османской армии Мустафой Кемалем. Их стали называть кемалисты. На выборах осенью 1919 года их сторонники получили большинство голосов, и во время первого заседания меджлиса они приняли так называемый Национальный обет, подразумевавший сохранение территориальной целостности Турции в рамках Мудросского перемирия.

Султан под давлением англичан и французов отказался признавать это решение, кемалисты были объявлены вне закона (хотя до этого использовали султана в качестве обоснования собственной легитимности), и большинство депутатов бежали из Стамбула в Анкару. Там они объявили себя Великим национальным собранием Турции, создали альтернативное правительство и армию во главе с Кемалем. Таким образом, в Турции сложилось своеобразное двоевластие.

В июле 1920 года султанским правительством был подписан Севрский мирный договор, заменивший Мудросское соглашение. Османская империя должна была уступить ряд территорий, входящих в ее состав, в том числе часть территории Западной Армении. Султан вынужден был согласиться, чем сильно подорвал свой авторитет в народе, а Кемаль, наоборот, не согласившись с ним, его увеличил.

В Турцию вошли греческие войска, которые там начали бесчинствовать в стремлении силой забрать выделенные Греции территории. Кемалисты оказали им отпор и обратились за помощью к Советской России. Энвер-паша поехал в Москву, встречался с Зиновьевым, некоторое время там оставался. Кемаль получил так необходимую ему поддержку, и в марте 1921 года был подписан советско-турецкий договор о дружбе и братстве. Теперь в борьбе с независимой Армянской республикой турки получили в лице Москвы мощного союзника.

Турки победили армян, и часть их земель оказалась в составе Турции, в том числе гора Арарат. Кроме того, кемалисты остановили греческое наступление, и к 1922 году греки вынуждены были оттуда уйти. Все это и создало Кемалю ореол национального героя.

Армянские националисты, дашнаки, вначале вступили в союз с большевиками, а затем перешли на сторону англичан. С того момента у большевиков сложилось негативное отношение к дашнакам, что выразилось в дальнейшем в репрессиях по отношению к ним в советский период на территории Армянской ССР.

* * *1919 годБаку – Тифлис

Весь 1919 год Анастас провел в Баку, часто выезжая в Тифлис. Он занимался делом, для которого, как ему казалось тогда, был рожден: организацией рабочего движения и пролетарской революции. В январе 1919 года в Баку приехал Серго Орджоникидзе. С тех пор началось его знакомство с Анастасом, позднее переросшее в дружбу[61].

Был разгар Гражданской войны. На юге России Красная армия сражалась с дивизиями генерала Деникина: на Кавказе и в Астрахани. Закавказье, включая Баку и Тифлис, контролировала британская оккупационная армия генерала Томсона. В Азербайджане и Грузии появились марионеточные буржуазно-националистические правительства. Большевики-коммунисты были объявлены вне закона. Однако им удалось создать легальную организацию: Бакинскую рабочую конференцию.

Анастас Микоян немедленно включился в ее деятельность. Отпустил бороду, обзавелся паспортом на имя Тер-Исраэляна и перешел на нелегальное положение, организуя вместе с товарищами несколько крупных стачек. Он занимался нелегальными поставками бензина в Астрахань для нужд Красной армии – бензин покупали в Баку, бочками грузили на лодки и отправляли их морем до Астрахани. Подходы к Астрахани с моря и в дельте Волги контролировали белогвардейские суда, и не все лодки добирались до цели: из 12 транспортов были потеряны четыре[62].

Анастас по обвинению в организации вооруженного восстания был дважды арестован в мае и июле, сидел в центральной тюрьме Баку и Баиловской тюрьме. Из центральной тюрьмы он бежал, выдав себя за другого человека[63].

В конце лета 1919 года Анастасу удалось побывать на родине. Впервые за два года он снова увидел деревню Санаин.

Его отец скончался в 1918 году от воспаления легких в возрасте 62 лет. Семью теперь содержал старший брат Ерванд. Он служил в Кавказской армии, воевал, как и его брат, с турками, был награжден Георгиевским крестом, вернулся домой только в 1917 году и работал по профессии отца плотником.

Младший брат Артем (Анушаван) вырос, окончил четырехлетнюю сельскую школу – учился прекрасно, подавал надежды, и Анастас решил везти его в Тифлис для дальнейшей учебы. С сентября 1919 года 14-летний Артем Микоян стал жить в Тифлисе в той же семье, где жил и сам Анастас, у Вергинии Туманян, и учиться в армянской школе[64].

Той же осенью на заседании Кавказского крайкома РСДРП(б) было принято решение отправить посланника в Москву для встречи с Лениным и для подробного доклада о состоянии дел в Закавказье.

Посланником к Ленину выбрали Анастаса Микояна. Ему было 23 года.

1919 год. Москва

Ленин

Седьмой Всероссийский съезд Советов состоялся в Москве 5–9 декабря 1919 года.

Путь Анастаса в Москву занял три недели. Пять дней по морю на рыбацком баркасе из Баку в Астрахань и оттуда пятнадцать дней поездом по наскоро и скверно отремонтированным путям – с бесчисленными остановками через Баскунчак, Борисоглебск, Саратов, Тамбов, Рязань[65].

Анастас был потрясен размерами России. Казалось, дорога не кончится никогда: степи, полустанки, равнины будут вечно сменять друг друга. Но еще более сильное впечатление произвели последствия войны. Не было ни одного целого железнодорожного вокзала: повсюду следы взрывов и пожаров, выбитые стекла, пулевые отметины. Голодные, злые мужчины и женщины, стаи одичавших собак, грязные беспризорники, инвалиды с простреленными ногами, повальное воровство и бандитизм, горы мусора, полное отсутствие какой-либо пищи и, наконец, холод, пробирающий до костей.

Анастас по примеру других приучился греться кипятком. В дорогу он взял запас чая, но, оглядевшись, решил экономить – чем дальше от Кавказа он отъезжал, тем дороже стоил чай. Многие грелись самогоном. Формально в республике действовал сухой закон; его ввели еще прежние царские власти перед началом империалистической войны, и правительство большевиков оставило в силе полный запрет на продажу водки. Но это никого не беспокоило, самогон было легко достать, каждый мужчина в поезде имел флягу с самогоном.

Все, кто ехал, были вооружены, даже сугубо гражданские на вид люди, и поэтому вежливы друг с другом. Все одеты в солдатскую либо офицерскую форму без знаков отличия. У некоторых на фуражках, как и у Анастаса, были красные звезды, на папахах – кумачовые ленточки, но другие выглядели обывателями, никак не проявляли отношения к новой власти, помалкивали. Люди часто сменялись, но теплушки всегда были набиты битком, многие спали сидя.

Анастас не выпускал из рук свой мешок с вещами и припасами. На каждой остановке в поезд подсаживались воры, по ночам обшаривали карманы спящих, вытаскивали чемоданы и мешки и с добычей выпрыгивали из вагонов на ходу.

Анастас давно подготовил сообщение для товарища Ленина. Он точно знал, что доложит сначала об успехах Бакинской коммуны и большевистской организации Закавказья[66], затем – о проблемах и, в‐третьих, если товарищ Ленин спросит, расскажет о гибели Шаумяна и Джапаридзе. Но теперь по пути до Москвы Анастас передумал и пересочинил в уме свой доклад. Он решил ничего не говорить о проблемах бакинских большевиков; он увидел, что перед Лениным, перед правительством Советской России стоят тысячи проблем; он увидел огромную страну, погруженную во мрак, холод и беззаконие. Там, откуда он ехал, по крайней мере было тепло.

Стенографический отчет VII Всероссийского съезда советов, 1920 год

В Москве его поселили в самом центре, в гостинице «Метрополь», вместе с другими делегатами съезда по четыре человека в номере. Анастас помылся. Ему дали талоны на еду, и в ресторане гостиницы он поужинал горячей кашей с черным хлебом – хлеб был очень плохой, кислый и непропеченный, но зато неограниченно, ешь сколько влезет.

Соседи по комнате, все трое, были из Барнаула, очень спокойные люди постарше Анастаса, судя по манерам, из бедной разночинной интеллигенции, доброжелательные, без гонора.

Все четверо сошедшихся в одном номере мужчин были измучены долгой дорогой и теперь счастливы согреться и отдохнуть. Они с удовольствием называли друг друга «товарищ» и много шутили, но не сильно откровенничали. Анастас тоже помалкивал. За годы нелегальной работы привык быть осторожным с малознакомыми людьми, даже с однопартийцами.

Делегатам полагался обязательный медицинский осмотр. Анастас впервые за несколько лет побывал в руках настоящего врача. Его подробно расспросили насчет малярии, тифа, туберкулеза, увечий и боевых ранений и даже постучали молоточком по коленям. Он рассказал о том, что не переносит мяса, питается чаем, хлебом, сыром и изюмом, что переболел в ашхабадской тюрьме цингой, а сидел в общей сложности в пяти тюрьмах: в Красноводске, Ашхабаде, Кызыл-Арвате и дважды в Баку, в том числе в карцерах и камерах смертников, а какие заразные болезни там подцепил – сам не знает.

Наконец он впервые за полмесяца заснул на чистых простынях, не положив револьвера под подушку.

С утра отправился в Центральный комитет на Воздвиженке, на посту охраны назвал фамилию и изложил суть дела. Перед визитом к Ленину следовало пройти собеседование с секретарем ЦК Еленой Стасовой[67]. Она выслушала гостя, изучая его внимательно через стекла пенсне, очень вежливо сказала:

– Товарищ, учтите главное. Ленин принимает по 200 человек в день. У вас будет пять минут. Если товарищ Ленин захочет, время разговора будет увеличено[68].

– Ясно, – сказал Анастас.

– В любом случае, – продолжала Стасова, – товарищ Ленин интересуется всем, что происходит у вас в Баку. Он спрашивал про обстоятельства расстрела ваших комиссаров.

– Не беспокойтесь, – сказал Анастас. – Я про это все знаю. Я готов изложить товарищу Ленину все подробности.

– Очень хорошо, – ответила Стасова и вручила ему пропуск. – Ступайте в Кремль и занимайте в приемной живую очередь. Ничего с собой не берите, только документы. Никакого оружия, конечно. У вас все отберут при входе. Если во время беседы с товарищем Лениным вы захотите что-то записать, возьмете бумагу и карандаш со стола в кабинете.

– Есть, – сказал Анастас. – Извините, а я могу забежать к себе в гостиницу? На пять минут? Почистить одежду и обувь?

– Разумеется, – сказала Стасова. – Но не задерживайтесь.

Первая встреча Анастаса Микояна с В. И. Лениным произошла 2 ноября 1919 года в Москве[69]. Анастас пришел в Кремль; на зимнем холоде, пешком шагая от гостиницы, согрелся и продышался. Конечно, волновался очень. После обыска его провели в гардероб, забрали шинель и шарф. В приемной тесно, очень накурено, открыто окно, из него несет сквозняком. Стоят и сидят на стульях не менее четырех десятков человек, совершенно разных: военные командиры высокого ранга, ученые академики, иностранные коммерсанты в дорогих костюмах и шубах, один сумасшедший изобретатель, один оперный певец, несколько женщин разного возраста – все заплаканные. Охрана с револьверами следит за порядком и тишиной. В углу дежурит фотограф. На стене плакат: «Если вы пришли к занятому человеку, поскорее кончайте свое дело и уходите»[70].

А. И. Микоян в начале 20-х годов

Анастаса впустили через полтора часа. Ленин вышел из-за стола, протянул руку:

– Здравствуйте, товарищ Микоян.

Посмотрел внимательно в глаза, в лицо.

– Начну я, – сказал Ленин. – Согласны? И начну сразу с главного. Нам нужна власть большевиков во всем Закавказье, в Тифлисе, в Баку, на всех территориях от границы с Турцией и Персией – до Дагестана. Бакинская нефть – важнейший вопрос для нас, но не главный. Надо смотреть шире. В том числе в Персию и Турцию. И далее – в Индию. Вы понимаете меня, товарищ?

– Конечно, – ответил Анастас.

Как только он начал рассказывать о положении большевиков в Закавказье, его волнение пропало. Ленин слушал очень внимательно, но только в тех моментах, когда Анастас излагал подробности. Как только Анастас попытался сделать выводы, Ленин его прервал:

– Подождите, товарищ Микоян. Сообщайте факты, а выводы мы сделаем сами[71].

Беседа Анастаса с Лениным продолжалась два часа. Ленин смотрел на ситуацию в Закавказье очень широко, глобально. Его интересовала не только бакинская нефть. Ленин предполагал, что через территории Азербайджана и Персии можно пробить коридор в Индию и основать там советскую республику[72].

20 декабря 1919 года Анастас впервые участвовал в заседании Политбюро Центрального комитета партии большевиков, слушал выступления Ленина и сделал свой доклад – о ситуации в Закавказье[73].

21920 годБаку

Анастас уехал из Москвы в начале января 1920 года. Путь в Баку на этот раз занял почти три месяца. Сначала до Ташкента на поезде Фрунзе – командующего Южным фронтом Красной армии. Из Ташкента через Ашхабад в Красноводск – здесь он сидел в тюрьме, здесь потерял своих товарищей.

Красноводск давно контролировала Красная армия. Англичане ушли сами. Остатки полков Деникина отступали дальше к окраинам, уходили в Персию. Закаcпийское временное правительство было смещено. Возглавлявший его эсер Федор Фунтиков скрылся в неизвестном направлении. Анастас не занимался его поисками; сразу же сел на баркас и морем перебрался в Петровск[74]. Там его ждали.

25 апреля 1920 года Анастас вошел в штабной вагон бронепоезда «III Интернационал». Здесь находились председатель Военно-революционного комитета 11-й Красной армии Серго Орджоникидзе и командующий 11-й Красной армией Левандовский.

Издание «Двадцатилетие освобождения Карачая, 1920–1940 гг.»

Библиотека Администрации Президента РФ/

Фото А. Полосухиной

С. М. Киров, А. И. Микоян, Серго Орджоникидзе и М. Г. Ефремов в день взятия Баку 28 апреля 1920 года. НАА, ф. 1021, оп. 22, д. 883

Разговор Анастаса с командармами касался главным образом судьбы бакинских нефтепромыслов. Орджоникидзе опасался, что при наступлении Красной армии нефтепромыслы будут взорваны азербайджанскими националистами[75]. Однако этого не случилось: большевики-нелегалы, работавшие в Баку, сумели предотвратить попытки вредительства.

Ночью 26 апреля бронепоезд переехал мост через реку Самур – границу Азербайджана – и направился в сторону Баку. Одновременно части 11-й Красной армии перешли границу с Дагестаном и 27 апреля вошли в Баку.

Правительство буржуазно-националистической Азербайджанской демократической республики было заранее информировано о приближении 11-й Красной армии. С той стороны пришли сигналы: сопротивления не будет. Силы были слишком неравны. Деникин уже месяц как покинул Россию. Остатки его закавказских дивизий, зажатые в Баку, захватили часть судов Каспийской флотилии и ушли в Персию. В такой ситуации правительство республики предпочло мирно сдаться во избежание напрасного кровопролития. 28 апреля 1920 года в Баку была провозглашена Азербайджанская Советская Социалистическая Республика[76]. С апреля по сентябрь 1920 года Анастас находился в Баку.

В мае была вторично национализирована азербайджанская нефтяная промышленность, организовано государственное предприятие «Азнефть». Его возглавил опытнейший большевик Александр Серебровский, ранее занимавший должности начальника военного снабжения и заместителя наркома путей сообщения.

Заняв Азербайджан, войска Красной армии двинулись дальше на юг и восток, войдя на территории Персии и Армении.

Каспийская военная флотилия под командованием Серго Орджоникидзе и Федора Раскольникова подошла к персидскому порту Энзели, где стояли русские корабли, уведенные белогвардейцами при отступлении из Баку. Порт Энзели контролировали англичане. В конце мая в ходе боевых действий все корабли были возвращены в собственность РСФСР. В сентябре 1920 года в Баку был созван Первый съезд народов Востока.

ДОСЬЕ

«Организаторами этого съезда явились исполком Коминтерна и часть делегатов, прибывших в Москву в конце июня 1920 года на II Всемирный конгресс Коминтерна. Основную организационную работу по подготовке съезда вел Серго Орджоникидзе вместе с Еленой Стасовой. Я также был в курсе всех вопросов, так как входил в состав организационного бюро. Местом созыва съезда единодушно был выбран город Баку.

На съезд ожидалось прибытие делегатов от народностей бывшей Российской империи, включая закавказские республики и Дагестан, делегатов от северокавказских народностей, от народов, живших в Туркестанской республике, от Хивы и Бухары, от Башкирии, от татар и калмыков, от Китая, Индии, Афганистана, Персии, Турции, Японии, от арабов, курдов.

Было решено привлечь на съезд не только коммунистов, но и представителей национальных революционных организаций и беспартийных антиимпериалистически настроенных деятелей стран Востока.

На съезд прибыл 1891 делегат, в том числе 1273 коммуниста. В качестве гостей приехали представители ряда коммунистических партий из Европы и США: из Венгрии – Бела Кун, из Англии – Квелч, из Франции – Росмер, из Америки – Джон Рид и др. Китай был представлен на съезде восемью делегатами, из них Ван был избран в члены созданного Совета действия и пропаганды на Востоке».

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 107.

* * *

Съезд должен был стать важным международным политическим событием, и, когда Анастас узнал о масштабах задуманного, он пришел в ужас. В разных районах Азербайджана один за другим вспыхивали мятежи. Кроме того, Азербайджан хотел с помощью Красной армии овладеть армянским Карабахом, а в Баку тем временем уже пригласили две тысячи гостей из тридцати стран мира.

По мере того как Анастас все глубже уходил в организацию съезда, ужас сменялся восторгом: ничего подобного в Закавказье никогда не происходило и, если бы не революция, никогда бы, наверное, не произошло.

Идея, как говорили, принадлежала лично Ленину. Выбрать Баку местом проведения съезда предложил Карл Радек. Руководителем съезда стал Григорий Зиновьев[77]. Для организации работы в Баку приехала секретарь Ленина Елена Стасова[78].

В июле центральные улицы убрали от мусора. Повсюду высадили цветы, построили несколько деревянных триумфальных арок, обтянули их кумачом. Вывесили тысячи флагов и полотнищ с лозунгами. На летнем бакинском солнце кумач быстро выгорел, и позднее, перед началом съезда, флаги и полотнища сменили на новые, яркие.

Делегаты начали прибывать в августе. Их кандидатуры утверждались Зиновьевым, Радеком, Стасовой, приглашения рассылались из Москвы и из Баку. Зиновьев, Радек, Бела Кун и Джон Рид приехали из Москвы на агитпоезде, вместе с ними – множество газетных репортеров, фотографов и кинооператоров.

Г. Е. Зиновьев выступает на митинге перед открытием I Съезда народов Востока 31 августа 1920 года в Баку.

В зале Бакинского оперного театра стояла жара и духота, вдобавок горели яркие электрические лампы, необходимые для киносъемки, но зал всегда был набит битком, люди теснились в проходах, на балконе, обмахивались головными уборами и газетами. Никакой повестки не было: каждый делегат говорил о проблемах своего народа, своего региона[79].

Большинство делегатов прибыли на съезд с оружием: с наганами, маузерами, кинжалами и ножами. Впоследствии английскими газетчиками был распущен слух, что на открытии и закрытии съезда во время пения «Интернационала» делегаты потрясали кинжалами и револьверами. На самом деле ничего подобного не было и в помине; наоборот, все старались держаться подчеркнуто интеллигентно и по-европейски. О работе съезда был сделан большой кинофильм. Анастас видел его; в фильме нет никакого намека на то, что делегаты вели себя агрессивно или слишком воинственно. Нет, для Анастаса съезд выглядел как свидетельство того, что в мире теперь нет отсталых национальных окраин.

Для многих известных делегатов Первого съезда народов Востока ближайшее будущее стало трагическим. А Джон Рид, возвращаясь из Баку по железной дороге, заразился тифом и через месяц, 17 октября 1920 года, умер в Москве.

9 сентября 1920 года, сразу после окончания Первого съезда народов Востока, Анастас получил распоряжение секретариата ЦК прибыть в Москву. Он выехал на одном поезде с возвращавшимися в столицу делегатами и был не слишком доволен: в распоряжении было сказано, что его переводят в Нижний Новгород для усиления партийной работы[80]. В Нижнем Новгороде он никогда не был.

3РЕКОНСТРУКЦИЯ

1920 год. Осень

Москва – Нижний Новгород

Фактически Анастас попал с одного съезда на другой. Многие делегаты Первого съезда народов Востока, прибыв в Москву, тут же, 22 сентября, включились в работу IX Всероссийской партийной конференции[81]. Но если съезд в Баку был международным праздником, то партконференция в Свердловском зале Кремля – рабочим мероприятием, всего около 140 участников.

И партия, и республика испытывали кадровый голод, повсюду требовались толковые и трудолюбивые люди. Большевики собирали съезды и конференции не столько для публичных дискуссий, сколько для смотра кадров. После общих заседаний люди шли в секретариат ЦК, там проходили тщательные собеседования и получали задания и направления на самые разные участки работы.

В перерыве одного из заседаний конференции к Анастасу подошел невысокий круглолицый человек, едва тридцати лет; держался грубовато, по-свойски.

– Ты Микоян?

– Я.

– А я Молотов, – он сунул квадратную большую ладонь. – Ты зайди сегодня в секретариат к Крестинскому. Получишь направление. Тебя переводят в Нижний Новгород. Приказ ЦК.

Анастас кивнул.

– Я знаю. Но почему именно туда?

Молотов усмехнулся.

– Меня из Нижнего, тебя в Нижний. Имей в виду, будет несладко. Чужих там не любят. Зато любят самогон. В общем, я тебя предупредил, как-нибудь потом отблагодаришь [82].

В секретариате Анастас прождал два часа в большой группе таких же, как он сам. Наконец, получил от Николая Крестинского, ответственного секретаря ЦК, подтверждение о переводе. Анастас пытался возражать, попросил направить его в действующую армию для борьбы с Врангелем, но получил отказ. Спустя два дня выехал из Москвы в Нижний Новгород.

На вокзале его никто не встретил, впрочем, и не обещали. Он вышел на площадь, спросил дорогу к Кремлю и пошагал. На него оглядывались. Одет он был хорошо: новый френч и галифе, новые крепкие сапоги, шинель, на ремне кобура с наганом. На плече нес хурджин. Подумал: «Надо было взять чемодан. Тут не Кавказ, с хурджинами никто не ходит. Хотя хурджин удобнее чемодана, да и вмещает больше».

К Нижегородскому Кремлю нужно было подниматься вверх по склону. Здесь Анастас остановился и огляделся. С высоты видна была стрелка – место впадения Оки в Волгу. На воде множество барж и пароходов, черные дымы. «Если сейчас сесть на пароход, – подумал Анастас, – и поплыть по Волге вниз, можно добраться прямо до Каспия и до Баку». Туда, где начиналась его взрослая жизнь.

За стенами Кремля он быстро отыскал двухэтажное каменное здание с кумачовой вывеской над входом: «Дворец свободы». В доме было сыро, холодно и тихо, крепко пахло махорочным дымом. Анастас постучал, вошел. Увидел за столом бородатого человека с густыми бровями. Бородатый, щурясь, стучал одним пальцем по клавиатуре пишущей машинки.

– Я Микоян, – сказал Анастас.

Он подошел ближе, чувствуя, как гнилые доски пола прогибаются под тяжестью его каблуков.

– Здравствуйте, товарищ Микоян, – негромко сказал бородатый, сильно нажимая на «о». – Нам звонили из Москвы, мы вас ждем. Но мандат все равно покажьте.

Анастас подошел ближе. Скинул, наконец, с плеча тяжелый хурджин. Вытащил мандат. Бородатый нацепил на нос пенсне, стал читать, поглядывая на гостя из-под нависших бровей. Анастасу вдруг стало стыдно за свой хурджин, набитый хлебом, луком, изюмом. От еды, наверное, шел сильный запах, и бородатый человек чуял его.

– Погодите тут, – велел ему бородатый, встал и вышел в соседнюю комнату. Оттуда донеслись голоса.

– Какой еще Микоян? Что за Микоян?

– Который из Баку.

– А почему мандат московский?

– Потому что его направил ЦК.

– Ну так и скажи, что он из ЦК, при чем тут Баку?

Наконец бородатый вернулся; с ним рядом шел, хромая, второй, в валенках и с самокруткой в коричневых зубах.

– Рад видеть, товарищ, – сказал второй. – Я Ханов, член бюро губкома.

Он сел на место бородатого; тот остался стоять, Анастас тоже.

– До вас тут работал товарищ Молотов, – сказал Ханов. – Не понимаю, почему такая замена.

– Не знаю, – ответил Анастас. – Я не спрашивал. Прибыл согласно приказу.

– Женаты?

– Да, – ответил Анастас. – Жена приедет, как только я устроюсь.

– Конечно, устроитесь, – сказал Ханов. – Жилье найдем, не переживайте. Тут главное другое… Определиться с вашими задачами.

– Мои задачи изложены в приказе, – ответил Анастас. – Меня прислали возглавить губернский комитет и усилить партийную работу.

Ханов вдруг просиял.

– Отлично! – воскликнул он. – Усилить работу! Замечательно! Вы готовы приступить сегодня?

– Конечно, – ответил Анастас. – Скажите, где я могу оставить свои вещи, и я начну немедленно. Мне нужен стол, стул, перо и чернильница. И телефонный справочник.

– Добро, – похвалил Ханов. – Все обеспечим. Сразу скажу, работы много. На многих участках сложности. Мы, конечно, сами справляемся, но вот товарищи в ЦК думают, что не справляемся, присылают нам людей. Вот, вас прислали.

– Так радоваться же надо, – сказал Анастас. – Если присылают помощь, это же хорошо.

– Очень хорошо! – вторично воскликнул Ханов. – Табачком у вас разжиться можно?

– Не курю, – сказал Анастас.

Секретарь нижегородского губкома Кремницкий[83] поселил Анастаса рядом с собой в одной квартире – в кирпичном доме рядом с Кремлем. В квартире было пять просторных, но темных комнат, каждая отапливалась своей печкой. В двух комнатах были отдельные печи, а три других грелись от одной печи, дрова в которую надо было закладывать со стороны черного хода.

В комнате была кровать, стол у окна и стул. По пятнам на обоях можно было определить, что еще два года назад здесь были два шкафа, но их сожгли в печке, а содержимое распродали или обменяли на еду.

Печка на кухне топилась дровами; дрова надо было покупать. Еды никакой в городе не было, весь губком питался только хлебом, чаем и сахаром.

Вечером того, первого дня Кремницкий и Ханов позвали его на кухню, выставили на стол жестяные кружки и щербатые стаканы, налили чаю и предложили самогон.

– Вот чего, товарищ Микоян. Ты у нас тут человек новый, местных особенностей не знаешь. И мы с товарищами не просили ЦК присылать нам помощь.

– То есть я зря приехал? – уточнил Анастас.

– Можно и так сказать.

– До меня тут работал Молотов, – сказал Анастас. – Он предупреждал…

Едва он упомянул Молотова, за столом раздался смех.

– Убег он, – сказал Ханов. – Обвинил нас в местничестве, что мы чужих сюда не пускаем. Нажаловался в Москву, да и убег[84]. Если ты такой же, как Молотов, лучше тоже двигай сразу на вокзал.

– Ты ему главное скажи, – добавил Кремницкий. – У нас ведь должности-то нет. Президиум губкома упразднили.

– Да, – кивнул Ханов. – У нас теперь бюро губкома. Всеми делами управляем коллективно. Так что, товарищ Микоян, поруководить нами у тебя не получится, ты уж извини.

– Значит, не буду руководить, – ответил Микоян. – Я в начальники не лезу. Давайте какой-нибудь один отдел или комитет. А там посмотрим.

Ханов и Кремницкий переглянулись.

– Это можно, – сказал Ханов. – И почему один комитет? Возьми два комитета. Мы подумаем, а на днях соберем бюро – решим, на какой участок тебе лучше встать.

Только через десять дней в секретариате губернского комитета Кремницкий показал Микояну стол.

– Это твой, – сказал он. – Садись, обвыкнись.

Микоян сел. Дымя самокруткой, вошел Ханов, под локтем – картонная папка.

– Что, товарищ Микоян, – с ходу спросил он, – не передумал уезжать?

– Нет.

– Бюро мы пока не собирали, – сообщил Ханов. – Потому как все товарищи в разъездах. Но задачи для тебя определили.

Он раскрыл папку и положил на стол перед Микояном бумагу с текстом и печатью.

– Мандат начальника финансового отдела. С финансами у нас туго, сразу говорю. То есть их нет. Но отдел есть. Занимайся.

– Понял, – сказал Анастас.

Поверх первой легла вторая бумага.

– Мандат начальника продовольственного отдела. С продовольствием еще хуже, чем с деньгами.

Следом легла третья бумага.

– Мандат начальника земельного отдела.

Четвертая, и пятая, и еще, и еще. Мандат начальника национального отдела… Мандат начальника лесного комитета… Мандат начальника агитпропотдела… Мандат руководителя союза молодежи – как молодому, в самый раз… Мандат главы редколлегии газеты «Нижегородская коммуна». Ханов захлопнул пустую папку[85].

– Думаем, пока тебе хватит. Если тебя прислали аж из ЦК из Москвы, значит, ты человек особенный и для тебя невыполнимых задач нет. Действуй.

Микоян рассовал мандаты по карманам, молча вышел. Следующие пять дней он сюда не возвращался. В свою комнату приходил только для того, чтобы переночевать.

На заводе в Сормово, в огромном цеху, Анастас впервые в жизни увидел танки. Их было два, неправдоподобно огромных, похожих друг на друга. Один – в полуразобранном виде, второй – на вид готовый, ощетинившийся дулами, только не крашеный, отливающий сизой броней. Вокруг стальных махин суетились люди, грохотали кувалды и молотки. Инженер Федорченко, руководивший производством, подвел Анастаса к первому танку.

– Это образец, – крикнул он. – Французский «Рено». Его нам прислали из Москвы в разобранном виде. Часть деталей отсутствовала, то ли украли, то ли потеряли по пути[86].

Федорченко показал на второй танк.

– А этот наш. Сделали по образцу, точная копия француза. Но кое-что мы усовершенствовали, конечно. Глядите, товарищ Микоян, глядите. Секретная техника, если бы не ваш мандат, я бы вас сюда не пустил. Это первый танк, сделанный в республике! Никто не мог, а мы смогли! Послезавтра будем делать ходовые испытания, если не будет забастовки.

– По какому поводу?

– А людям жрать нечего, – ответил Федорченко.

Анастас попросил устроить перерыв и собрать людей.

Сормовские рабочие отличались от тех, с кем он привык иметь дело в Баку. На нефтепромыслах работали армяне, персы и азербайджанцы. Там Анастас был своим. Здесь он выглядел чужаком. Смотрели кто с недоумением, кто откровенно враждебно. Что за Микоян, кто таков? Откуда, зачем? И еще – в Баку было тепло, светило солнце, и с моря задувал прохладный ветер. А здесь лишь ледяной сквозняк гулял меж выбитых стекол.

Сначала они вообще не давали ему говорить, потрясали кулаками, черными от мазута. Кричали, что от губкома никакой помощи уже не ждут и будут жаловаться Троцкому, потому что работают по его приказу, выполняют оборонный заказ. И если Троцкому танки не нужны, то они, сормовцы, как собрали эти танки, так их и разберут. И пусть Троцкий сам сюда приезжает, а не присылает какого-то Микояна. Мы работали в две смены, нам обещали усиленный паек, где он? Но Анастас выдержал напор. И похвалил себя за то, что подготовился к встрече.

– Я знаю про усиленный паек, – ответил он. – Я его наизусть выучил. Кто грамотный, может записать. Каждому из вас положено в месяц сорок пять фунтов муки, пятнадцать фунтов овощей, один фунт соли, четверть фунта мыла, четверть фунта кофе и две коробки спичек[87]. Я сегодня же отправлю телеграмму в Москву, в Наркомпрос. Если через неделю вам не выдадут все обещанное, можете жаловаться Троцкому. Это ваше право. Вы пролетариат, власть в республике принадлежит вам. Поступайте, как покажется нужным.

Сразу с завода он отправился на телеграф и отбил сообщение: «Москва, Народному комиссару продовольствия Цюрупе. Срочно, секретно. Требую срочно принять меры по обеспечению рабочих сормовского завода продовольствием, согласно нормам усиленного пайка. В противном случае возможен срыв выполнения оборонного заказа. Уполномоченный ЦК А. Микоян».

Вечером того же дня Анастас встречал на вокзале свою невесту Ашхен [88]. Очень скучал по ней и был рад ее приезду; жизнь повернулась лучшей стороной. Вдохнул запах ее волос – голова закружилась. Запах дома, горячего хлеба, молока, абрикосов.

– Тут не Кавказ, – предупредил он ее. – Другие нравы, другие люди.

– У тебя глаза грустные, – сказала Ашхен. – Почему тебя послали сюда? Разве это правильно? Ты не знаешь, как здесь живут люди.

– Уже знаю, – ответил Анастас и вдруг широко улыбнулся; а ведь, действительно, он уже знает. – Живут, как везде. И я рад, что сюда попал. Тут голова по-другому работает. Шире на мир смотришь. Когда привыкнешь здесь, ты меня поймешь.

Ашхен озиралась с любопытством, но и с тревогой. Низкое свинцовое небо, холодный осенний дождь, редкие прохожие: бородатые люди в шапках. Запах дыма; кто раздобыл дрова, тот затопил печь. Человек в рабочей тужурке вдруг поздоровался с Анастасом.

– Ого, – сказала Ашхен, – да ты тут знаменитый!

– Каждый день или митинг, или выступление, – ответил Анастас. – Бывает и по два в день. К вечеру голос пропадает.

– Это тяжело.

– Ничего, – сказал Анастас. – Я не дурак, я уже понял, как надо работать. Если я уполномоченный ЦК, значит, я должен отчитываться в ЦК. Так что я каждый вечер отправляю в Москву телеграмму с отчетом. В Москве читают – присылают ответ. С одной стороны, это нехорошо. Получается, что я сам не справляюсь и прошу помощи у товарищей из Центра. С другой стороны, положение здесь действительно трудное и без помощи не обойтись.

И они сменили тему. Всю дорогу до дома и потом уже в комнате, пока разбирали мешки с припасами, Ашхен сообщала семейные новости.

Первым делом она вручила ему подарок от родни из Санаина: английские солдатские ботинки, еще пахнущие свежей кожей. Анастас засмеялся. Замечательные ботинки, для Тифлиса или Баку в самый раз, но для русской осени слишком тонкие. «В крайнем случае обменяем на дрова», – подумал он и позвал жену в коридор, объяснить, как надо обращаться с печкой.

Весь город, наученный опытом трех последних лет, страшных, пустых, голодных, первых лет новой власти, заготавливал на зиму дрова. Ближайшие леса все давно свели под корень; дрова считались самым ходовым платежным средством. Осенние дороги раскисли, перевозить грузы на телегах было невозможно, все таскали на спинах. Анастас узнал, что такое распутица, – вся экономическая деятельность в средней полосе России в конце октября и ноябре останавливалась вплоть до холодов и первого снега, когда можно было использовать сани.

Несколько крупных воровских шаек занимались кражей дров. ЧК, в свою очередь, занималась охотой на воров. По ночам слышались выстрелы, и Ашхен просыпалась, прижималась к мужу крепче.

Усиленный паек для рабочих Сормова выдали только по телеграмме из Кремля из неприкосновенного продовольственного запаса. А еще через несколько дней Москва прислала вагон муки, и это была секретная операция; муку перевезли на завод ночью под охраной и раздавали прямо в заводских цехах.

Анастас с изумлением увидел, что этот вагон муки, один-единственный на весь Нижний Новгород, вдруг подстегнул всеобщую хозяйственную деятельность. Заработала барахолка, откуда ни возьмись у людей появился керосин, чай, самогон, табак, семечки. Конечно, ненадолго, на две недели, но оживление было заметно любому внимательному наблюдателю. Именно так запускается экономика, понял Анастас, нужно дать людям хоть что-нибудь самое необходимое, а дальше они разберутся сами. Но если ничего не дать, ничего и не будет.

Одно дело – прочитать о законах спроса и предложения у Карла Маркса, а другое – увидеть своими глазами. Не только уполномоченный ЦК Микоян – многие из актива губкома видели, что выход из разрухи, нищеты и упадка лежит через возрождение рыночных механизмов. Времена митингов уходили в прошлое.

И вот однажды в Сормово рано утром в присутствии членов бюро губкома, небольшой группы инженеров, а также гостей из Москвы из ворот цеха выехал первый в истории новой страны танк – грохочущий, лязгающий, окутанный дымом выхлопа. На броне красовалась надпись: «Борец за свободу – товарищ Ленин».

Показ машины держали в секрете; не было ни митинга, ни духового оркестра, цех и двор охраняли чекисты. Башню и лобовую броню, защищая от любопытных взглядов, затянули полотнищами брезента, но по просьбе фотографа брезент ненадолго сняли. Фотографии в тот же день проявили и отпечатали и отправили специальным курьером в Кремль лично в руки Наркомвоенмора товарища Троцкого.

Первый советский танк «Борец за свободу – товарищ Ленин»

Танк произвел на Анастаса большое впечатление своей мощью и ревом двигателя, но вместо восторга он ощутил в то холодное утро укол печали. Танк напомнил ему английские броневики «Остин», разъезжавшие по Баку летом 1918 года, а воспоминания об англичанах были прямо связаны с гибелью Шаумяна, Джапаридзе и других друзей.

В числе писем, привезенных Ашхен с родины, было и письмо от Левы Шаумяна. Лева писал, что эсер Фунтиков, отдавший приказ о расстреле бакинских комиссаров, арестован и судить его собираются в Баку, – суд будет открытым[89].

Ашхен быстро научилась топить здешнюю печь и готовить еду, но первое время из дома почти не выходила: с непривычки сильно мерзла.

Наконец, случился главный день в жизни мужчины. Ашхен объявила, что беременна. О возможном появлении детей Анастас не думал совсем.

Конечно, теперь не до детей. Какие дети у профессионального революционера? Газеты писали, что в Германии вот-вот произойдет социалистическая революция, а вокруг газетных статей, как обычно, циркулировали слухи, что ЦК будет набирать решительных молодых людей с большим стажем революционной работы в помощь немецкому пролетариату для нелегальной и боевой деятельности. Анастас уже решил, что, если предложат, он согласится. А если согласится и уедет, может и не вернуться. Заводить детей в такой ситуации нежелательно. И жениться тоже. Революция освободила частную жизнь людей. Никто из большевиков не регистрировал отношения и, разумеется, не венчался в храмах. Мужчина и женщина образовывали товарищеские семейные пары без взаимных обязательств[90].

Анастас и Ашхен написали письма матерям, извещая о том, что они стали мужем и женой и намерены жить под одной крышей и завести детей.

Зимой Анастас стал сильно кашлять и похудел. Врач сказал – туберкулез. Анастас объяснил, что начиная с сентября питается только хлебом, луком и кипятком. Врач нахмурился и сказал, что, если Анастас хочет жить, ему нужно есть мясо и масло – животный жир и белок. В противном случае смерть наступит через год. То же самое в особенности касалось и питания беременной жены.

Анастас не стал ничего скрывать от Ашхен. На следующее утро она взяла его английские ботинки, завернула в газету, отнесла на барахолку и попыталась обменять на мясо.

Сначала с ней никто не хотел разговаривать. Никто не предлагал мяса, и она долго ходила, предъявляя встречным свой товар, но брать не хотели, едва не шарахались. Наконец, один прохожий узнал в ней жену комиссара, взял ее за локоть, повел в сторону в глухой переулок и там подвел ко второму, ожидавшему возле саней; этот второй забрал ботинки и взамен дал два килограмма говяжьих мослов.

Вернувшись домой, Ашхен попросила мужа разрубить эти мослы на несколько равных частей, и с тех пор в течение месяца они каждый день ели мясной бульон.

Наконец с губкомовской почтой пришло письмо из Тифлиса, от матери Ашхен. Мать, Вергиния Туманян, была категорически против свадьбы[91] и детей, поскольку Ашхен приходилась Анастасу троюродной сестрой. В случае такого родства старый обычай запрещает союз, писала тетя Вергуш. Анастас дважды перечитал письмо.

– Что же, – сказал он Ашхен. – Вот мое слово. Я собираюсь пойти против воли твоей матери. Ты мне уже жена, и я хотел бы, чтобы ты была мне женой и дальше. Если ты против воли матери, скажи.

– Мама, – сказала Ашхен, – имеет в виду, что от браков между родственниками могут родиться слабые или больные дети.

– Ребенок уже есть, – ответил Анастас, – поэтому обсуждать тут нечего.

4РЕКОНСТРУКЦИЯ

1921 год. Январь

Москва

Сталин

Анастас привыкал к русскому холоду с трудом. В Баку он привык есть мало, на ходу, урывками. Стакан чая с куском хлеба, яблоко. В России зимой быть голодным нельзя. Тело тратит энергию на обогрев, если не поел, где взять энергию? А где взять еду? От холода и недоедания человек весь сжимается изнутри, душа каменеет.

Во-первых, нельзя вспоминать жаркий Кавказ, груши, виноград, сыр. От воспоминаний еще хуже, тоска сжимает грудь. Кавказ далеко. Хорошо, что удалось отправить беременную Ашхен в Тифлис[92]. Во-вторых, нужно двигаться. Ходить быстро, размахивать руками. Греть замерзшие пальцы дыханием. В-третьих, нужно тепло одеваться.

Отправляясь в Москву, он поддел под френч шерстяную кофту. Рукавицы, шарф, шапка-треух. Взял бы и валенки, но не идти же в Кремль в валенках?! Овчинный полушубок перетянул ремнем, на правый бок – кобуру с наганом. В полупустом вагоне промерз до костей. Чтоб отвлечься, пытался читать газету, но от холода глаза слипались, буквы расплывались в черные пятна.

От Курского вокзала до Кремля шел пешком, ходьба согрела. На перекрестках стояли патрули, солдаты жгли костры. У Анастаса дважды проверили документы. Обледенелые тротуары, грязный снег, конский навоз, голодные бродячие собаки и кошки. Прохожих нет – все сидели по домам, грелись, кто чем. Ждали, что будет дальше. Революция победила врагов, теперь нужно было побеждать разруху.

В 1975 году было опубликовано продолжение первой книги воспоминаний А. И. Микояна «Дорогой борьбы», где освещен период с 1919 по начало 1924 года. Библиотека Администрации Президента РФ/ Фото А. Полосухиной

Дошел до Спасских ворот Кремля, они были закрыты. Часовой велел идти к Боровицким воротам. Анастас зашагал по тропинке вдоль красной зубчатой стены. У Боровицких ворот охрана была серьезнее: пулеметное гнездо, обложенное мешками с песком, снег расчищен, горят газовые фонари.

Он вошел в знакомый дом, отдал охранникам оружие, снял полушубок. Его провели в кабинет. Был вечер, темно за окнами. В кабинет вошел невысокий человек, усатый, немного сутулый, движущийся небыстро, как бы плывущий в густом воздухе, излучающий приятную уверенность, помноженную на известное грузинское обаяние.

– Товарищ Микоян, здравствуйте.

Сталин протянул руку. Черные волосы, начинающие седеть, зачесаны назад. Малого роста, но ощущения, что смотрит снизу вверх, нет. Взгляд пристальный и при этом благожелательный.

Сталин был старше Микояна на шестнадцать лет. Пожимая его сухую ладонь, Анастас подсознательно, по-кавказски, уважительно поклонился – как младший старшему. И понял, что в этом невысоком грузине есть что-то особенное: да, они смогут работать вместе, но никогда не станут друзьями.

Сильный запах табака. Дымящаяся трубка аккуратно пристроена в пепельнице на столе. Вернувшись к столу, Сталин первым делом взял трубку. Анастас сел напротив.

– Курите? – спросил Сталин. Голос был глуховатый и негромкий.

– Нет.

Вошел бесшумный ординарец, поставил на стол два стакана с чаем и исчез. Только дверь слегка скрипнула.

– Все ли в порядке у вас, товарищ Микоян?

– Да.

– Как поживает семья?

Анастас слегка смешался.

– Жена… – сказал он, – беременна. Я отправил ее в Тифлис.

Сталин улыбнулся.

– И моя беременна. Видите, какое совпадение. Давно не были в Тифлисе?

– Почти год. Я работал в Баку. Сейчас направлен в Нижний Новгород.

– В Баку вы работали с Шаумяном?

– С Шаумяном, Джапаридзе, Коргановым.

Сталин нахмурился.

А. И. Микоян в начале 20-х. Фото НАА, ф. 1021, оп. 22, д. 883

– Их гибель – это преступление. Мы найдем виновных и накажем. Однако я считаю, что Шаумян, Джапаридзе и остальные пострадали из-за собственных ошибок. Им нельзя было покидать Баку. А каково ваше мнение?

Анастас выпрямил спину.

– Я не был членом бакинского Совнаркома, – ответил он. – Большинство в Совете проголосовало за эвакуацию. Я рядовой большевик, я подчинился. И я должен заявить… – Анастас понял, что горячится, повышает голос, и стал говорить тише, – я считаю, что с военной точки зрения Шаумян был прав. Когда пришли англичане, они продержались всего две недели. Как только английское командование разобралось в ситуации, оно приняло точно такое же решение, как и Шаумян, то есть оставить Баку.

Сталин молчал. Чтобы скрыть волнение, Анастас отхлебнул из стакана. Чай был горячий. Анастас решился.

– Наша ошибка, – сказал он, глядя на Сталина, – была в том, что мы недооценили внутреннего врага. Нам нужно было работать не только с бакинским пролетариатом, но и с моряками Каспийской флотилии. В решающий момент матросы встали на сторону эсеров и меньшевиков. Это был удар в спину.

Сталин кивнул.

– Как вы думаете, товарищ Микоян, в текущей ситуации от кого нам ждать удара в спину?

– Не знаю, – твердо ответил Анастас.

Сталин сделал паузу.

– Что вы думаете о Троцком?

– Я с ним не знаком, – ответил Анастас, – но видел его выступления. Я знаю, что он многим нравится. В моей организации в Нижнем Новгороде есть сторонники Троцкого. В армии Троцкий имеет большой авторитет. Заслуги Троцкого перед революцией велики, я их признаю. Но каковы результаты его практической деятельности в настоящее время, я не знаю.

– Товарищ Троцкий, – негромко произнес Сталин, – занимает должность народного комиссара по военным и морским делам. Какими, по-вашему, должны быть результаты его деятельности?

Анастас пожал плечами.

– Не знаю. Война окончена. Возможно, Троцкому, с его опытом и авторитетом, следует занять другой пост, другую должность.

Сталин улыбнулся, его усы двинулись.

– А если я вам скажу, что товарищ Троцкий желает занять пост руководителя партии?

Анастас тоже улыбнулся.

– Это невозможно.

– Для нас с вами – да. Но для товарища Троцкого – возможно.

Анастас покачал головой.

– Для меня руководитель партии – товарищ Ленин. Я читал его книги, я на них вырос. Меня учил партийной работе Степан Шаумян, ученик Ленина. Я руководствуюсь идеями Ленина.

– Разумеется, – спокойно ответил Сталин. – Но, допустим, товарищ Ленин останется руководителем партии только номинально. А фактически страной будет руководить товарищ Троцкий. Все главные решения будет принимать он. Разумеется, Ленин и Троцкий не враги, не соперники, но все же их мнения иногда расходятся.

Анастас подумал: «Промолчать или нет?» Голове стало жарко, во рту сухо. Вспомнил, как Даниэл Шавердян вручил ему книжечку с обрезанными полями. Решился и встал, отодвинув ногами стул. Как обычно, от прилива гнева прорезался армянский акцент.

– Товарищ народный комиссар, прошу меня простить! Но дальнейшие разговоры на эту тему я буду расценивать как провокацию.

Сталин перевернул трубку, постучал об пепельницу.

– Не волнуйтесь, товарищ Микоян. Сядьте, пейте чай. К сожалению, разговор о Троцком придется продолжить.

Микоян остался стоять.

– Наша партия демократическая, – сказал он твердо. – Партия не может управляться одним человеком, даже если это Ленин. Партией управляют комитеты, все вопросы голосуются. Никто и никогда не принимает единоличных решений.

Сталин кивнул.

– Это верно, – сказал он. – Как раз об этом и пойдет разговор. Скоро мы соберем очередной съезд. Выберем новый Центральный комитет. Если большинство делегатов будут сторонниками товарища Троцкого, то у него будет большинство и в ЦК[93]. Вы, как я понимаю, этого не хотите.

– Нет, не хочу.

– Тогда вам надо понять, что борьба за партию начнется с губернских комитетов. Там, где будут выбирать делегатов съезда. Я, как и вы, следую идеям товарища Ленина, и я заинтересован в том, чтобы делегаты были ленинцами, а не троцкистами. Сядьте, пожалуйста.

Анастас сел. В этот момент снова скрипнула дверь. Анастас не повернул головы, решив, что пришел ординарец. Когда раздался знакомый голос, он вздрогнул.

Ленин шел медленно, осунувшийся, чуть сутулый. Смотрел, сильно щурясь. Анастас вскочил.

– Что, Коба? – спросил Ленин. – Обсуждаешь с друзьями кавказские дела?

– Нет, – ответил Сталин. – Товарищ Микоян приехал из Нижнего Новгорода.

Ленин выглядел неважно, бледный, на виске вздулась артерия. Наклонив голову, он всмотрелся в Анастаса.

– А я вас помню, – сказал он. – Вы приезжали из Баку.

– Так точно, – ответил Анастас. – Но сейчас я член Нижегородского губкома.

– Трудно, наверное, кавказскому человеку в Нижнем Новгороде?

– Не знаю, – ответил Анастас. – Я думаю, сейчас везде трудно.

Ленин вскинул подбородок. Глаза сверкнули.

– Вас направили в Нижний с определенной целью. Чтобы усилить партийное руководство на важном участке. Центральный комитет рассчитывает на вас. Вы понимаете, товарищ Микоян?

– Да, понимаю.

– Возможно, в будущем вас направят и в другие районы. С той же самой целью – для усиления руководства. Это не должно вас смущать, наоборот, это знак доверия. Это значит, что партия ценит ваши способности и вашу репутацию.

Анастас подумал, что отвечать незачем. Любой ответ будет дежурным, автоматическим, пустым сотрясением воздуха.

– Сильно накурено, – сказал Ленин, ни к кому не обращаясь. – Табак сужает сосуды. Это вредно для мозга.

– Это полезно для нервов, – сказал Сталин, усмехнувшись в усы.

– Да, – ответил Ленин. – Нам всем пригодятся крепкие нервы, – он повернулся к Анастасу. – Что же, не буду вам мешать. Вы, товарищ Микоян, запомните одно: где бы вы ни оказались, за вашей спиной стоит огромная сила. Миллионные массы, полностью уверенные в своей правоте. Вы правильно подметили, сейчас всем трудно. Но так будет не всегда.

Он кивнул Анастасу. Они обменялись взглядами. Сталин сел, не дожидаясь, когда дверь закроется. У Анастаса осталось твердое ощущение, что Ленин пришел специально, чтобы посмотреть на него и что-то для себя понять[94].

– Итак, – сказал Сталин. – Вы, товарищ Микоян, выполните особое поручение ЦК. И мое личное поручение. Вы отправитесь в Сибирь, в Ново-Николаевск. Встретитесь там с товарищами Лашевичем и Ярославским. О вашей поездке никто не должен знать[95]. Вы передадите Лашевичу и Ярославскому содержание нашего разговора. Когда из Сибири начнут приезжать делегаты нового съезда, среди них должно быть как можно меньше сторонников Троцкого.

– В Сибирь? – переспросил Анастас, изо всех сил сдерживая изумление.

– Да, – спокойно ответил Сталин. – В Сибирь. В этом деле нельзя доверять ни телеграфу, ни телефону. Только личный разговор без свидетелей. Если об этом разговоре станет известно, нас с вами обвинят в заговоре и в попытке внутрипартийного раскола. Фактически, доверяя вам эту миссию, я доверяю вам свою судьбу и, возможно, судьбу партии. Разумеется, у вас есть право отказаться от выполнения моей просьбы.

Микоян улыбнулся. На миг ему показалось, что он снова в Баку, что вокруг свистят турецкие пули; он бежит в облаках пыли вдоль стены Баиловской тюрьмы, пригибаясь и шепча армянские ругательства, а за ним бегут Шаумян, Джапаридзе и остальные.

– Я готов ехать, – сказал он.

Поездка в Ново-Николаевск (ныне Новосибирск) заняла три недели. Встречи и длительные разговоры с Михаилом Лашевичем, председателем Сибирского ревкома, и Емельяном Ярославским, членом Сибирского обкома ЦК, успокоили Анастаса. Оба, опытные большевики, не испытывали симпатий к Троцкому. Но при этом не видели в усилении его популярности большого вреда для партии и для общего дела[96].

Авторитет Ленина повсюду был непререкаем. Ленин превосходил ближайших соратников прежде всего в силе ума – это было всем очевидно. И даже если допустить, что Ленин по каким-либо причинам устранится от активной деятельности, это не сможет пошатнуть партию. Партия устроена так, что все решения принимаются коллегиально, демократической процедурой. Единовластие в партии невозможно. Троцкий привык к единовластию в армии, но он не может переносить авторитарные методы в политику.

ХI съезд РКП(б) проходил в Москве с 27 марта по 2 апреля 1922 года. На нем присутствовало около семидесяти делегатов, представлявших интересы рядовых членов партии – их в тот год насчитывалось более 530 тысяч. Это был последний съезд партии, на котором присутствовал и выступал Ленин. По свидетельству очевидцев, его речи были эмоциональными, но сбивчивыми. Ленин явно говорил с трудом.

На следующий день после окончания съезда, 3 апреля, состоялся пленум Центрального комитета. Анастас Микоян, 26 лет, также присутствовал на заседании пленума и был избран кандидатом в члены ЦК.

Последнее публичное появление В. И. Ленина на ХI съезде РКП(б) в 1922 году

1922–1924

Ростов

Весной 1922 года Анастас Микоян узнал о своем предполагаемом назначении на должность секретаря Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б). Инициатором его перевода и повышения выступил Сталин. Он же и сделал Микояну предложение, предупредив, что таково не его личное мнение, а мнение всего Центрального комитета. Микоян не хотел перебираться из Нижнего Новгорода, просил оставить его там еще хотя бы на год. Но пришлось подчиниться[97].

Логика Сталина была проста: везде не хватало толковых людей. Система испытывала жесточайший кадровый голод, на любом участке нужны были умные, энергичные, знающие руководители и исполнители, как минимум – грамотные. Но также очевидно и то, что Сталин особо выделял Микояна. Видимо, потому, что понимал его менталитет. Армянин из бедной крестьянской семьи, выучившийся в Тифлисе, набравшийся опыта работы в Баку, Микоян везде был чужой – и свой. Быстро адаптировался к любой обстановке. С 1922 года Микоян был кандидатом, с 1923-го – членом ЦК РКП(б); с 1924-го – секретарем Северо-Кавказского крайкома партии, членом РВС Северо-Кавказского военного округа.

Ростов произвел на Микояна тяжелое впечатление. В крае свирепствовал бандитизм, коммунистов и комсомольцев расстреливали, в селах и станицах поджигали сельские советы[98].

Территория края включала в себя нынешние Ставрополье, Краснодар, Ростовскую область, Карачаево-Черкесскую, Адыгейскую, Дагестанскую, Кабардино-Балкарскую, Чеченскую, Ингушскую и Северо-Осетинскую республики. Тогда это были: Донская и Кубано-Черноморская области, Ставропольская губерния, Терский округ, Дагестанская и Горская автономные республики, Кабардино-Балкарская и Карачаево-Черкесская автономные области.

Микоян немедленно столкнулся со всем набором трудностей: бесхозяйственность и безответственность, слабая дисциплина, пьянство и воровство исполнителей, недостаток техники, неудовлетворительная в целом материально-техническая база. И, наконец, бандитизм. Зерновые склады приходилось охранять силами частей особого назначения[99].

12 июля 1922 года в Тифлисе Ашхен родила первенца. Его назвали Степаном – в честь Степана Шаумяна, погибшего друга Анастаса. Из Тифлисского роддома Ашхен и новорожденного забрал Серго Орджоникидзе[100]. К тому времени Орджоникидзе и Микоян уже были друзьями.

А. И. Микоян, К. Е. Ворошилов и С. М. Киров среди руководства Горской республики во Владикавказе, 1922 год.

Библиотека Администрации Президента РФ

Степана Анастасовича Микояна ждала долгая удивительная жизнь – о ней рассказ впереди. Пока же счастливый отец выхлопотал себе шестидневный отпуск, съездил в Тифлис, повидал сына и жену, а потом успел побывать и дома, в Санаине, – он не был там четыре года. Навестил мать, не ожидавшую его появления.

Через год, осенью 1923-го, когда Микояну предоставили в Ростове квартиру в четыре комнаты, он перевез мать и младшего брата Артема. 18-летний Артем Микоян поступил в ФЗУ (фабрично-заводское училище) и затем пошел работать учеником токаря на завод.

Переезд семьи в Ростов свидетельствовал об уверенности Микояна в собственных силах. Он не мыслил себя без семьи и всегда имел две точки опоры – работу и семью. Забота о семье и любовь к семье сыграли важнейшую роль в судьбе Анастаса Микояна, позволили полностью раскрыть таланты и потенциал личности его сыновей и его младшего брата Артема Ивановича. Особенно это видно в сравнении с трагической историей семьи Иосифа Сталина.

По традиции в советской истории роль семейных отношений политических деятелей недооценивается. Принято считать, что политики и лидеры занимались политикой и лидерством, а жены и дети отодвигались на второй план. Мужья управляли страной, а жены занимались домом и детьми. Однако природа всегда берет свое. Мужского, да и женского, самоутверждения отменить невозможно.

В доме Микояна царил твердый, железный порядок. По своей природе Ашхен Лазаревна Туманян (Микоян) была щепетильным человеком и внимательно относилась к мелочам, хорошо понимая, что любая мелочь может быть истолкована сторонним наблюдателем не в пользу ее семьи. Ашхен помечала даже тряпки для вытирания пыли: «для мебели», «для книг»[101]. Такой подход к организации быта не мог не сказаться и на мышлении главы семьи: он всегда мог психологически опереться на жену. 18 июня 1924 года у Микоянов родился второй сын, Владимир.

Дома Анастас Микоян бывал мало, только ночевал, с головой погрузился в работу, занимаясь четырьмя главными проблемами: хлебом и урожаем; ликвидацией бандитизма; замирением казачества; установлением власти и государственности горских народов Кавказа.

Микоян добился строительства в Ростове завода по производству сельскохозяйственных агрегатов, для начала – жатвенных машин, «лобогреек». Впоследствии завод получил название «Ростсельмаш».

По инициативе Микояна столицей Кабардино-Балкарии было выбрано село Нальчик (ныне город). Балкарцы хотели видеть в таком качестве курортный Пятигорск, однако Микоян настоял на своем. Далее с подачи и одобрения Микояна ростовским казакам было разрешено носить кинжалы, казачью форму и кубанки. Однако в целом донское казачество не спешило принимать новую власть. По итогам Гражданской войны казаки считали себя «побежденными» и вынужденно «подчинившимися», настроены были выжидательно либо откровенно враждебно[102]. Наконец, работая в Ростове, Микоян понял, что диалог с наиболее воинственными горскими народами, такими как чеченцы и ингуши, нельзя вести только с позиции силы. С участием Микояна была образована автономная Чеченская область в составе Горской АССР.

Анастас Микоян с женой Ашхен и ее братом Гаем в Ростове-на-Дону в 1923 году

ДОСЬЕ

«Верхушка компартии, а также функционеры среднего звена придерживались, как правило, социально дифференцированной позиции, ориентировавшей ее приверженцев на союз с беднейшим и средним казачеством в сочетании с враждебностью к кулацко-зажиточным слоям казачьих сообществ. По этому поводу хорошо высказался А. И. Микоян, заявивший в ноябре 1925 г.: “Казак он или крестьянин, если он середняк, то он наш. Наша политика – классовая политика”».

Скорик А. П., Тикиджьян Р. Г. Донцы в 1920-х годах.

Очерки истории. Ростов-на-Дону: СКНЦ ВШ ЮФУ,

2010. С. 16.

* * *

В августе – сентябре 1925 года при активном участии Микояна была проведена сложная в военном и политическом отношении операция по разоружению чеченцев: одних только винтовок изъяли более 25 тысяч[103].

Наконец, Микоян пытался укрепить центральную власть, наладить коммуникации, связь, в том числе самыми современными способами, включая авиацию. Микоян не только не боялся технических новшеств – он тяготел к ним, любил современную технику, верно понимал значение технического прогресса.

А. И. Микоян и красные казаки в начале 20-х годов на Красной площади

2РЕКОНСТРУКЦИЯ

1924 год

Ростов

Лето. Очень жарко. На летном поле ветер, запах клевера. В воздухе пыль. Возле самолета «Фоккер» (полутораплан D.XI.) прохаживается летчик-немец в кожаной куртке. Его уже предупредили, что прибудет сам Микоян, главный коммунист края. А край по размеру превышает всю Германию.

Компания «Люфтганза» летала в России уже два года. Основной маршрут международный – из Москвы в Берлин. Но несколько самолетов компания предоставила и для внутренних рейсов.

Летчик не говорил по-русски. К счастью, Микоян со времен учебы в Тифлисе помнил немецкий.

– Мне надо в Ставрополь, – сказал Микоян. – Ставрополь!

– Ставрополь! – летчик кивнул, достал карту.

Они разложили ее прямо на земле. Микоян показал пальцем. Летчик улыбнулся. Микоян видел, что он рад. Ему надоело на земле, он хотел в небо.

– Нужен костер! – объявил немец и на всякий случай показал жестами. – Костер! Огонь! Дым! Я увижу, куда пойдет дым! Rauch! Дым пойдет по ветру! А я сажусь против ветра! Понимаешь, Кamerad? Dem Wind entgegen! Дым туда, а я навстречу!

И летчик надул щеки, собственной ладонью изобразил самолет: против ветра!

– Да, – ответил Микоян. – Понимаю. Ich verstehe! Против ветра! Можешь не заниматься пантомимой!

Немец рассмеялся. Микоян ушел с поля на командный пункт аэродрома, оттуда соединился по телефону с бюро и потребовал от секретаря, чтобы тот позвонил в село Курсавка и передал распоряжение главы Юго-Восточного бюро на поле близ села разжечь костер. Потом Микоян ждал. Тем временем летчик запустил мотор «Фоккера». Из выхлопных патрубков рванул плотный сизый дым. Присутствующие на командном пункте смотрели на Микояна с уважением и страхом. Наконец, секретарь перезвонил: он связался с Курсавкой. Микоян перетянул ремень на кожаной куртке, вернулся к самолету, сообщил летчику по-немецки: «Костер будет!»[104]

Самолет взлетел. Микоян устроился на фанерном сиденье за спиной пилота. Он с утра ничего не ел, некогда было, но его все равно немного мутило.

Небо прозрачное, яркое солнце слепило глаза. Внизу, сколько хватало взгляда, бескрайние поля. Он вспомнил поля и огороды в своей родной горной Армении – крохотные клочки земли. Под посевы использовали любой ровный участок с плодородной почвой. А здесь земли – сколько хочешь. Щедрое солнце. Можно накормить всю страну, навсегда забыть о голоде и нищете.

Как это сделать? Во-первых, как можно скорее механизировать крестьянский труд. Во-вторых, ликвидировать ножницы цен. Новая экономическая политика сделала труд крестьянина невыгодным. Экономисты все подсчитали. В 1913 году за пуд пшеницы крестьянин мог купить примерно восемь аршин ситца, а в 1923-м – два аршина[105]. Как же теперь убедить крестьянина в правоте социализма?

Самолет Fokker D.XI

НЭП оживил экономику. Идея введения параллельного внутреннего денежного знака, «золотого червонца», оказалась удачной. Теперь доля червонцев в общем обращении занимала до 4/5. Кооператоры, получив дневную выручку в обычных «совзнаках», тут же меняли их на твердые червонцы и таким образом страховали себя от инфляции. Обменивали либо в банке, либо на черном рынке. Но это происходило только в городах. В сельской местности не было обмена, не было банков. Крестьянину платили совзнаками, а они стремительно обесценивались, счет шел на миллионы. Вдобавок крестьянин плохо считал: он был неграмотный. Неграмотность – повсеместный бич, еще одна огромная проблема. Неграмотны даже коммунисты. Неграмотны солдаты и сотрудники ЧК.

От тяжелых мыслей Микояна отвлекал рев мотора и небесная синева.

ДОСЬЕ

«Месячное жалованье рабочих и служащих стало тогда доходить до астрономических цифр в несколько миллионов рублей. Фабрично-заводской рабочий, например, получал в январе 1922 г. в среднем около 3,5 млн рублей.

В октябре 1922 г. Советское правительство приняло постановление о выпуске в обращение денежных знаков образца 1923 г. Согласно этому постановлению, подписанному Лениным, один рубль образца 1923 г. приравнивался к одному миллиону рублей изъятых из обращения образцов или к ста рублям образца 1922 г. (“реформа Сокольникова”).

1922 г. вообще стал первым годом после революции, когда не только были удовлетворены внутренние потребности в хлебе, но и начался экспорт его в значительных количествах. Это было очень важным событием в жизни Советской страны. С голодом в стране было покончено. Речь шла о борьбе с его последствиями».

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 157.

«…Червонное обращение на базе золотого обеспечения занимает у нас уже 4/5 всего денежного обращения, и в скором времени можно будет и оставшуюся 1/5 этого обращения заменить твердым разменным знаком, что приведет к дальнейшему укреплению рубля. (Червонец – банковский билет, выпускавшийся Госбанком СССР с октября 1922 г. купюрами в 1, 2, 3, 5, 10 и 25 червонцев. Его золотое содержание (1 золотник = 78,24 доли чистого золота) было установлено таким же, как в дореволюционной 10-рублевой монете.) <…> Я скажу, что никакой борьбы с “ножницами”, никакой смычки с крестьянством не будет, пока не будет твердых денежных знаков для деревни. <…> В городе кооперация и государственные органы вносят в банк свои деньги в тот же день или меняют на червонцы, а в деревне они этого сделать не могут. Там же нет червонцев и нет банка. Ежедневная выручка накапливается до поездки в город, из-за чего стоимость накоплений падает тем больше, чем дальше деревня и реже связь с городом.

<…> Когда вы идете по Москве, то везде слышите, как черная биржа предлагает червонцы. Буржуазия не держит в карманах советских знаков, а превращает их в червонцы, а рабочие и крестьяне теряют на этом».

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. C. 166

* * *

Собирать жителей села Курсавка не пришлось. Увидев снижающийся аэроплан, почти все они, побросав свои дела, сбежались на поле к месту посадки.

Микоян говорил, стоя прямо на крыле. Речь шла о нехватке воды. В селе использовали только дождевую воду. Микоян пообещал, что в Курсавку проложат водопровод от ближайшего источника питьевой воды – десять километров. Жители села верили и не верили. С одной стороны, прилетевший из Ростова начальник мог обещать все, что угодно, – потом улетит и забудет. С другой стороны, если представитель новой власти прилетел аж на самолете, то, наверное, эта власть может и водопровод провести!

Микоян сдержал слово. Спустя год в Курсавку проложили водопровод, и с тех пор жители села не испытывали недостатка в воде.

Весть о том, что Микоян, главный начальник края, облетает села и отдаленные станицы на самолете и старается решать накопившиеся проблемы, распространилась широко. Однажды, оказавшись в Пятигорске, Микоян на несколько часов заехал в Кисловодск. Там в это время отдыхал Бухарин.

– Это правда? – спросил Бухарин. – Ты летаешь на самолете?

– Очень удобно, – ответил Микоян. – За два часа добираюсь до любого места.

Глаза Бухарина блеснули.

– А может ли твой самолет облететь вокруг Эльбруса?

– Наверное, может, – ответил Микоян. – Давай позвоним, спросим летчика. Только он немец, по-русски не говорит.

– Я свободно говорю по-немецки.

– И самолет не мой, – добавил Микоян. – Собственность «Люфтганзы».

Бухарин ходил взад-вперед, потирал руки.

– Я бы очень хотел, – возбужденно сказал он. – Все видел, а на самолете не летал.

– Так давай устроим, – предложил Микоян. – Решай! Хочешь завтра?

Бухарин, казалось, был готов лететь прямо сейчас. Но вдруг улыбка исчезла с его лица.

– А ЦК? – сказал он. – Надо запросить разрешение ЦК.

Микоян удивился.

– При чем тут ЦК?

– Так ведь я же член ЦК.

– Ну и что? – спросил Микоян. – Это не политический вопрос. Садись в самолет и лети, зачем беспокоить ЦК?

– Могут сделать замечание, – задумчиво сказал Бухарин. – Летать опасно, а моя жизнь принадлежит партии.

Микоян удивился еще больше, но теперь не подал виду.

– Тебе видней, – осторожно сказал он. – Лично я разрешения не спрашиваю.

Вернувшись в Москву, Бухарин посоветовался со Сталиным. Сталин боялся самолетов, сам никогда не летал. Он не только запретил Микояну летать, но и добился специального решения Политбюро. Оно так и называлось «О Бухарине и Микояне» (от 21 августа 1924 года) и запрещало этим двоим «лететь на аэроплане в Ростов-на-Дону». Но впоследствии Микоян еще не раз использовал самолет по рабочей необходимости[106].

3РЕКОНСТРУКЦИЯ

Москва

21 января 1924 года

Январь 1924 года Анастас Микоян провел в Москве: работал на XIII партийной конференции. Между заседаниями, что называется, «в кулуарах» много говорили про состояние здоровья Ильича, но в основном шепотом или вполголоса. Не потому, что боялись, а из уважения. Говорили, что Ленин предчувствует свою смерть и готовится к ней: его отец умер от инсульта в 55 лет. Говорили, что еще до первого удара зимой 1920 года, почувствовав первые приступы головных болей, Ленин просил Сталина дать ему цианистый калий, чтобы уйти добровольно, чтобы не превращаться в жалкий полутруп, в обузу для семьи и товарищей по партии[107]. И что Сталин согласился, пообещал. И что Ленин оказался прав, ожидая свой конец. Кровоизлияния в мозг происходили один за другим: 25 мая и 16 декабря 1922 года, 10 марта 1923 года[108].

После заседаний по вечерам Микоян приходил в квартиру Сталина в Кремль, в первый дом направо от Троицких ворот, на второй этаж двухэтажного дома. Там узким кругом обсуждали итоги дискуссий. После окончания конференции встречи продолжились, теперь обсуждали реакцию Ленина на резолюции конференции.

Было холодно, по ночам до минус тридцати пяти. Грелись крепким чаем, пили вино, однако в меру. Только Рыков, всегда лохматый, пышноусый, если заходил, налегал на водку с общего молчаливого согласия. Все знали, что зампред Совнаркома любит выпить[109]. Микоян, обычно самый младший в компании первых лиц партии и государства, больше помалкивал, но от горячего чая не отказывался: он так и не привык к московской зиме.

21 января, во второй половине дня, Микоян был у Сталина и обсуждал состояние дел на Кавказе в кабинете за закрытыми дверями. Вдруг по дому прокатился шум. В кабинет без стука вбежал Николай Бухарин: лицо перекошено, глаза залиты слезами. Микоян по кавказской привычке встал при появлении старшего.

Бухарин считался одним из ближайших друзей Ленина, но и со Сталиным близко сошелся.

– Бухарчик, – сказал Сталин, – что такое?

– Кончено, – произнес Бухарин, глотая рыдания. – Он умер! Ленин умер! Надя только что позвонила.

На часах было 18.55[110]. Сталин вызвал секретаря.

– Готовьте аэросани в Горки. Срочно!

Пошел к вешалке, стал натягивать свою овчинную доху; руки дрожали.

– Собирайтесь, поедем[111].

Молча одевшись, вышли из Троицких ворот, спустились на лед Москвы-реки. Здесь в кромешной темноте ревел мотор аэросаней: фанерный кузов на трех мощных лыжах, мотор от самолета. Вращающийся пропеллер гнал по льду колючий снег. В реве мотора ничего не было слышно. В темноте едва различался водитель, затянутый в кожу, в летном шлеме и очках. Он открыл дверцу. Сталин, Микоян, Бухарин кое-как устроились на узком сиденье. Все трое надвинули на лбы меховые шапки, подняли воротники. От стужи перехватывало дыхание, но Микоян не чувствовал холода, только горе и тревогу. Шофер – его лица Микоян так и не разглядел – убедился, что пассажиры устроились надежно, сел на свое место и открыл газ. Двигатель заревел.

Аэросани в России создавались еще до революции в институте НАМИ, а при новой власти их продолжали проектировать и выпускать. Преимуществом аэросаней была скорость передвижения и простота в изготовлении, недостатком – возможность передвигаться только по льду рек и озер.

Ветер ударил в лицо Микояна. Они летели в темноте, лишь единственная фара на носу саней выхватывала из мрака поверхность реки. От мотора, находящегося прямо за спиной Микояна, шел жар, воняло керосином и маслом, но поток воздуха относил запахи прочь, назад.

Сталин сидел рядом с Микояном, однако говорить из-за рева мотора и шума ветра было невозможно. О чем говорить? Пока ничего не ясно. Ленин умер. Что будет дальше? С одной стороны, к его смерти готовились, она не стала сюрпризом. Не стала она и катастрофой. Микоян был убежден – с Лениным или без него партия крепка. Уход Ильича не пошатнет ее, дело будет продолжено. Авторитет Ленина был громаден, но не он управлял партией. Демократический механизм работал, все решения принимались на Политбюро голосованием.

Советские аэросани АНТ-V

Переживал ли Микоян за себя лично? Нет. Он отдал своему делу всю сознательную жизнь. Глубокое убеждение в своей правоте – вот что питало Микояна и давало силы для деятельности. Это не было связано с Лениным и Сталиным. Это было связано с личным опытом, с принципами и душевными устремлениями. Создать общество, где не будет нищих и угнетенных, где каждый может стать кем пожелает, – вот к чему шел Микоян, вот чему он себя посвятил.

На аэросанях доехали до Лыткарино, там вышли на берег и пересели в автомобиль, по зимнику добрались до Горок.

Обстановка в Горках невыносимая, горе, все заплаканы. Ленин лежал на кровати, выглядел уснувшим, лицо пока не заострилось, не пожелтело. Постепенно дом заполнялся людьми, подъезжали новые и новые. Все члены Политбюро здесь. Кроме Троцкого, он был в Сухуми на отдыхе. Вышли в соседнюю комнату, решили собирать экстренный пленум Центрального комитета. Обсудили в том числе и возможную панику среди населения, отбросили эту вероятность как малую.

А. И. Микоян помогает нести гроб с телом В. И. Ленина.

Библиотека Администрации Президента РФ

Троцкий не приехал на похороны Ленина. Впоследствии этот факт много обсуждался историками. По православной традиции похороны назначили на третий день. Сталин созванивался с Троцким, находящимся в Сухуми, и сказал, что тот не успеет прибыть. Из-за наплыва желающих попрощаться дата похорон была отодвинута. Когда похороны перенесли, Троцкий посчитал, что Сталин коварно ввел его в заблуждение[112].

По свидетельству самого Микояна, Троцкий мог бы приехать в любом случае, если бы захотел. Самолеты германской компании «Люфтганза» совершали рейсы из Ростова начиная с 1923 года. Троцкий вполне мог бы использовать самолет, добравшись воздухом из Сухуми до Ростова или до Харькова, а оттуда поездом. Микоян считал, что отсутствие Троцкого на похоронах было сознательным решением[113].

ДОСЬЕ

«В феврале 1923 года Ленину стало совсем плохо, и он попросил Сталина принести ему яд. Сталин обещал, но не принес. Потом он говорил, что, наверное, Ленин обиделся на него за это. “Как хотите, я не могу это сделать”, – сказал Сталин. На Политбюро обсуждался этот вопрос».

Чуев Ф. И. Сто сорок бесед с Молотовым.

Второй после Сталина. – М.: ООО «Издательство Родина», 2019.

«– Кто был более суровым, Ленин или Сталин?

– Конечно, Ленин. Строгий был. В некоторых вещах строже Сталина. Почитайте его записки Дзержинскому. Он нередко прибегал к самым крайним мерам, когда это было необходимо. Тамбовское восстание приказал подавить, сжигать все. Я как раз был на обсуждении. Он никакую оппозицию терпеть не стал бы, если б была такая возможность. Помню, как он упрекал Сталина в мягкотелости и либерализме. “Какая у нас диктатура? У нас же кисельная власть, а не диктатура!”»

Чуев Ф. И. Сто сорок бесед с Молотовым.

Второй после Сталина. – М.: ООО «Издательство Родина», 2019.

4РЕКОНСТРУКЦИЯ

1926 год

Москва

Микоян – народный комиссар торговли

Люди, сделавшие революцию в России, работали не щадя себя. Многие из них дорого заплатили за свою победу.

Леонид Красин, полпред СССР в Лондоне, перенес малярию, как и Микоян, страдал белокровием, лечился в Париже, скончался от паралича сердца 24 ноября 1926 года в возрасте 55 лет. Михаил Фрунзе скончался 31 октября 1925 года в возрасте 40 лет после операции по удалению язвы желудка. Феликс Дзержинский скончался 20 июля 1926 года в возрасте 48 лет. Александр Цюрупа, народный комиссар продовольствия, скончался 8 мая 1928 года от паралича сердца в возрасте 59 лет. Анастас Микоян, обследованный врачами в Москве в 1924 году в возрасте 28 лет, был признан больным, имеющим туберкулезный процесс в легких. Рекомендованное лечение и длительный отдых Микоян отверг[114]. Следует упомянуть также раннюю смерь Якова Свердлова 16 марта 1919 года в возрасте 33 лет, по официальной версии от «испанского гриппа». Большие проблемы со здоровьем имел и Троцкий.

Что касается здоровья Сталина, будет уместно упомянуть о свидетельстве, согласно которому осенью 1927 года, в период обострения ревматических болей в левой, искалеченной руке, Сталина обследовал психиатр и невропатолог В. Бехтерев. Существует упоминание, что Бехтерев, осмотрев Сталина, нашел у пациента признаки мании преследования, или паранойи. Но, разумеется, официально такой диагноз Сталину никто никогда не ставил. Никаких документов, подтверждающих это, не найдено. Упоминания о мании преследования Сталина есть в воспоминаниях А. Микояна «Так было».

ДОСЬЕ

«Будучи крупнейшим в мире врачом-невропатологом, ученый одновременно являлся виднейшим психиатром своего времени, который не мог не обратить внимания на аномальные личностные особенности своего пациента. Пока остается неясным, присутствовал кто-либо из врачей при осмотре и беседе В. М. Бехтерева с И. В. Сталиным. Однако говорили, что по окончании этой процедуры ученый, выйдя из сталинского кабинета в приемную, бросил своего рода не совсем медицинскую с точки зрения диагностики короткую фразу «обыкновенный параноик», которая тут же была услышана и подхвачена находящимися в этой комнате лицами».

А. М. Шерешевский. Загадка смерти В. Бехтерева. Патентно-информационный и редакционно-издательский отдел Ленинградского научно-исследовательского психоневрологического института им. В. М. Бехтерева.

* * *

20 июня 1926 года состоялся объединенный пленум ЦК и ЦКК партии. Дзержинский выступал с докладом, но почувствовал себя плохо и в тот же день скончался. Спустя полтора месяца, в начале августа 1926 года, Микояна вызвал к себе Сталин.

А. И. Микоян, И. В. Сталин и С. Орджоникидзе в середине 20-х годов

– Феликс умер, – сказал Сталин. – И, соответственно, выбыл из Политбюро. Зиновьев перешел в оппозицию и тоже исключен из Политбюро. Таким образом, на их место пойдет кто-то из кандидатов. А на место кандидатов мы будем выдвигать новых людей. Мы выдвинем Кирова, Орджоникидзе, Кагановича и тебя.

Анастас изумился.

– Меня кандидатом в члены Политбюро?

– Ты против? – спросил Сталин, глядя Микояну в глаза.

– Конечно, против! Есть более достойные люди!

Сталин улыбнулся в усы.

– До тебя я разговаривал с Орджоникидзе и Кагановичем. Они сказали то же самое: «Есть более достойные люди». Кто же эти более достойные?

Анастас молчал.

– Это не все, – продолжал Сталин.

Он достал из ящика стола папку, а из папки – исписанный лист бумаги.

– Вот это – официальное заявление товарища Каменева. Он пишет, что не справляется с должностью народного комиссара торговли и просит его освободить. Предлагает твою кандидатуру.

Сталин опустил глаза в бумагу, процитировал: «Считаю, что товарищ Микоян единственный, способный справиться с задачей»[115].

– А при чем тут я? – спросил Микоян. – Я работаю в Ростове.

– Теперь будешь работать в Москве.

– Народным комиссаром торговли?

Сталин кивнул.

– А кто в Ростов? На мое место?

– Орджоникидзе.

Анастас пришел в ужас.

– Зачем ты это со мной делаешь? Ты хочешь поссорить меня со всеми? И с Серго, и с Каменевым? Какой из меня нарком? Погляди на меня, во мне 58 килограммов!

– В Ростове тебе это не мешает.

– В Ростове мне ничего не мешает, – сказал Анастас, начиная горячиться. – Мне там все понятно. А что такое Наркомат торговли? Сколько там сменилось наркомов? Пять?

– Согласен, – спокойно ответил Сталин. – Это трудный участок. А ты хороший работник. В Ростове никто бы не справился, а ты смог. Значит, сможешь и в Москве.

– Категорически возражаю, – твердо произнес Анастас.

– Твое право, – сухо ответил Сталин. – Но не забывай про дисциплину. Партия прикажет – пойдешь и будешь работать.

Анастас не справился с приливом горячей крови, воскликнул:

– Послушай! Торговля, экономика – это очень сложно! Я в этом ничего не понимаю. Я умею работать с людьми, но не с цифрами! Я создам угрозу для нашего общего дела! Это не просто скромность – я боюсь, что подведу всех!

– Ты послушай! – перебил Сталин. – Если не будет торговли, не будет государства. Ты Бакинскую коммуну делал?

– Делал.

– А Съезд народов Востока делал?

– Делал.

– В Ростове у тебя получается?

– Вроде да.

– Значит, и с советской торговлей справишься.

– Нет. Я не смогу, у меня действительно не хватает знаний. С торговлей и вообще с экономикой большая беда. Деньги обесцениваются, крестьяне придерживают хлеб, промышленные товары не продаются. Я не знаю, как преодолеть это противоречие. Нам нужны серьезные перемены в экономике, но, чтобы запустить такие перемены, у меня нет полномочий.

Микоян ушел, считая, что его отказ от назначения Сталин принял к сведению. Уехал в Ростов. И уже там спустя несколько дней узнал, что его назначение в Наркомат торговли утверждено на Политбюро.

Микоян был буквально взбешен и направил Сталину телеграмму: «Я наркомторгом и вообще наркомом не гожусь и не могу взять на себя обязанности сверх своих сил и способностей…»[116] И вдобавок написал письмо примерно такого же содержания в Центральный комитет. Но это не возымело действия. В ответ Сталин прислал короткую телеграмму: «Приезжай». А решение о назначении опубликовала «Правда»[117].

Микоян был вынужден подчиниться партийной дисциплине и поехал в Москву вступать в новую должность.

Основой для понимания взаимоотношений Сталина и Микояна является то, что они были политическими единомышленниками. В партии большевиков всегда велась острейшая внутренняя дискуссия. Ленин – а его все безоговорочно признавали лидером – не только позволял эту дискуссию, но и поощрял ее, сам в ней участвовал. Так поддерживался важнейший для партии демократический принцип управления.

После смерти Ленина Сталин возглавил ядро партии. Ей противостояла троцкистско-зиновьевская оппозиция. Микоян считал себя учеником Ленина и признавал лидерство Сталина. Оба были сторонниками твердой дисциплины и единства в партии, что заметно отличалось от линии Троцкого в 1923–1934 годах, позднее Зиновьева и других, допускавших существование фракций, самую широкую внутрипартийную дискуссию, выборность всех руководителей снизу доверху. При этом и группа Сталина, и сторонники Троцкого активно апеллировали к наследию Ленина.

А. И. Микоян в своем рабочем кабинете во 2-й половине 20-х годов

5РЕКОНСТРУКЦИЯ

1926 год. 17 августа

Наркомат торговли

17 августа 1926 года Анастас Микоян пришел в здание Народного комиссариата торговли на улице Варварка, поднялся по лестнице на второй этаж и прошел в кабинет народного комиссара. В кабинете его встретил Лев Каменев, осанистый, представительный человек с прекрасными манерами и негромким голосом.

Микоян пришел принимать дела. Теперь это был его кабинет, его комиссариат, его место работы. Он пришел, а Каменев должен был уйти. И это обстоятельство, конечно, не нравилось Каменеву. Но он держался подчеркнуто бодро[118].

Ему было 43 года, но на вид он казался гораздо старше, а кроме того, излучал величие: он считался одним из отцов революции, ближайшим соратником Ленина и Троцкого. Кабинет его, к сожалению, выглядел уныло. И во взгляде Каменева за стеклами пенсне тоже можно было заметить уныние, его подчеркивали длинные пушистые усы с опущенными концами. Он не носил, по примеру большинства соратников, военную форму – всегда гражданский костюм, жилет и галстук; костюм был хорош, и весь вид – подчеркнуто буржуазный.

Лев Борисович Каменев на XIV съезде в декабре 1925-го просил сместить Сталина с поста генерального секретаря. Наркомат торговли он возглавил только в январе 1926 года и, по-видимому, активно работать там не собирался – для него уже начался путь вниз.

– Если начистоту, – сказал Каменев, – здесь, товарищ Микоян, вы ничего не сможете сделать. Фактически эта организация не работает, – Каменев грустно усмехнулся. – Она никогда не работала. Я сижу тут семь месяцев, этого времени хватило только, чтобы понять масштабы катастрофы.

– А зачем же тогда вы меня сюда рекомендовали? – спросил Микоян.

– Я вижу, как вы работаете. И как вам удается невозможное. Кому-то надо это все разгребать. Не вижу других, кто мог бы сдвинуть дело с мертвой точки.

– В чем же тут, по-вашему, катастрофа? – спросил Микоян.

Каменев вздохнул.

– Катастрофа в том, – сказал он, четко артикулируя слова, как будто выступал на митинге, – что все важнейшие решения по вопросам торговли принимает Политбюро. А Политбюро расколото. Партия находится в начале кризиса. Согласно теории, кризис наступит в самое ближайшее время. Наша революция переживет переворот, так же как французская революция закончилась Термидором. И мы, большевики, должны быть готовы к этому кризису, должны его преодолеть, иначе история сметет нас[119].

Каменев продолжал говорить, отмахивая рукой и блестя стеклами пенсне. Микоян сначала слушал внимательно: в конце концов перед ним был один из лидеров партии. Но довольно быстро стало ясно, что Каменев мало занимался делами Наркомата торговли. Все его мысли и всю энергию поглощала политическая борьба в Центральном комитете.

Наконец Каменев понял, что Микоян пришел вовсе не для того, чтобы слушать лекции, пусть даже в исполнении блестящего оратора и великого революционера. Замолчал. Микоян тоже помалкивал. Каменев спросил – уже другим тоном, сухим и печальным:

– Как будем передавать дела? По правилам надо создавать правительственную комиссию.

– Обойдемся без комиссии, – ответил Анастас. – Зачем нам еще одна бессмысленная комиссия? Будем считать, что вы сдали дела, а я – принял.

– Спасибо, товарищ, – искренне ответил Каменев. – Я человек действия, канцелярские бумажки меня не интересуют.

– Я вас понимаю, – вежливо сказал Анастас.

Он понял, что Каменев оттягивает момент ухода; для него это было унижением.

– К сожалению, – сказал Каменев, – работу в этом наркомате я не поднял на нужный уровень. Может, у вас получится.

– Посмотрим, – сказал Микоян.

Каменев слегка театрально вздохнул.

– Что же, – сказал он, – я, пожалуй, пойду. Этот стол теперь ваш.

Они пожали друг другу руки. Каменев ушел. Микоян сел за его стол.

Начиная с этого дня – 17 августа 1926 года – и до конца своей жизни более 40 лет Анастас Микоян так или иначе занимался налаживанием промышленности, торговли и обеспечением страны продовольствием.

6

1927 год

Москва. Усадьба Зубалова

Спустя год после назначения, в 1927 году, Микояну предоставили дачу в деревне Калчуга, в бывшей усадьбе Зубалова, на Рублево-Успенском шоссе.

1 сентября 1927-го у Микояна родился четвертый сын, Иван. Его назвали так в честь убитого бакинского комиссара Ивана Корганова. Анастас Микоян не умел забывать своих друзей, даже если их не было в живых. Из всех руководителей страны у Микояна была самая большая семья, и молодому народному комиссару выделили самый вместительный дом с общего согласия первых лиц партии.

В километре от этого места находилась дача Сталина, она также была частью бывшего имения Зубалова. Усадьба была окружена легендами. Построил ее в 1892 году Лев Зубалов (Зубалашвили), дворянин, меценат, владелец нефтепромыслов в Баку. Он и его семья вели бизнес, в частности, с Ротшильдами. Во время одного из многочисленных путешествий Лев Зубалов оказался в руках вымогателей и был вынужден подписать обязательства на крупные суммы под угрозой физической расправы. С того времени он стал опасаться преследования и свою усадьбу окружил высокой стеной, которую вдобавок патрулировали вооруженные казаки. По другой версии, частично подтверждаемой сохранившимися письмами, он опасался покушения со стороны бывших компаньонов по бакинским нефтепромыслам[120]. Лев Зубалов скончался в 1914 году. Его наследники покинули Россию после революции.

Здесь интересен неожиданный поворот судьбы. Анастас Микоян когда-то вел агитацию среди рабочих бакинских нефтепромыслов, в том числе на предприятиях, принадлежавших семейству Зубаловых. И вот теперь, оказавшись в Москве за тысячи километров от Баку, поселился в доме одного из владельцев тех нефтепромыслов. Безусловно, Микоян хорошо помнил условия, в которых жили и трудились рядовые бакинские нефтяники, прозванные «мазутной армией», и вряд ли испытывал теплые чувства к Льву Зубалову, филантропу и собирателю произведений искусства.

Усадьба состояла из нескольких домов. В этих домах, кроме Микояна и его семьи, проживали также вдова Шаумяна Екатерина, кандидат в члены ЦК Иосиф Уншлихт, заместитель наркома обороны Ян Гамарник.

ДОСЬЕ

«Это была довольно большая территория, обнесенная красной кирпичной стеной. За ней находились три дома: большой, малый и технический корпус, а также отдельное здание кухни (со столовой для обслуги и шофера). Называлась дача Зубалово – по имени ее бывшего владельца, грузинского нефтепромышленника из Баку. Большой дом каменный, стены комнат второго этажа бревенчатые, покрытые темным лаком (хотя снаружи весь дом каменный). На первом этаже в окнах, выходящих на две террасы, были прекрасные цветные витражи. В доме было несколько небольших мраморных скульптур и гобелен на рыцарскую тему, находившийся на учете государства. <…>

Альбом деятелей ВКП(б) – ЦК, ЦКК и Центрального революционного комитета ВКП(б), изданный в 1927 году. Библиотека Администрации Президента РФ/ Фото А. Полосухиной

Примерно в километре от нас располагалось бывшее имение сына Зубалова Зубалово‐2 (официально оно называлось Горки‐4, а наше – Горки‐2). Территория там несколько меньше. В 20-х годах на этой даче поселился Сталин. До смерти своей жены Надежды Сергеевны Аллилуевой в 1932 году он там бывал часто, а потом, говорят, только два-три раза приезжал на выходные дни. На даче жили его дети Василий и Светлана и сестра жены Анна Сергеевна. Приходили Аллилуевы, жившие в нашем Зубалове. Один или два раза я там видел и его старшего сына Якова. С 1938 года, когда арестовали мужа Анны Сергеевны Станислава Реденса, Сталин в Горки‐4 уже не приезжал.

Мы поселились на даче Зубалово в 1927 году, когда там уже жили несколько семей. <…> В большом доме, кроме нас, жили секретарь ЦИКа старый польский коммунист И. С. Уншлихт, находившийся в эмиграции польский коммунист А. Е. Варский и первое время заместитель наркома обороны Я. Б. Гамарник. Одну из комнат на втором этаже, где размещались мы, отец выделил вдове Шаумяна Екатерине Сергеевне. Малый дом занимал вначале нарком обороны К. Е. Ворошилов, а когда он выехал на построенную для него дачу, туда переехал Гамарник. В техническом корпусе размещались Аллилуевы: два брата жены Сталина Надежды Сергеевны, младший Федор и старший Павел с женой, а также вдова Дзержинского Софья Сигизмундовна, заместитель наркома иностранных дел Л. М. Карахан и брат первой жены Сталина Александр Сванидзе. Во всех семьях, кроме супругов Варских, были дети, так что компания у нас образовалась большая.

Тогда я впервые встретился с Тимуром Фрунзе, который позже стал моим другом. Он и его сестра Таня после смерти М. В. Фрунзе в 1925 году, а вскоре и его жены вначале жили с бабушкой, а потом в семье Ворошилова, одного из назначенных правительством опекунов (другими двумя были Авель Енукидзе и кто-то еще – их обоих репрессировали).

В кампанию 1937 года арестовали Уншлихта и Барского, потом Карахана и Сванидзе. Под угрозой ареста застрелился Гамарник. Семей (и детей) стало меньше. В малом доме поселился начальник Генерального штаба Красной армии Б. М. Шапошников.

К нам нередко наведывался Вася Сталин – помню наши игры с ним зимой в хоккей с мячом. Мы ходили на лыжах, бегали на коньках, а летом много времени проводили на реке. Иногда я бывал у Васи в Зубалове‐2. Приезжал на велосипеде Артем Сергеев, живший со своей матерью на даче в Жуковке. После гибели в железнодорожной катастрофе его отца, старого большевика Артема (Ф. А. Сергеева), он в раннем детстве до начала 30-х в основном жил в доме И. В. Сталина, который был его опекуном».

Микоян С. А. Воспоминания военного

летчика-испытателя. —

М.: Центрполиграф, 2014. С. 35–36.

* * *

Зимой 1928 года Анастас Микоян выехал на Северный Кавказ, чтобы ускорить процесс хлебозаготовок. Кроме Микояна, в авральные поездки отправились Андреев, Шверник, Постышев, Косиор. Сам Сталин 15 января 1928 года выехал в Сибирь и вернулся 6 февраля[121].

В начале июня 1928 года Микоян отправился в Крым, в санаторий Мухалатка (ныне поселок Олива). Он пробыл там до 26 июня. Вместе с ним отдыхал Молотов и его жена Полина Жемчужина. Совместный отдых сблизил Микояна и семью Молотовых. Они дружили многие годы. Имели общего друга Серго Орджоникидзе[122].

Помимо Микояна и Молотовых, в том же санатории лечился и Алексей Рыков, председатель Совнаркома. Он страдал от ревматизма и получил от врачей вердикт – полтора месяца постельного режима. В том же санатории Мухалатка двумя месяцами ранее, 8 мая, скончался Александр Цюрупа, бывший нарком продовольствия.

7РЕКОНСТРУКЦИЯ

Лето 1928 года

Микоян был в гостях на даче Сталина в Кольчуге. На ужин были приглашены Орджоникидзе и Киров. Ночью решили возвращаться в Москву. Было тепло, ехали на открытой машине. Сталин сел рядом с шофером. На заднем сиденье устроились трое: Микоян, Орджоникидзе, Киров. Сталин сначала помалкивал. Затем вдруг обернулся назад.

– А что думаете про Рыкова, Томского, Бухарина? Уважаете их? Считаете незаменимыми?

Микоян переглянулся с Серго. Оба молча пожали плечами. Разумеется, речь шла о старых большевиках, друзьях Ленина. Сталин улыбнулся.

– Скоро их не будет, – произнес он. – На их место поставим вас.

Микоян был поражен. Даже не посмотрел в сторону Серго. В полном молчании доехали до Кремля. Сталин ушел в дом. Микоян, Орджоникидзе и Киров остались возле машины.

– Что он такое сказал? – тихо спросил Серго. – Одно дело – Троцкий. Но Бухарин и Рыков – наши единомышленники. И они справляются с работой. Как он их уберет?

– Не понимаю, – ответил Микоян. – Может, выпил лишнего. Решил, что его власть единоличная.

– Забудем, – предложил Киров. – Он этого не говорил, мы не слышали[123].

Однако Микоян не забыл сказанного Сталиным. Он видел, что Сталин понемногу менялся. Становился тверже, жестче. В его семье случилась драма. Старший сын Яков Джугашвили влюбился в дочь священника Зою Полунину. Отец запрещал сыну жениться. Летом 1928 года Яков пытался покончить с собой, выстрелил себе в сердце из револьвера, но пуля не стала смертельной. Вместо жалости и участия Сталин выказал презрение к Якову и заявил, что между ними не будет ничего общего. Попытку самоубийства сына Сталин воспринял как акт давления на себя, а давления он уже не терпел[124].

ДОСЬЕ

«Да и вовсе не хлебозаготовки как таковые его (Сталина) главная цель. В письме Микояну от 26 сентября 1928 года он прямо говорит об этом: “Как бы хорошо ни шли хлебозаготовки, они не снимут с очереди основы наших трудностей. Они могут залечить… но они не вылечат болезни, пока не будут сдвинуты с мертвой точки техника земледелия, урожайность наших полей, организация сельского хозяйства на новой основе. Многие думали, что снятие чрезвычайных мер и поднятие цен на хлеб есть основа устранения затруднений. Пустые надежды пустых либералов из большевиков!”»

Рыбас С. Ю. Сталин. – М.: Молодая гвардия, 2020. С. 277.

РЕКОНСТРУКЦИЯ

1928 год

14 августа. Москва

Микоян вошел в кабинет Сталина, не зная, зачем его вызвали. На всякий случай взял с собой толстую папку со всеми последними отчетами и выкладками по работе Народного комиссариата торговли. Сталин сидел за длинным столом, напротив него – Аркадий Розенгольц.

Розенгольца, старого большевика, крупного партийного деятеля, дипломата и разведчика, Анастас хоть и не любил, но уважал и сейчас крепко пожал ему руку[125].

– Садись ближе, – сказал Сталин Анастасу. – Скажи нам, ты ведь знаком с Гюльбенкяном?

– Не лично, – ответил Анастас. – Но мы сотрудничаем. Гюльбенкян – владелец «Тюркиш Петролеум», он покупает у нас нефть. У нас с ним совместное предприятие[126].

– Что он за человек?

– Бизнесмен, – ответил Анастас. – Умный, образованный, держит слово. Но не наш совершенно. Капиталист, выходец из обеспеченной семьи. Живет то в Лондоне, то в Париже.

Сталин посмотрел из-под бровей недружелюбно.

– Вот тут у меня появилась жалоба. Товарищ Пятаков из Парижа сообщил, что есть идея продать Гюльбенкяну кое-что из коллекции Эрмитажа. Гюльбенкян не против. Пятаков писал тебе, спрашивал разрешения, а ты не ответил. Потом тебе товарищ Томский писал о том же самом, и ты опять промолчал[127]. Почему тормозишь работу?

– Я не торможу, просто этот вопрос не в моей компетенции, – ответил Анастас. – Товарищ Томский – член Политбюро, вот пусть он и выносит этот вопрос на Политбюро. А я ничего в картинах не понимаю.

– А тебе и не надо понимать, – резко произнес Сталин. – Ты должен был просто доложить мне. А я бы нашел тех, кто понимает. Ты же сам знаешь – нам валюта нужна как воздух. У нас долги по кредитам. У нас есть возможность серьезно пополнить казну, а ты молчишь!

– В любом случае, – сказал Анастас, – это очень и очень деликатное дело. Коллекции Эрмитажа – достояние республики.

Сталин засопел, пытаясь, видимо, справиться с раздражением.

– Главное достояние республики, – сказал он, – это люди! Народ! Который хочет есть и вообще выбраться из нищеты! Достояние республики – это заводы, фабрики, электростанции! Достояние республики – это пролетариат, который работает на заводах, получает там зарплату и покупает хлеб. Согласен?

Анастас кивнул. Розенгольц кашлянул и посмотрел на него.

– Товарищ Микоян. Мы понимаем, что дело деликатное. Все будет сделано без шума, очень осторожно. Я, как и вы, считаю, что живопись, картины великих мастеров – большая ценность…

– Да, ценность, – перебил Сталин. – Но вот скажи, Анастас, кто будет смотреть на эту ценность?

Анастас пожал плечами.

– Люди будут смотреть, – ответил он.

– А какие люди, – Сталин усмехнулся, – позволь спросить? Кто эти люди? У нас 80 процентов населения нищие и безграмотные, они вообще не знают о существовании Эрмитажа. Ты предлагаешь нам гулять по позолоченному Эрмитажу, в то время как дети умирают от голода? Никто не собирается продавать все. Продадим небольшую часть, попробуем, как пойдет, а там посмотрим. Но нам нужны надежные покупатели, чтобы избежать огласки.

Галуст Гюльбенкян

в 20-е годы

– Гюльбенкян вполне надежный, – ответил Анастас. – Но он сразу вам скажет, что распродажа музейных коллекций ударит по нашей репутации. А поскольку Гюльбенкян работает с нами, это ударит и по его репутации, и ему это не понравится.

Сталин открыл ящик стола, извлек лист бумаги, покрытый цифрами и, очевидно, заранее заготовленный.

– Анастас, давай не будем переживать за Гюльбенкяна. Давай по делу говорить. Вот у меня есть официальная справка из твоего Наркомата, тобой подписанная. В прошлом году главный доход мы имели от продажи пушнины, 17 процентов. На втором месте нефть, которую покупает Гюльбенкян и его друзья, – 15 процентов. От продажи зерна мы выручили всего пять с половиной процентов, но тут все понятно, самим есть нечего. Далее тут указано, что четверть всего объема – второстепенный экспорт. Тут у нас чего только нет: и минеральная вода, и лавровый лист, и, кроме того, – Сталин поднял палец, – предметы антиквариата![128] То есть твой наркомат уже давно продает предметы искусства, правильно?

– Нет, – сразу ответил Микоян. – Это так называемый «немузейный» антиквариат, его можно продавать и покупать свободно и вывозить через границу без специального разрешения. Тут я должен объяснить важную вещь. Когда мы продаем на мировом рынке меха, или нефть, или масло, мы сталкиваемся с жесткой конкуренцией и вынуждены корректировать цены. А товары второстепенного экспорта, например орехи, или мездровый клей, или тот же лавровый лист, продавать легче, потому что конкуренция там ниже или ее вообще нет. И я выступаю за то, чтобы наращивать именно второстепенный экспорт, захватывая рынки там, где у нас мало конкурентов[129].

Сталин и Розенгольц переглянулись.

– Хорошо, – сказал Сталин. – Мы правильно сделали, что посоветовались с тобой. Ты, Анастас, только подтвердил нашу правоту. Если мы выставим на продажу картины из музеев, у нас вообще не будет конкурентов и мы получим ту цену, которую сами назначим. Думаю, мы тебя, Анастас, не будем задерживать. Иди и спокойно работай. С Гюльбенкяном мы будем сотрудничать по коллекциям Эрмитажа без твоего участия. Ты, я вижу, больше понимаешь в минеральной воде и в мездровом клее, а картины будут реализовывать другие товарищи.

Через два дня после этого разговора, 16 августа 1928 года, Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение «о создании комиссии для обеспечения срочного выделения для экспорта картин и музейных ценностей на сумму 30 млн рублей»[130]. Анастас Микоян, как народный комиссар торговли, в комиссию вошел, к этому обязывала должность. Возглавил комиссию, однако, вовсе не Микоян, а видный большевик, профсоюзный деятель и член Политбюро Михаил Томский; он же вел всю практическую работу по продаже музейных ценностей. Помимо Томского, основным действующим лицом был Георгий Пятаков, также старый большевик, отлично знавший Ленина и сотрудничавший с ним в Швейцарии; руководитель торгового представительства СССР во Франции, а затем председатель Госбанка СССР. Более того, Пятаков имел полномочия по всем контактам с Гюльбенкяном отчитываться напрямую перед Политбюро[131]. Иными словами, всю работу с Гюльбенкяном, учитывая ее исключительную важность, включая и продажу нефти, и продажу произведений искусства, вел и контролировал высший партийный орган Советской России, а вовсе не Народный комиссариат торговли. Там вынуждены были только фиксировать бурные протесты и жалобы сотрудников Эрмитажа, искусствоведов и народного комиссара просвещения Луначарского.

Причем эти жалобы из Наркомторга можно было перенаправить выше только по двум путям: либо по административной линии, то есть председателю Совета народных комиссаров Рыкову, члену Политбюро, либо по партийной линии, то есть жалобы можно было довести до тех же самых людей: Рыкова, Томского, Сталина. Круг замыкался.

Спустя два года, в 1930-м, Наркомат внутренней и внешней торговли по предложению Сталина был разделен на два наркомата: внутренняя торговля (Наркомат снабжения) осталась в ведении Микояна, а Наркомат внешней торговли возглавил Розенгольц, который, хотя и был аккуратным и исполнительным работником, предпочитал не проявлять инициативы, а выполнять указания Сталина. Розенгольц вместе с Пятаковым курировал и все сделки по продаже музейных ценностей, согласовывая свои действия со Сталиным и Молотовым начиная с 1930 года вплоть до 1934-го (см. фотокопию записки Розенгольца на имя Сталина от 20.12.1933).

Продав некоторую часть экспонатов Эрмитажа Гюльбенкяну, Пятаков затем нашел нового покупателя – американского миллиардера Меллона. В июле 1930 года Гюльбенкян отправил Пятакову письмо, в котором заявил: «Торгуйте чем хотите, но только не тем, что находится в музейных экспозициях. Продажа того, что составляет национальное достояние, дает основания для серьезного диагноза»[132].

Призывая Пятакова умерить пыл при распродаже бесценных полотен, Гюльбенкян предпочел сделать хорошую мину при плохой игре. Галуст Гюльбенкян, выросший и получивший образование во Франции и Британии, нефтяной магнат и филантроп, никогда не был в Советской России и не понимал всей специфики. Продажа части коллекций Эрмитажа была инициирована первыми лицами страны, членами Политбюро. Помимо Политбюро и Наркомторга, задействованы были также Наркомфин и Госбанк. Однако выручка от продажи коллекций оказалась слишком мала, и продажу прекратили в 1934 году.

Записка Розенгольца на имя Сталина от 20 декабря 1933 года

Судьба большинства участников распродажи сложилась одинаково. Михаил Томский покончил жизнь самоубийством в 1936-м, опасаясь ареста. Георгий Пятаков репрессирован и расстрелян в январе 1937-го. Герман Лазарис, исполняющий обязанности директора Эрмитажа в 1928 году, расстрелян в ноябре 1937-го. Аркадий Розенгольц, глава Наркомата внешней торговли в 1930–1937 годах, расстрелян в марте 1938-го.

Следует упомянуть, что в распродаже музейных ценностей, кроме Гюльбенкяна и Меллона, активно участвовали братья Арманд и Виктор Хаммеры. В ноябре 1921 года Арманд Хаммер (тогда 23-летний) имел аудиенцию у Ленина и с тех пор получил своеобразный «мандат Ленина» на ведение бизнеса в Советской России. Анастас Микоян был знаком с Армандом Хаммером с весны 1923 года. Тогда он способствовал приобретению десяти тракторов «Форд». Они прибыли морем в Новороссийск, и встречал ценный груз сам Микоян, в то время глава Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б). Микоян отметил Хаммера как «довольно примечательную личность», однако в дальнейшем не вел с ним дел[133]. В начале 30-х, когда Хаммер занимался распродажей российских музейных ценностей (в том числе яиц Фаберже), Анастас Микоян уже не участвовал в работе Наркомата внешней торговли.

В декабре 1929 года страна широко праздновала 50-летие товарища Сталина. 21 декабря «Правда» опубликовала несколько юбилейных поздравительных статей за авторством Кагановича, Калинина, Ворошилова, Микояна[134]. Статьи были совершенно искренними: соратники действительно верили Сталину, считали его продолжателем идей Ленина, лидером, ведущим страну в правильном направлении.

Вместе с тем историки, например Д. Волкогонов и С. Рыбас, считают, что именно после юбилея политический лидер стал постепенно превращаться в диктатора. Наверное, не существовало какого-то одного человека, который явился бы главным инициатором культа личности Сталина. Тем не менее, нашлись те, кто особенно усердствовал.

Сам Анастас Микоян отмечает, что в славословиях первым преуспел Лазарь Каганович: стал восхвалять и возвеличивать Сталина «по поводу и без повода», чем вызывал показное недовольство Сталина. В узком кругу Сталин упрекал Кагановича, называл восхваления «эсеровщиной», и остальным это нравилось, в том числе и Микояну. Однако, несмотря на замечания, Каганович упрямо продолжал публичные восхваления, теперь уже с молчаливого согласия самого Сталина, и в результате сложилась ситуация, когда те, кто не славил вождя партии, превращались в несогласных: если не хвалишь Сталина сверх меры, а то и возражаешь ему, – значит, ты против Сталина, а значит, против партии в целом[135].

Газета «Правда» от 21 декабря 1929 года

История знает, что лесть – это яд, от которого нет противоядия, и Сталин в этом смысле не был исключением. Дифирамбы, преувеличенные здравицы и восторги звучали и раньше, еще в декабре 1927 года на XV съезде ВКП(б), и исходили от многих.

ДОСЬЕ

«Так, в приветствиях съезду раздавались такие здравицы: “Да здравствует Генеральный секретарь ЦК партии товарищ Сталин! (Аплодисменты.)”

“Товарищи, по поручению рабочих, десяти тысяч человек, сообщаю, что, даря вам молот, мы с собой не взяли молотобойца. Рабочие просили избрать товарища Сталина молотобойцем! (Аплодисменты.)”

“Другой подарок трудящиеся шлют съезду – вылитый из сахара барельеф-портрет нашего железного, непоколебимого Генерального секретаря товарища Сталина (Аплодисменты.)”.

“Разрешите преподнести вам набивные платки, на которых портреты наших вождей – товарища Ленина и товарища Сталина (Аплодисменты.)”.

Примечательно, что публично Сталин был поставлен в один ряд с Лениным и удостоился чести быть названным вождем наряду с последним».

Капченко Н. И. Политическая биография Сталина. —

Тверь: Союз, 2006. Том 2. Гл. 5.

«Статья А. Микояна примечательна в том плане, что он, по существу, первый поставил вопрос о разработке биографии Сталина. Вот его мотивировка: “Несмотря на выдающуюся роль т. Сталина в строительстве нашей партии, в борьбе рабочего класса за свержение царизма, во всемирно-исторической победе рабочего класса в Октябрьском перевороте, в создании Советского государства бок о бок с Лениным, в организации Красной армии и ее блестящих побед на самых опасных и самых ответственных фронтах Гражданской войны; несмотря на его руководящую роль в жизни нашей партии после того, как мы лишились т. Ленина, несмотря на все это, – жизнь и революционная деятельность т. Сталина до сих пор не освещены, и важнейшие моменты его революционной биографии, имеющей такое громадное значение для партии, неизвестны широким кругам нашей партии и широким массам рабочего класса. В этом виноваты не только его товарищи по борьбе, но и чрезмерная скромность самого т. Сталина, препятствующая широкому освещению его жизненного пути. Между тем после В. И. Ленина т. Сталин является тем первым стальным солдатом большевистской партии, на уроках жизни которого должно воспитываться молодое поколение нашей партии и Коммунистического интернационала. Надо полагать, 50-летие т. Сталина даст толчок к тому, чтобы мы, идя навстречу законным требованиям масс, взялись наконец за разработку его биографии и сделали ее доступной партии и всем трудящимся нашей страны”».

И. В. Сталин голосует вместе с делегатами на XV съезде ВКП(б) 25 декабря 1929 года

Капченко Н. И. Политическая биография Сталина. —

Тверь: Союз, 2006. Том 2. Гл. 5.

* * *

Факт появления статьи Микояна в юбилейном номере «Правды» не следует считать чем-то из ряда вон выходящим. Во-первых, повод действительно был, и серьезный – юбилей. Во-вторых, необходимо обязательно помнить, что Микоян и Сталин были кавказскими людьми, воспитанными в почитании старших. В-третьих, Микоян подчинялся партийной дисциплине. Наконец, в‐четвертых, Микоян хорошо понимал, что своим возвышением обязан прежде всего Сталину.

Несмотря на значительную разницу в возрасте, Сталин и Микоян хоть и не сделались друзьями, но по инициативе Сталина были на «ты». Микоян входил в узкий круг приближенных. Эту группу также составляли Орджоникидзе, Калинин, несколько позже – Молотов, Ворошилов, Киров, Бухарин, Каменев. Некоторые называли Сталина Коба, а иногда Орджоникидзе называл его Сосо – уменьшительное от Иосиф[136].

ДОСЬЕ

«Определился (к 1930 г.) и состав руководящего ядра. Это Сталин, Молотов и Каганович, ставший “вторым” секретарем ЦК. Остальных членов своей команды, в частности Орджоникидзе, Куйбышева, Микояна, Сталин часто критиковал. <…>

Но и к раболепно преданному Молотову у него есть претензии. Они связаны с поведением его жены Полины Жемчужиной, которая высказывала Надежде Аллилуевой упреки за то, что она якобы недостаточно хорошо ухаживает за Сталиным. <…>

А. И. Микоян в Кремле во время работы XVI съезда ВКП(б).

Библиотека Администрации Президента РФ

Словом, не должно быть иллюзий в отношении спаянности правящей группы. Это были разные по культуре и воспитанию люди. Их объединяла воля Сталина, и еще больше – ситуация, когда отступать невозможно».

Рыбас С. Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2020.

2

9 ноября 1932 года покончила с собой жена Сталина Надежда Аллилуева.

Она происходила из интеллигентной семьи, была умной, образованной, хорошо воспитанной и, что немаловажно, наблюдательной и чуткой женщиной. Она любила мужа, и он отвечал ей горячей взаимностью. Они были красивой парой.

Но Надежда выходила замуж за бесстрашного революционера-романтика, сочинявшего стихи, прошедшего тюрьмы и ссылки, привлекательного внешне, обаятельного, остроумного мужчину. На ее глазах медленно, но необратимо, шаг за шагом любимый муж превращался в недосягаемого, измученного стрессами вождя, в «хозяина», окруженного льстецами и подхалимами, подозрительного, озабоченного непрерывными поисками настоящих и мнимых врагов и шпионов, безжалостно изгоняющего из партии, а затем и из страны своих политических соперников. Еще страшнее для Надежды было понимать, что и дети их, Василий и Светлана, рожденные в любви и взаимном уважении, в конце концов вырастут в атмосфере лести и подозрительности, высокомерия, недоверия, пренебрежения к окружающим. Попытки что-то изменить, убедить, повлиять ни к чему не приводили. Любимый человек превращался в монстра, и Надежда, которая была ближе всех к Сталину, поняла это одной из первых, если не первой. Роковой выстрел стал последней попыткой достучаться до мужа, спасти если не его самого, то хотя бы детей. Забегая вперед, можно утверждать, что это удалось Надежде хотя бы отчасти: если судьба Василия Сталина сложилась скорее трагически, то Светлана Аллилуева все-таки смогла прожить самостоятельную жизнь.

Надгробный памятник Н. С. Аллилуевой

на Новодевичьем кладбище. Фото С. Баталиной

Версия о том, что Надежда Аллилуева имела психопатические наклонности, восходит в основном к утверждениям В. Молотова, сделанным спустя более чем 40 лет. Именно Молотов произнес фразу о том, что жена Сталина была «немного психопаткой» с «цыганской кровью» (см. Чуев Ф. И. Сто сорок бесед с Молотовым. Второй после Сталина. – М.: ООО «Издательство Родина»). Тут странно все: и апелляция к «крови» в устах убежденного коммуниста, и попытка поставить диагноз, сделанная человеком, не имеющим отношения к психиатрии и вообще к медицине. Возможно, некоторая горячность, свойственная уроженке Закавказья, была непривычна Молотову, происходившему из Вятской губернии.

Молотову, ближайшему сподвижнику Сталина, выгоднее было убедить самого себя и других в том, что самоубийство Надежды Аллилуевой было совершено в припадке безумия, ревности, по причинам бытового, житейского, личного характера; представить Аллилуеву как женщину недалекую, «кухонного» ума и такого же кругозора; Сталина же, напротив, максимально обелить, свести его конфликт с женой в сугубо семейную плоскость. Таким образом, Молотов, сам того не желая, оказал плохую услугу и Сталину, и самому себе. Ведь если развивать версию Молотова дальше, то получится, что мудрейший и непогрешимый вождь имел глупость жениться на психически нездоровой женщине, а эта женщина ходила в лучших подругах у жены самого Молотова.

Сталин переехал в другую квартиру (поменялся с Бухариным; тот, разумеется, согласился). Перестал бывать на даче в Зубалове. У него появилась дача в Кунцеве – ее стали называть «ближней». На похоронах жены Сталин плакал и у гроба произнес: «Не уберег!»[137] Свершилась личная катастрофа Сталина. Изменилась вся его жизнь.

Это был уже второй выстрел в его семье. Первый – неудачный – сделал сын Яков четыре года назад.

Следует отметить, что у брата Надежды Аллилуевой, Федора, были проблемы с душевным здоровьем. В 1920 году Федор Аллилуев воевал в Грузии, в диверсионной группе под началом легендарного Камо (Тер-Петросяна). Желая проверить своих людей, Камо устроил жестокий спектакль. Его товарищи переоделись в форму белогвардейцев и инсценировали арест Федора Аллилуева и других нелегалов. После допроса арестованных выстроили в ряд для «расстрела». Федор Аллилуев не выдержал жестокой проверки и с того момента повредился рассудком[138]. Впоследствии работать он уже не мог. Жил в семье Аллилуевых, никому не доставляя хлопот.

ДОСЬЕ

«Многие биографы пишут, что самоубийство жены до крайности ожесточило Сталина, сделало его еще более подозрительным и недоверчивым, усилило в нем чувства непримиримости и жесткости, он стал еще более беспощадным к своим реальным и потенциальным врагам. Иными словами, личная трагедия вождя закономерным образом трансформировалась в своего рода мизантропию, которая не могла не сказываться на его политических действиях, на отношении к людям. Словом, трагедия вышла далеко за рамки сугубо личной судьбы Сталина и стала сказываться на его политических действиях в целом».

Капченко Н. И. Политическая биография Сталина. —

Тверь: Союз, 2006. Том 2. Гл. 9.

«Сталин горько переживал случившееся, называя этот Надеждин акт предательством.

В первом номере журнала “Источник” за 1993 год впервые были опубликованы фрагменты из дневника Марии Анисимовны Сванидзе, жены брата первой жены Сталина, за 1933–1937 годы, хранящегося в его личном архиве. 9 мая 1935 года она записывает в дневнике: “…Заговорили о Яше. Тут И(осиф) опять вспомнил его отвратительное отношение к нашей Надюше, его женитьбу, все его ошибки, его покушение на жизнь, и тут И. сказал: “Как это Надя, так осуждавшая Яшу за этот его поступок, могла сама застрелиться. Очень она плохо сделала, она искалечила меня”. Сашико вставила реплику: “Как она могла оставить детей?” – “Что дети! Они забыли ее через несколько дней, а она меня искалечила на всю жизнь. Выпьем за Надю!” – сказал Иосиф. И мы пили за здоровье дорогой Нади, так жестоко нас покинувшей. Женя сказала: “У Нади были приступы тоски, Надя была больна – (это со слов Канель я сказала Нюре и Жене)”. – “Я этого не знал. Я не знал и того, что она постоянно принимала cofein, чтоб подбадривать себя”. (Канель мне сказала после смерти Нади, что при просвечивании рентгеном установили, что у нее был череп самоубийцы.) Не знаю, так ли это, во всяком случае, у нее был ранний климакс, и она страдала приливами и головными болями».

В. Аллилуев. Сталин – Аллилуевы. Хроника одной семьи. —

М.: Молодая гвардия, 1995. С. 8.

3

Много лет спустя в ходе подготовки к ХХ съезду КПСС члены Президиума Центрального комитета (в том числе Микоян) на историческом заседании 9 февраля 1956 года, заслушав доклад комиссии академика Поспелова, с жаром обсуждая вскрывшиеся факты преступлений сталинской репрессивной машины, выдвинули утверждение о том, что «Сталин менялся», что было «два Сталина», что имела место поэтапная трансформация личности. (Об этом подробно см. главу 9).

О концепте «двух Сталиных» на том заседании 9 февраля 1956 года первыми заговорили Ворошилов и Булганин. Микоян, лично знавший Сталина с января 1921 года, этот концепт также поддержал.

Если условно и субъективно попытаться обозначить основные этапы упомянутой трансформации начиная со смерти Ленина, то они таковы:

А. И. Микоян на инспекции колхозов и совхозов в 1930–1931 гг.

Библиотека Администрации Президента РФ

– устранение политических врагов, прежде всего Троцкого (обретение единоличной власти, 1928 год);

– 50-летний юбилей – водопад славословий и формирование культа личности, 1929 год;

– смерть второй жены Надежды Аллилуевой – надлом, ожесточение, утрата опоры в частной жизни, 1932 год;

– убийство С. Кирова – дальнейшее ожесточение, начало открытого истребления настоящих и мнимых врагов, 1934 год.

Сталин, очевидно, от природы являлся талантливым манипулятором, умел ставить окружающих в зависимость от себя. Понимал ли это Анастас Микоян? Был ли в жизни Микояна момент, когда он мог, оставаясь верным своим принципам, будучи большевиком, воевавшим за свои убеждения с оружием в руках, дистанцироваться от Сталина?

Микоян был очень умным человеком, причем природный ум сочетался с хорошим образованием, начитанностью. Микоян, безусловно, понимал, что чем выше поднимаешься, тем больнее падать. Возможно, моментом истины был август 1926 года, когда 30-летнего Микояна принудили, несмотря на его горячие и неоднократные протесты, к переезду из Ростова в Москву и заставили занять пост народного комиссара торговли. В Москве Микоян, как сейчас бы сказали, «никого не знал», это был чужой для него мир. На кого он мог опереться, укореняясь в этом мире? Своим другом тех лет он называет Серго Орджоникидзе, но ведь и тот был в Москве чужаком.

Датой превращения «Сталина номер один» в «Сталина номер два» сам Микоян называет 1934 год, однако с момента переезда Микояна в Москву прошло к тому времени восемь лет. И что же, за эти восемь лет Микоян, при всем своем уме, не понял, кто такой Сталин? Наконец, главное: в чем был собственный план Микояна, как он видел свою дальнейшую судьбу? Он шел за Сталиным с открытыми глазами или с закрытыми? Или он, может быть, просто оглушал себя работой как наркотиком, не задавая себе лишних вопросов, не задумываясь о материях высшего порядка? Такая версия тоже существует: мы ничего не знали, мы просто много работали, а Сталин нас обманывал, нами манипулировал.

Мы не навязываем читателю свою точку зрения. Карьеристы и циники, судя по себе, могут считать, что Микоян был типичным карьеристом. Однако факты свидетельствуют обратное. Карьерный взлет (действительно головокружительный) произошел в первой трети жизни Микояна. Далее он удерживался примерно на одном и том же уровне административной системы, а на пост руководителя партии и государства никогда не претендовал.

Люди принципиальные уверенно заявят, что Микоян был идейным деятелем, активным строителем уникального нового общества, причем опыта построения такого общества (социалистического) тогда не было, то есть все лидеры СССР начиная со Сталина шли впотьмах, действовали наугад. Это неизбежно приводило к просчетам и ошибкам, иногда грубым или даже фатальным, как в случае с сельским хозяйством.

Но нельзя забывать, что эти провалы, просчеты и ошибки, совершенные первопроходцами социалистического строительства, просчеты, оплаченные миллионами личных трагедий, были впоследствии тщательно изучены во всем мире экономистами, политиками, историками, просто думающими людьми; вся мировая цивилизация внимательно наблюдала за советским экспериментом. Лидеры СССР повели свой народ на сияющую вершину, а остальные стояли в стороне и наблюдали, получится у них или нет?

Мы утверждаем, что Анастас Иванович Микоян, в описываемый период молодой человек в возрасте едва за тридцать, был убежденным социалистом, ленинцем, создателем нового бесклассового справедливого общества, инженером уникального, принципиально нового государственного устройства.

Невозможно, работая десятилетиями в изматывающем режиме в обстановке непрерывных больших и малых конфликтов, подпитываться только соображениями карьерного успеха, или соображениями благополучия своей семьи, или личной преданности благодетелю (Сталину), или какими-то другими мотивациями ближнего прицела.

Микоян совершенно точно осознавал, в чем его призвание, каковы его сильные и слабые стороны. Сталина он рассматривал исключительно в контексте своих собственных личных устремлений, то есть не ставил свою судьбу в зависимость от него. Это важно понимать.

Однако, повторим, Микоян играл не один, а в команде и всецело подчинялся правилам командного взаимодействия и партийной дисциплины. Нынешние постсоветские поколения просто не могут до конца понять этого обстоятельства: что такое «выговор», чем он отличается от «строгого выговора» или «выговора с занесением»? Не зря советская пропаганда тех лет так часто использовала эпитет «железный», «стальной»: «железный нарком», «железный отряд», «гвозди бы делать из этих людей» (см. Н. Тихонов. Баллада о гвоздях. 1919.). Речь идет прежде всего о строжайшей железной дисциплине военного образца. Приказы не обсуждаются, а выполняются. Возражения не принимаются. Поставленные задачи выполняются любой ценой.

Микоян, как партийный деятель высокого уровня, обязан был не только сам выполнять требования партийной дисциплины, но и насаждать ее среди подчиненных – приказывать, требовать, сурово наказывать за неисполнение. Вне этого контекста разговор о судьбе Анастаса Микояна бесполезен. Вне этого контекста мы просто утопим читателя в море фактов, имен, дат, которые и без нас давно зафиксированы и изучены тысячами квалифицированных историков.

Анастас Микоян никогда не шел за Сталиным слепо и безоглядно. Он имел свои твердые принципы и устоявшиеся взгляды на организацию партийной работы, а особенно административного управления и экономики. Микоян спорил со Сталиным, возражал ему. В некоторых случаях Сталин уступал Микояну, в других – наоборот.

С апреля 1939 года Микоян снова возглавил Наркомат внешней торговли и столь активно возражал против арестов сотрудников своего ведомства, что Сталин пошел на беспрецедентный шаг, запретив НКВД вмешиваться в дела Внешторга. В ведомстве Микояна не было арестов вплоть до 1949 года – десять лет[139]. Более того, иногда Микояну удавалось добиться освобождения уже арестованных специалистов (подробнее об этом см. гл. 7–8 настоящей книги). В 1944 году Микоян резко возражал Сталину после того, как тот инициировал депортации чеченцев, ингушей, калмыков, карачаевцев, балкар, кабардинцев, немцев Поволжья и других народов[140].

Но самой острой темой, вызывавшей регулярное раздражение Сталина, критику и, более того, болезненную злобу, была позиция Микояна по вопросам закупочных цен на сельхозпродукцию, прежде всего на зерно. Микоян последовательно отстаивал принципы материального стимулирования крестьянства, повышения закупочных цен и такие предложения в той или иной форме делал регулярно начиная с середины 30-х (8). В конце концов очередное такое предложение повысить закупочные цены на пшеницу вызвало яростную критику Сталина 16 октября 1952 года на XIX съезде КПСС. Тогда казалось, что дни Микояна сочтены. В результате закупочные цены на зерно практически на протяжении всего периода правления Сталина оставались сверхнизкими, не менялись с 1926 года, что стало одной из главных причин неудовлетворительного положения советского сельского хозяйства. А ведь если бы Сталин прислушался к Микояну и его единомышленникам, экспертам в аграрной области, возможно, история СССР сложилась бы иначе.

4

В сравнении с трагической обстановкой в доме Сталина Микояны казались образцом счастливой семьи. 5 июня 1929 года в семье Микоянов снова родился мальчик, пятый и последний сын, которого назвали Серго – в честь Орджоникидзе.

Семья постоянно проживала в Кремле, на Коммунистической улице, в бывшем «кавалерском корпусе» (сейчас на этом месте построен Кремлевский Дворец съездов). Квартира с длинным широким коридором, по обеим сторонам двери и комнаты. Дети жили в трех небольших комнатах с отдельной ванной.

К. Е. Ворошилов с А. И. Микояном и его сыновьями.

Слева направо: Владимир, Вано, Степан, Алексей

Мы уже упоминали, что своих сыновей Анастас и Ашхен назвали в честь погибших бакинских комиссаров: Степана – в честь Шаумяна, Алексея – в честь Джапаридзе, Ивана – (Вано) в честь Фиолетова. Серго получил имя в честь Орджоникидзе. Еще один мальчик родился в год смерти Ленина, и его назвали Володей.

Обитатели Кремля любили мальчишек. Плодовитость Микояна была предметом уважительных шуток. Пятеро сыновей росли в благополучной обстановке, хотя и без всякой роскоши. Проживая в Москве, жена Микояна заходила к соседям занимать деньги, чтобы свести концы с концами[141].

Братья Микояны дружили с Василием Сталиным, Тимуром Фрунзе, с приемным сыном Сталина Артемом (сыном погибшего большевика Артема – Ф. Сергеева). Дружба эта началась с раннего детства и продолжалась десятилетиями. Теплые отношения сложились также с Амайей Ибаррури, дочерью Долорес Ибаррури – испанской коммунистки, уехавшей в СССР в 1939 году. Впоследствии Амайя Ибаррури вышла замуж за Артема Сергеева. Брат Амайи, Рубен Ибаррури, сражался в Красной армии и погиб под Сталинградом в 1942 году.

Учиться дети Микояна пошли в 32-ю среднюю школу, так называемую МОПШК (Московская опытно-показательная школа-коммуна) имени П. Н. Лепешинского на Остоженке, во 2-м Обыденском переулке. В школу из Кремля дети либо шли пешком в сопровождении домработницы, либо их отвозили на машине, но высаживали, обычно не доезжая до входа. В семье Микоянов не любили показуху и стеснялись своего высокого статуса.

Теплое время года дети проводили на даче в Калчуге. Там для всех обитателей поселка на Москве-реке оборудовали купальню и пристань с гребными и моторными лодками. Особо популярными были катания на «акваплане» – доске, привязанной фалом к моторной лодке (нечто вроде водной монолыжи).

Помимо обычной школы, мальчишки Микояны занимались верховой ездой в конноспортивной школе Осоавиахима (позже ДОСААФ). Степан и Владимир имели в этом деле столь серьезные успехи, что в 1936 году даже участвовали в скачках на московском ипподроме с тотализатором. Оба сына Микояна выступали под псевдонимами: Степан как «Степанов», Володя как «Владимиров». По утверждениям Степана, оба они выиграли гонку.

Создатель самолетов МиГ Артем Иванович Микоян

Затем большой страстью для братьев Микоянов стали автомобили. Начальником кремлевского гаража был Павел Удалов, бывший шофер Сталина. Братья проводили много времени в гараже и в мастерских. До середины 30-х годов в кремлевском автохозяйстве использовались «Роллс-Ройсы», «Линкольны», потом «Паккарды», «Кадиллаки» и «Бьюики». На «Фордах» ездила охрана.

В 1937 году появились спецмашины для членов Политбюро – «Паккарды» 1936 года выпуска в бронированном варианте. Все стекла на них были толщиной около восьми сантиметров. Стекла дверей поднимались гидравлическим механизмом: надо было качать специальным рычажком несколько раз вверх-вниз, а чтобы стекло опустилось, открыть краник в виде «барашка». В конце 40-х годов эти машины заменили на бронированный вариант ЗИС‐110 (копия «Паккарда» выпуска 1942 года).

Наконец, самой большой страстью сыновей Микояна стала авиация.

С авиацией связал свою жизнь и младший брат Анастаса Артем Микоян.

На первых порах старший брат сильно помог младшему: в 1923 году Артем переехал в Ростов к Анастасу. Артем слабо знал русский язык и по совету старшего пошел учиться в ФЗУ. Далее работал учеником токаря на заводе «Красный Аксай», а затем в Главных железнодорожных мастерских имени Ленина. Вступил в партию. Желая быть независимым, спустя два года перебрался в Москву. Работал токарем на заводе «Динамо», в Октябрьском трамвайном парке, два года отслужил в армии, в пехоте. Когда старший брат стал Наркомом торговли и переехал из Ростова в Москву, он предложил младшему жить у него, но Артем отказался. Самостоятельность была для него очень важна. За всю жизнь Артем ни разу не обратился к Анастасу с какой-либо просьбой. В 1931 году Артема Микояна отправили учиться в Военно-воздушную академию имени Жуковского.

С тех пор и до конца жизни Артем Микоян создавал боевые самолеты семейства МиГ. В 1939 году вместе с М. Гуревичем и В. Ромодиным он основал конструкторское бюро («Микоян и Гуревич»). Затем Артем, проявляя особую одаренность, стал лидером и главным конструктором МиГ, создал уникальные для своего времени самолеты, в том числе легендарные МиГ‐3 и МиГ‐15. А затем передал эстафету своему племяннику Вано Анастасовичу Микояну, ставшему ведущим инженером, ведущим конструктором, заместителем главного конструктора известных во всем мире боевых истребителей МиГ‐21, МиГ‐23, МиГ‐29.

Авиаконструкторы А. Н. Туполев, А. И. Микоян и академик И. В. Курчатов

Авиаконструкторы А. И. Микоян, А. С. Яковлев и П. О. Сухой. 1965 год

1936 год. Август

Атлантический океан

Лайнер «Нормандия»

Роскошь оглушительная, невероятная. «Нормандия» – это не пароход, а огромный плавающий дворец в одиннадцать палуб. Прогулочная палуба в 300 метров длиной, курительные салоны, музыкальные салоны, детские комнаты, спортивные залы, бассейн, католическая часовня, оранжерея, теннисный корт, гараж на сотню машин. Театр на 400 мест. Комната для собак, принадлежащих пассажирам первого класса, и специальная обслуга, выводящая собак погулять, если им наскучит сидение в клетках. Три класса обслуживания. Пассажиры разных классов никогда не пересекаются. Из третьего класса нельзя попасть во второй, тем более в первый, и наоборот.

Львиная доля пространства отдана под первый класс. Второй класс и третий – значительно меньше. Это естественно. «Нормандия» перевозит главным образом богатых людей. Бедному европейцу незачем ехать в Америку, у него нет там никаких дел. Если бедняк едет в Америку, то он эмигрант; он покупает билет третьего класса в один конец, и ему все равно, насколько приятным будет путешествие.

Интерьеры первого класса шикарные, в устаревшем уже давно стиле модерн, но совершенно безвкусные: много позолоты и бронзы, начищенной до блеска; шелковая и кожаная обивка мебели и стен; хрусталь, зеркала, мозаичные панно.

Но больше всего Анастаса Микояна раздражали слуги. Никогда и нигде он не видел такого количества слуг всех возрастов – от юношей до седовласых мужчин. Лифтеры, носильщики, уборщики, официанты, смотрители туалетных комнат. В дамских комнатах, соответственно, служанки. Все вышколены, отменно вежливы и бесшумны. Вся обслуга владеет не менее чем двумя языками: английским и французским, некоторые – еще и испанским. Если пассажир говорит на другом языке, ему помогут переводчики. К услугам пассажиров доктора, парикмахеры, настройщики музыкальных инструментов. Сломался каблук – сапожник починит. Сломался замок на чемодане – мастер отремонтирует. Слуга всегда готов распахнуть перед гостем дверь и предупредительно улыбнуться. Все желания пассажиров предугадываются. Едва полез за папиросами, к тебе тут же спешит человек с зажигалкой. Еще больше «черной» обслуги: посудомоек, прачек, гладильщиков белья, но пассажиры, конечно, их не видят.

Трансатлантический почтово-пассажирский турбоэлектроход «Нормандия» – одно из трех самых больших в мире пассажирских судов своего времени

Буржуа не могут без слуг. Буржуа гордятся наличием слуг. Еще бы, ведь они, богатые, дают работу бедным! Иметь слуг – это хорошо, полезно для экономики. «Нормандия» – идеальная модель классового общества. Хозяева наслаждаются и платят, слуги работают – и те и другие счастливы. Правда, эта модель существует всего пять дней, пока пароход идет из Гавра в Нью-Йорк.

Анастас Микоян и его жена Ашхен впервые оказались за пределами СССР. Из Москвы до Франции они ехали поездом через Польшу и Германию и первые впечатления составили еще до того, как поднялись на борт «Нормандии». Все было впервые: водопад чужой речи, отели, назойливые и хамоватые газетчики и фотокорреспонденты. Микоян решил интервью не давать, вообще никаких заявлений не делать – его поездка не имела политического характера, только деловой.

Это был первый случай в истории СССР, когда член Политбюро и народный комиссар выехал за пределы страны, да еще и с супругой. Ашхен тоже оказалась под прицелом объективов прессы, и нельзя сказать, что ей это понравилось. Напор и откровенная бесцеремонность журналистов: немецких, французских – ее неприятно удивили. Вдобавок муж предупредил о возможных провокациях со стороны русской эмигрантской диаспоры: и в Берлине, и в Париже жили сотни тысяч русских эмигрантов, белогвардейцев, антисоветчиков. Надо было держаться настороже. Ашхен расслабилась только на борту «Нормандии», и то не до конца.

Вечером рестораны и салоны заполнялись мужчинами в смокингах и дамами в вечерних платьях и бриллиантах. Благополучные холеные люди, запах духов, много улыбок и смеха. Но есть и бледные, погасшие лица: морская болезнь напоминает о себе.

Кухня изысканная. Винная карта на нескольких страницах. Микоян насчитал больше 40 наименований только вин, еще больше ликеров, портвейнов, бренди, шампанского и коньяка. К крепким напиткам Микоян был равнодушен, а вот вина решил попробовать. Какие лучше? Привычные ему грузинские, абхазские или французские? Он подозвал официанта, объяснил, чего хочет. Официант поспешно удалился, вместо него подошел другой слуга, взрослый, осанистый, солидный донельзя.

Оказалось, это ресторанный сомелье, эксперт по алкоголю, по-русски говоря, виночерпий. Он стал приносить гостю бокалы с вином один за другим – красные, белые, розовые столовые вина: Бордо, Бургундия, Анжу, Божоле. Приносил не только бокалы с содержимым, но и винные пробки, давал понюхать. Сомелье сразу понял, что русский мсье желает не напиться допьяна, а продегустировать разные сорта, то есть это был не просто клиент ресторана, а знаток. Сомелье немедленно воспрял духом.

Анастас Микоян с женой Ашхен во время первой командировки

в США. 1936 год

– Мой отец тоже был сомелье, – сообщил он Микояну. – У него был идеальный вкус. Мой отец мог сделать глоток и определить, на каком склоне рос виноград, из которого сделано вино.

Переводчик Микояна то и дело затруднялся: что такое «тело вина», что такое «декантировать», как это будет по-русски? Сомелье терпеливо объяснял, складывал пальцы перед губами, втягивал ноздрями винные ароматы.

Как ни старался Микоян остаться трезвым, а после десятой пробы в голове приятно зашумело.

– Почему вы приносите мне только дешевые вина? – спросил он. – Вот в вашем списке есть дорогие, коллекционные. Почему не предлагаете?

– Я приношу вам не самые дорогие вина, – с достоинством ответил сомелье. – Я приношу лучшие. Я не должен этого говорить, мсье, но я вижу – вы ценитель, и я вам признаюсь. Дорогие вина мы оставляем для американцев. Они слишком долго жили при сухом законе и не чувствуют вкуса, пьют все, что мы им даем. Они не смотрят на цену. Это печально, мсье.

Микояну стало приятно, что французский профи называет его ценителем, но он тут же прогнал эти мысли. «Никакой я не ценитель, – сказал он себе. – Я просто вырос в Армении и Грузии, на землях, где люди умеют делать вино и любят его. Я помню вкус домашних столовых вин. Они ничем не хуже французских».

Пришла Ашхен, села рядом; было время ужина. С удивлением посмотрела на ряд бокалов. Микоян отпустил переводчика.

– Ты пьешь? – спросила Ашхен.

– Пробую.

Он видел, что жене нравится тут, в ресторане первого класса лайнера «Нормандия». Здесь был абсолютный, исключительный порядок, рассчитанный до мелочей; порядок, столь любимый Ашхен. Крахмальные салфетки и скатерти. Мгновенное бесшумное исчезновение грязных тарелок и столь же бесшумное появление чистых. Свежайший хлеб: разумеется, на «Нормандии» была своя пекарня. Свежайшие торты и пирожные: разумеется, на «Нормандии» был свой кондитерский цех. Свежайшие устрицы на льду: разумеется, на «Нормандии» были свои холодильники и своя машина для производства льда. Полное отсутствие кухонных запахов: в ресторане первого класса идеальная вентиляция и вдобавок потолки высотой в три палубы; запахи улетают вверх и растворяются. Идеальная, с иголочки отутюженная форма официантов, белые рубахи, бабочки. Бывает, можно и перепутать, кто стоит перед тобой: гость ресторана или слуга.

Многие пассажиры с детьми. «В СССР не так, – подумал Микоян. – У нас не принято ходить в рестораны с детьми, а тут это в порядке вещей». Дети бегают меж столов, забавляются, путаются под ногами официантов, но им никто не делает замечаний. Вот официант наткнулся на ребенка и едва не уронил полный поднос – ни шума, ни претензий, только улыбки. Каждый сорванец – наследник родительского состояния, сегодня ребенок, а завтра владелец бизнеса. «Вот так это работает», – подумал Микоян. Он вообще много размышлял в эти пять дней, пока «Нормандия» таранила волны Атлантики по пути к Новому свету.

Издание доклада А. И. Микояна на московском партактиве

10 октября 1926 года. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

Сталин доверился ему. Он приказал выделить огромные суммы для приобретения американского пищевого промышленного оборудования и, наверное, сам был не прочь съездить в Америку, но, увы, это было совершенно невозможно. Он много работал, но путешествовать не любил, поездки – это был не его стиль. Сталин сидел в Кремле и выезжал оттуда только на отдых в Абхазию. Если бы он хоть раз выехал за пределы СССР, это была бы мировая сенсация. Но нет. То ли боялся покушений, то ли просто не любил неудобства, связанные с путешествиями. Авиацию страшно уважал, но сам не летал. Все члены Политбюро знали, что Сталин тяжел на подъем. В этом была политическая логика. Кто желает поговорить с Хозяином, пусть сам приезжает.

Сидя в ресторане первого класса лайнера «Нормандия», Анастас Микоян, немного хмельной, вдруг вспомнил, для чего он здесь. Он едет работать, у его есть задание. Все его действия оплачивает золотом Государственный банк СССР.

В дальнем конце ресторана на подиуме пианист играл нечто умиротворяющее, приятную извилистую мелодию. Звуки клавиш сливались со звоном вилок и смехом женщин, увешанных драгоценностями.

Интерьер одного из залов парохода «Нормандия»

– Здесь хорошо, – сказала Ашхен. – Но все слишком блестит. Очень приятно, но как-то сверх меры, чересчур.

Микоян кивнул.

– Это тот самый буржуазный мир, против которого я воевал.

Ашхен вздохнула:

– Почему вообще мы едем в первом классе?

– Я спрашивал в посольстве, мне ответили, что так положено по статусу, иначе американцы нас не будут уважать. Еще мне сказали, что в прошлом году на этой же «Нормандии» в Америку ездили писатели Ильф и Петров, и тоже в первом классе. Если советские писатели путешествуют первым классом, то член Политбюро тем более должен это делать.

– Да, – сказала Ашхен. – Не поспоришь.

– Ты недовольна, что поехала со мной? – спросил Микоян.

– Я скучаю по мальчикам. Ты говорил, что мы вернемся только через месяц?

– Может, и через два.

– Я никогда не расставалась с детьми на такой срок.

– Ты можешь им звонить. Но из-за разницы во времени тебе придется просыпаться глубокой ночью.

– Значит, ты будешь меня будить.

– Разумеется.

Ашхен вздохнула.

– Хотя это нечестно. Ты же будешь очень занят.

Микоян улыбнулся.

– Я всегда был занят. Но для жены время находил.

Ашхен, однако, не поддержала шутливого тона.

– Ты живой человек, и твои силы не бесконечны.

– Это так, – ответил Микоян. – Но у меня есть одна странная особенность. Если я добиваюсь своего, мои силы увеличиваются. Каждая победа добавляет мне энергии. Сейчас у меня больше сил, чем десять лет назад. Я знаю, куда иду и чего хочу. Я задумал настоящую революцию в области, которая везде относится к частной жизни. Эта область – еда. Пища.

Он понизил голос:

– Пока мы сидим тут в буржуазном комфорте, я тебе скажу: человек может жить без марксизма-ленинизма, но без еды жить не может. Дай ему еду – он будет рад. Дай ему еду вкусную и дешевую – он будет счастлив. Я не утверждаю, что желудок правит миром, но пренебрегать элементарной потребностью нельзя. У нас не хватает продовольствия, это объективный факт. У нас миллионы голодных, и это огромная проблема. Мы зовем людей в светлое будущее, но не можем дать им кусок хлеба. Что я могу сделать? Где я возьму миллионы тонн зерна, масла и мяса? Из кармана не достану. Но я могу при помощи административных мер изменить всю общественную конструкцию, найти новые источники получения продовольствия. Я нашел как минимум один такой богатый источник. Это дальневосточная промысловая рыба: сельдь, треска, горбуша. Я нашел и второй источник, связанный с первым, – реформа вкусов и пищевых пристрастий. Триста лет назад Россия не знала, что такое картофель, а сейчас это главная еда на столах. То же самое с кукурузой. А еще есть соя, морская капуста; есть продукты, приятные на вкус, но с тяжелым или непривычным запахом, например чеснок или дальневосточные крабы. Многие коренья, например женьшень, продлевают жизнь и их можно культивировать, выращивать промышленным способом. Еще мороженое – вроде бы десерт, но его можно есть в любое время. Не считается отдельной едой, но при этом насыщает.

Анастас Микоян с женой Ашхен на борту «Нормандии»

Справочники-каталоги американской промышленности, техники и торговли, выпускавшиеся в США в 30-е годы

для государственных закупок в СССР. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

Справочник-каталог американской промышленности, техники и торговли, выпускавшиеся

в США в 30-е годы

для государственных закупок в СССР. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

– Я сама делаю мороженое, – сказала Ашхен. – Но для него нужны хорошие сливки и желатин.

– Найдем сливки, – сказал Микоян. – Найдем и желатин. Пройдет три года – и у меня вся страна будет есть мороженое, а государство на этом хорошо заработает. Но это только начало. Мы изменим все пищевые пристрастия. То, что вкусно, не всегда полезно. Жареная картошка вкусная, лично я ее очень люблю, но в ней, по большому счету, нет ничего, кроме крахмала. Картофель вроде бы дешевый продукт, но его трудно хранить, он быстро гниет. Другой пример – сало. Вроде бы очень калорийно и вкусно. Но с точки зрения науки вредно.

Ашхен покачала головой.

– Ты хочешь приучить всю страну питаться по науке?

– А другого способа нет, – уверенно ответил Микоян. – Диетологи говорят: «Ты есть то, что ты ешь». Я хочу преобразовать всю систему пищевых вкусов. На это, конечно, уйдет время, многие годы или даже десятилетия. Но я знаю, что прав. Я ничего сам не выдумываю, у меня работают лучшие ученые, диетологи и пищевые технологи. Существуют пищевые традиции, но и пищевые заблуждения тоже. В Центральной России люди любят грибы, собирают их, едят, жарят, солят, но толку от этих грибов немного. Наоборот, океанская рыба: сельдь и треска – исключительно питательны, но наши люди ее не едят. Я это исправлю. Фруктовые соки, джемы, пюре очень полезны, особенно для детей, но у нас их никто не употребляет. Значит, надо приучать. Морепродукты: крабовое мясо, кальмары, мидии, гребешки – богаты витаминами и микроэлементами, но кто об этом знает? Нужно не только насаждать новые вкусы, но и вводить на них моду. Кто у нас знает про сельдерей, про шпинат и спаржу? Куриная грудка – идеальный диетический продукт: 40 грамм белка на 100 грамм веса. Кто у нас ест куриные грудки? Нет, оказывается, есть люди, которые принципиально не едят белое куриное мясо, то есть грудки, а едят только черное – ножки и крылышки! И так везде. Всю жизнь едят соленые помидоры, но не знают, что такое томатный сок. К тому же национальные и региональные пристрастия! Татары и калмыки едят конину, украинцы – свинину, кавказцы – баранину. А ведь должно быть пищевое разнообразие! Нельзя все время есть одно и то же, нужно есть разное. Орехи исключительно полезны, содержат растительный белок. Я сам вырос на орехах. Вдобавок они долго хранятся, их можно перевозить на любые расстояния. Но у нас почему-то никто не ест орехи. Сметана калорийная, но и жирная. В день человеку нужна буквально одна ложка сметаны. А наши люди, если есть возможность, едят сметану непременно целыми банками, в том числе дети. Сейчас мы занимаем первое место в мире по производству свекловичного сахара, и это предмет нашей гордости, хотя ученые говорят, что столько сахара не нужно. Потребление сахара выросло в сотни раз во всем мире, не только в Советском Союзе.

Издание речи А. И. Микояна на I Всесоюзном совещании рабочих

и работниц-стахановцев в 1935 году. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

Издания программных выступлений А. И. Микояна, посвященных проблемам развития пищевой индустрии в СССР в конце 20-х – начале 30-х годов. Библиотека Администрации Президента РФ/

Фото А. Полосухиной

Микоян замолчал. Он вдруг понял, что старательно избегал произносить вслух название своей страны, даже тут, в ресторане первого класса океанского лайнера «Нормандия», – боялся, что за соседним столом может сидеть слишком внимательный слушатель.

Он глотнул вина. Ашхен слушала его внимательно и смотрела с уважением. Ей нравилось, что муж может говорить о своей работе бесконечно долго, приводя множество фактов и цифр; все держал в голове. И ему нравилось, что ей нравится. Муж и жена должны быть в первую очередь единомышленниками.

– У меня, – продолжал он, – две цели. Первая: реформа всей пищевой системы приведет к оздоровлению народа, люди станут крепче и будут дольше жить. Вторая: реформа приведет к удешевлению процессов. То есть мы сэкономим на этом огромные деньги, больше, чем на всем остальном. В чем главный секрет современной пищевой индустрии? Удешевление продуктов питания. Потому что сапоги или шапку человек покупает раз в пять лет, а еду – каждый день. Но есть и сопутствующая проблема – воровство. Сталевар не может украсть болванку, которую он выплавил. Железнодорожник не может украсть рельсы. Но если человек работает на маслобойном заводе или в колбасном цеху, удержаться от воровства очень трудно. Нигде так не воруют, как у меня в Пищепроме.

Издание доклада А. И. Микояна на пленуме ЦК ВКП(б)

22 декабря 1935 года. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

Ашхен вздохнула.

– Отучить людей есть одну пищу, приучить есть другую. Как это сделать?

– С помощью агитации и пропаганды, – ответил Микоян, улыбнувшись. – А также за счет рекламы, которая есть та же агитация. Мы скоро выпустим книгу. Максимально большой тираж! Чтобы лежала в каждом доме, у каждой хозяйки. Изначальное название было «Книга о полезной и здоровой пище», но я настоял, чтобы упоминалось слово «вкусный». «Книга о вкусной и здоровой пище»! Это будет всеобъемлющий труд, не только рецепты, но и популярные статьи. Как сервировать стол, как хранить продукты, сколько и где калорий, белков, жиров, углеводов, витаминов. Под одной обложкой мы соберем все, что касается еды. Но одной агитации мало, люди должны видеть перед собой примеры. Представь себе, что человек идет в общественную столовую, а там готовят вкуснее, чем дома? Он подсчитывает, сколько тратит на еду, и выясняется, что ему дешевле и удобнее питаться в столовой, чем каждый день стоять на кухне у плиты! Вот какого результата мы хотим добиться.

– По-твоему, – спросила Ашхен, – в Америке все питаются в общественных столовых?

– Приедем – сами увидим, – ответил Микоян. – Мои инженеры работают в США уже пять лет. Возвращаются – пишут мне отчеты, много рассказывают. В Америке люди питаются по-разному. В городах многие вообще жуют просто на бегу. Это вредно, но они таким образом экономят свое время. Они используют одноразовую посуду. Мыть не надо, поел – и сразу выбросил. Опять же экономия труда и времени. Там много всего интересного и необычного, многое можно и нужно перенять у американцев. Мы ведь похожи. И у нас, и у них во главу угла поставлен труд, экономика, производительная деятельность. Если учиться, то у них.

2

Как должны были питаться люди в социалистическом обществе? Какую систему строил народный комиссар Анастас Микоян? Точный ответ можно найти в романе Юрия Олеши «Зависть».

Роман опубликован в передовом и самом известном советском журнале «Красная новь» в 1927 году. Из романа Олеши «Зависть», из романа А. Толстого «Гиперболоид инженера Гарина» (1925–1927), опубликованного в той же «Красной нови», из рассказов Михаила Зощенко можно составить исчерпывающее представление о жизни и быте нового советского общества во второй половине 20-х. Сюда же относятся и популярные романы Ильфа и Петрова «12 стульев» и «Золотой теленок», к появлению которых, возможно, приложил руку М. Булгаков.

Молодежь того времени хотя и помнила времена революции, гражданской войны и разрухи первых лет Советской власти, однако считала этот травматический опыт изжитым. Гораздо интереснее, да и приятнее, было решать нынешние проблемы, жить мирно, спокойно, относительно сыто, а главное – идти в ногу со временем, участвовать в грандиозных общественных преобразованиях.

Фотография выступления А. И. Микояна на 2-й сессии ЦИК СССР в январе 1936 года в книге «Пищевая индустрия». Библиотека Администрации Президента РФ/

Фото А. Полосухиной

Одним из героев романа Олеши «Зависть» является некто Андрей Бабичев, директор пищевого треста.

«Ему хотелось бы самому жарить все яичницы, пироги, котлеты, печь все хлеба. Ему хотелось бы рожать пищу. Он родил “Четвертак”.

Растет его детище. “Четвертак” будет дом-гигант, величайшая столовая, величайшая кухня. Обед из двух блюд будет стоить четвертак. Объявлена война кухням. Тысячу кухонь можно считать покоренными.

Кустарничанию, восьмушкам, бутылочкам он положит конец. Он объединит все мясорубки, примуса, сковороды, краны… Если хотите, это будет индустриализация кухонь.

Он организовал ряд комиссий. Машины для очистки овощей, изготовленные на советском заводе, оказались превосходными. Немецкий инженер строит кухню».

Издание речей А. И. Микояна, посвященных развитию советской пищевой промышленности. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

«Женщины! Мы сдуем с вас копоть, очистим ваши ноздри от дыма, уши – от галдежа, мы заставим картошку волшебно, в одно мгновенье сбрасывать с себя шкуру; мы вернем вам часы, украденные у вас кухней, – половину жизни получите вы обратно. Ты, молодая жена, варишь для мужа суп. И лужице супа отдаешь ты половину своего дня! Мы превратим ваши лужицы в сверкающие моря, щи разольем океаном, кашу насыплем курганами, глетчером поползет кисель! Слушайте, хозяйки, ждите! Мы обещаем вам: кафельный пол будет залит солнцем, будут гореть медные чаны, лилейной чистоты будут тарелки, молоко будет тяжелое, как ртуть, и такое поплывет благоухание от супа, что станет завидно цветам на столах».

Глазами писателя, художника мы можем увидеть цель – конечную точку, к которой шагало новое, советское общество. В будущем, в дивном новом мире, люди объединятся в коллективы, работать будут в коллективе и употреблять пищу будут также в коллективе. Питание будет организовано в гигантских столовых. Покупать еду в магазине и готовить на домашних кухнях станет неудобно и невыгодно. Гораздо проще будет завтракать, обедать и ужинать в общественных заведениях. Женщины – хозяйки семейств будут полностью освобождены от труда на собственных кухнях. Пища для столовых будет готовиться на гигантских пищевых комбинатах и фабриках-кухнях, централизованно, затем развозиться по столовым. Централизация и укрупнение пищевого производства позволит резко удешевить его. Рецептура блюд должна разрабатываться также централизованно. Пищевая промышленность должна централизованно производить миллионы котлет и сосисок, миллионы порций супов и салатов. Отдельное внимание должно быть уделено разнообразию блюд. Таким образом, государство будет полностью контролировать:

Статистическо-экономические справочники по советской пищевой промышленности конца 20-х – начала 30-х годов. Библиотека Администрации Президента РФ/

Фото А. Полосухиной

– производство продовольствия в необходимых количествах;

– потребление гражданами пищи;

– качество пищи;

– утилизацию пищевых отходов.

Такая система позволила бы не только резко удешевить производство пищи, но и – шире – контролировать физическое здоровье граждан, предлагая им для потребления чистые, качественные и полезные продукты и убирая из их рациона то, что не способствует укреплению здоровья. Производство продуктов питания на пищевых комбинатах будет полностью механизировано и автоматизировано, это высвободит множество рабочих рук.

Гражданин, живущий в новом мире, забудет о необходимости добывать еду, готовить еду, утилизировать ее остатки. Он будет приходить в столовую в удобное для него время, выбирать и употреблять качественную, проверенную пищу, полезную и питательную. О вкусе и рецептуре можно не беспокоиться, все будет разработано лучшими диетологами. Уйдут в прошлое болезни, связанные с недостатком питания, прежде всего холера и туберкулез, – Анастас Микоян сам болел туберкулезом большую часть жизни.

В этой системе народного питания было продумано все, кроме одного: откуда будет браться сырье. Откуда появятся миллионы тонн мяса, масла, хлеба, овощей и фруктов? Кто произведет их?

Россия оставалась по преимуществу аграрной страной. До 80 процентов населения были заняты в сельском хозяйстве.

3

Деятельность Анастаса Микояна на посту народного комиссара пищевой промышленности совпала с тяжелейшим периодом в истории СССР: реформой крестьянского труда, насильственной коллективизацией, раскулачиванием и, наконец, голодом 1932–1933 годов.

Именно сознавая сложность создания пищевой индустрии и системы общепита в бедной голодающей стране, где еще не была сформирована ни промышленность, ни политическое единство, в условиях жесткой политики «воспитания» несогласных и бунтующих в некоторых регионах, Сталин поставил на этот участок Анастаса Микояна, известного способностью добиваться успеха там, где это, по мнению прочих, было невозможно. Микоян сумел отделить политическую стратегию Сталина – наказание голодом непослушных регионов – от поставленной ему задачи обеспечения населения продовольствием, никак не связанной с политикой.

Неготовые к коллективной деятельности в колхозах, крестьяне в основном саботировали работу. В худшем случае – поднимали восстания. Этот период совпал с засухой и неурожаем 1931–1932 годов. Если урожай пшеницы в 1930 году составил 83,5 млн тонн, то в 1931-м – всего 69,5 млн тонн (падение на 15 процентов), в 1932-м – 69,9 млн тонн. При этом часть пшеницы шла на экспорт. Например, в 1932 году поставки за рубеж составили 18 млн центнеров. Всего же за период 1930–1932 годов в Европу было вывезено свыше 12 млн тонн хлебных культур. И связано это было прежде всего со стремлением получить кредиты под строительство крупнейших металлургических и машиностроительных заводов. Сталин форсировал с 1930 года вывоз зерна, стремясь частично захватить мировой рынок зерновых и опередить конкурентов. Но при этом цены на зерновые в мире непрерывно падали, и, как следствие, падала выручка от экспорта – расчет на получение средств из-за рубежа по этой статье не оправдался.

На все это наложились ошибки планирования урожая 1931 года – они проявились в 1932-м. Правительство не только сократило зерновой экспорт, но стало импортировать зерно даже из Маньчжурии для дальневосточных регионов СССР и из Персии[142].

При общем падении урожайности нормы хлебозаготовок были повышены, у крестьян забирали даже семенной фонд. Насильственная коллективизация, активное противодействие крестьян – от более или менее явного саботажа и уничтожения скота до вооруженного сопротивления, – а также неурожай послужили причиной сильнейшего голода, охватившего юг России, Украину и Казахстан.

Сталин как минимум не предпринял никаких принципиальных действий для ликвидации продовольственной катастрофы. Ряд историков утверждают, что он сделал это сознательно. Число жертв этого периода до сих пор точно не установлено. В любом случае речь идет о миллионах погибших: называются цифры от двух до семи миллионов человек[143]. В России эту проблему исследовали коллективы под руководством таких историков, как В. П. Данилов, В. Б. Жиромская, Н. А. Ивницкий, Е. А. Осокина.

Анастас Микоян, как народный комиссар и член Политбюро, облеченный высшей властью, разумеется, был полностью осведомлен о жертвах голода. В течение всей своей политической карьеры Микоян несколько раз предпринимал попытки уговорить Сталина смягчить политику в отношении крестьянства. Для того чтобы решить проблему с продовольствием, достаточно было просто поднять закупочные цены на хлеб. Однако Сталин категорически отказывался это делать[144]. На «ножницы цен» указывал еще Троцкий как на главную ошибку экономической политики в СССР. Получалось, что, если кто-то предлагал поднять закупочные цены на хлеб, он тут же мог быть обвинен в троцкизме. (Когда Микоян уже после войны на Октябрьском пленуме 1952 года, заручившись поддержкой Молотова, в очередной раз предложил поднять цены на зерно, это послужило одной из причин сильнейшего гнева Сталина и отстранения Микояна и Молотова от реальной власти, публичных прямых угроз в их адрес.) В результате закупочные цены на зерно в СССР оставались неизменными с 1926 года и вплоть до смерти Сталина.

Фотография вертикального конвейера убойно-разделочного цеха Московского мясокомбината в книге «Пищевая промышленность за 1931–1934 гг.», 1935 год. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

Позиция Сталина была проста. Он сформулировал ее на XIX съезде в октябре 1952 года: «Мужик – наш должник, мужик будет нас кормить, потому что мы отдали землю колхозам в вечную собственность». Стенограмма съезда не велась, однако сохранилась запись делегата съезда Л. Н. Ефремова – в то время первого секретаря Курского обкома КПСС[145].

В соответствии с ленинской теорией Сталин делал ставку на промышленный пролетариат и сформулировал цель лаконично: «Нам нужно миллионов 15–20 индустриальных пролетариев»[146]. Крестьян же Сталин не понимал и не знал, и более 120 миллионов были для него неограниченным ресурсом, за счет которого он проводил свои реформы. На сельское хозяйство Сталин смотрел как на рычаг проведения модернизации промышленности, способ получения валюты из-за рубежа и финансирования крупных промышленных объектов.

Пищевая промышленность, создаваемая народным комиссаром Микояном, полностью зависела от поставок сырья из колхозов. Он несколько лет проработал в Нижнем Новгороде, затем в Юго-восточном бюро РКП(б) в Ростове и проблемы российского сельского хозяйства знал досконально. Но теперь задача, поставленная Сталиным, была иная: в первую очередь обеспечить продовольствием именно промышленный пролетариат и инженерно-технических работников, совслужащих, то есть население городов СССР, затем милицию и, разумеется, армию.

Нет, Микоян не был тем человеком, который «кормил страну». Нет, Микоян не был владельцем «рога изобилия». Нет, Микоян не контролировал путь каждого пшеничного зерна от борозды в черноземе до каравая на столе. Но история распорядилась так, что Сталин назначил именно Анастаса Микояна, самого трудолюбивого, работоспособного, настойчивого и одного из самых молодых управленцев высшего звена, «ответственным за питание» населения СССР. И Микоян эту задачу выполнил благодаря своему управленческому дару и удивительной трудоспособности. Известно, что в 1929 году Николай Бухарин направил Сталину записку следующего содержания: «Коба! Микоян ужасно выглядит. Мне даже шоферы говорят, что он так работает, что помрет. Его нужно заставлять периодически отдыхать»[147].

4

Система общественного питания – общепит – была без преувеличения одной из важнейших сторон жизни советского человека. Возникла эта система еще в середине 20-х годов. К этому же времени относятся первые усилия по объединению разных областей пищевой промышленности в единую индустрию. Осенью 1930 года пищевая промышленность СССР целиком перешла в ведение Наркомата снабжения, руководимого Анастасом Микояном.

Два издания книги А. И. Микояна «Пищевая индустрия Советского Союза» 1939 и 1941 гг. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

С самого начала было понятно, что проектирование новых заводов, их строительство, оснащение оборудованием и пуско-наладочные работы невозможны без освоения иностранного опыта. Такая ситуация сложилась не только в пищевой – во всех важнейших промышленных сферах СССР, включая и основу экономической мощи страны – металлургию. С начала 30-х по инициативе Микояна в СССР были приглашены иностранные, по преимуществу американские, инженеры-пищевики. Для их проживания в Москве даже решили построить отдельный дом. И наоборот, по инициативе Микояна группа советских специалистов отправилась в США для изучения опыта. В 1930–1931 годах в Чикаго советские и американские инженеры подготовили всю проектную документацию для строительства Московского и Семипалатинского мясокомбинатов.

Доклад А. И. Микояна о перспективах развития пищевой промышленности СССР во 2-й пятилетке. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

Для координации всех действий внутри Наркомата была учреждена проектная контора «Гипромясо» (структура Всесоюзного государственного проектно-строительного треста по строительству предприятий мясной промышленности и холодильного дела).

Созданный под руководством Микояна Московский мясокомбинат со второго года существования носил его имя и таким остался навсегда. Строительство его началось в 1931 году. Предприятие строили с участием американских специалистов[148] и запустили в строй 29 декабря 1933 года. Комбинат создавался как передовой и образцовый. И пищевую продукцию он производил передовую, малознакомую большинству советских граждан: колбасу, котлеты и сосиски. Микоян лично контролировал строительство комбината и его последующую деятельность.

А. И. Микоян вместе с советскими дипломатическими работниками во время своей поездки в США в 1936 году.

Библиотека Администрации Президента РФ

Помимо мясной промышленности, стратегическое значение приобрела консервная промышленность. Ее развитие началось с 1931 года. Консервы были предметом особого внимания Микояна. В огромной стране, протянувшейся на восемь часовых поясов, консервированные продукты были совершенно незаменимы, когда речь шла о снабжении продовольствием отдаленных районов, военных гарнизонов, военно-морского и гражданского флота, пограничных застав. Наконец, немаловажно, что консервами пополняли стратегические продовольственные запасы.

Любопытно, что Микоян неоднократно выступал за снижение норм снабжения армии продовольствием как явно завышенных по отношению ко всем прочим в стране, что приводило к конфликтам Микояна и наркома обороны Ворошилова, считавшего, что армия должна иметь особые привилегии. В итоге Микояну удалось победить. В 1933 году были установлены три армейских пайка: усиленный, госпитальный и санаторный, и эти нормы сохранялись на протяжении всей войны[149].

Как полагал Микоян, следовало построить не только сами пищевые предприятия. Приобретенное в США, Англии и Германии оборудование тщательно копировалось для создания отечественных аналогов. Пришлось создавать отдельные фабрики для производства советской техники по западным образцам[150].

В июле 1934 года Народный комиссариат снабжения – Наркомснаб – был разделен на Наркомат внутренней торговли СССР и Наркомат пищевой промышленности СССР. Наркомат пищевой промышленности возглавил сам Микоян[151].

25 января 1935 года скоропостижно умер В. Куйбышев. Это (наряду с гибелью Кирова) вызвало перестановки в высшем руководстве СССР. Николай Ежов занял пост секретаря ЦК. 1 февраля 1935 года Микоян становится полноправным членом Политбюро и будет в нем состоять более трех десятилетий. На самом деле политический вес и авторитет Микояна к тому времени уже были столь значимы, что включение его в Политбюро стало формальностью[152].

В 1935-м в СССР отменили карточную систему. В городах были организованы вместо прежних мелких продуктовых лавок большие продовольственные магазины, где граждане могли приобрести сразу и мясную, и молочную продукцию, а также рыбу, хлеб и овощи. Для таких магазинов Микоян придумал название «Гастроном». В 1936-м в одном из выступлений Микоян произнес фразу «реклама – двигатель торговли», вскоре ставшую крылатой[153].

В январе 1936 года за заслуги в области развития советской пищевой промышленности А. И. Микоян был удостоен высшей награды СССР – ордена Ленина.

1935 год для Анастаса Микояна стал удачным. Его наркомат успешно выполнил поставленные перед ним порой казавшиеся непосильными задачи. Пищевая промышленность постоянно укреплялась. Микояну в тот год исполнилось всего 40 лет. Он был в расцвете сил и работал с утра до ночи. Семья являлась его надежным тылом.

В этот же период несколько укрепились и его отношения со Сталиным: теперь они проводили вместе много времени. Но Сталин, будучи на 16 лет старше, все же по отношению к Микояну выступал скорее в роли ментора, старшего наставника. Очевидно, что в эти годы Микоян продолжал верить Сталину, шел за ним как за авторитетным лидером. Ашхен Лазаревна также безоговорочно верила Сталину, симпатизировала ему[154]. И конечно же, успехи Микояна на посту наркома не могли не нравиться Сталину. Микоян, что называется, «давал результат», несмотря на последствия засухи и голода 1932–1933 годов.

Анастас Микоян утверждал рецептуру всех блюд системы общепита совместно с ведущим диетологом СССР профессором Мануилом Певзнером, лично снимал пробы и вникал в любые детали производства и организации торговли вплоть до мельчайших. В городах повсюду были организованы столовые – от детских садов до военных гарнизонов.

Снабжение продовольствием было поделено на категории. С 1931 года снабжение производилось по четырем спискам в зависимости от группы предприятия «по степени индустриальной важности». К первому и самому важному списку относились детские дома и приюты, ясли и сады, пионерские лагеря, санатории, дома отдыха, а также армия и флот. Ко второму – фабрики и заводы, партийные и административные учреждения[155].

Свои столовые возникали в научных институтах, в больницах, на железнодорожных узлах, в пожарных командах, в тюрьмах – всюду. Пища для столовых либо готовилась на месте из сырых продуктов и полуфабрикатов, либо доставлялась в готовом виде с фабрик-кухонь и пищевых комбинатов. Меню и рецептура разрабатывались строго централизованно. Широчайшее распространение получила система «талонов на питание», когда сотрудник предприятия получал заработную плату не только денежными средствами, но и талонами на обеды в ведомственной столовой.

Альбом с рецептурой советских колбас и копченостей 1938 года издания, рассчитанный на инженерно-технический персонал колбасных предприятий и работников магазинов.

Библиотека Администрации Президента РФ/

Фото А. Полосухиной

Советский гражданин должен был работать на производстве и активно участвовать в общественной жизни. Быт человека в его традиционном понимании сводился к физиологическому минимуму. В связи с этим работа государства по обеспечению населения продовольствием представлялась задачей первостепенной идеологической важности. Людей, в первую очередь население городов, пролетариат, служащих, следовало как минимум избавить от голода, насытить, как максимум – вовсе освободить от любых сложностей с добычей пропитания.

Увы, несмотря на все усилия Анастаса Микояна, продовольственная проблема в СССР так и не разрешилась полностью. Наркомпищепром мог бы производить в пять раз больше хлеба, молока и мяса, но все упиралось в поставки сырья сельским хозяйством – колхозами и совхозами. При всем желании Микоян никак не мог повлиять на увеличение производительности в этой области. Крестьяне, насильно согнанные в колхозы, работали плохо. С этим ничего нельзя было поделать. Однако это не значит, что Микоян мирился с существовавшим положением. Он, прекрасно понимая, в чем главная проблема, неоднократно и разными способами предлагал материально стимулировать работников колхозов. Например, в 1936 году, разрабатывая план на следующий год, предложил оставлять в колхозах 50 процентов мяса, поставленного сверх плана[156].

Передвижной контейнер с сухим льдом для продажи мороженого

Идея поездки Микояна в США принадлежала Сталину и была высказана неожиданно в августе 1936-го, когда Микоян собирался в отпуск в Крым вместе с семьей[157]. Сталин же предложил визит в США вместо отпуска. По просьбе Микояна в поездку вместе с ним отправилась его супруга Ашхен Лазаревна. Это был первый случай в истории, когда один из лидеров СССР отправился в заграничный вояж в сопровождении супруги. Анастас Микоян ехал в Америку уже в ранге главного организатора советской пищевой индустрии. Микоян, как глава делегации, имел весьма большие полномочия и получил из казны огромную сумму в долларах, чтобы заключать контракты и приобретать отдельные виды оборудования прямо на месте. Советский руководитель такого ранга ехал в США впервые. На уровне членов Политбюро за океаном не бывал никто, а из наркомов только Литвинов, глава Наркомата иностранных дел. С 1933 года послом СССР в США был Александр Трояновский (1882–1955), он и сопровождал Микояна в поездке по США. Именно после удачного американского визита в руководстве СССР Микояна стали рассматривать и в СССР, и в США не только как хозяйственника, но и как сильного дипломата.

Газета «Правда» от 22 января 1934 года с докладом А. И. Микояна

Еще до поездки Микоян считал, что советская промышленность должна перенимать именно американский опыт [158]. Во-первых, американская индустрия (и не только пищевая) была самой передовой в мире. Во-вторых, интерес к США возник у Микояна объективно. Те качества характера, которые требовались для осуществления так называемой американской мечты: энергия, предприимчивость, трудолюбие, целеустремленность – были свойственны прежде всего и самому Микояну.

В США Микоян пробыл два месяца. Проехал от Нью-Йорка до Сан-Франциско, преодолев в общей сложности 12 тысяч миль. Он осмотрел и изучил холодильники для хранения рыбы и мяса; фабрики мороженого; завод чешуйчатого льда; завод по замораживанию уток; заводы по производству мясных и рыбных консервов; хлебопекарный завод; завод по производству сухарей и бисквитов; заводы по производству сухого молока и майонезов; завод по производству хлопьев и взорванных зерен; комбинат по производству шоколада и конфет, по упаковке кофе, чая, какао; свеклосахарный завод; заводы по производству яблочных и апельсиновых соков и томатных продуктов; заводы замороженных и консервированных фруктов; завод по производству шампанского; заводы пивоварения и безалкогольных напитков; ряд птицеферм и птицебоен, чикагские скотобойни; завод жестяной тары для консервов; завод по производству металлических крышек, завод пластмассовых изделий для тары; фабрику гофрированного картона; стекольный завод; завод по производству упаковочных машин и завод эмалированных емкостей и посуды. Ознакомился Микоян с деятельностью и нью-йоркских кафетериев, и знаменитого универмага «Мэйсис», и магазинов розничной продажи гастрономических товаров[159].

Ему очень понравились американские гамбургеры как принципиально простая и сытная пища для широких слоев населения – он в шутку называл их «хамбургерами». Вернувшись в СССР, Микоян досконально скопировал американское производство гамбургеров, смог наладить выпуск котлет и булок для гамбургеров, разработал проекты торговых точек, киосков, оборудованных жаровнями. Гамбургеры – котлета на булке – продавались в крупных городах СССР вплоть до 1941 года; развитию этой отрасли помешала война. После 1945 года о гамбургерах забыли.

Советские консервы и полуфабрикаты, производство которых было налажено А. И. Микояном.

Библиотека Администрации Президента РФ/

Фото А. Полосухиной

Схожая история произошла и с бытовыми холодильниками. В США Микоян увидел бытовые холодильные шкафы, стоящие на кухнях в частных домах и квартирах. В СССР ничего подобного не было. Первые холодильники массового производства появились в США еще в конце 20-х годов. По возвращении в СССР Микоян предложил Сталину наладить производство бытовых холодильников, однако Сталин возразил, аргументируя тем, что Россия – страна по преимуществу с холодным климатом и ее граждане могут хранить продукты в ледниках и подвалах общепринятым старинным способом. Кроме того, добавил Сталин, промышленные мощности следует использовать для производства военной техники, для подготовки к неизбежной войне. Этот второй аргумент убедил Микояна[160].

Микоян привез из США и широко внедрил в СССР технологию работы кафетериев – столовых самообслуживания, где гражданин, взяв пластмассовый поднос и двигая его по направляющим вдоль витрин, сам выбирал себе горячие и холодные блюда из имеющегося набора.

Известным американским заимствованием Микояна стало мороженое. С 1937 года во всех городах Советского Союза появились киоски и передвижные, на колесиках, контейнеры, наполненные сухим льдом (замороженной углекислотой), сохраняющие холод на протяжении нескольких часов. В киосках продавали мороженое: десерт из сливок, молока, сахара и связующего вещества – желатина. Его легко было производить в массовых количествах. Микоян лично следил, чтобы все ингредиенты были натуральными и качественными. Расчет оказался верным. Мороженое пришлось по вкусу советским людям, особенно детям. Внедренные Микояном слова «эскимо», «пломбир» и «крем-брюле» вошли в обиход навсегда[161]. Цена на продукт удерживалась на минимальном уровне: мороженое было по карману даже самым бедным. Существует легенда о том, как Черчилль, посетив СССР, увидел детей, употребляющих зимой мороженое, и сказал: «Страну, где люди едят мороженое в 30-градусный мороз, победить нельзя».

Впервые промышленное производство мороженого было организовано на Московском хладокомбинате № 8, получившем имя Микояна. В 1937 году было произведено 40 тонн[162]. Мороженое производили по ГОСТу 117–41. Этот стандарт считался одним из самых жестких в мире. В 50-е годы СССР экспортировал до 2000 тонн мороженого в год. Во всех городах оно производилось по единой рецептуре без консервантов и только на натуральном молоке. Вкус мороженого был одинаков везде – от Киева до Владивостока. Многие годы мороженое в стране народ называл «микояновским». На склоне лет в частной беседе Анастас Микоян сказал:

– Мороженое – это не еда. Человек не покупает мороженое, когда он голоден или ему плохо. Человек покупает мороженое только для удовольствия, когда ему хорошо, когда он отдыхает. По объему потребления мороженого можно даже в какой-то мере судить о том, насколько граждане страны счастливы.

Поездка в США отдалась большим эхом в биографии Анастаса Микояна и в биографии страны. Последующие годы он занимался внедрением американского опыта в советскую реальность. Стратегически и политически важным для СССР стало:

– массовое производство мясных и рыбных консервов;

– массовое производство мясных изделий: котлет и колбасы;

– промышленное хлебопечение;

– организация системы общепита.

Все эти пищевые отрасли развивались и совершенствовались по американским образцам (а также немецким и английским), скопированным инженерами Наркомата пищевой промышленности. Анастас Микоян считал американскую пищевую индустрию лучшей в мире, и копировать ее было не только не зазорно, но и почетно. Высокое качество продуктов, которого добивался Микоян, он объяснял тем, что советские люди должны питаться лучше всех. Таким образом, опыт капиталистической страны был перенесен на советскую почву, переработан с учетом установки на повышение качества продуктов и дал свои плоды.

Атлас промысловых рыб СССР, изданный в 1949 году. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

При переносе американских технологий на отечественную почву Микоян не допускал слепого, бездумного копирования. В некоторых случаях в СССР внедрялись пищевые технологии, которые в США считались либо экспериментальными, либо не получившими широкого распространения. Так, многие рядовые граждане до сих пор полагают, что Московский мясокомбинат имени Микояна изначально работал на американском оборудовании. Это не так. Когда возник вопрос о создании мясокомбината, крупнейшими в мире и самыми совершенными мясобойнями считались чикагские. Однако фабриканты Чикаго отказались предоставлять советским инженерам проектную документацию и чертежи[163]. И тогда было принято решение о создании в Чикаго отдельного проектного бюро, в котором работали советские специалисты, командированные в США. Такие специалисты: Волынский, Манербергер, Наумов, Еленич, Ицкович и др. – выехали в США в мае 1930 года[164]. Они разработали производственные технологии с нуля, опираясь на уже существующие американские, но не копируя их. В результате промышленное оборудование мясокомбината имени Микояна не только не уступало по качеству американскому, но и морально превосходило его.

Анастас Микоян высоко оценил технологии производства консервированного сгущенного молока. Консервированное сгущенное молоко с добавлением сахара впервые стали производить промышленным способом именно в США в 1858 году, но в ХХ веке объемы его производства и потребления резко упали. Американцы перестали покупать сгущенное молоко – этот продукт не стал популярным. Американская кухня до сих пор обходится без него. Но Анастас Микоян увидел перспективы. Сгущенное молоко было сравнительно простым в производстве, а главное, могло храниться практически вечно. Начиная с середины 30-х годов и на протяжении многих десятилетий вплоть до конца ХХ века в СССР, а потом и в Российской Федерации консервированное сгущенное молоко в банках со стандартной, всем известной этикеткой в сине-бело-голубых цветах превратилось в своего рода продовольственный фетиш – примерно такой же, как колбаса, икра или красная рыба. Миллионы банок сгущенки хранились на стратегических продовольственных складах. Банка сгущенки входила в любой продуктовый набор. Дети считали ее лакомством. Появились во множестве кондитерские блюда, в которых сгущенное молоко стало незаменимым ингредиентом, например пирожное «картошка» или торт «Наполеон». Популяризацией сгущенного молока советское общество обязано именно Микояну.

Наконец, наркомпищепром Микоян в процессе переноса американского опыта на советскую землю следовал передовому для того времени принципу Государственного стандарта (или ГОСТа). Анастас Микоян одним из первых стал широко внедрять Государственный стандарт в производстве продовольствия. Юридически ГОСТ появился в СССР в 1940 году.

Ничего похожего на Государственный стандарт не существовало в США. Там каждый производитель сам решал, насколько хороша и качественна его продукция. В СССР качество любого производимого товара определялось критериями тщательно разработанного Государственного стандарта.

ГОСТ существовал на всю производимую продукцию от стали до водки, от канцелярского клея до зубного порошка. Но если в случае с производством металлов или, например, самолетов соблюдение норм ГОСТа было незаметно для населения, то в случае с едой стандарт прямо сказывался на состоянии желудков. Существовали ГОСТы на рецептуру, на ингредиенты, на технологии хранения, на приготовление пищи, на вес каждой порции. Все ГОСТы разрабатывались централизованно, то есть (в пищевой промышленности) при личном участии самого Микояна: он пробовал каждый продукт.

Первое издание знаменитой «Книги о вкусной и здоровой пище».

Библиотека Администрации Президента РФ/

Фото А. Полосухиной

Соблюдение норм ГОСТа в СССР, особенно в пищевой промышленности, тщательно и строго контролировалось. За несоблюдение норм ГОСТа любой начальник фабрики, завода мог пойти под суд. Да, колбасы, тушенки, сгущенки не хватало. Но зато если гражданин приобретал банку тушенки, он мог быть уверен, что это продукт высокого качества.

Жесткое администрирование и многочисленные системы контроля сталинской государственной системы обеспечили строгое соблюдение государственных стандартов во всех промышленных отраслях, и в пищевой отрасли тоже.

Предметом особых усилий Микояна можно считать развитие рыболовецкого и краболовного хозяйства на Камчатке. Микоян возглавил эту отрасль по личному распоряжению Сталина. В 1927 году в Москве было учреждено Акционерное камчатское общество (АКО), в котором контрольный пакет акций принадлежал Наркомату внешней и внутренней торговли. Совет правления АКО первые годы находился в Москве. Председателем совета был Микоян[165]. АКО получило из казны средства для закупки рыболовецких судов в США и Японии. 26 августа 1929 года в Москве был создан Комитет по делам Камчатки и Сахалина. Его также возглавил Микоян[166]. В 1929 году на Камчатке, в нижнем устье реки Большой, началось строительство крупнейшего рыбокомбината, названного в честь Микояна, который сначала имел о рыболовецкой промышленности только самое общее представление, но быстро сориентировался в проблемах отрасли, и его работа свелась к администрированию и выделению финансирования – этого оказалось достаточно для устойчивого развития всего дальневосточного региона.

Находясь в Детройте, Микоян встретился с королем американской автомобильной промышленности Генри Фордом, причем инициатива встречи принадлежала самому Форду. Они много говорили, обсуждая промышленность, технологии и принципы управления производствами. Форд пытался склонить Микояна к вегетарианству – отказу от мяса в пользу растительных белков, прежде всего сои. На что Микоян отвечал, что в детстве не ел мяса, так как в его горной деревне, где он родился и жил, бедняки не могли позволить себе такую роскошь. Сейчас сам он ест совсем немного мяса, но суровый климат России предполагает регулярное употребление мяса, и традиции народов СССР не вегетарианские. Генри Форд посоветовал предоставить советским рабочим возможность иметь собственные огороды и получил ответ, что такая практика в СССР уже существует.

Не менее важным стал контакт Микояна с государственным секретарем Корделлом Халлом. Встреча с ним состоялась в Вашингтоне 12 октября 1936 года с участием Трояновского. Корделл Халл работал на своем посту с 1933 по 1944 год и открыто симпатизировал Советскому Союзу. Беседа касалась внешнеполитических тем: агрессии Германии в Европе и агрессии Японии на Тихом океане. Халл заметил, что СССР и США не могут закрывать на это глаза и сохранять изоляционистские позиции. Знакомство с Халлом и наладившиеся конструктивные отношения сослужили Микояну хорошую службу в годы войны, когда ему было поручено организовывать, согласовывать и контролировать поставки по ленд-лизу[167].

В 1939 году в свет выходит ставшая знаменитой на весь Советский Союз «Книга о вкусной и здоровой пище»[168]. Книга была переиздана в СССР двенадцать раз, став настольной для каждой советской хозяйки. Сама идея этого издания книги принадлежала Микояну, он же написал предисловия ко всем главам. Постепенно «Книга о вкусной и здоровой пище» из кулинарного справочника превратилась в известнейший артефакт советской эпохи, такой же, как сталинские высотки или «Марш энтузиастов». Когда утверждали название книги, Анастас Микоян настаивал именно на употреблении слова «вкусная» – для него категория вкуса как чувства была важнейшей.

16 января 1936 года Микоян сделал обширный отчетный доклад на объединенном заседании Союзного Совета и Совета национальностей II сессии ЦИК СССР VII созыва. Доклад «Пищевая индустрия Советского Союза» опубликовала «Правда»[169], а затем этот же доклад был выпущен отдельной книгой вместе с другими речами и статьями Микояна под тем же названием «Пищевая индустрия Советского Союза».

ДОСЬЕ

«31 июля в записке на имя Сталина… Микоян писал: “У Наркомснаба 22,3 тысячи магазинов, отпускающих товар со взвешиванием. За один год НКснаб отгрузил этим магазинам 15 тысяч новых весов с полным комплектом гирь. За один год НКснаб открыл более 7,5 тысячи магазинов хорошо поставленных, из них 500–600 магазинов на деле образцово-показательных”».

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3.

Д. 62. Л. 78.

Рекламные плакаты 30-х годов, разработанные под руководством А. И. Микояна.

Библиотека Администрации Президента РФ/

Фото А. Полосухиной

Человеку из XXI столетия, особенно молодому, трудно представить, что привычные ему, принятые сегодня в цивилизованном мире принципы гуманизма, понимания жизни и здоровья как высших ценностей вошли в общественную практику только во второй половине XX века по окончании Второй мировой войны. Иными словами, если представить историю человеческой цивилизации как одни календарные сутки в 24 часа, то окажется, что принципами гуманизма, неприкосновенности жизни и здоровья человечество озаботилось только в последние секунды этих суток.

И личные, и общественные психологические конструкции человека начала XX столетия были другими. Человек психологически не был защищен от пропаганды и доверял любому слову, опубликованному в газете. Если же он был неграмотным (а в Российской империи неграмотными были, по разным оценкам, от 80 до 90 процентов населения), такой человек воспринимал электричество, радио, телеграф, кинематограф и аэропланы буквально как чудо. Психологии как прикладной науки в современном понимании не существовало. Психоанализ был доступен только богатым и не имел практического применения. Термин «стресс» систематически стал употребляться только с 1946 года. Не умея побеждать приступы отчаяния, люди, как правило, решались на суицид.

Дочь Сталина Светлана Аллилуева, пытаясь объяснить самоубийство своей матери Надежды, писала: «В те времена люди были вообще необычайно эмоциональны и искренни – если для них жить так было невозможно, то они стрелялись. Кто делает так теперь? Кто так горячо теперь относится к жизни, к спорам, к убеждениям своим и противника? Дух холодного скепсиса одолел всех; скепсиса, равнодушия, безразличия ко всему самому дорогому и важному»[170].

Среднестатистический житель планеты – если мы рискнем употребить такую формулировку – в начале ХХ столетия был юридически бесправным, неграмотным, необразованным, лишенным профессиональной и квалифицированной медицинской помощи, доверчивым, горячим, непосредственным в реакциях, с раннего детства привыкшим к неравенству, к жизни в сословном обществе и, разумеется, к смерти в любой момент от множества объективных причин.

Именно такого человека крупная европейская буржуазия и погнала на мировую империалистическую бойню, не жалея его, не считаясь с его правами и элементарными потребностями. Именно такому человеку большевики в России, искренне желая справедливости и равенства, предложили физически уничтожить класс эксплуататоров, в том числе не видя другого механизма и в соответствии с жестокостью методов власти. К террору, насилию, физическому уничтожению врагов призывал в своих декретах Ленин. Его последователь Сталин лишь копировал тактику своего учителя, усовершенствовав ее. Непредставимая в XXI веке жестокость правителей всего мира по отношению и к своим, и к чужим расам, народам и этническим группам, массовые смерти от войн, эпидемий и голода подтолкнули человечество к формированию жестких гуманистических принципов и критериев добра и зла. И в наши дни деятельность политических лидеров, допустивших массовую гибель людей, получает совершенно иную оценку цивилизованного общества. Хотя на деле и сейчас имеют место циничные и жестокие коллизии, доставшиеся по наследству от прошлого века. Но сегодня информационные технологии часто дезинформируют общество, представляя вероломные войны как гуманитарные акции и миротворческие военные операции. Оценка любой жестокой политики по отношению к жизням людей оценивается прежде всего через СМИ, которые формируют общественное мнение. Поэтому главные войны и их оценки в современном мире происходят прежде всего в информационном пространстве. Но в середине прошлого века все было по-другому.

А. И. Микоян, С. М. Киров и И. В. Сталин в 1932 году

А. И. Микоян несет урну с прахом на похоронах Сурена Шаумяна, 1936 год. Библиотека Администрации Президента РФ

2РЕКОНСТРУКЦИЯ

1937 год. 15 сентября. Москва

Микоян ехал в Кремль со своей дачи. Обычно в это время дня он работал, но сегодня было не так. Четыре часа назад он прилетел из Семипалатинска. Там запускали новейший мясокомбинат, близнец Московского мясокомбината. Путь по воздуху из Казахстана до Москвы занял много часов с посадками и дозаправками. После перелета Микоян решил ненадолго заехать на дачу, отдохнуть и повидать семью. Он разговаривал с младшим сыном, восьмилетним Серго, только что пошедшим во второй класс средней школы, когда раздался звонок из секретариата Сталина.

Портрет Анастаса Микояна работы Мартироса Сарьяна

День был холодный, стекла машины заливал дождь. Шофер вынужденно снизил скорость, хотя обычно вжимал газ до полного – так ему приказывал сам Микоян.

Прошло 10 месяцев после его возвращения из Америки. И это были если не самые главные, то самые важные для него месяцы. Он должен был доказать, что не зря побывал за океаном, не зря потратил валюту, которая с таким трудом доставалась государству. Купленные у американцев заводы, производственные линии, промышленное оборудование нужно было перевозить морем в СССР, доставлять на места, монтировать, налаживать и запускать. Вместе с оборудованием прибыли американские инженеры: обучали советских. Но пока он носился из города в город на самолете и на поезде, лично проверяя каждый консервный завод, каждую мясобойню, в стране что-то стало меняться. Газеты все чаще пестрели заголовками о борьбе с врагами, вредителями, троцкистами, фашистами. В конце марта арестовали главу НКВД Генриха Ягоду, затем его жену. Арест Ягоды неприятно поразил Микояна. Если сам начальник НКВД оказался предателем, то сколько таких же предателей сидит на нижних этажах власти?

Публикация доклада А. И. Микояна, посвященного десятилетию смерти Ф. Э. Дзержинского. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

Исчезнувшего Ягоду сменил маленький человечек с узкими плечами, с улыбкой широкой, но неприятной, лягушачьей – Николай Ежов. А вместе с ним стал все чаще мелькать рядом со Сталиным еще один выдвиженец, круглолицый Георгий Маленков, заведующий Отделом руководящих органов ЦК, то есть главный кадровик партии. Про него говорили, что очень талантлив, что создал единую картотеку на два с лишним миллиона членов ВКП(б) и кандидатов. Теперь Сталин мог получить справку на любого человека буквально за считанные минуты. Где-то там, в этой колоссальной картотеке, лежало и личное дело на самого Микояна.

Что там, в этом деле? Он старался об этом не думать. У него не было секретов от партии. Охрана состояла из офицеров НКВД. Они докладывали наверх обо всем, что происходило с самим Микояном, с его женой, с его сыновьями, с гостями его дома. В телефонной трубке, когда он ее снимал, дома ли, на даче, в рабочем кабинете, раздавались лишние шумы, щелчки и шорох – верные признаки прослушки. Что он мог скрыть в таких условиях, когда весь как на ладони?

К. Е. Ворошилов, Н. И. Ежов и И. В. Сталин на строительстве канала Волга – Москва в 1937 году

В последние дни июля кремлевский курьер доставил в кабинет Микояна приказ главы НКВД Н. Ежова № 00447. Документ был совершенно секретный: нельзя разглашать, нельзя выносить из кабинета, нельзя делать выписки. Нельзя произносить вслух новую, ранее не слыханную формулировку, звучащую казенно, нейтрально, а по сути страшную: лимит по первой категории. Приказ объявлял о начале спецоперации по «репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов»[171]. В тексте приказа помещалась единая сводная таблица. Все граждане, подлежащие репрессиям, делились на две категории. Первая категория – расстрел по решению «тройки», вторая категория – тюрьма или лагерь на срок от восьми до десяти лет. Для каждой республики, края и области устанавливался собственный лимит по первой категории и по второй. Для родной Микояну Армянской ССР по первой категории лимит назначили в 500 человек, по второй – тысячу. Для соседней Грузии гораздо больше. Первая категория – две тысячи, вторая – три тысячи. Для Московской области еще больше – пять тысяч и тридцать тысяч.

Непосредственные списки лиц по обеим категориям должны были разрабатывать местные органы НКВД. Увеличение лимитов допускалось по согласованию с Центральным аппаратом. Сколько всего предполагалось поставить к стенке по всей стране, Микоян не стал считать, но на глаз речь шла о многих десятках тысяч. Аккуратность таблицы указывала на участие Маленкова в ее составлении, но подробностей Микоян не знал, не мог знать: приказ не обсуждали, за него не голосовали. Членов Политбюро поставили перед фактом. Сталин сделал это, без сомнения, специально – давал понять, что любой член Политбюро сам мог в любой момент пойти по первой категории.

Особенно поразил Микояна пункт, предписывающий сохранять в тайне место и время исполнения приговора, то есть родственники расстрелянных не могли знать ни даты смерти, ни места захоронения. Родственников, кстати, надлежало отправлять в ссылки, но не всех, а только проживающих в крупных городах. Был указан и список таких городов. Точные сроки: начать 5 августа и закончить за четыре месяца.

Микоян достаточно давно работал на верхних этажах партийно-государственной системы и сразу увидел, что приказ, вроде бы подробный и внятный, открывает возможности для ошибок, перегибов, произвола и эксцессов исполнителей. Как можно казнить людей по плану, по разнарядке? Если на ту или иную республику спущен план в 500 человек, а настоящих врагов выявлено, например, всего 300 человек, то где взять недостающих? Выдумать? Фальсифицировать улики? А ведь система построена на жесткой дисциплине и точной отчетности. То есть если Москва приказала найти тысячу врагов, значит, надо разбиться в лепешку, но найти их и отчитаться. Если не выявишь нужного количества, сам пойдешь по первой категории. Самое трудное – не с кем обсудить. Даже с женой нельзя. Только с самим собой, в собственной голове.

Машина проехала Кутузовский проспект. Сквозь дождь Микоян видел витрины магазинов, яркие рекламные плакаты, призывающие покупать дальневосточных крабов, пельмени, шоколад, папиросы. Все эти плакаты он сам согласовывал, а многие и лично придумал. Эти плакаты обычно поднимали Микояну настроение, но сегодня было не так.

А. И. Микоян вместе с А. М. Горьким и членами политбюро приветствует участников парада физкультурников, 1936 год

Москва сильно изменилась в лучшую сторону. Недавно запустили метро. Реконструировали мосты и набережные, появилось газосветное освещение, и даже звезды над кремлевскими башнями оборудовали светящимися элементами. На фасадах домов висели огромные портреты улыбающихся молодых мужчин в кожаных шлемах: летчики Чкалов, Байдуков и Беляков. Совсем недавно, в июне, эти трое на уникальном самолете АНТ‐25 совершили первый в мире беспосадочный перелет из Москвы в Ванкувер через Северный полюс и прославились на весь мир. Успех был грандиозный и совершенно заслуженный. Советские парни, советский самолет, советский бензин, советская радиосвязь. У Микояна защемило сердце, ведь и его собственные сыновья мечтают стать летчиками – стены их комнат увешаны теми же портретами, вырезанными из газет.

Миллионы граждан страны, особенно молодежь, праздновали великую победу сталинской авиации, а в это время в тишине кабинетов уже была составлена подробная расстрельная таблица, исчадие палаческой бухгалтерии, о которой никто ничего не знал – и сыновья Микояна тоже не знали. «И не надо им знать, – подумал Микоян. – Придет время, сами разберутся».

Тогда же, в июле, донеслись до него слухи из Белоруссии. В конце июля – начале августа в Минске прошел пленум ЦК КП(б)Б. Работой пленума управлял Маленков, специально приехавший из Москвы. Был учинен настоящий разгром. Людей брали прямо в зале заседаний. Кто-то выбросился из окна на допросе, кто-то покончил с собой. Точной информацией Микоян не владел, но зато утвердился в своей догадке: чистки проводит не только НКВД, но и отдел руководящих органов ЦК. Не только Ежов, но и Маленков. В руках у Сталина теперь был не один карающий меч, а два. Ошибется Ежов – Маленков поправит. И наоборот. Оба «меча» молоды. Ежов на полгода старше Микояна, ему весной 1937-го исполнилось 42 года. Маленкову тем же летом – всего 36 лет. Активные, энергичные, инициативные работники.

Дождь усилился. Микоян увидел, как шофер вытащил из кармана пачку папирос и положил рядом с собой: хотел курить. Когда машина въедет в Кремль, народный комиссар выйдет и пошагает в кабинет Сталина, а его шофер с наслаждением закурит – ни в коем случае не в машине, чтобы табачный запах не раздражал товарища Микояна. Товарищ Микоян не курил; раньше баловался, потом бросил, жена настояла. Но зачем он бережет здоровье, если в любой момент может проследовать по первой категории? Место, время расстрела, где могила – все останется в тайне.

– Угостите папиросой, – попросил он шофера.

Тот состроил гримасу сожаления:

– Извините, Анастас Иванович, не могу. Ашхен Лазаревна просила, чтоб я вам табака не давал. Вам вредно.

– Хорошо, – сказал Микоян. – Раз так, тогда не надо.

Машина въехала в Кремль. Шофер выскочил первым, распахнул дверь машины, раскрыл над головой Микояна зонт. Анастас Микоян вошел в кабинет Сталина 15 сентября 1937 года около 19.00.

3

В начале века, когда Микоян только начинал свою революционную деятельность, его доверие к Сталину было велико. Микоян, считая себя большевиком-ленинцем, горячо поддерживал Сталина во всех внутрипартийных конфликтах, ведь и Сталин заявлял о полной приверженности ленинскому курсу. Микоян был обязан Сталину своим стремительным политическим и административным возвышением и видел, что Сталин ценит его и считает младшим товарищем. Вся политическая верхушка СССР отлично понимала, что Микоян, как и Орджоникидзе, – человек Сталина; разумеется, понимал это и сам Микоян. В те времена у него не было никаких оснований не доверять Сталину. Враги Сталина становились и врагами Микояна. А врагов объективно было достаточно. И дело не только в Троцком, высланном из Советской России.

А. И. Микоян выступает на совещании стахановцев

В памяти Сталина еще была свежа операция «Трест», проведенная с 1921 по 1927 год силами ВЧК-ГПУ на территории России и нескольких европейских стран, когда было выявлено и обезврежено антибольшевистское подполье в РСФСР и за его пределами. В 1925 году агенты ВЧК заманили в РСФСР и арестовали английского разведчика Сиднея Рейли. Арестован также был руководитель Народного союза защиты родины и свободы Борис Савинков. Точное количество активистов, арестованных в ходе проведения операции «Трест», до сих пор неизвестно. Однако существуют многие задокументированные случаи участия агентов английской, польской, финской, эстонской разведывательных служб, попытки добычи военных секретов Красной армии. Иными словами, Сталин не выдумывал себе врагов. Они существовали объективно, обсуждаться может лишь их количество и реальные боевые возможности.

Анастас Микоян хорошо знал историю, ее диалектику, ее главные законы. Никакое историческое событие не происходит в результате какой-то одной причины. Таких причин всегда несколько, а, помимо непосредственных причин, есть еще логика самой Истории, глобальные, общемировые, геополитические закономерности. Упрощать исторические причинно-следственные связи – подход спекулятивный, конъюнктурный и внеисторический. Объяснять репрессии только лишь душевным заболеванием Сталина, его паранойей – это ошибка. Судя по всему, такое заболевание действительно имело место, хотя официальный диагноз, разумеется, никто не ставил.

Сталин не был трусливым в бытовом понимании этого слова. Страх смерти преследовал его именно как душевное расстройство. Известно, что Сталин боялся летать на самолетах и пытался запретить полеты другим членам Политбюро, в том числе и Микояну. Известно, что начиная с 1934 года Сталин запирал на ночь дверь своей спальни изнутри и даже по ночам переходил из одной спальни в другую, если это позволяла конфигурация помещения. Он не любил выступать на митингах в трудовых коллективах и за всю жизнь ни разу не побывал ни в одном колхозе или совхозе, а во время войны выезжал в действующие части считанные разы. Известно также, что во время застолий в обществе Сталина каждая новая бутылка вина отдавалась на пробу сотрапезникам (в основном Микояну и Берии).

Еще большая ошибка – объяснять репрессии какой-либо особенной «кровожадностью» или «жестокостью» Сталина. Он был не более жестоким, чем сам Ленин (См.: Ф. Чуев. 140 бесед с Молотовым). Можно предположить, что тяжелейшим ударом для Сталина и политической верхушки СССР стал голод 1932–1933 годов, подорвавший и без того разбалансированную экономику страны. На этот же период приходится кампания коллективизации, не имевшая выраженного успеха. Самоубийство жены Сталина Светланы Аллилуевой также, как можно догадаться, не укрепило психологическое равновесие «отца народов»; более того, нанесло ему удар, от которого он не смог оправиться до конца жизни. Наконец, внешнеполитическая картина мира также изменилась в те годы. В Германии пришел к власти Гитлер – на лозунгах отмщения за неудачу в Первой мировой войне, возрождения униженной германской нации и далее – справедливости. Фокус внимания мировых политиков теперь был прикован не столько к Советской России, ослабленной экономически, политически и территориально, сколько к Германии, находящейся в центре Старого мира, в центре Европы.

Начавшаяся в июле 1936 года гражданская война в Испании была продолжением борьбы за социализм, за победу мировой революции, и Советская Россия приняла в этой войне активное участие. Прежде всего это была демонстрация внешнеполитической силы Сталина, его окрепшей военной машины, его летчиков, его самолетов, его технологий, его секретных служб. Надо ли говорить, что демонстрация внешнеполитической силы должна всегда совпадать с решительным укреплением внутренней политики?

4

К сентябрю 1937 года кампания по поиску и уничтожению врагов народа была в разгаре. Ее проводил Сталин, опираясь на своих верных амбициозных выдвиженцев: наркома НКВД Николая Ежова и заведующего отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б) Георгия Маленкова. Другие члены руководящей верхушки страны: Молотов, Каганович, Ворошилов – также не оставались в стороне[172].

Процедура вынесения внесудебных приговоров была впервые определена Постановлением ЦИК и СНК СССР 1 декабря 1934 года. Рассмотрение дел в упрощенном порядке требовало обязательной предварительной санкции членов Политбюро ЦК ВКП(б). Такой порядок установился с подачи Ежова и с разрешения Сталина с осени 1936 года для того, чтобы ускорить принятие решений по мерам судебной расправы и перенести центр ответственности с Военной коллегии Верховного суда на Политбюро[173]. Процедура подписания расстрельных списков не оформлялась как решение Политбюро, протоколы заседаний не велись, члены Политбюро ставили подписи прямо на документе. Анастас Микоян как член Политбюро с 1935 года был обязан подписывать списки так же, как и другие.

Как правило, Сталин ставил свою подпись первым, подавая личный пример, а затем требовал того же от своего ближайшего окружения. Уклониться от участия в подписании списков было невозможно. Сталин внимательно следил за этим, сознательно стремясь «повязать кровью» всех своих соратников. Но большинство членов Политбюро не только не пытались уклониться, а наоборот, порой активно проявляли инициативу, особое рвение в этих вопросах. Есть списки, завизированные членами Политбюро даже без участия Сталина. Согласно статистике, собранной Музеем истории ГУЛАГа, который занимается, в частности, изучением и опубликованием найденных в архивах расстрельных списков, Молотов подписал 373 списка, сам Сталин – 357, Каганович – 188, Ворошилов – 185. Микоян же подписал 8 документов (см. ссылку 1), то есть почти в пятьдесят раз меньше Молотова и Сталина!

Как могло такое произойти? Почему Молотов и Сталин подписали по три с половиной сотни списков смертных приговоров, а Микоян – всего восемь? С нашей точки зрения, может быть только одно объяснение этому факту. Смешно даже предполагать, что Микоян ловко увиливал от обязанности согласовывать списки репрессируемых, а Сталин и Ежов об этом не знали. Также глупо предполагать, что это получилось случайно и ускользнуло от их зорких глаз. Если Сталин знал, что Микоян практически не участвует в кровавых подписных акциях, значит, у него было особое мнение на этот счет. Он, как талантливый управленец и психолог, имел индивидуальный подход к каждому из своих ближайших соратников и точно определял, что тот из себя представляет, на что способен и чем должен заниматься. Сталин четко видел, кто, где и как может принести больше пользы в осуществлении его планов. Он точно и прагматично определял назначение каждого исполнителя. Зная Микояна более десяти лет, он понимал, что репрессии – это «не его тема». Сталин прекрасно знал его как человека, знал его биографию, был информирован о его участии в русско-турецких войнах, тюремном опыте, смелости, порой безрассудной. Для Сталина было не так важно проверять Микояна и «замазывать кровью». Микоян был нужен для работы на своем направлении: экономика, хозяйствование, администрирование, управление, торговля. Там народный комиссар Микоян показывал отличные результаты.

Разумеется, до объявленного товарного изобилия было далеко: страна едва преодолела последствия голода 1932–1933 годов. Но все же в 1935-м Сталин произнес ставшую широко известной фразу: «Жить стало лучше, жить стало веселее» и имел основания для такого утверждения. Эта фраза прозвучала в том числе и благодаря деятельности Микояна, обладавшего стопроцентной продуктивностью, уникальным даром справляться с любой форс-мажорной безвыходной ситуацией.

Сталин все это прекрасно знал и ценил. Может быть, именно поэтому он делал Микояну «поблажку». В деле поиска врагов народа Микоян не имел ни опыта, ни, что важнее, рвения. Мы не нашли другого объяснения, почему Сталин не вызывал его, как всех остальных, на регулярную процедуру вынесения коллективных приговоров, отрывая от основной постоянной напряженной работы.

5

15 сентября 1937 года Сталин объявил Микояну, что тот должен выехать в Ереван для участия в пленуме КП(б) Армении. Вот как пишет об этом сам А. И. Микоян: «Сталин дает мне поручение, подкрепленное решением Политбюро, поехать с его письмом в Армению, где “окопались вредители и троцкисты”. Это было после того, как бывший глава правительства республики Тер-Габриэлян выбросился из окна во время допроса и разбился насмерть. Сталин сказал, что “его, наверное, выбросили, так как он слишком много знал”. Я должен был зачитать письмо (Сталина. – Прим. авт.) на пленуме и на месте подписать список лиц, подлежащих аресту, подготовленный в НКВД республики по согласованию с Москвой. Это, мол, сделает более убедительным для армянских коммунистов важность, которую ЦК придает борьбе с вредителями. Отказаться от поручения Политбюро я никак не мог»[174].

Пытаясь проследить историю поездки Анастаса Микояна в Ереван в сентябре 1937 года, мы, естественно, отталкивались от всем известных документов. Прежде всего это давно размещенное в интернете письмо Н. Ежова Сталину от 22 сентября 1937 года: «Тов. Микоян просит в целях очистки Армении от антисоветских элементов дополнительно расстрелять 700 человек из дашнаков и прочих антисоветских элементов. Предлагаю расстрелять дополнительно 1500 человек, а всего с ранее утвержденной цифрой – 2000 человек»[175]. То есть Ежов, который не присутствовал на пленуме в Армении и по рангу был ниже Микояна, почему-то оспаривает позицию члена Политбюро, непосредственно находящегося в Армении и подводящего итоги работы пленума. Странно также, что Ежов в своем письме ссылается только на Микояна, хотя шифровка с просьбой «дополнительно расстрелять 700 человек» подписана также Маленковым и Литвиным (подробнее об этом напишем ниже), непосредственной задачей которых было проведение чисток в партийной верхушке Армении и которые, конечно, согласовывали свои действия с Ежовым. Тем не менее Сталин соглашается с предложением Ежова, подписывает его письмо, и решение увеличить расстрельный лимит на 1500 человек с традиционным сталинским «за» синим карандашом, подкрепленное согласием Молотова, Кагановича, Калинина и Чубаря, принимается к исполнению.

Да, оба этих факта: и появление письма Ежова, и реакция на него Сталина – у многих вызывали вопросы. И мы не могли понять логику и смысл этой переписки, пока не разыскали и не изучили все связанные с этим делом документы. И судя по всему, мы смогли разгадать подоплеку ереванских событий сентября 1937-го, понять суть этой переписки, скрывающей сложные нюансы, амбиции и хитросплетения человеческих отношений.

Письмо Ежова о расстрелах в Армении

Как уже упоминалось, в своих воспоминаниях А. И. Микоян пишет о поручении Сталина (подкрепленном решением Политбюро): «Я должен был зачитать письмо (Сталина. – Прим. авт.) на Пленуме ЦК и на месте подписать список лиц, подлежащих аресту, подготовленный в НКВД республики по согласованию с Москвой»[176]. Также он пишет, что завизировал список из 300 фамилий[177]. Скорее всего, Микоян хотел (и был уверен, что сможет) минимизировать расстрельные списки. Но, судя по документу, который в результате был отправлен Сталину и Ежову, ему это не удалось.

Письмо Ежова со ссылкой на «просьбу» Микояна давно уже рассекречено, выложено в интернет, и все кому не лень его используют для построения и доказательства своих гипотез. Но ведь должна существовать и та самая изначальная шифровка, отправленная в сентябре 1937 года в предпоследний день пленума из Еревана в Москву на имя Сталина и Ежова, шифровка, подписанная тремя людьми: членом Политбюро Анастасом Микояном, главным специалистом по кадровым вопросам и чисткам Георгием Маленковым и начальником 4-го Секретно-политического отдела ГУГБ, правой рукой Ежова Михаилом Литвиным.

Шифровка № 33537 от 22 сентября 1937 года

Протокол пленума ЦК КП(б) Армении 15–18 и 22–23 сентября 1937 года. НАА, ф. 1, оп. 17, д. 24

Обращение пленума ЦК КП(б) Армении к Сталину. НАА, ф. 1, оп. 17, д. 24

Нам удалось найти ее в архивах – шифровку № 33537 от 22 сентября 1937 года. Ранее она уже была опубликована (см. Трагедия советской деревни. М.: РОССПЭН, 1999–2006. Т. 5, С. 367), но почему-то не попала в поле публичного обсуждения. Вот ее текст: «Вскрывается все большее количество фактов свободного разгула дашнаков и других антисоветских элементов в Армении. Поэтому для действительной очистки Армении просим разрешить дополнительно расстрелять 700 человек из дашнаков и прочих антисоветских элементов. Разрешение, данное на 500 человек первой категории, уже исчерпывается. Микоян, Маленков, Литвин». На шифровке стоит виза Сталина синим карандашом «за».

Выписка из решения заседания политбюро от 24 сентября 1937 года

История кажется простой и понятной. Лимит по первой категории для Армянской ССР был определен приказом НКВД СССР № 00447 от 30 июля 1937 года и составил 500 человек. Микоян, Маленков и Литвин в шифровке, отправленной из Еревана, просят увеличить лимит на 700 человек. Ежов в своем письме на имя Сталина просит довести количество подлежащих расстрелу партийцев до 2 тысяч – и именно это предложение принимается Сталиным.

Но вся эта история предстает в совершенно ином свете после изучения протоколов сентябрьского, 1937 года пленума КП(б) Армении, которые нам удалось найти в Национальном архиве Армении (см. Протоколы пленума).

Согласно протоколам, письмо Сталина, которое, по воспоминаниям Микояна, должен был зачитать именно он, было зачитано на первом заседании пленума Маленковым. Далее прения по письму и текущая работа продолжались до утра 18 сентября. В этот день Маленков предложил прервать работу пленума, и возобновилась она через три дня, утром 22 сентября. Именно в этот, предпоследний день пленума, в самом конце вечернего заседания, на нем появился Микоян и провел там не более двух часов, а возможно, и меньше. Он сделал формальный итоговый доклад, а затем уже непублично подписал документы, подготовленные без его участия, в том числе списки на репрессии. Узнав, что команда Маленкова – Литвина намерена увеличить количество репрессируемых в четыре раза – на полторы тысячи человек (это число было неслучайным, оно было согласовано с Москвой Ежовым), Микоян настоял на уменьшении этой цифры до 700 человек. Резкое уменьшение, предложенное Микояном, принципиально меняло утвержденные Ежовым планы Маленкова, Литвина и местной команды НКВД. Именно этим, как нам кажется, можно объяснить, почему Ежов в своем письме, отправленном в тот же день, 22 сентября, на имя Сталина, ссылается лишь на Микояна, не упоминая Маленкова и Литвина. Причина такова: они тоже подписали письмо, но с итоговой цифрой не были согласны.

Маленков, Литвин и сотрудники НКВД Армении работали, что называется, не покладая рук, выявляли врагов, согласовывали цифры с Ежовым и, конечно, имели единое мнение. Когда появился Микоян и настоял на другой цифре (меньшей), Маленков и Литвин не могли возразить ему и отправили письмо с цифрой, предложенной им. После этого, скорее всего, Литвин сразу же связался с Ежовым, рассказав о том, что произошло, и тот поспешил, используя прямой контакт со Сталиным, настоять на заранее оговоренной цифре в 1,5 тысячи. Таким образом, Микояну никого не удалось спасти от гибели, в том числе и своего друга и учителя Даниэла Шавердяна, – его фамилию он увидел в списке и вычеркнул.

Нам также удалось найти уникальный документ из Особой папки, то есть высшего уровня секретности. Это диктовка Сталина, записанная его секретарем Поскребышевым, от 24 сентября 1937 года, текст которой полностью совпадает с текстом пункта 25 протокола заседания Политбюро (состоявшегося в этот же день) № 54, который гласит: «В целях очистки Армении от антисоветских элементов разрешить ЦК КП(б) Армении увеличить количество репрессированных по первой категории на 1500 человек. Выписка послана тов. Ежову».

Мы обратили внимание на примечательный факт. Выписка из решения Политбюро об увеличении расстрельного лимита была направлена Ежову, но не была направлена Микояну, хотя это, казалось бы, напрямую его касалось. Это является косвенным доказательством того, что увеличение расстрельного лимита было согласовано и утверждено без участия Микояна. Он пытался уменьшить число приговоренных, но Маленков и Литвин, а затем Ежов и Сталин настояли на своем.

6

Перед нами встал еще один вопрос: а где же в таком случае был Микоян все эти пять дней, пока работал ереванский пленум? Наши изыскания материалов как в России, так и в Армении продолжались.

Трудно себе представить, чтобы Микоян не выполнил приказ вождя партии и распоряжение Политбюро, по собственной инициативе появился на пленуме только в предпоследний день и провел там не более двух часов. Расследуя эту историю, мы пришли к очень неожиданным выводам.

15 сентября в Москве у Микояна состоялась длительная встреча со Сталиным (вошел в 18:50 и вышел в 21:05)[178]. На этой встрече также присутствовали Молотов и Ежов. После этого Микоян выехал в Армению. Далее его никто не видел вплоть до вечера 22 сентября (когда он на короткое время появился на пленуме).

Интересно, что Октемберянский погранотряд, охраняющий один из участков армяно-турецкой границы, с 1939 года носит имя Анастаса Микояна, и связано это с тем, что в сентябре 1937 года Микоян посещал расположение этого отряда[179]. Возникает вопрос, почему во время работы пленума в Ереване Микоян оказался на границе с Турцией и провел там, судя по всему, четыре или пять дней.

Мы стали искать информацию и нашли довольно интересное исследование известного историка Станислава Тарасова, политолога, эксперта по проблемам стран Ближнего Востока и Кавказа, в частности по отношениям руководства СССР с М. Кемалем Ататюрком. С. Тарасов в своей статье «Почему не состоялась встреча между Сталиным и Ататюрком?» сообщает: «Есть сведения, правда документально не совсем подтвержденные, о том, что Сталин ранее имел свой “канал связи” с Ататюрком. Когда Сталин приезжал в 1925 году в Тифлис, то отправил для ведения переговоров с Ататюрком Георгия Орджоникидзе и Анастаса Микояна, а сам ожидал их возвращения в Тифлисе. Микоян тогда был членом ЦК РКП(б), а также секретарем Северо-Кавказского крайкома партии и одновременно членом Революционного военного совета Северо-Кавказского военного округа. Упоминается также и о том, что Микоян встречался с Ататюрком осенью 1937 года, когда приезжал в Армению»[180].

Если учесть эту информацию, то вся история становится более понятной и открывается с неожиданной стороны. Главной задачей Микояна в сентябре 1937 года было проведение секретных переговоров с М. Кемалем Ататюрком, возможно связанных с желанием Сталина изменить порядок прохождения советских судов через проливы Босфор и Дарданеллы. А пленум для Микояна служил как бы официальным прикрытием этих тайных переговоров. Поэтому формальное присутствие Микояна на пленуме – два часа накануне его закрытия – это заранее разработанная стратегия Сталина, а не самодеятельность Микояна. Вот почему мнение Микояна по поводу работы пленума и его результатов не имело для Сталина никакого значения. Не случайно в Ереван, помимо Маленкова и Литвина, был отправлен и Лаврентий Берия, глава Кавказского бюро ВКП(б). Берия также прибыл в Ереван 22 сентября. Его появление в зале заседаний очень удивило Микояна. То есть Микояну ничего не сообщили о приезде Берии, хотя статус члена Политбюро предполагал полное информирование. То, что Микоян не был предупрежден об участии Берии, косвенно доказывает тот факт, что Сталин отправил Микояна в Армению вовсе не для работы на пленуме. Если предположить, что Микоян 16–22 сентября пересек границу с Турцией и совершил авиаперелет, например из Карса в Анкару и обратно, тогда все сходится и по времени, и по смыслу. Микоян, как мы уже знаем, часто и активно использовал авиацию и был самым «летающим» членом Политбюро, и для него не составило никакой проблемы преодолеть по воздуху путь в 900 км до Анкары.

7РЕКОНСТРУКЦИЯ

Москва

15 сентября 1937 года, 19.00

Анастас Микоян вошел в кабинет Сталина в семь часов вечера. Здесь уже находились Молотов и Ежов. Микояна это не удивило. Насколько он знал, и тот и другой ходили к Сталину каждый день.

Этих двоих Сталин держал очень близко к себе, ближе, чем всех остальных, гораздо ближе, чем Микояна. Разговор ему сразу не понравился. Начал Ежов. Сделал длинный обстоятельный доклад, негромко, но очень четко, обращаясь исключительно к Сталину, а тот неторопливо прохаживался по кабинету за спинами сидящих и иногда задавал вопросы. Молотов молчал, слушал. Речь пошла о борьбе с врагами в Армении. Ежов, раскрыв папку и сверяясь с записями, подробно доложил, что НКВД Армении уже проработал и составил списки лиц, подлежащих репрессиям. Эти списки теперь нужно было утвердить[181]. НКВД Армении запросил лимиты еще в июле: по первой категории – 500 человек, по второй – 1000[182]. Далее Ежов процитировал письмо первого секретаря армянской КП(б) Аматуни. Тот сообщал, что в республике уже арестовано 1365 человек, из них дашнако-троцкистов – 900[183].

– То есть, – уточнил Сталин, – они там у себя уже арестовали почти полторы тысячи?

– Так точно, – ответил Ежов. – Но я думаю, врагов там гораздо больше. Я не доверяю их спискам, их надо проверять, пересматривать и дополнять. Для меня ясно, что наши товарищи в Армении вовсе не борются с врагами, они заняты своими делами, они сводят счеты между собой. Нам нужно чистить кадры, а они пишут друг на друга доносы. Есть вопиющие случаи. Предыдущий первый секретарь Агаси Ханджян то ли застрелился сам, то ли его застрелил товарищ Берия.

Сталин перебил:

– У Берии я сам спрошу. Продолжай.

Ежов выдернул из своей папки еще одну бумагу.

– Второй странный факт. Недавно в Ереване был арестован председатель Совнаркома республики Тер-Габриэлян. 21 августа во время допроса он выбросился из окна с четвертого этажа и погиб[184].

– Думаю, он не выбросился, – сказал Сталин. – Его выбросили. Слишком много знал.

Тут он впервые за все время разговора повернулся к Микояну.

– Ты знаком с этим Тер-Габриэляном?

– Да, – ответил Микоян. – Мы вместе работали в Баку. Он занимался нефтью.

– А Ханджян? – спросил Сталин. – Ты знал его?

– Знал. Вместе учились в Эчмиадзине.

Сталин остановился за спиной Микояна.

– Ты знал их много лет и не понял, что они враги?

– У меня, – сухо ответил Микоян, – таких сведений не было.

– Понимаю, – сказал Сталин. – С тобой давно все ясно. Тебя больше интересует мороженое, чем политика. Придется спрашивать у Молотова.

Молотов выпрямил спину. Сталин продолжал ходить взад и вперед.

– Вот у нас, – произнес он с расстановкой, – есть ближайший сосед, Турция. И есть армянские дашнаки, которые турок ненавидят и мешают нам работать. Если мы, допустим, проведем решительную акцию, выявим всех активных дашнаков и уничтожим их, показательно разгромим, например расстреляем тысячу человек или две тысячи, это укрепит наши отношения с Турцией?

– Вполне возможно, – ответил Молотов. – Но самый лучший шаг к укреплению отношений – это ваша личная встреча с Мустафой Кемалем Ататюрком. Турки давно просят об этой встрече. Подавить армянских националистов не так важно. Главное – личный контакт с Кемалем. Встреча руководителей СССР и Турции переведет наши отношения на новый уровень. Пока что мы даем им больше, чем получаем. Мы продаем им оружие, у нас стажируются их офицеры. А что мы имеем взамен? Они нас унизили в Монтре на глазах всего мира. Нужна личная встреча, откровенно побеседовать надо.

– В твоей рекомендации, – сказал Сталин, – есть слабое место. Ты мне советуешь встретиться с Ататюрком, а сам его никогда в глаза не видел. Может быть, сначала нужно тебе с ним встретиться?

Молотов развел руками.

– Он не хочет говорить со мной, он хочет со Сталиным.

Сталин долго молчал.

– Политбюро, – сказал он, – сделает выводы из нашего разговора. А теперь тебя, товарищ Молотов, я не задерживаю. Товарища Ежова тоже.

Он еще не закончил фразу, как Молотов и Ежов поспешили встать – давно уже научились с полуслова улавливать волю вождя.

– А с Микояном, – добавил Сталин, – нам еще надо поговорить.

– Товарищ Сталин, – деликатно произнес Ежов, показывая папку, – здесь материалы по Армении. Мне их оставить?

– Не надо, – ответил Сталин.

Молотов и Ежов направились к двери, Молотов пропустил Ежова вперед.

Микоян никогда не боялся Ежова, сталкивался с ним редко и только в официальной обстановке. Но когда Ежов ушел, атмосфера в кабинете изменилась, как будто сам воздух стал чище. Даже Сталин теперь вел себя немного иначе, перестал поглаживать левую, больную руку, отодвинул стул и сел напротив Микояна. Тот вдруг увидел, что вождь сильно сдал, усы пожелтели, морщины прорезали лицо. «Через три месяца ему будет 58 лет», – подумал Микоян.

– Анастас, – сказал Сталин. – Ты поедешь в Армению и проведешь там работу по очистке партии от врагов.

Микоян не поверил своим ушам.

– Я?

– Да, – ответил Сталин.

Микоян проглотил комок в горле.

– Это невозможно, – хрипло произнес он. – Я много лет не был в Армении. Я не знаю, что там происходит. Я не участвую в деятельности их компартии. Я некомпетентен в этом вопросе!

– Знаю, – ответил Сталин. – Там будут компетентные товарищи, кроме тебя. Они проведут основную работу. Но тебе там тоже нужно быть и выступить от имени Центрального комитета.

Микоян встал.

– Прошу тебя, не делай этого! То, что я армянин, не дает мне никаких преимуществ и не накладывает никаких обязательств!

– Не проси, – сухо ответил Сталин. – Есть решение Политбюро о твоем направлении в Ереван. А самое главное, работа по выявлению врагов уже проведена, списки составлены, лимиты согласованы.

Микоян продолжал стоять и лихорадочно в голове подбирал нужные слова, но не находил. Просить, умолять, возражать – все было бессмысленно.

– Сядь, – велел Сталин. – И не сверкай так глазами, Анастас. Ты не можешь уклониться от выполнения решения Политбюро. Если мы не будем соблюдать партийную дисциплину, все рухнет. Если мы не будем бить врагов, все рухнет еще быстрее.

Сталин помедлил – и вдруг встал тоже.

– И я, – сказал он, повышая голос, сверля Микояна взглядом, – такой же, как и ты! Я тоже подчиняюсь дисциплине! Все, что я делаю, соответствует ленинским принципам! Я ничего сам не придумал! Может, напомнить тебе декрет Ленина «Социалистическое отечество в опасности»? Помнишь пункт номер восемь, последний?

Микоян молчал.

– Я ученик Ленина, – нервно продолжал Сталин, – и его декреты помню дословно!

И он процитировал, подняв указательный палец: «Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы и германские шпионы расстреливаются на месте преступления!»

– Это Ленин написал! Сядь, последний раз прошу.

Микоян медленно сел, перед глазами прыгали искры. «Сделаю, как Серго, – подумал он. – Пуля в сердце – вот единственный выход. Или не выход? Если я уйду, останется Ашхен, останутся сыновья. Что будет с ними? Кто их защитит? Сталин не просто убирает врагов, он уничтожает их семьи. Он и мою семью уничтожит! А если так, то зачем все это было? Зачем я стал большевиком, зачем строил новый мир, зачем родил пятерых детей? Нет, самоубийство не выход. Когда застрелилась его Надя, это ничего не изменило, только ожесточило Сталина. Если убью себя, не смогу спасти никого, и тех, кого люблю, тоже. А я ведь живу ради них». Он поднял глаза. Сталин смотрел на него и как будто понимал, угадывал, читал его мысли, смотрел так, словно Микоян произносил все вслух.

– Успокоился? – спросил Сталин.

– Нет, – ответил Микоян.

– Это я тебя испытывал, – с легкой ухмылкой сказал Сталин. – Ты же знаешь, что я не требовал от тебя всегда участвовать в таких делах, я знаю, что это не твое. В общем, не нервничай.

Микоян попробовал последовать совету, но не вышло.

– Твоя настоящая миссия, – продолжил Сталин, глядя Микояну в глаза, – заключается совсем в другом. Ты приедешь в Армению, но не будешь работать на пленуме. Никому ничего не сообщая, ты секретно поедешь дальше, в Турцию. У тебя будет коридор на границе в районе Армавира. И с нашей, и с той стороны все готово, и тебя ждут. Ты неофициально, секретно встретишься с Кемалем Ататюрком.

Искры перестали мелькать перед глазами Микояна.

– Я выбрал тебя, – продолжал Сталин, – потому что ты с ним уже знаком и лучше всех ведешь сложные переговоры. А в этот раз они действительно будут сложными.

– Я видел Ататюрка 12 лет назад, – возразил Микоян[185].

– Да, – сказал Сталин. – Но Ататюрк тебя вспомнит. Он тебя ждет и будет готов говорить, если не пропил мозги. Хотя мне докладывают, что пропил. В прошлом году ночью он вломился в наше посольство. Ты тогда был в Америке и всей картины не знаешь. Ататюрк приехал пьяный – с девками, с оркестром. Орал на нашего посла Карахана. Почему, видите ли, Сталин его лично не поздравил с годовщиной независимости Турции? Почему Сталин не хочет встречаться и дружить? Я такой же, как Сталин! Он вождь, и я вождь! Почему мы общаемся через посредников? Я, говорит, друг Сталина, а Сталин не хочет со мной разговаривать![186]

– Значит, – сказал Микоян, – ты хочешь с ним встретиться?

– Пока нет, – ответил Сталин. – Чтобы я с ним встретился, он для начала должен протрезветь и перестать выпячивать грудь. Во-вторых, он должен вспомнить, сколько денег мы ему дали и какую помощь оказали.

– Напомню, – ответил Микоян.

Сталин кивнул.

– Теперь третье и самое главное. Ты скажешь Ататюрку, что общее международное соглашение о статусе проливов, которое мы подписали в Монтре год назад, сегодня не устраивает наше Политбюро. И мы хотим заключить отдельное двустороннее соглашение между Советским Союзом и Турцией. Мы не хотим иметь никаких ограничений по проходу наших боевых кораблей через проливы. Мы не хотим уведомлять Турцию о проходе наших кораблей. Мы не хотим считать тоннаж наших кораблей. Мы хотим пользоваться проливами абсолютно свободно.

Микоян покачал головой.

– Кемаль не согласится. Я бы на его месте никогда не согласился. Контроль над проливами – это его главная карта в политической игре.

– Так пусть он показывает эту карту англичанам, – раздраженно сказал Сталин. – А нам не надо. Мы с Турцией соседи, и Черное море принадлежит нам. Скажи так! Пусть Кемаль Ататюрк отдаст Сталину контроль над проливами, и тогда Сталин назовет Ататюрка своим другом и будет с ним лично встречаться, как он и мечтает.

– Ясно, – ответил Микоян. – Разложу все по полочкам. Но шанс, что он на это пойдет, мал.

Сталин, казалось, не услышал сомнений Микояна.

– О твоей поездке никто не должен знать. И Маленков тоже не будет знать. Маленков поедет в Армению вместе с тобой, проведет пленум, вычистит врагов, ты в этом не будешь участвовать. В помощь Маленкову поедут люди из центрального аппарата НКВД. А ты, Анастас, сделаешь сложную политическую работу. Ты заберешь у Кемаля Ататюрка ключи от проливов и привезешь в Москву. Вот сюда, на этот стол, положишь.

Сталин постучал указательным пальцем по столу.

– Все будут думать, что ты поехал искать врагов в Армении, а на самом деле ты поедешь искать друзей в Турции.

И ухмыльнулся сквозь усы.

8СПРАВКА

Советско-турецкие отношения 1920–1930-х годов устойчиво и успешно развивались вплоть до конца 1937 года. Советская Россия поддержала Ататюрка в первые годы его деятельности, в том числе и оружием. Большевики действительно оказали турецким революционерам крайне своевременную и действенную помощь, передав несколькими траншами 10 млн рублей золотом. Кроме того, по советским официальным данным, через Новороссийск, Туапсе и Батуми в Турцию в течение 1920–1922 годов было поставлено 39 тысяч винтовок, 327 пулеметов, 54 орудия, 63 млн патронов, 147 тысяч снарядов и т. п. С восточных границ было переброшено военное оборудование, оставленное русской армией в 1918 году. В 1921 году переданы два миноносца: «Живой» и «Жуткий»[187]. СССР предоставлял Турции кредиты и активно помогал в строительстве промышленных предприятий (текстильных комбинатов). Cтороны обменивались визитами официальных лиц.

Советская правительственная делегация во главе с К. Е. Ворошиловым на праздновании 10-летия Турецкой Республики с президентом Ататюрком. 1933 год

В 1934 году Турция закупила у СССР значительный объем нового оружия, в том числе танков Т‐26–42 шт., грузовиков ЗИС‐5–435 шт. В 1935 году в СССР стажировались турецкие офицеры, в том числе парашютисты. Причем – малоизвестный факт – среди учеников, обучавшихся в РККА, была приемная дочь самого М. Кемаля Ататюрка[188].

Но в 1936 году произошли один за другим сразу два примечательных инцидента. Сначала на конференции в Монтре в июне – июле 1936 года турецкая делегация неожиданно заявила, что советские торговые суда при прохождении через проливы должны получать разрешение от турецких властей. Позже это требование было снято, но историкам точно известно, что итоги Монтре не устроили Сталина. Впоследствии руководство СССР делало попытки пересмотреть договоренности[189].

Спустя два месяца, 29 октября 1936 года, произошел еще один инцидент, на этот раз с участием полномочного представителя СССР в Турции Льва Карахана. Отчет об этом примечательном происшествии опубликовал журналист Е. Жирнов в газете «Коммерсантъ-Власть», № 10 от 14.03.2016.

Из записи беседы президента Турции Мустафы Кемаля Ататюрка с полномочным представителем СССР в Турции Л. М. Караханом на приеме в советском полпредстве в честь прибытия делегации Осоавиахима, 29 октября 1936 года:

«Примерно в половине второго часа ночи, когда уже значительная часть гостей покинула полпредство, в том числе премьер-министр Исмет Иненю и министр иностранных дел Рюштю Арас, полпредству сообщили, что Кемаль Ататюрк скоро приедет к нам. И действительно, через несколько минут сам Кемаль Ататюрк, сильно выпивший, в сопровождении целого ряда приближенных, музыкантов, певиц и приемных дочерей, приехал в полпредство.

Кемаля встретил Карахан, они подошли к буфету, и тут же завязался между ними оживленный разговор. Кемаль начал говорить о своих симпатиях к СССР, о своей дружбе. Тут же заявил, что он очень обижен, так как ему не прислали поздравления с годовщиной независимости Турции. Карахан ему ответил, что это неверно. Такое поздравление по телеграфу было прислано т. Калининым. Кемаль в раздраженном тоне заявил: “Да, это мне известно, и я поручил даже ему ответить, но я не желаю иметь дело с посредниками. Я не только президент Турецкой республики, но вождь турецкого народа”. И в упор спросил Карахана: “Кто у вас вождь?”, на что Карахан ответил, что нашим вождем является т. Сталин. “Тогда почему же он не прислал мне поздравительной телеграммы, все прислали, кроме него. Этим он показывает, что он меня не хочет знать”. Карахан ему ответил, что это неверно, что у нас не принято, чтобы т. Сталин посылал поздравительные телеграммы и что 28 октября, поздравляя Кемаля с праздником Независимости, он передал ему личный привет т. Сталина. Кемаль в раздраженном тоне начал опять говорить, что он большой друг Советского Союза, что дружба эта будет существовать, пока он живет, но что он может соблюдать дружбу только как равный с равным, что посредники только все это портят, что он сам решил направить отношения, и тут же начал диктовать нашему т. Полякову довольно длинное заявление, но, не закончив его, опять вернулся к прежней теме, что Сталин должен был ему послать телеграмму, что его сильно обидело отсутствие этой телеграммы и что разговоры через посредников только вредят делу.

Карахан ему ответил, что отчасти это верно, что даже когда он (Карахан) беседует с министром иностранных дел Рюштю Арасом, то они не всегда во всем понимают друг друга. Еще меньше это бывает, когда Литвинов говорит с Арасом, и он уверен, что если бы Кемаль лично увиделся с т. Сталиным, то они бы в течение нескольких минут договорились по всем без исключения вопросам. По его мнению, то, что Кемаль и Сталин до сих пор еще не встретились, является большим несчастьем.

Кемаль ответил, что, конечно, личный контакт между руководителями обеих стран чрезвычайно полезен. И тогда Карахан сказал, что пусть он поручит своему правительству, указав на присутствующих тут же при разговоре премьер-министра Исмета Иненю и министра Рюштю Араса (которые опять пришли в полпредство вскоре после приезда Кемаля), завтра же приступить к переговорам с ним (Караханом) о том, как удобнее всего устроить эту встречу.

Кемаль раздраженно ответил – почему инициатива должна исходить от него, на что Карахан возразил, что несущественно, кто будет первый: Арас или он, Карахан. Они могут завтра же вдвоем разработать порядок встречи Кемаля и Сталина.

Кемаль, перебив его, начал опять очень длительно и пространно распространяться о своей дружбе с Союзом ССР, о том, насколько он верен своему слову, но заявил: “Я могу только это осуществлять как равный с равным, если я чувствую, что меня признают; на другие взаимоотношения я не согласен. Я знаю, что у вас очень сильная армия, очень механизированная, но я ее не боюсь, я никого на свете не боюсь, в том числе и вас. За мною стоят 18 млн народа, и достаточно только приказать, и они пойдут за мной, куда я их поведу. Я могу сильно навредить, я этого, конечно, никогда не сделаю, ибо мои слова, как и моя дружба, святы и нерушимы” и т. д. – то в духе угроз, то в духе заверений в любви и дружбе к нам.

Весь этот разговор переводил секретарь полпредства т. Поляков. Здесь же присутствовал турецкий капитан авиации, блестяще владеющий русским языком, выходец из Баку. Этот капитан был прикомандирован к т. Эйдеману на время его пребывания в Турции. Во время перевода т. Поляковым на русский язык одной из фраз Кемаля капитан вмешался и заявил, что Поляков не точно переводит, и сделал перевод сам. Кемаль вспылил и в повышенном тоне начал говорить Карахану, что он должен немедленно отправить в СССР Полякова, ибо Поляков, может быть, хорошо знает турецкий язык, но очень скверный советник Карахана и что он больше вреден нам, чем полезен. После этого перевод продолжал капитан авиации, которого, однако, через некоторое время Кемаль также прогнал, заставив переводить Араса. Наконец Кемаль заявил, что Арас тоже плохо переводит его, и, прекратив разговор, велел позвать оркестр.

После того как оркестр проиграл и артистки спели несколько турецких песен, Кемаль попрощался с Караханом и удалился в сопровождении своей свиты.

Резолюция И. В. Сталина: “Т.т. Ворошилову, Кагановичу, Орджоникидзе, Литвинову.

Интересно познакомиться с записью “речи” нашего “друга” Ататюрка”».

С конца 1937 года еще при жизни Кемаля Ататюрка советско-турецкие отношения, вроде бы дружественные, стали вдруг стремительно, резко ухудшаться. Еще в 1937-м имели место советско-турецкие контакты на высоком уровне: в Лондоне между М. Литвиновым и И. Иненю, в Москве с участием министра иностранных дел Араса. Но вдруг к февралю 1938 года были закрыты советские консульства в Измире, Карсе, Артвине, Эрзуруме, Трабзоне, а также турецкие консульства в Одессе, Баку, Ленинакане и Ереване. Одновременно резко сократился внешнеторговый оборот между двумя странами. Закрытие консульств – демонстративный шаг, фиксирующий конец политического союза, конец дружбы, переход в стадию противостояния.

Рюштю Арас был в Москве в июле 1937 года[190] и вроде бы подтвердил отношения «дружбы и взаимного доверия», но через три месяца от «дружбы и взаимного доверия» не осталось и следа.

9

Наконец, нам обязательно необходимо прояснить вопрос отношения Анастаса Микояна к армянским националистам-дашнакам. Ведь именно их намеревались уничтожать в Ереване в первую очередь. Как мы уже писали, большевик Микоян резко отрицал любой национализм, не только армянский. Так велела марксистско-ленинская идеология, которую он всецело разделял.

Анастас Микоян дважды воевал в армянских добровольческих отрядах под началом опытных командиров, дашнаков Андраника и Амазаспа. Ни в 1930-е годы, ни позже Микоян никакой явной борьбы с дашнаками не вел и не принимал никакого участия в конфликтах между членами партийно-государственного аппарата Армении. Он после переезда в Москву редко включался во внутриполитическую жизнь страны, занимался совсем другими направлениями. Кроме того, впоследствии, в 1959-м, Микоян встречался в США с местными дашнаками, общался с ними позитивно и по-человечески, о чем знаменитый американский писатель армянского происхождения Вильям Сароян написал остроумный рассказ «Гала-банкет в честь Микояна»[191]. Можно предположить, что, если бы Микоян действительно ненавидел армянских националистов до готовности истреблять их физически, он вряд ли захотел ехать в город Фресно (Калифорния), где живет их община, и встречаться с ними.

Уильям Сароян

Что касается ереванских деятелей НКВД и КП(б), возглавлявших репрессии среди большевиков Армении, их имена известны.

Чистки в компартии Армении непосредственно осуществляли Хачик Мугдуси, начальник управления НКВД Армении (позднее нарком внутренних дел Армянской ССР), и Аматуни Аматуни, первый секретарь ЦК КП(б) Армении, причем последний также публиковал в газете «Советская Армения» статьи, объяснявшие необходимость чисток[192].

Аматуни был арестован 23 сентября 1937 года, расстрелян в 1938-м, реабилитирован в 1977-м. Реабилитация осуществлена усилиями его брата, видного ученого-геолога Б. Вардапетяна, впоследствии уехавшего в США и скончавшегося там.

Хачик Мугдуси 22 июля 1937 года за рвение в работе был награжден орденом Ленина, но ровно через четыре месяца, 22 ноября, был внесен в расстрельный список от Армянской ССР. Расстрелян 8 февраля 1938 года и до сих пор не реабилитирован[193].

ДОСЬЕ

«Из сообщения ИНО ОГПУ № 32700 от 19.07.28 г.:

“В 1927 году Кутепов перед террористическими актами Балмасова, Петерса, Сельского, Захарченко-Шульц и др. был в Финляндии. Он руководил фактически их выходом на территорию СССР и давал последние указания у самой границы. По возвращении в Париж Кутепов разработал сеть террористических актов в СССР и представил свой план на рассмотрение штаба, который принял этот план с некоторыми изменениями. Основное в плане было:

а) убийство Сталина;

б) взрыв военных заводов;

в) убийство руководителей ОГПУ в Москве;

г) одновременное убийство командующих военными округами на юге, востоке, севере и западе СССР”».

Очерки истории российской внешней разведки.

В 6 т. Т. 2, Гл. 13 / под ред. Е. М. Примакова.

М.: Международные отношения, 2014.

«В 1921 г. в Польше Б. В. Савинковым был создан Народный союз защиты родины и свободы. При финансовой поддержке различных западных партнеров Б. В. Савинков пытался из Варшавы, а затем из Парижа вести знакомые ему революционные формы борьбы. Его группы в России насчитывали свыше 500 человек в разных городах и в 1921–1922 гг. устроили несколько крупных террористических актов. Но большинство боевиков, включая Б. В. Савинкова и С. Э. Павловского, были захвачены большевиками».

Седунов А. В. Белые террористы на Северо-Западе России

в 20-е и 30-е годы. Псков: Научно-практический

и историко-краеведческий журнал. 2012.

Т. 36. С. 157–171.

«Существуют многочисленные документы, которые показывают, что именно Сталин был инициатором всех ключевых решений по чисткам и массовым операциям. Сталин не только отдавал приказы об арестах и расстрелах сотен тысяч людей, но тщательно контролировал этот процесс – рассылал телеграммы о необходимости проведения новых арестов, угрожал наказаниями за “отсутствие бдительности”. <…> Руководство массовыми операциями по ликвидации “врагов” в 1937–1938 годах занимало значительную часть времени диктатора. За 20 месяцев (в январе 1937 – августе 1938 г.) Сталин получил от Ежова около 15 тысяч так называемых спецсообщений с докладами об арестах и карательных операциях. <…> Таким образом, от Ежова в день приходило около 25 документов, во многих случаях достаточно обширных. Кроме того, как следует из журнала записей посетителей кабинета Сталина, в 1937–1938 гг. Ежов побывал у вождя почти 290 раз и провел у него в общей сложности более 850 часов».

Лубянка. Сталин и главное управление

госбезопасности НКВД. 1937–1938 гг. Документы.

М.: МФ «Демократия», 2004.

«На том же Пленуме ЦК КП(б) Армении 1937 года был снят с должности Первого секретаря ЦК Аматуни Семенович Аматуни и на его место по предложению Лаврентия Берии был назначен Григорий Артемьевич Арутинов. На тот момент Арутинов был фактически вторым человеком в руководстве Грузии, и его репутация как серьезного и вдумчивого руководителя и при этом достойного благородного человека была настолько высока, что его авторитет затмевал Первого секретаря ЦК, который к тому же был человеком Берии. Лаврентий Берия избавлялся таким образом от Арутинова, который ему в Грузии просто мешал. Армения же в то время была неразвитой периферийной республикой из-за того, что вся армянская интеллигенция и деловая элита не хотели жить на границе с Турцией – еще была слишком свежа память о геноциде 1915 года. Огромные армянские диаспоры проживали в Баку и Тбилиси, строя и развивая эти города и их культуру. А Ереван оставался захолустьем, в котором практически ничего не происходило. Так что назначение туда Арутинова было фактически ссылкой, пусть и при формальном повышении.

Получив это назначение, Григорий Арутинов начал активно строить и развивать Ереван и Армению, и наука, и архитектура, и культура начали процветать. Он лично занимался всеми вопросами, вникая во все детали: привлек талантливых архитекторов и с ними продумывал архитектурный план города, лично приглашал деятелей культуры и науки и открывал для них научные центры и университеты, создал национальную академию наук. Это был тот редкий случай, когда политический руководитель страны был реально любим и уважаем и государственным аппаратом, и творческой интеллигенцией, и простым народом».

Воспоминания об Арутинове из книги «Григор-строитель».

М.: Городец, 2016 / Человек, возвративший

нам веру в будущее.

Алексан Киракосян, государственный

и политический деятель

«Семнадцать лет его строительного творчества были беззаветным увлечением мысли и действия… Его деятельность основывалась на твердых и глубоких знаниях, на умелом регулировании жизни республики, на прогрессивном и чутком отношении к кадрам… Уже за первые 4–5 лет его работы в Армении Ереван качественно изменился…

К решению градостроительных вопросов он подходил очень тщательно, стремился обсуждать и решать их грамотно, на уровне современных требований. Для этого он знакомился с литературными источниками, с примерами из прошлого, учитывал мнения специалистов…

Григорий Артемьевич Арутинов, отчим Нами.

В сентябре 1937 года стал главой ЦК компартии Армении

…Нелишне будет заметить, что ко всем своим делам он относился с исключительной тщательностью и аккуратностью. Это было его природой.

…Человеку, который имел возможность общаться с ним, хотелось быть похожим на него, подражать ему. Поражали его внимание к посетителям, обязательность и точность…»

Марк Григорян, главный архитектор Еревана (1937–1951)

«…Арутинов окружил себя специалистами, знавшими прошлое и настоящее родной страны, терпеливо выслушивал их рассказы, проникался их энтузиазмом и давал ход каждому начинанию, в котором был практический смысл. Ереван во время его руководства напоминал мне маленький Веймар, где все пришло в движение, – школы и театры, больницы и книгохранилища, музеи и лаборатории…»

Мариэтта Шагинян, писательница

«…Я должен сказать, что мне редко приходилось встречать людей, которые бы так высоко ценили значение культурных ценностей, созданных в прошлом армянским народом для нашего общества. Лучшим свидетельством этого явилось сооружение в период его работы в Армении великолепного здания Матенадарана…

…Вместе с моим помощником мы в темноте водили Арутинова и его спутников по обсерватории, и я чувствовал, как он был невероятно рад и доволен… Думаю, что он испытывал счастье от мысли, что в Армении появляются научные учреждения, значение деятельности которых выходит из узкореспубликанских рамок…»

Виктор Амбарцумян, астрофизик,

президент Академии наук Армянской ССР

«Новое руководство КП Армении во главе с Григорием Арутиновым… внесло большие перемены в судьбы незаслуженно пострадавших людей, многих восстановили в рядах партии. В 1938‐м стали пересматриваться дела ранее исключенных из партии, многих оправдали, а некоторых реабилитировали позже.

Вскоре после назначения Григория Арутинова Первым секретарем ЦК КП Армении аресты по политическим мотивам практически прекратились».

Антон Кочинян, государственный и политический деятель

«Всем лучшим, что у нас есть, мы обязаны Григорию Арутюняну».

Сос Саркисян, актер и режиссер,

народный артист СССР и Армении

«До сегодняшнего дня Григорий Арутюнян остается для меня образцом честного и благородного государственного руководителя, который всегда в своей деятельности исходил из интересов своего народа».

Мартирос Сарьян, нар. художник СССР

«Григорий Артемьевич! С огромной радостью хочу сообщить Вам, что получил от Ергорсовета драгоценный подарок – построенную специально для меня прекрасную виллу по улице Баграмяна, 27. Имею честь передать Вам и в Вашем лице всему руководству сердечную благодарность за то высокое внимание и заботу, которые Вы всегда проявляли и продолжаете проявлять по отношению ко мне, высоко оценивая мою литературную деятельность, которую я со всей искренностью веду во благо армянского народа… теперь, когда я смогу работать, чувствуя себя защищенным, в обстановке спокойствия и уюта, которую Вы создали для меня, я напишу много новых сочинений, в силу своих возможностей способствуя развитию армянской советской литературы…»

Г. А. Арутинов, беглый набросок М. Сарьяна

Аветик Исаакян, поэт

«…Первый человек, который меня привязал к Армении, который заставил меня думать и гордиться тем, что я армянин, человек, который, я бы сказал, привязал меня к земле…

Искусство он любил, отлично чувствовал, понимал и, по-моему, для армянского искусства он сделал очень, очень много, когда он руководил республикой».

Арам Хачатурян, композитор

Волею судьбы через некоторое время Арутинов и Микоян породнились через сына Алексея Микояна, военного летчика, и Нами, пианистку, студентку Ереванской консерватории, которая была приемной дочерью Арутинова после трагической гибели ее отца – Артемия Геуркова, ставшего жертвой сталинских репрессий 1937 года. Геурков и Арутинов были близкими друзьями, и, кроме того, Арутинов был женат на сестре Геуркова, поэтому он и взял на воспитание оставшуюся без отца Нами.

У Микояна с Арутиновым сложилась и человеческая дружба, так как во всем, что касалось Армении, они были единого мнения.

Микоян поддерживал Арутинова во всех вопросах развития Армении, в том числе и геополитических. Если в ранней юности он допускал возможность мирного существования армянского населения внутри Азербайджана, то в дальнейшем, убедившись в обратном, он изменил свою точку зрения.

Арутинов писал Сталину о поддержке своих начинаний в области науки, культуры, промышленности, и Микоян по возможности лоббировал их.

В своих письмах Сталину Арутинов активно поднимал злободневные вопросы геополитики, но изменить позицию Сталина в его принципиальной стратегии было невозможно.

«О воссоединении армянских территорий» (06.06.1945).

«О разрешении организовать возвращение зарубежных армян в Советскую Армению» (15.05.1945).

«О переселении азербайджанского населения из Армянской ССР в Азербайджанскую ССР» (03.12.1947).

ДОСЬЕПисьмо в ЦК ВКП(б) И. Сталину от 1945 года (ноябрь)О включении в состав Армении Нагорно-Карабахской автономной области

«Иосиф Виссарионович!

Нагорно-Карабахская автономная область, примыкающая к территории Армении, с 1923-го года входит в состав Азербайджанской ССР.

Население этой области является в основном армянским.

Из 153 000 населения – 137 000 является армянским.

Сельское хозяйство Нагорного Карабаха является аналогичным с горной частью Армении. Вхождение Нагорного Карабаха в состав Армении намного способствовало бы развитию его, улучшилось бы руководство хозяйством.

Массово-культурное и политическое обслуживание населения на родном языке усилило бы при руководстве со стороны республиканских органов Армении.

Вхождение Нагорно-Карабахской области в Армению дало бы возможность местным кадрам продолжать высшее образование на родном языке в вузах Армении. С другой стороны, Армянская ССР могла бы получать национальные кадры из Нагорно-Карабахской области, которые отличаются своей деловитостью и в настоящее время, естественно, не могут быть полностью использованы в Азербайджане.

Исходя из этого и желания населения Нагорного Карабаха, Центральный Комитет и Совнарком Армении вносят на рассмотрение ЦК ВКП(б) и Союзного Правительства вопрос о включении в состав Армянской ССР Нагорно-Карабахской автономной области Азербайджанской ССР в качестве Карабахской области.

При положительном решении этого вопроса ЦК и Совнарком Армении войдут в Правительство с предложением о восстановлении бывшего центра Карабаха города Шуши, разрушенного перед установлением Советской власти.

Секретарь ЦК КП(б) Армении Арутинов Гр. [Ноябрь, 1945 г.]»

Нами Микоян. Своими глазами с любовью и печалью. —

SNC Publishing, 2018.

СПРАВКА

Территория современного Нагорного Карабаха вошла в состав Российской империи в начале XIX в. в результате русско-персидской войны 1804–1813 гг. Соглашение о переходе Карабахского ханства в подданство России было достигнуто по Кюрекчайскому договору 1805 г. и закреплено в 1813 г. Гюлистанским мирным договором между Российской империей и Персией. После присоединения Карабахского ханства к России часть местного мусульманского населения покинула его территорию, эмигрировав в Персию. В 1822 г. бывшее ханство было преобразовано в Карабахскую провинцию. С 1840 г. территория Нагорного Карабаха входила в Шушинский уезд Каспийской области, с 1846 г. – в Шемаханскую губернию (в 1859 г. переименована в Бакинскую), с 1868 г. – в Елизаветпольскую губернию. Мусульманское население Бакинской губернии составляли тюрки и татары, христианское население – преимущественно армяне. Азербайджана как государственной единицы до 1918 г. не существовало. Азербайджанская Демократическая Республика была провозглашена 28 мая 1918 г. и просуществовала до 28 апреля 1920 г., так и не получив международного признания. Лига Наций 1 декабря 1920 г. официально отклонила в письменной форме заявление Азербайджана о членстве в Лиге Наций сославшись на то, что Азербайджан никогда прежде не был государством, и что он присвоил название соседней персидской провинции. Лига Наций для отклонения заявки Азербайджана также отметила в качестве аргумента невозможность определения точных границ Азербайджана из-за его пограничных споров с соседними странами. Советизация Азербайджана произошла 28 апреля 1920 г., Карабаха (при этом тогда он включал в себя не только Нагорную часть, но и Равнинную) – в мае 1920 г., Армении – 2 декабря 1920 г., а 30 декабря 1922 г. был образован СССР с участием республик Закавказья. 5 июля 1921 г. незаконным решением Кавбюро РКП(б) Нагорный Карабах был аннексирован и присоединен к Советскому Азербайджану. Кавбюро (Кавказское бюpо) Центрального комитета Российской Коммунистической партии России (большевиков) был территориальным (региональным) органом партии третьей страны, которая не имела полномочия решать территориальные вопросы, особенно за пределами России, с учетом того факта, что Советский Союз не был еще сформирован (СССР будет образован 30 декабря 1922 г.3). С 1921 г. Карабах как административно-территориальная единица входил в состав Азербайджанской Советской Социалистической Республики на правах широкой автономии. В 1923 г. получил статус автономной области (НКАО) в составе Азербайджанской ССР. Согласно переписи 1926 г., доля армян среди населения Нагорного Карабаха составляла 94 % (из 125,2 тыс. человек), по данным последней советской переписи 1989 г. – 77 % (из 189 тыс. человек).

2 сентября 1991 г. Республика Арцах была провозглашена на территориях, не принадлежащих Азербайджанской Республике.

Независимая и суверенная Республика Арцах – это устоявшаяся реальность, основанная на факте реализации права народа Арцаха на самоопределение. Народ Арцаха самоопределился 2 сентября 1991 г., провозгласив Нагорно-Карабахскую Республику, а 10 декабря 1991 г. – проведя референдум о независимости. Он реализовал свое право на самоопределение в соответствии с общеизвестными нормами и принципами международного права, а также в рамках действовавшего на тот момент законодательства СССР (в частности, основываясь на законе о «Порядке решения вопросов, возникающих в связи с выходом из состава СССР союзной республики» от 3 апреля 1990 г., которым определялось право на нахождение в составе СССР или выход из состава СССР не только для союзных республик, но и автономных единиц, входящих в их состав, и совместно проживающих национальных групп. Республика, имеющая в своем составе автономные образования, должна была по каждому из них провести отдельный референдум. Как уже выше было отмечено, в условиях распада СССР, 2 сентября 1991 г. Республика Арцах была провозглашена на территориях, не принадлежащих Азербайджанской Республике, поскольку последняя отказалась от правопреемства Азербайджанской ССР в Декларации «О восстановлении государственной независимости».

С. Намин. Геноцид.

Холст, масло

Подмосковье

1937 год. 19 декабря

Прошло три месяца после возвращения Микояна из Армении. В начале зимы 1937 года он шел по тропинке в лесу с речки на свою дачу в Калчуге. Это был его маршрут, когда позволяло время: пешком 10 километров до реки. В теплое время года он садился в лодку, греб на веслах два часа и так же пешком возвращался через лес. Микояна, как обычно, сопровождал его помощник Александр Барабанов. В отдалении маячил охранник. Собственно, сегодня это не было прогулкой. Микоян специально отвел помощника подальше от дома – от шофера, которому нельзя было в таких случаях доверять, и от домработницы, которой можно было доверять чуть больше, но тоже не полностью.

Сотрудников обслуги к Микояну прикреплял аппарат. Он, зная, как устроена система слежки и контроля даже высшего руководства, никому не доверял. А некоторые секретари, заместители и начальники главков все больше помалкивали – уж такие настали времена. Во глазах прятался страх неожиданного ареста и расстрела, в лучшем случае – ссылки. Впрочем, Барабанова он знал много лет и ему верил.

– Ты, Саша, сделай вот что, – сказал Микоян Барабанову. – Срочно позвони в секретариат Ежова от моего имени и скажи им, что сегодня принято постановление Политбюро о моем выступлении завтра на юбилейном собрании НКВД. Это собрание московского актива, посвященное 20-летию органов. Скажи им, что я к такому важному выступлению не готовился, так как времени на это не было, и, соответственно, речь не подготовил[194]. Я считаю – эту важную речь должны готовить не мои сотрудники, а сотрудники секретариата НКВД. Если решено, что речь должен произносить именно я, значит, пусть они эту речь сами напишут и сами согласовывают наверху. И пусть мне ее доставят перед заседанием. Я ее зачитаю.

– Есть, – ответил Барабанов. – Сделаю.

Микоян сунул руки глубже в карманы пальто.

– Ты понимаешь, почему это важно, Саша? Кто готовит и утверждает текст, тот и несет ответственность. Все тексты моих выступлений должны быть готовы заблаговременно и согласованы в секретариате ЦК. И если вдруг решили, что я выступаю на собрании сотрудников НКВД, значит, моя речь должна быть согласована в НКВД[195]. Обычно текст готовит мой секретариат, но для меня и для тебя это неизвестная епархия, я в ней никогда не работал, речей подобных не произносил и не знаю, что там у них происходит, какие внутренние игры идут. Пусть они все сами напишут, чтоб не случилось так, что сегодня я кого-то похвалю, а завтра он окажется врагом народа.

Н. И. Ежов и И. В. Сталин в 1937 году

Барабанов кивнул.

– Понимаю, Анастас Иванович. Разрешите высказаться напрямую?

– Давай.

– В стране идут массовые аресты, но я не очень верю, что вокруг нас действительно столько врагов.

Микоян тяжело вздохнул.

– Вот послушай меня, Саша, – произнес он. – Допустим, поехал я, Микоян, в Америку. По заданию партии. Купил там консервный завод. За валюту купил, за доллары. Привезли этот завод к нам, поставили в чистом поле. А кто будет работать на заводе? Где специалисты, профессионалы? Их нет. Пришел из соседней деревни мужик, темный, безграмотный. Нанялся на работу. И превратился из крестьянина в пролетария. Он ничего не видел в жизни, кроме коровьего вымени, а его ставят управлять сложной машиной. Ему все объяснили, показали. Вот сюда заливай масло, а здесь следи за манометром. Он день заливает масло, второй день, на третий – забыл залить, и машина сломалась. Встал завод! Купленный за валюту, буквально на вес золота! Кто виновен? Вроде бы тот мужик и виновен! Его арестовывают, судят и по 58-й статье сажают в лагерь за вредительство. Правильно делают? Конечно, нет, ведь он не виноват, что необразованный и необученный! И не сам он пошел на эту работу, а его поставили, не спрашивая. Наши враги не только диверсанты, которых и правда хватает, но и безответственные дураки, которых в тысячу раз больше. Ленивые, безграмотные, нерадивые. Кто не подчиняется дисциплине, кто относится к делу наплевательски, кто не бережет народное добро, кто живет по принципу «моя хата с краю» – тот наш враг. И такого врага надо наказывать. А шпионы они или нет – это пусть решает НКВД. Я не Шерлок Холмс и в это лезть не хочу, хотя думаю – они часто ошибаются или умышленно перебарщивают, по принципу «лучше больше, чем меньше».

Барабанов – по глазам было видно – хотел спросить еще что-то, но не спросил. А Микоян мог бы рассказать своему помощнику еще многое, но не рассказал. Барабанов – умный и опытный человек, он и так все прекрасно понимал.

Полтора месяца назад, 9 ноября 1937 года, был арестован Марк Беленький, заместитель Микояна, его правая рука в Наркомате пищевой промышленности, талантливейший специалист, врач по образованию. Ему не было и 50 лет. Микоян рассчитывал на этого дельного, умного работника, хотел бы продвигать Беленького и выше, но не получилось. После ареста своего заместителя Микоян отправился к Сталину, и тот продемонстрировал протоколы допросов. Марк Беленький признался во вредительстве, подпись его стояла на каждом листе протокола, оформленного по всем процессуальным правилам. Не поверить было невозможно. Но, хорошо зная Марка Беленького, Микоян догадывался, каким способом эти признания получены.

Конечно, Микоян не имел никакого влияния на НКВД и не получал оттуда никаких отчетов. Процесс чисток был засекречен. Сталин продумал все до деталей, он сформировал механизм, при котором каждый член Политбюро не считал себя ответственным за действия НКВД, даже если подписывал документы о физическом уничтожении врагов советской власти. Такие документы за редкими исключениями оформлялись коллективно. То есть, если к народному комиссару приходил его подчиненный и просил помочь спасти арестованного отца, мужа, сына, народный комиссар говорил: «Я не в силах, это решает НКВД». Система снимала ответственность со всех. Говоря современным языком, любой администратор, принимая жалобу от подчиненного, переводил стрелки на НКВД, и этим дело заканчивалось. Любой рыдающей жене, чей муж был арестован и увезен в ночь на воронке, всегда можно было ответить: «Это НКВД, у них все засекречено, мне туда хода нет».

Вымаранные упоминания о Ежове в сборнике речей А. И. Микояна 1938 года издания. Библиотека Администрации Президента РФ/

Фото А. Полосухиной

На самом деле Анастас Микоян, как один из высших руководителей СССР, конечно, знал почти все о репрессиях, об их масштабах и методах получения признательных показаний. О чем не знал – о том догадывался или предполагал. Миллионы людей по всей стране были в той или иной степени осведомлены о работе конвейера смерти, прежде всего сами сотрудники НКВД и члены их семей, затем руководители среднего и высшего звена, которых обязывала должность знать и контролировать общество, наконец, существовал достаточно широкий слой творческой интеллигенции, всегда чутко улавливающей пульс времени. Кто хотел жить с открытыми глазами, те знали не все, но многое. Кто хотел оставаться в плену иллюзий, те оставались. Микоян принадлежал к первым.

ДОСЬЕ

«Оглядываясь на прошлое, сейчас можно констатировать, что тогда обычные недостатки, аварии (а как им не быть, когда было плохое оборудование, не хватало квалифицированных кадров) объявлялись вредительством, в то время как сознательного вредительства, может быть, за редчайшим исключением, по существу и не было. Но в то время разоблачение вредительства стало стилем работы, партийной практикой».

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. —

М.: Вагриус, 1999.

* * *

20 декабря 1937 года на собрании сотрудников НКВД в Большом театре в переполненном зале Микоян произнес длинную речь, полную похвал в адрес Сталина, Ежова и всего аппарата НКВД. Речь Микояна фиксировалась кинооператором[196]. Выступление неоднократно прерывалось аплодисментами. Предполагалось, что на собрании выступит сам Сталин. Ожидая его появления, организаторы перенесли начало мероприятия сначала на полчаса, потом на час. Однако в тот день вождь народов так и не появился в Большом театре.

Есть версия, что 20 декабря на собрании все ждали Сталина, именно он должен был выступать с программной речью. То, что Сталин не приехал, было полной неожиданностью для членов президиума, и они, прождав вождя более часа, непосредственно перед началом мероприятия срочно проголосовали за то, что выступать будет Микоян. Это решение было впоследствии оформлено как официальное решение Политбюро с датой на день раньше, то есть 19 декабря.

Можно предположить, что референтура ЦК или секретариата НКВД подготовила два варианта доклада. Один – для самого Сталина, второй – для того, кто будет читать доклад в отсутствие Сталина. Выбор пал на Микояна[197].

К настоящему времени опубликованы многие речи Анастаса Микояна, тексты его публичных выступлений в разные периоды его жизни и по самым разным поводам. Как правило, это тексты на многих десятках машинописных листов. Если бы Микоян сам писал свои речи, у него просто не осталось бы времени ни на что другое.

В первые годы перестройки и гласности многие представители творческой гуманитарной интеллигенции, творческой элиты: историки, публицисты, журналисты, писатели – активно обвиняли окружение Сталина в соучастии в репрессиях, судили их с высоты своего «морального авторитета». Однако, пока Сталин был жив, творческая и гуманитарная элита вела себя совсем иначе. Никакого протестного диссидентского движения не существовало за редчайшими исключениями. Наоборот, лучшая, самая талантливая часть творческой элиты активно обслуживала интересы социалистической системы, создавая соответствующие книги, фильмы и музыкальные произведения.

В выступлении на юбилее НКВД Микоян упомянул пионера Колю Жиглова (Щеглова), который сообщил в органы о том, что его отец расхищает колхозную собственность (см. речь А. Микояна от 20.12.1937, видео). Таких пионеров в те годы было несколько, самый известный – Павлик Морозов. Творческая элита СССР поспешила воспеть и прославить подвиг Павлика Морозова. Появилась «Песнь о Павлике Морозове» (автор стихов С. Михалков); крупнейший кинорежиссер Сергей Эйзенштейн задумал фильм «Бежин луг», рассказывающий о Павлике Морозове (фильм не был закончен); появились произведения писателя В. Губарева, поэта С. Щипачева и многих других. Как мы видим, творческая элита СССР активно обслуживала не только интересы руководства страны, но и интересы НКВД-ОГПУ. Однако сейчас никому и в голову не приходит обвинять вышеупомянутых мастеров культуры в пособничестве сталинскому террору. Никто не упрекает Булгакова за создание пьесы «Батум», восхваляющей таланты Сталина. Никто не упрекает Алексея Толстого за то, что он придумал лозунг «За Родину! За Сталина!». Никто не упрекает режиссера Ивана Пырьева за создание одиознейшего пропагандистского фильма «Кубанские казаки». Творческая гуманитарная интеллектуальная элита страны поспешила забыть о том, как формировала и обслуживала культ личности Сталина.

2РЕКОНСТРУКЦИЯ

Москва. Кремль

1938 год. Август

В кабинете полумрак. Два часа ночи. За столом сидят двое: Сталин и Николай Ежов. На столе дымятся два стакана с чаем в серебряных подстаканниках, оба нетронутые. Ежов даже в сидячем положении выглядит почти карликом: его рост 151 сантиметр.

Чтобы казаться хоть немного выше, Ежов носил сапоги с высокой подошвой. Худой, слабогрудый, страдающий множеством заболеваний начиная от туберкулеза и заканчивая неврастенией, Ежов на первый взгляд казался слабаком. Однако Сталин знал – это не так. Часто именно самые слабые, болезненные люди, имеющие физические недостатки, претерпевшие в детстве и юности многие унижения, пробиваются на верхние этажи власти и даже становятся у руля государств.

Шторы в кабинете были задернуты, но створки окон открыты. Сталин непрерывно курил, табачный дым быстро выветривался, в кабинете было свежо.

Николай Ежов, 43-летний, выглядел моложе своих лет; в густой шевелюре ни одного седого волоса. «В его годы я уже был весь седой, – подумал Сталин. – Впрочем, он по тюрьмам и ссылкам не мыкался, да и на империалистической войне отсиделся писарем в тылу. Такого коротышку даже в строевые части не взяли». Ежов раскрыл папку, положил на стол документ.

– Это что? – спросил Сталин.

– Спецсообщение, товарищ Сталин, – ответил Ежов. – Подготовлено мною в единственном экземпляре.

У Ежова был ровный тихий голос, но, разговаривая со Сталиным, слова он произносил четко и ясно.

– Ты мне таких бумажек по двадцать штук в день присылаешь, – недовольно ответил Сталин[198]. – Некогда читать. Скажи, что там, в двух словах.

– Перечень решений Политбюро, – ровным тоном сказал Ежов, – с приговорами к высшей мере за период с 1936-го по настоящий момент. Из этого перечня видно, – Ежов ткнул пальцем в бумагу, – что товарищ Каганович подписал 188 таких решений, товарищ Молотов – 372. Вы, товарищ Сталин, – Ежов поднял глаза, – подписали 357 решений.

Брови Сталина поползли вверх.

– Молотов подписал больше, чем я?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Ишь ты, – сказал Сталин, – я всегда знал, что он хитрый.

Ежов коротко улыбнулся.

– Товарищ Сталин, тут важно понимать, сколько подписал Микоян.

– Не тяни, – раздраженно произнес Сталин.

– Восемь, – сказал Ежов.

Сталин нахмурился.

– Как это восемь?

– Восемь смертных приговоров, – повторил Ежов чуть громче. – То есть вы подписали 357 приговоров, а народный комиссар Микоян – восемь[199].

– Так, – сказал Сталин. – И какой же ты сделал вывод?

Ежов сверкнул глазами.

– Вывод, так сказать, напрашивается. В то время как все члены Политбюро и Центрального комитета прилагают максимальные усилия для беспощадной борьбы с врагами, гражданин Микоян систематически увиливает от такой борьбы. На словах он вроде бы разделяет общую линию, а на деле саботирует принятие важнейших политических решений. А саботаж – это тяжкое преступление.

Ежов замолчал. Сталин так и не притронулся к бумаге, лежащей на столе, смотрел куда-то мимо.

– Продолжай, – разрешил он.

– Микоян – враг, – сказал Ежов. – Хитрый, сильный, умный враг. Состав преступления налицо. По уголовной линии – прямой саботаж. По партийной линии – игнорирует дисциплину, не соблюдает принципы ленинско-сталинского руководства. Занимается очковтирательством! Делает вид, что сильно занят, на самом же деле работает не на партию и не на общее дело, а только на самого себя и на своих хозяев.

– И кто же, – спросил Сталин, – его хозяева?

– На допросе выясним, – ответил Ежов. – Вам нужно только дать санкцию на арест. Через три дня я доложу, на кого он работает. Предполагаю, на американцев, ведь он там столько времени провел.

Сталин окутался табачным дымом.

– Что еще у тебя на него есть?

– Много есть, – сказал Ежов. – Микоян дружил с Бухариным. А Бухарин – враг. Микоян открыто сожалел о расстреле Гамарника. А Гамарник – враг.

– Э, – сказал Сталин и пренебрежительно отмахнулся. – Ну, сожалел. Они с Гамарником были соседями[200]. Вчера вместе чай пили, сегодня он враг. Ну, удивился, ну, пожалел. Что еще?

Ежов извлек из папки новый документ и положил поверх первого.

– Микоян занимает пост наркома внешней торговли. Однако НКВД запрещено вмешиваться в работу его наркомата. То есть мы везде можем искать врагов, а в ведомстве Микояна не можем. Непонятно, каким образом Микоян добился таких льгот.

– Это не он добился, – ответил Сталин. – Это я добился[201]. Он попросил, а я сделал. Это мое решение. Какие еще аргументы есть?

– Аргументы я найду, – тихо ответил Ежов. – Сначала я хотел бы получить от вас санкцию на арест гражданина Микояна. Возбудим дело по статье 58, пункт 14 – «контрреволюционный саботаж». Прихватим его жену, сыновей – он все расскажет.

Сталин замолчал.

– Микоян – мой человек, – сухо и резко сказал он. – Это я, Сталин, привез его в Москву. Это я создал народного комиссара Микояна. Это я его вытащил, и он своим трудом оправдал доверие. Я его выбрал, а товарищ Ленин одобрил мой выбор. Если бы Микоян плохо работал, или хитрил, или мешал – я бы давно его убрал. Но он не мешает, а только помогает. Он честно работает как вол, и результаты налицо. Ты что, сам не знаешь, сколько всего он сделал? Он сделал то, чего никто бы не смог! Не надо уничтожать тех, кто работает. Уничтожать надо тех, кто мешает работать.

Ежов выслушал, кивнул.

– Ясно, – сказал он. – То есть по Микояну разработку прекратить?

– Нет, – возразил Сталин. – Продолжай. Только не зарывайся. И учти: ты много знаешь про Микояна, а я много знаю про тебя. И что ты не только на женщин заглядываешься – это я тоже знаю[202].

Ежов проглотил слюну, ничего не ответил. Сталин увидел – «железный нарком» сильно занервничал.

– Но ты молодец, – сказал Сталин. – Обратил мое внимание на важный факт. Если Микоян саботирует работу Политбюро и увиливает от принятия решений по чисткам, мы его заставим, а если так будет и дальше, то и накажем. А ты, товарищ Ежов, поддерживай с ним ровные отношения. Чтобы у него и мысли не возникло, что ты его подозреваешь. Иначе он сделает, как Серго. А мне это не нужно.

СПРАВКА

По данным, которые непрерывно уточняются историками, всего сохранилось 383 «расстрельных списка» на более чем 43 тысячи человек, приговоренных членами Политбюро в 1937–1938 годах. Оригиналы списков хранятся в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) и составляют 11 томов, подшитых в хронологической последовательности – с первого списка от 27 февраля 1937 года до последнего, датированного 29 сентября 1938 года. Фонд 17, опись 171, дела 409–419.

Наиболее активно принимали участие в подписании списков сам Сталин и Молотов. Подпись Молотова стоит на 372 списках. Подписи Сталина сохранились на 357 списках, Каганович подписал 188, Ворошилов – 185, Жданов – 176, Микоян – 8, Косиор – 5 списков. Соответствующая информация, помимо архива, также имеется в Музее ГУЛАГа и открыта к ознакомлению.

При этом мы должны со всей ответственностью заявить следующее. К настоящему моменту историкам не удалось отыскать ни одного «расстрельного» документа, подписанного Микояном в индивидуальном порядке. Не существует доказательств, что Микоян самостоятельно инициировал хотя бы один арест «врага народа». Вместе с тем доподлинно известно – Микоян спасал от репрессий государственных деятелей, которые впоследствии сыграли важную роль в экономической и политической истории СССР. Таких людей как минимум двое: это выдающийся металлург Иван Тевосян и партийный деятель Наполеон Андреасян. О них рассказ ниже.

ДОСЬЕ

«По указанию Сталина и Политбюро Ежов (в августе 1937 г. – Прим. авт.) запланировал арест почти 270 тысяч человек, из которых 76 тысяч подлежали немедленному расстрелу с проведением их дел через тройки. Во исполнение этого плана региональным властям были спущены разнарядки на аресты и расстрелы. В ответ полетели запросы на повышение «лимитной» планки, что только приветствовалось руководством центра. Первоначально установленный четырехмесячный срок был значительно превзойден. За последующие месяцы Политбюро утвердило аресты еще свыше 180 тысяч человек, из которых 150 тысяч были обречены на расстрел. Ежов утвердил арест еще около 300 тысяч человек – без формальных санкций Политбюро и, очевидно, согласовав это со Сталиным. Итого при проведении операции во исполнение приказа № 00447 с августа 1937 года по ноябрь 1938 года тройками было осуждено 767 397 человек, в том числе 386 798 – к ВМН. <…> Был ли Ежов более или менее самостоятельной фигурой или орудием в руках Сталина? Существует много документальных свидетельств, что во время Большого террора деятельность Ежова тщательно контролировалась и направлялась Сталиным. Сталин редактировал основные документы, подготавливаемые Ежовым, и осуществлял надзор за расследованиями и проведением политических процессов».

Петров Н., Янсен М. «Сталинский питомец» —

Николай Ежов. М.: РОССПЭН, 2008. С. 60.

3РЕКОНСТРУКЦИЯ

Москва. 1938 год

Иван Тевосян

В сентябре 1938 года Сталин вызвал Микояна к себе в кабинет, вытащил папку.

– Почитай. Это материалы на Тевосяна.

– Не буду читать, – решительно ответил Микоян. – Не могу верить этим материалам. Я тебе прямо скажу, это все делает Берия, чтобы убрать Ежова. А Тевосяна трогать нельзя, он лучший специалист в своем деле.

Сталин вздохнул.

– Раз ты не веришь, – сказал он, – тогда сам и займись. Проведешь очную ставку. Пусть еще Молотов будет, он поопытней тебя в подобных делах. А со стороны НКВД – Ежов и Лаврентий.

Микояну ничего не оставалось как согласиться.

Иван Федорович (Ованес Тевадросович) Тевосян (1902–1958) в течение 10 лет работал под началом Орджоникидзе, занимался цветной металлургией. Начал с мастера на заводе «Электросталь» и дошел до должности главного инженера на том же заводе. В 1930 году проходил стажировку на заводах Круппа в Германии. В результате стал ведущим в СССР специалистом по выплавке качественной стали. Тевосян считался выдвиженцем Орджоникидзе[203]. В 1936–1939 годах Тевосян занимал должность первого заместителя наркома оборонной промышленности. Теперь оказалось, что над Тевосяном, уникальным, незаменимым специалистом, нависла угроза физического уничтожения.

Вскоре Микояна пригласили на Лубянку. В разговоре участвовали Микоян, Молотов, Ежов, а также Лаврентий Берия, недавно назначенный первым заместителем Ежова. Явились, помимо Тевосяна, также два инженера. С их допроса и начали. Оба инженера выглядели изнуренными.

– Гражданин Тевосян, – сказал первый инженер, сильно нервничая, – учился вместе с нами в Горной академии. Мы жили в одном общежитии. Однажды мы пошли вместе с ним за кипятком, и Тевосян стал ругать снабжение, высказывался критически о советской власти.

– То есть, – уточнил Микоян, – он был недоволен, что в общежитии не было кипятка?

– Да, товарищ народный комиссар.

– И на этом основании вы решили, что он враг?

– Есть другие основания, – сказал второй инженер. – Тевосян стажировался в Германии, и я думаю, там он был завербован. Он пригласил немецких специалистов работать в СССР. Гражданин Тевосян продвигает немецкую технологию выплавки стали посредством электричества, а эта технология не дает высокого качества. Продвигать эту технологию – прямое вредительство.

– Про кипяток все ясно, – резко сказал Берия. – А вот про электрическую дугу расскажите подробнее.

Второй инженер нахмурился.

– Шведы выплавляют сталь на древесном угле, и эта сталь высочайшего качества. При выплавке электрической дугой качество стали ухудшается. Крупп делает сталь на электрической дуге, потому что в Германии нет древесины. А у нас ее много. Почему в нашей стране мы должны делать плохую сталь, если у нас достаточно дерева для выплавки на древесном угле? Надо делать так, как делают шведы! Тевосян копирует технологию Круппа, он действует в интересах Германии!

А. И. Микоян

в 30-е годы

Инженер замолчал. Тевосян был бледен как плотно. Ежов потирал руки: ему нравилось происходящее. От него пахло перегаром. Ходили слухи, что «железный нарком» сильно пьет[204].

– Что скажешь? – спросил он Тевосяна.

Тот встал.

– Насчет кипятка отвечать не буду, – сказал он. – А насчет древесного угля… Во-первых, неверно утверждать, что наша электросталь по качеству уступает шведской, сделанной на древесном угле. Во-вторых и в‐главных, потребности нашей страны в качественной стали огромны. Шведы могут себе позволить плавку на древесном угле, но какое количество стали они производят? Нам нужно в сотни раз больше стали, чем шведам. Перейти на выплавку древесным углем мы можем, конечно, но тогда придется уничтожить все леса за Уралом. Стоимость производства вырастет в разы. Выплавлять сталь шведским методом – это слишком дорогое удовольствие и в количественном смысле невыполнимая задача. Крупп делает хорошую сталь, и мы у себя тоже наладим это. И шведы тоже к этому придут. За электросталью будущее.

Ежов перевел взгляд на инженеров, но те молчали. Молчал и Берия. Тевосян продолжал стоять.

– Что теперь? – спросил он. – Я арестован?

– Нет, – ответил Берия. – Пока нет. Я не вижу оснований для обвинения.

Ежов нажал кнопку. Вошел его секретарь. Ежов кивнул на Тевосяна и двух инженеров.

– Проводите товарищей на выход.

Инженеры встали, на лицах – облегчение, им не надо было повторять два раза. Тевосян вышел первым, инженеры следом. Все трое не глядели друг на друга.

– А кто его поставил на металлургию? – спросил Берия. – Этого Тевосяна?

– Серго поставил, – сказал Микоян.

– А с тобой советовался?

– Конечно, – ответил Микоян. – Я знаю Тевосяна с 18-го года. Но это неважно. Тевосян уже пятнадцать лет в металлургии. Он человек Серго, и очень надежный.

Молотов молчал все время допроса, его лицо ничего не выражало, но сейчас он посмотрел на часы и сказал:

– Я предлагаю поехать и отчитаться.

Они отправились с Лубянки в Кремль, все четверо на одной машине. Сталин ждал их. Встретил стоя посреди кабинета и немного нервно постукивал согнутыми пальцами по столу. Проблема была слишком серьезна. Сталин действительно верил в возможное предательство одного из главных металлургов страны, человека, от которого прямо зависела оборонная промышленность. Микоян видел – Сталин объективно подозревает Тевосяна. С этим ничего нельзя было поделать.

– Тевосян невиновен, – сказал Микоян. – Он аргументированно доказал свою правоту.

Сталин посмотрел на Молотова.

– Что скажешь, Вячеслав?

– Ну, – уклончиво произнес Молотов, – надо бы еще разобраться.

Ежов молчал.

– А твое мнение? – спросил Сталин у Берии.

– Для обвинения Тевосяна нет оснований.

Сталин подумал.

– Сделаем так, – сказал он. – Арестовывать Тевосяна пока не будем. Ты, Анастас, вызовешь его к себе. Скажешь, что Центральный комитет знает, что Тевосян завербован немцами. Если он честно признается, что его втянули в шпионаж, ЦК его простит, и он будет работать дальше.

Микоян согласился.

На следующий день Тевосян пришел к нему в кабинет, и Микоян изложил все, сказанное Сталиным, добавив, что выполняет «волю ЦК». Тевосян задрожал от обиды.

– Анастас Иванович, – сказал он. – Вы знали меня еще мальчишкой. Я выполнял свою работу, двигал дело. В металлургии есть успехи. Какой же я агент, если работаю на благо страны? Мне не в чем сознаваться. Я прошу расследовать мое дело, довести до конца. Передайте это Центральному комитету и лично товарищу Сталину.

Так уцелел Иван Тевосян. Возможно, благодаря заступничеству Микояна. Возможно, благодаря аппаратной игре внутри НКВД, где Берия усиленно подсиживал Ежова[205].

4

Однажды произошел инцидент, когда Микояну удалось спасти человека буквально благодаря чувству юмора и удачному стечению обстоятельств. Сам Микоян назвал эту ситуацию «анекдотической». Речь идет о большевике по имени Наполеон Андреасян. Он был другом детства Микояна, учился вместе с ним в Нерсесяновской семинарии.

В 1937 году Андреасян работал в Москве на достаточно высокой и ответственной должности первого секретаря Октябрьского райкома партии и был известен Сталину. Арестованный Андреасян сумел передать Микояну записку, в которой сообщалось, что, оказывается, он француз и шпион. Никаких доказательств, кроме экзотического имени, у следствия не было.

Микоян рассказал об этом Сталину и добавил:

– Он такой же француз, как ты и я.

Сталин рассмеялся:

– Позвони в НКВД. Скажи, что Сталин просит освободить этого француза.

По звонку Микояна Наполеон Андреасян был освобожден. Он отвоевал всю войну, имел боевые награды, в том числе орден Красной Звезды, а впоследствии стал заместителем министра пищевой промышленности СССР. Более того, в 1956 году Наполеон Андреасян сыграл заметную роль в процессах десталинизации. По распоряжению Хрущева и Микояна он был привлечен к работе комиссии, расследовавшей обстоятельства проведения в 1934 году XVII съезда ВКП(б), известного как «съезд победителей», а также как «съезд расстрелянных». Наполеон Андреасян, к тому времени 59-летний, оказался в числе очень немногих коммунистов, участников ХVII съезда, доживших до 1956 года. Такое упоминание есть в мемуарах Хрущева. По его утверждению, в 1934 году Андреасян входил в счетную комиссию ХVII съезда и засвидетельствовал, что против кандидатуры Сталина было подано не менее 160 голосов, тогда как официально было объявлено только о шести голосах «против». Однако по другим источникам, Андреасян таких показаний не давал[206].

ДОСЬЕ

«Андреасяна я хорошо знал. Он работал секретарем райкома партии в Октябрьском районе Москвы в то время, когда я был секретарем на Красной Пресне. Андреасян был близок к Микояну: они в былые времена вместе учились в духовной семинарии. Андреасян тоже отбыл срок, просидев не то пятнадцать, не то шестнадцать лет».

Хрущев Н. С. Время, люди, власть. Воспоминания.

М.: М.: ИИК «Московские новости», 1999. Книга 1.

* * *

Здесь, как нам удалось установить, Н. С. Хрущев ошибся. Наполеон Андреасян не мог «отсидеть пятнадцать лет». Он был арестован не ранее февраля 1937 года, а уже в декабре 1941 года призван на военную службу в Красную армию[207]. В любом случае, как видно из вышеизложенного, Наполеон Андреасян, спасенный Микояном от гибели в результате «анекдотического случая», далее сыграл важную роль в истории СССР и как боевой офицер, и как партийный деятель, и как государственный чиновник высокого уровня.

Микоян мог бы спасти еще многих. Но вытащить человека из подвалов НКВД можно было только одним способом: по личному распоряжению Сталина. Без его разрешения звонить в НКВД не могли даже члены Политбюро. Более того, было принято официальное решение, запрещающее членам Политбюро вмешиваться в работу НКВД. Этого постановления нам не удалось отыскать в архивах, но сам Анастас Микоян о нем упоминает: «Без ссылки на него (Сталина. – Прим. авт.) такие звонки не допускались. Было даже специальное решение Политбюро, запрещавшее членам Политбюро вмешиваться в работу НКВД»[208].

Увы, не всем так повезло, как Наполеону Андреасяну. В 1937 году Микоян узнал о том, что арестован один из его лучших друзей Георгий (Геворк) Алиханян. Он, так же как и ранее упомянутый Андреасян, учился вместе с Микояном в Нерсесяновской семинарии в Тифлисе. Алиханян был членом РСДРП с 1917 года, затем – первым секретарем компартии Армении, а с 1931 года работал в системе Коминтерна, был членом исполкома Коминтерна и занимался кадровыми вопросами. Алиханян был женат на Руфи Боннэр и приходился отчимом Елене Боннэр, будущей супруге академика Сахарова и широко известной правозащитнице.

Спустя несколько месяцев после ареста Алиханяна была арестована и Руфь Боннэр. О судьбе своего мужа она ничего не знала (в 1938 году он был расстрелян). Руфь Боннэр приговорили к восьми годам лагерей как жену изменника Родины и этапировали в Акмолинский лагерь жен изменников Родины (АЛЖИР). Из лагеря Руфь Боннэр прислала дочери Елене письмо. В него была вложена записка для Микояна. Руфь просила Микояна спасти своего мужа или хотя бы что-то узнать о его судьбе. Эту записку Микояну повезла Елена Боннэр. Ей тогда было 14 лет. К этому времени Елену уже исключили из комсомола за то, что отказалась отречься от родителей, врагов народа.

На даче Микояна Елену встретила Ашхен Лазаревна. «Она была очень добра со мной, может, даже чересчур», – писала потом Елена. Затем приехал сам Микоян, и они поговорили наедине. Однако Микоян поклялся девушке, что не только не может помочь, но даже ничего не может узнать. Но зато он сделал другое предложение: и Елену Боннэр, и ее брата, 10-летнего Егора, он мог бы поселить у себя в доме и стать официальным опекуном обоих детей. Елена не оценила этого предложения, ответила в резком тоне, едва не нахамила и покинула дом Микояна. Между тем сам Микоян фактически рисковал жизнью, предлагая приют (то есть полную защиту) дочери и сыну изменников Родины.

Микоян списал выходку Елены на молодую горячность, и впоследствии они встретились еще раз. Анастас Микоян придерживался твердого правила: никогда не забывать своих друзей. Весной 1954 года, когда уже стали возможными процессы реабилитации, Микоян вызвал Елену Боннэр правительственной телеграммой и расспросил о судьбе родителей. К тому времени мать Боннэр уже отбыла срок (освобождена в январе 1946 года), но была поражена в правах, в частности, ей было запрещено жить в Ленинграде. После встречи Елены и Анастаса Микояна в том же 1954 году Руфь Боннэр была реабилитирована.

Эти события изложила сама Елена Боннэр в 1989 году. Они вошли в книгу ее мемуаров «Дочки-матери»[209].

ДОСЬЕ

«Из всей команды Микоян был самым активным, даже безрассудным, когда пытался помочь пострадавшим. <…> Иногда жертвам помогала жена Микояна, так что он лично мог оставаться в стороне. Как вспоминает его сын, когда вдова одного из военных “заговорщиков” Гамарника после его самоубийства была отправлена в ссылку, Ашхен по указанию Микояна отправилась на станцию, чтобы передать ей деньги на дорогу».

Шейла Фицпатрик. Команда Сталина.

Годы опасной жизни в советской политике.

М.: Издательство Института Гайдара, 2021.

5

В течение апреля и мая 1940 года в разных местах западной части СССР, в частности в Катынском лесу (Смоленская область), были расстреляны несколько тысяч польских военнослужащих – военнопленных, в основном офицеров[210]. Основанием для этих казней явилась записка Берии Сталину от 3 марта 1940 года[211], а также решение Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 года[212]. В записке Берии указывалось, что польские военнопленные, «бывшие офицеры, чиновники, помещики, полицейские, жандармы, тюремщики, осадники (польские колонисты-переселенцы. – Прим. авт.) и разведчики», «являются закоренелыми, неисправимыми врагами советской власти», и было предложено рассмотреть дела польских военнопленных в особом порядке с применением высшей меры наказания – расстрела. На записке Берии от 3 марта 1940 года имеются визы Сталина, Ворошилова, Молотова, Микояна и приписка: «Калинин “за”, Каганович “за”». Однако, согласно записям в журнале посещений Сталина, 3 марта Микоян не был в его кабинете. Он заходил к Сталину на следующий день, 4 марта, в два часа ночи, и пробыл у него 10 минут[213].

РЕКОНСТРУКЦИЯ

1940 год. 4 марта

Москва

Синий карандаш

За многие годы работы со Сталиным Микоян, как и другие члены Политбюро, так и не смог привыкнуть к неудобному распорядку. Вместе с Молотовым, Кагановичем и другими наркомами, членами ближнего круга, он ужинал у Сталина в Кунцеве два или три раза в неделю, иногда чаще. Сидели обычно до двух часов ночи, бывало – до четырех утра.

Решение Политбюро о принятии предложения рассмотреть дела некоторых польских военнопленных

в особом порядке, выписка из протокола № 13 заседания Политбюро ЦК ВКП(б)

от 5 марта 1940 г.

Докладная записка наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии

И. В. Сталину, среди наложивших резолюцию видна подпись

А. И. Микояна

Сталин любил, когда его соратники пьют в его присутствии, ждал, когда под воздействием алкоголя у них развяжутся языки. Соратники это знали, опрокидывали рюмки без возражений, однако себя контролировали. После ужина Сталин бодрствовал до утра, ложился в пять, спал первую половину дня, вставал иногда в два часа, иногда и в семь вечера. К сожалению, соратники, «железные наркомы», не могли себе такого позволить: в любом случае им нужно было появляться на рабочих местах хотя бы в 11 утра[214].

Такие действия Сталина можно рассматривать как жестокий манипулятивный прием. Сам он спал весь день, начинал работать ближе к вечеру, а его товарищи в это время уже были измотаны множеством совещаний и переговоров. В девять часов вечера Сталин был бодр и свеж, а народные комиссары уже валились с ног. То есть народный комиссар и член Политбюро Микоян работал полный день с максимальной нагрузкой, но при этом знал, что важнейшие события дня ждут его поздним вечером, когда его призовет к себе выспавшийся и отдохнувший Сталин.

В таком режиме все члены Политбюро, включая Микояна, существовали уже много лет. Фактически Сталин работал в два раза меньше, чем другие члены Политбюро, но требовал от них в два раза больше, чем от самого себя. Измотанные недосыпом и хроническим переутомлением, «железные наркомы» зачастую просто не имели физических сил для адекватной оценки ситуации. Сталин делал вид, что работает на износ, а на деле берег себя, но принуждал к такой работе своих сподвижников.

В ночь с 3 на 4 марта, в два часа пополуночи, Микоян вошел в кабинет Сталина. Готовый документ уже лежал на столе, а рядом – синий карандаш.

Карандаши использовали все чиновники, все администраторы, все управленцы – от самого Сталина до секретаря низовой партийной организации. Микоян тоже больше любил карандаши. Перьевые ручки были менее удобны. С пера ручки в самый неподходящий момент могла упасть капля чернил, и тогда документ, испорченный кляксой, приходилось перепечатывать. С перьевой ручкой нужно было аккуратно обращаться, возиться с чернильницей и промокательной бумагой, поэтому использование карандашей самых ярких цветов – красного, синего, зеленого, черного – было повсеместной практикой на всех этажах управленческого аппарата.

Делопроизводство в Советской России оставляло желать лучшего. Сказывался низкий уровень грамотности новых чиновников – выходцев из рабоче-крестьянской среды. К каждому руководителю нужно было приставлять грамотного секретаря, способного составить документ без ошибок. Каждому секретарю требовались столь же грамотные машинистки, умеющие печатать документы быстро и тоже без ошибок. Машинописный лист, если в нем имелись ошибки, немедленно уничтожался, и машинистка изготавливала его заново. Все это происходило в ситуации непрерывной спешки, штурмовщины, работы в круглосуточном режиме, а с середины 30-х – и в обстановке страха за свою жизнь. «Чистописание», то есть умение пользоваться перьевыми ручками и чернилами, преподавалось в школах как отдельный предмет. Таким образом, карандаши спасали всех. Они были дешевы, с карандашом умел обращаться любой полуграмотный исполнитель.

Не следует думать, что Сталин использовал какие-то особые цветные карандаши для подписания «расстрельных» бумаг членами Политбюро или придавал значение цвету карандаша. Он брал тот карандаш, который был под рукой.

Сталин посмотрел на Микояна без выражения и показал на документ:

– Прочитай и скажи, что думаешь.

Микоян читал. Сталин ждал.

– Сколько их будет? – спросил Микоян.

– Около 20 тысяч, – ответил Сталин.

– То есть Берия хочет расстрелять 20 тысяч военнопленных?

Сталин криво улыбнулся, протянул руку к трубке, лежащей в пепельнице, но закуривать не стал.

– Товарищ Берия не хочет, – спокойно произнес он. – Товарищ Берия вынужден. Эти люди, польские офицеры, если мы их отпустим, однажды опять пойдут воевать против нас. Там все написано, Анастас. Это враги. Серьезные, настоящие, последовательные враги. Они опасны, и их много, целая армия. Если мы их не уничтожим, они будут уничтожать нас.

– Но они военнопленные, – возразил Микоян. – Я считаю, что разумнее будет использовать их в политической игре. Как аргумент в будущих переговорах.

Сталин кивнул.

– Я говорил с Молотовым, он сказал то же самое, но потом согласился.

Микоян снова перечитал документ.

На бумаге уже стояли визы Сталина, Ворошилова и Молотова.

– А что будет дальше? – спросил Микоян. – Если мы это сделаем, поляки нас никогда не простят. Мы создадим себе вечных врагов. Это может повредить нам в будущем.

Глаза Сталина сделались желтыми и заблестели. Он заложил руки за спину и подошел ближе к Микояну.

– Я тоже не хочу никого прощать. Ты, может, забыл, что 20 лет назад после войны с белополяками мы потеряли пленными больше ста сорока тысяч солдат. Из них домой вернулась только половина. Около 60 тысяч погибли. Умирали от холеры, от дизентерии, от голода. Зимой замерзали заживо. Поляки их держали в ямах, как животных. Запрягали вместо лошадей и пахали на них. 60 тысяч человек довели до скотского состояния, а потом и до смерти. С точки зрения стратегии и военной теории, если враг уничтожил 60 тысяч наших солдат, нам следует нанести ответный удар и уничтожить такое же количество солдат противника. Если армия буржуазно-националистической Польши уничтожила 60 тысяч наших военнопленных, мы должны нанести польской армии сопоставимый ответный урон. Я обсуждал это с Ворошиловым, и он со мной согласился. Вот его подпись. Вот моя подпись. Молотов тоже подписал. Как видишь, это не мое решение, а общее мнение товарищей по Политбюро.

– Получается, это просто месть, – произнес Микоян. – Мы расстреляем пленных, потому что хотим отомстить?

– Думай, что хочешь, – сухо сказал Сталин. – И далее я тебя не задерживаю.

Микоян молча взял синий карандаш и подписал.

– Я могу идти?

Сталин кивнул. Микоян вышел. В приемной он взял со стола графин с водой, налил полный стакан и залпом выпил. «Да, это месть, – подумал он. – Но не за то, что ты говоришь».

Да, они говорили о тысячах погибших и замученных русских, но Микоян прекрасно понимал, за что в действительности мстил Сталин. Правда заключалась в том, что тогда, в 1920-м, судьба солдат, оказавшихся в польском плену, Сталина не интересовала. Более того, солдаты оказались в плену в том числе и по вине Сталина, хотя степень его вины в разгроме августа 1920 года осталась до конца не выясненной. Он тоже воевал с белополяками, как член Реввоенсовета Западного фронта. Вместе с ним войсками командовали Троцкий, Тухачевский, Егоров. Теперь все они были объявлены врагами и шпионами. Троцкий изгнан, прочие расстреляны. Вину за провал похода на Варшаву можно свалить на них. А еще лучше вообще забыть ту войну, вычеркнуть ее из памяти, потому что Сталин непогрешим. Впереди новая война. Она будет большая и тяжелая, и люди не должны знать, что когда-то товарищ Сталин имел отношение к оглушительному поражению от войск Пилсудского. «Да, это месть», – сказал себе Микоян.

В сентябре 1920 года он был делегатом IX партийной конференции и слышал, как Ленин сообщил делегатам об «огромном поражении». О причинах он не распространялся, однако сделал резкий выговор Сталину, заявив, что тот «пристрастен к Западному фронту». Упреки, брошенные публично, при всех делегатах, столь сильно оскорбили Сталина, что он осмелился вступить 23 сентября с вождем революции в открытый спор: «Заявление товарища Ленина о том, что я пристрастен к Западному фронту, что стратегия не подводила ЦК, не соответствует действительности»[215].

«Да, это месть», – подумал Микоян, выйдя из кабинета Сталина. Но это не месть русских полякам. Это была месть Сталина мертвому Ленину за пережитое публичное унижение. Это была месть всем, кто был очевидцем нападок Ленина на своего самого преданного ученика. В том числе и месть ему, Микояну, который тоже все это слышал и видел своими глазами. Так решил для себя Микоян ночью 4 марта 1940 года и с тех пор навсегда остался причастен к гибели польских военнопленных. Микоян запомнит это. И потом в 56-м он спасет Польшу от вторжения советских войск, но это будет в другой его жизни. Пока же мы знаем, что он взял синий карандаш и подтвердил смертный приговор для тысяч польских военнослужащих.

И расстрел состоялся. Но история эта оказалась столь запутана, что и сегодня есть много необъяснимых фактов, которые требуют серьезного и глубокого расследования.

СПРАВКА

В советской военно-исторической науке факт пленения белополяками в ходе войны 1920 года более ста тысяч красноармейцев не был исследован по причинам идеологического характера, как представлявший командование РККА и лично Сталина в невыгодном свете. (см. Какурин Н. Е., Меликов В. А. Война с белополяками 1920 г. М.: Госвоениздат, 1925). Точное количество солдат Красной армии, погибших в польском плену в 1920–1922 годах, неизвестно. Нарком иностранных дел Чичерин называл общую цифру потерь 60 тысяч. Основные причины смерти: голод, обморожения, дизентерия, тиф. Число погибших красноармейцев – спорный вопрос в современной историографии. Как российские, так и польские историки приводят другие, меньшие цифры: от 16 до 20 тысяч погибших (см. сборник документов «Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.»). Историки также расходятся во мнениях относительно личной вины Сталина в разгроме Красной армии в августе 1920 года. Известно, что Сталин, вернувшись в Москву, предложил создать комиссию для изучения причин поражения, однако его никто не поддержал, и Ленин тоже. Наиболее логичным с исторической точки зрения будет предположить, что вина за разгром лежит на всех руководителях РСФСР, включая Ленина, Троцкого и Сталина. «У победы много отцов, а поражение всегда сирота».

В. М. Молотов, А. И. Микоян, И. В. Сталин, К. Е. Ворошилов,

М. И. Калинин

ДОСЬЕ

«Потери Красной армии неизвестны. Известно лишь, что за время войны польские войска взяли в плен более 146 тысяч человек, содержание которых в Польше было очень далеко от каких-либо гуманитарных стандартов. Особым издевательствам подвергались коммунисты или заподозренные в принадлежности к ним. <…> Широко было распространено ограбление пленных, издевательство над пленными женщинами. Видимо, подобное отношение к советским военнопленным явилось в значительной степени результатом многолетней пропаганды «вины» России перед Польшей. Все это привело к тому, что около 60 тысяч советских военнопленных умерли в польских лагерях».

Мельтюхов М. И. Советско-польские войны.

Военно-политическое противостояние 1918–1939 гг. —

М.: Вече, 2001. Ч. 1. Компромисс.

«К советским военнопленным поляки относились очень плохо, только в одном лагере Тухоль погибло 22 тысячи пленных красноармейцев; всего же умерло 60 тысяч».

Рыбас С. Ю. Сталин. – М.: Молодая гвардия, 2020. С. 156.

6КАТЫНСКАЯ ТРАГЕДИЯ

Информация к размышлению

Существует ясно и точно выраженная официальная позиция правительства Российской Федерации относительно катынского расстрела. Позиция четко сформулирована в заявлении Государственной думы РФ «О катынской трагедии и ее жертвах» от 20 ноября 2010 года. Вина за трагедию в этом заявлении возложена на Сталина. Однако, во‐первых, даже в этом заявлении не указано точное число жертв; во‐вторых, даже при наличии официальной позиции многие десятки историков в России продолжают внимательно изучать катынское дело, находя новые и новые факты, противоречащие друг другу.

Следуя принципу плюрализма мнений, мы укажем здесь факты «за» и «против» официальной версии, выстроив их в хронологическом порядке.

1941 год. 3–26 декабря

3 декабря 1941 года в Москву прибыли командующий польской армией Владислав Андерс и премьер-министр польского правительства в изгнании Владислав Сикорский. В тот день Сикорский передал Сталину список из четырех тысяч пропавших польских военнослужащих, попросив выяснить их судьбы. Сталин, который вроде бы сам инициировал польский расстрел (прошло всего полтора года), поручил Берии подготовить справку. 26 декабря Берия подготовил такую справку. Приводим частично ее содержание.

«Записка Берии от 26 декабря 1941 г. № 3105/б в ГКО Сталину, Молотову:

“В результате проведенной проверки представленного генералом Сикорским списка польских офицеров и полицейских, содержавшихся в Козельском, Старобельском и Осташковском лагерях военнопленных, на предмет выяснения местонахождения этих лиц установлено: из 3825 человек по предоставленному поляками списку по учетам НКВД найдено 3417 человек, не найдено 408 человек. Из числа найденных:

– 3320 человек в соответствии с известным вам решением от 5 марта 1940 г.;

– 56 человек переданы в польскую армию в период формирования польских частей;

– 33 человека, преимущественно польских разведчика, до войны были затребованы из лагерей для ведения следствия в западные области УССР и БССР, и их местонахождение неизвестно;

– 5 человек арестованы за контрреволюционную деятельность за время пребывания в лагерях военнопленных и осуждены на различные сроки;

– 3 человека умерли”».

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. О. 8. Д. 15. Л. 320–322. Документ разыскан сотрудником НИПЦ «Мемориал» Н. В. Петровым.

1944 год. 26 января

Факты расстрелов польских граждан были расследованы комиссией Николая Бурденко, главного хирурга Красной армии, в 1943–1944 годах. Сообщение комиссии опубликовано в газете «Правда» от 26 января 1944 года. Вот выдержки из него:

«Судебно-медицинская экспертная комиссия на основе данных и результатов исследований считает установленным акт умерщвления путем расстрела военнопленных офицерского и частично рядового состава польской армии; утверждает, что этот расстрел относится к периоду около двух лет тому назад, т. е. между сентябрем – декабрем 1941 г.; усматривает в факте обнаружения судебно-медицинской экспертной комиссией в одежде трупов ценностей и документов, имеющих дату 1941 г., – доказательство того, что немецко-фашистские власти, предпринявшие в весенне-летнее время 1943 г. обыск трупов, произвели его не тщательно, а обнаруженные документы свидетельствуют о том, что расстрел произведен после июня 1941 г.; констатирует, что в 1943 г. немцами произведено крайне ничтожное число вскрытия трупов расстрелянных польских военнопленных; отмечает полную идентичность метода расстрела польских военнопленных со способом расстрелов мирных советских граждан и советских военнопленных, широко практиковавшимся немецко-фашистскими властями на временно оккупированной территории СССР, в том числе в городах: Смоленске, Орле, Харькове, Краснодаре, Воронеже.

Общие выводы. Из всех материалов, находящихся в распоряжении Специальной комиссии, а именно – показаний свыше 100 опрошенных ею свидетелей, данных судебно-медицинской экспертизы, документов и вещественных доказательств, извлеченных из могил Катынского леса, с неопровержимой ясностью вытекают нижеследующие выводы:

1. Военнопленные поляки, находившиеся в трех лагерях западнее Смоленска и занятые на дорожно-строительных работах до начала войны, оставались там и после вторжения немецких оккупантов в Смоленск до сентября 1941 г. включительно.

2. В Катынском лесу осенью 1941 г. производились немецкими оккупационными властями массовые расстрелы польских военнопленных из вышеуказанных лагерей.

3. Массовые расстрелы польских военнопленных в Катынском лесу производило немецкое военное учреждение, скрывавшееся под условным наименованием “штаб 537 строительного батальона”, во главе которого стояли обер-лейтенант Арнес и его сотрудники – обер-лейтенант Рекст, лейтенант Хотт.

4. В связи с ухудшением для Германии общей военно-политической обстановки к началу 1943 г. немецкие оккупационные власти в провокационных целях предприняли ряд мер к тому, чтобы приписать свои собственные злодеяния органам советской власти в расчете поссорить русских с поляками.

5. В этих целях: а) немецко-фашистские захватчики путем уговоров, попыток подкупа, угроз и варварских истязаний старались найти “свидетелей” из числа советских граждан, от которых добивались ложных показаний о том, что военнопленные поляки якобы были расстреляны органами советской власти весной 1940 г.; б) немецкие оккупационные власти весной 1943 г. свозили из других мест трупы расстрелянных ими военнопленных поляков и складывали их в разрытые могилы Катынского леса с расчетом скрыть следы своих собственных злодеяний и увеличить число “жертв большевистских зверств” в Катынском лесу; в) готовясь к своей провокации, немецкие оккупационные власти для работ по разрытию могил в Катынском лесу, извлечению оттуда изобличающих их документов и вещественных доказательств использовали до 500 русских военнопленных, которые по выполнении этой работы были немцами расстреляны.

6. Данными судебно-медицинской экспертизы с несомненностью устанавливается: а) время расстрела – осень 1941 г.; б) применение немецкими палачами при расстреле польских военнопленных того же способа пистолетного выстрела в затылок, который применялся ими при массовых убийствах советских граждан в других городах, в частности в Орле, Воронеже, Краснодаре и в том же Смоленске.

7. Выводы из свидетельских показаний и судебно-медицинской экспертизы о расстреле немцами военнопленных поляков осенью 1941 г. полностью подтверждаются вещественными доказательствами и документами, извлеченными из катынских могил.

8. Расстреливая польских военнопленных в Катынском лесу, немецко-фашистские захватчики последовательно осуществляли свою политику физического уничтожения славянских народов».

1959 год. 3 марта

Шелепин, Хрущев

В этот день председатель КГБ СССР А. Шелепин направил Н. С. Хрущеву рукописную записку, в которой сообщил, что в архивах КГБ хранятся учетные дела на расстрелянных польских граждан и указывается их точное число: 21 857 человек. В этой записке Шелепин предложил уничтожить все учетные дела расстрелянных. Шелепин никакого ответа от Хрущева не получил, письмо же его было сохранено (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 621. Л. 138–139) и помещено в так называемый «пакет № 1».

В том же пакете хранится и справка сотрудника первого сектора В. Галкина с пометой: «Получено от тов. Черненко К. У. в заклеенном виде. Доложено тов. Андропову Ю. В. 15 апреля 1981 г.» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 621. Л. 128–129).

Почему Андропов истребовал документы катынского дела в 1981 году?

1982 год. Октябрь

Ю. Андропов, В. Фалин

Впоследствии Валентин Михайлович Фалин, историк, сотрудник МИДа, советник А. Громыко, провел ряд семинаров в Институте динамического консерватизма, позже вошедшего в структуру Изборского клуба. 5 декабря 2011 года В. Фалин на семинаре заявил: «В октябре 1982 года Ю. В. Андропов пригласил меня, чтобы посоветоваться по неотложным проблемам. Самой сложной и опасной я назвал дезинтеграцию советского общества. В 1983 году исполняется 40 лет с момента обнажения трагедии в Катыни. Доклад Бурденко недостоверен. Надо бы выяснить, какие документы смоленского и прочих управлений НКВД попали к немцам, что о судьбе польских офицеров говорил Сталин на встрече с Сикорским в ноябре 1941 года, что тогда же ляпнул Берия. Просил связаться с Ф. Д. Бобковым (КГБ), Н. В. Огарковым (начальник Генштаба) и с кем надо из МИДа для подготовки предложений.

В КГБ Катынью занимался Пирожков. Он пришел с текстом доклада Бурденко. Я вынужден был напомнить ему – есть поручение генерального секретаря (Андропов к этому времени стал генсеком) серьезно разобраться с существом проблемы, а не перелистывать бумаги, которые и нам обоим вдоль и поперек знакомы».

1989 год. 31 марта

31 марта 1989 года вышло постановление Политбюро ЦК КПСС «К вопросу о Катыни». В нем, в частности, Прокуратуре, КГБ, МИД СССР, а также государственно-правовому, международному и идеологическому отделам ЦК партии поручалось «в месячный срок представить на рассмотрение предложения о дальнейшей советской линии по катынскому делу». Также в документе говорилось: «В связи с обращением польской стороны с просьбой перенести в Варшаву символический прах с места захоронения польских офицеров в Катыни дать на это согласие».

1990 год. 22 февраля

М. С. Горбачев, В. Фалин

Валентин Фалин, потратив несколько лет на работу по изучению архивных документов, касающихся катынского дела, направил М. С. Горбачеву записку от 22 февраля 1990 года. Вот выдержки из нее:

«Уважаемый Михаил Сергеевич!

Рядом советских историков (Зоря Ю. Н., Парсаданова B. C., Лебедева Н. С.), допущенных к фондам Особого архива и Центрального государственного архива Главного архивного управления при Совете министров СССР, а также Центрального государственного архива Октябрьской революции, выявлены ранее неизвестные материалы Главного управления НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных и Управления конвойных войск НКВД за 1939–1940 годы, имеющие отношение к т. н. катынскому делу.

Согласно этим материалам, на начало января 1940 года в лагерях Главного управления НКВД по делам военнопленных и интернированных в Осташкове Калининской области, Козельске Смоленской области, Старобельске Ворошиловградской области находилось около 14 тысяч бывших польских граждан из числа офицеров армии и флота, сотрудников полиции и жандармерии, военных и гражданских чиновников, различного вида агентуры, а также военного духовенства. Все эти лица (приказ НКВД № 00117 от 1939 года) не подлежали освобождению и отправке на родину. Вопрос об их судьбе рассматривался в несколько приемов. Имеются документы с резолюциями Берии и Меркулова ускорить следствие, подготовить материалы на бывших работников карательных органов и разведки к рассмотрению на Особом совещании при НКВД СССР. <…> Документы из советских архивов позволяют даже в отсутствие приказов об их расстреле и захоронении проследить судьбу интернированных польских офицеров, содержавшихся в лагерях НКВД в Козельске, Старобельске и Осташкове. Выборочное пофамильное сопоставление списков на отправку из Козельского лагеря и списков опознания, составленных немцами весной 1943 года во время эксгумации, показало наличие прямых совпадений, что является доказательством взаимосвязи наступивших событий.

Видимо, с наименьшими издержками сопряжен следующий вариант. Сообщить В. Ярузельскому, что в результате тщательной проверки соответствующих архивохранилищ нами не найдено прямых свидетельств (приказов, распоряжений и т. д.), позволяющих назвать точное время и конкретных виновников катынской трагедии. Вместе с тем в архивном наследии Главного управления НКВД по делам военнопленных и интернированных, а также Управления конвойных войск НКВД за 1940 год обнаружены индиции, которые подвергают сомнению достоверность «доклада Н. Бурденко». На основании означенных индиций можно сделать вывод о том, что гибель польских офицеров в районе Катыни – дело рук НКВД и персонально Берии и Меркулова».

АПРФ. Ф. 3. Оп. 113. Д. 260. Л. 187–190. Подлинник.

1990 год. 13 апреля

13 апреля 1990 года Горбачев передал В. Ярузельскому материалы по Катыни: копии материалов бывшего Главного управления по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР. В пакете документов содержались списки польских граждан, находившихся в Козельском, Осташковском, Старобельском лагерях НКВД в начале 1940 года.

Встречу Горбачева и Ярузельского готовил секретарь ЦК КПСС Александр Яковлев – председатель комиссии Политбюро по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 1930–1940-х и начала 1950-х годов. Предварительно Яковлев встретился с польским послом в Москве Станиславом Чосеком. Как следует из записи их беседы, дипломат заявил о крайней заинтересованности Ярузельского в том, чтобы «во время его визита была окончательно закрыта проблема Катыни». «Если она не будет решена сейчас, то это будет означать для Ярузельского политическую смерть. Это необходимо, чтобы подвести черту под трагической страницей в истории наших отношений и перейти к новому этапу», – подчеркнул Чосек, добавив, что польская сторона не собирается «копаться в могилах». Однако Чосек ошибся, «польская сторона» продолжала копаться в могилах чрезвычайно активно.

2010 год. 7 декабря

В. Илюхин

В этот день депутат Государственной думы Виктор Илюхин опубликовал открытое письмо президенту РФ Д. А. Медведеву. Вот выдержки из него:

«…Длительное изучение обстоятельств катынской трагедии и определенное знание исторических и правовых материалов позволяют мне заявить, что многие документы, находящиеся в уголовном деле № 159 Главной военной прокуратуры о гибели поляков от рук НКВД, являются необъективными или сфальсифицированными. Мои коллеги, крупные ученые, специалисты многократно приводили аргументы, говорящие о подложности документов “Особой папки”, в том числе со ссылкой на экспертные исследования.

<…> Из Вашего внимания ускользнуло то, что выписка из решения Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г. не имеет подписи и на ней стоит печать ЦК КПСС. Вам не подсказали, что название КПСС появилось позже 1940 года на двенадцать лет и оттиск печати ЦК КПСС на документе в момент его принятия не мог стоять. По нашим данным, выписка была сфальсифицирована в начале 90-х годов прошлого столетия ельцинским окружением, или, как Вы изволите выражаться, приспешниками.

<…> Вы не заметили, что в выписке (даже фальшивой) указано: “Предложить НКВД рассмотреть дела на военнопленных поляков…”, однако в материалах уголовного дела, в иных источниках нет никаких сведений об их рассмотрении, о реальной судьбе тех самых 27 тысяч поляков, упомянутых в выписке. Есть все, в том числе о перемещении пленных, о конвое, о питании, о другом, кроме как сведений об исполнении решений, приговоров. Такого в работе НКВД СССР быть не могло, ведь в этой организации фиксировалось все до мелочей. А тут расстрел стольких людей, но в документах о нем ни слова. Над этим стоит задуматься.

<…> Вы обвиняете Сталина и его приспешников в убийстве нескольких десятков тысяч поляков, но следовало бы знать, что после 14-летнего расследования дела Главная военная прокуратура не признала их виновными в уничтожении военнопленных под Катынью и никакого решения на этот счет не приняла.

Вам не доложили, что списки большинства погибших под Катынью представила следователям Польша и они cоставлены без тщательной проверки. Поэтому и стали появляться после войны 1941–1945 годов живые люди из числа объявленных мертвыми. <…> Не доложили и о том, что следователи злоупотребляли служебным положением, выезжали на отдых в Польшу, для них устраивались застолья, они получали подарки, а в конечном счете все были награждены польскими государственными наградами. Только поэтому, основываясь на международном праве и практике, постановление следователей по гибели польских пленных должно быть объявлено несостоятельным, не порождающим никаких правовых последствий.

Советский Союз обвиняют в расстреле десятков тысяч поляков, но предварительным расследованием проведена эксгумация лишь 1803 трупов поляков, а обстоятельства их гибели, как и других, так до конца и не установлены. Если нет трупов, то не может быть и обвинения в убийстве.

<…> Вам, видимо, не доложили, что все польские офицеры под Катынью были убиты немецкими пулями из немецкого оружия».

Заслуженный юрист РФ, доктор наук, профессор

В. И. Илюхин. 7 декабря 2010 г.»

2013 год. 21 октября

Европейский суд по правам человека

21 октября 2013 года ЕСПЧ вынес решение по делу «Яновец и другие против России»: Janowiec and Others v. Russia, жалобы №№ 55508/07 и 29520/09).

Многие российские публицисты заявили, что ЕСПЧ «поставил точку в катынском деле», отказав родственникам в выплате компенсации. Да, господа Яновец и другие в своих исках требовали «справедливой компенсации». Следует учесть, что заявители Яновец и другие не требовали признать государство Россия или советские власти СССР виновными либо невиновными. Заявители сослались на Международную конвенцию 4 ноября 1959 года о защите прав человека и основных свобод, и претензии их свелись к следующим двум пунктам:

1) Советские (российские) власти не осуществили расследования и нарушили статью 2 конвенции.

2) Российские власти не предоставили сведения о судьбе родственников заявителей и нарушили статью 3 конвенции.

Таким образом, Европейский суд по правам человека не признавал Россию виновной или невиновной в массовом расстреле поляков под Катынью. Более того, Страсбургский суд в принципе не рассматривал этот вопрос по существу. Заявители по данному делу вообще не обращались в Европейский суд по правам человека с требованием признать Россию виновной в расстреле их родственников, поскольку в данной части они изначально признавали, что Страсбургский суд не имеет права рассматривать жалобу на предполагаемые нарушения, имевшие место в 1940 году, т. е. за 58 лет до вступления конвенции в силу в отношении Российской Федерации. Более того, Страсбургский суд не рассматривал по существу и вопрос о виновности советских властей в расстреле под Катынью. И не имел права его рассматривать. Однако этот факт называется в постановлении бесспорным (пункты 152–153).

Из вышеизложенного ясно, что заявители обвинили российскую сторону в том, что она не провела расследования обстоятельств катынского дела, а также в том, что российская сторона не информировала заявителей о судьбе их родственников, в связи с чем заявители подверглись бесчеловечному и унижающему их достоинство обращению. В удовлетворении исков заявителей суд отказал, как и в выплате компенсации.

Катынское дело до сих пор является не до конца расследованным и сенсационным. Чтобы установить точное количество жертв, мало иметь цифры в документах. Необходимо разыскать тела и провести экспертизы – таков закон. Это теперь уже вряд ли возможно.

Комиссия Н. Бурденко в 1944 году провела экспертизы менее 1 тысячи тел. В. Илюхин заявил, что эксгумированы и осмотрены 1803 тела. Прочие цифры, в том числе самая громкая – более 21 тысячи, объявлены окончательными на основании административных записок, которые к юриспруденции и криминалистике имеют лишь косвенное отношение. Авторитетный историк и военный юрист В. Илюхин открыто официально заявил, что документы из «особого пакета» – фальшивка. Другой не менее авторитетный и крупнейший историк А. Н. Артизов, возглавлявший в 2010 году Федеральное архивное агентство, наоборот, не сомневается в их подлинности.

Специалисты утверждают, что новое расследование катынского дела было инициировано в 1989 году, во времена перестройки, по многочисленным настоятельным просьбам польской стороны. Однако документы из того же «пакета № 1», а также воспоминания В. М. Фалина указывают, что новое расследование инициировал Ю. Андропов еще в 1982 году, когда ни о какой перестройке и гласности не могло быть и речи.

Ни один историк так и не смог опровергнуть выводы комиссии Н. Бурденко, из которых следует, что погибшие были застрелены из оружия немецкого производства. Это установлено по найденным пулям и гильзам. В противном случае получается, что Николай Нилович Бурденко, главный военный хирург СССР, академик, прошедший три войны начиная с русско-японской, врач, которому на момент расследования катынского дела было 68 лет, сам подбрасывал в морги пули от немецких пистолетов.

Наконец, сотрудники немецкой администрации, производившие обследование найденных тел, официально указали, что идентифицировали расстрелянных по знакам отличия польской армии. Однако советское положение о военнопленных от 1931 года указывает, что пленные не могут носить знаков отличия. Необходимость сохранения знаков отличия у военнопленных определялась Женевской конвенцией, а СССР ее не соблюдал. Если тела польских военнослужащих захоронены в мундирах со знаками воинского различия, то кто же их расстрелял?

И наконец, следует упомянуть, что рассмотренное ЕСПЧ дело «Яновец и другие против России» скомпрометировало саму идею восстановления исторической справедливости, поскольку пострадавшие заявители требовали выплаты им «справедливой компенсации». А это прямо указывает на то, что шум вокруг катынской трагедии инициирован не теми, кто добивается исторической правды, а теми, кто пытается нажиться на крови убитых.

Россия дважды за 20 лет сделала официальные признания по поводу катынской трагедии. Сначала в правление М. С. Горбачева в 1990 году, затем в правление Д. А. Медведева в 1910 году. И что же Россия получила взамен? А вот что: недоброжелатели России, обнаружив ее уязвимое место, продолжили бить в него.

Обнародование документов из «пакета № 1» не внесло окончательной ясности в катынское дело, а главное, никаким образом не способствовало укреплению и улучшению российско-польских отношений.

Другие материалы по теме:

Тайны катынской трагедии. Материалы круглого стола, проведенного 19 апреля 2010 года в Государственной думе Федерального собрания Российской Федерации / Отв. за вып. В. И. Илюхин. – М. 2010.

Швед В. Н. Катынь. Современная история вопроса. – М.: Алгоритм, 2012.

А. И. Микоян

за шахматной доской

7РЕКОНСТРУКЦИЯ

1940 год. Апрель

У стен есть уши. Анастас Микоян знал это совершенно точно. Его телефоны прослушивались, и рабочие, и домашний. Прослушивались также и домашние телефоны его помощников и секретарей. По роду деятельности Микоян следил за техническими новинками и знал о существовании новейших портативных аппаратов для записи голоса на пленку. Такие аппараты называли магнитофонами. В любом помещении, в рабочем кабинете, в квартире, можно было установить скрытую аппаратуру и фиксировать любое произнесенное слово. Наконец, самое главное – если бы Сталин захотел уничтожить Микояна, он сделал бы это безо всяких записей, магнитофонных и любых других, безо всяких доказательств. Он, Сталин, мог бы просто щелкнуть пальцами – и Анастас Микоян вместе с его семьей был бы стерт с лица земли. Но и жить в постоянном страхе, контролировать каждое произнесенное слово было тоже невыносимо. Тем более если сам знаешь, что ни в чем не виноват.

Хорошо помогала работа – лучшее лекарство. Микоян неделями мотался по стране. Чем дальше от Кремля, от Сталина, тем лучше. Он часто благодарил судьбу за то, что Советский Союз огромен. Теоретически Микоян мог наладить дело так, чтобы по два-три месяца вообще не бывать в кабинете вождя. Иногда это удавалось.

Тяжелое впечатление производил поток жалоб, «сигналов с мест» и откровенных доносов, проходящих через его наркомат. Рабочие доносили на мастеров, мастера доносили на инженеров, инженеры – на директоров, директора – на руководителей главков. Количество «сигналов» исчислялось многими сотнями. Невозможно было отличить бдительного гражданина от кляузника и дурака. Также нельзя было не давать хода «сигналам»: каждое письмо следовало изучить и принять меры. Обычно в таких случаях «сигнал» сразу перенаправлялся в управление НКВД по месту жительства и работы автора «сигнала».

В конце апреля 1940 года семья Микоянов, как обычно, переехала из московской квартиры на дачу в Кольчугу, бывшее поместье Зубалова. Здесь, в старом доме, еще пахнущем зимней сыростью, в конце длинного прохладного дня, наполненного хлопотами, суетой, перетаскиванием чемоданов и узлов, обустройством быта матери и пятерых разновозрастных сыновей, в спальне Ашхен разрыдалась. Они говорили шепотом по-армянски.

– Я боюсь за сыновей. Степану 18 лет. Когда начнется война, он побежит драться.

– Думаю, что мы вступим в войну не ранее 43-го года, – ответил Анастас. – Это и мнение Верховного.

– А что ты сам думаешь? – спросила Ашхен.

– Нам следует любой ценой оттягивать начало войны, – признался Анастас. – Мы не готовы. Наше хозяйство, экономика в плохом состоянии. Руководить некому. Три четверти руководящих кадров за последние три года уничтожены. И это только гражданские специалисты. В армии еще хуже. Убрали всех генералов, весь старший командный состав, это многие тысячи человек. Я не понимаю логики Верховного. Он готовится к войне и при этом уничтожает лучших командиров.

– Поэтому и Надя застрелилась, – прошептала Ашхен. – Она тоже перестала что-либо понимать. Она не хотела быть героиней сказки «Красавица и чудовище».

– Это ты еще не знаешь всех масштабов, – ответил Микоян. – Я тоже не знаю, могу только подозревать. От него нельзя укрыться даже на том свете. Серго пытался – и что произошло с его семьей? А сколько еще таких семей? Он бы убрал и меня. У него незаменимых нет. Меня спасает только то, что я не лезу во власть, не интригую за его спиной, не пишу доносов. Можешь быть уверена, мы все живы только поэтому.

– Значит, – сказала Ашхен, – это твой путь. Так ты спасешь и себя, и меня, и детей. Не плети интриг, не наживай врагов, просто делай свое дело. Другого выхода все равно нет. Но и равнодушным не оставайся, про совесть не забывай.

– Если начну забывать, ты мне напомнишь.

– Договорились.

Ашхен помолчала и спросила:

– Как думаешь, мы уцелеем?

– Надеюсь, – Микоян ответил очень тихо и очень твердо. – И ты, и я, и мальчики. В конце концов, я нужен Верховному.

– Зачем? – спросила Ашхен.

– Я умею работать.

– Это меня не успокаивает.

– Меня тоже. Но люди, умеющие работать, нужны всегда.

Ашхен заснула, а он нет. Он обдумывал выход.

45 лет. Жизнь, отданная драке за справедливость. Нищая, бешеная молодость. Две войны, пять тюрем. Зверски убитые друзья. Разговоры с Лениным. Голод и холод. Туберкулез. Внезапный подъем к верхним этажам власти. Рождение сыновей. Сталин, сначала мирный, спокойный администратор, потом всесильный равнодушный палач. И вот он, Микоян, неведомо как позволил Сталину взять в заложники самое дорогое, собственную семью. В этом был главный секрет Сталина, его стратегия. Убивать не только врагов, но и их жен, их детей, их братьев. Просто пустить себе пулю в висок не выход. Убьешь себя – останется семья, они потом поедут по этапу в лучшем случае. В худшем – встанут к стенке. Так было с семьей Троцкого, так было с семьей Орджоникидзе, так было с тысячами других семей. Убежать нельзя, вождь народов достанет тебя и на том свете; такова кошмарная правда. Страшно и унизительно быть заложником. Но еще страшнее, когда в заложниках оказывается твоя семья. Выхода не было.

8

В книге «Так было» есть предисловие, написанное младшим сыном Микояна – Серго Анастасовичем Микояном. В этом предисловии описывается следующий эпизод: «Как-то в 70-х годах, на годовщине смерти Льва Степановича Шаумяна, его большого друга, почти брата, жена писателя Данина, у которой был репрессирован отец, довольно резко высказалась о периоде репрессий, имея в виду, скорее всего, ответственность Анастаса Ивановича за это. В семье Шаумянов моего отца любили и уважали безмерно. Разговор попытались перевести на другую тему, но Микоян не позволил этого, сказав: “Все мы были тогда мерзавцами”»[216].

Очевидно, здесь имеется в виду писатель Даниил Данин и его первая супруга, известный литературный редактор, сотрудник журнала «Знамя» Софья Дмитриевна Разумовская. Сам же разговор произошел не ранее 24 мая 1972 года или же годом-двумя позже, так как Лев Шаумян скончался 24 мая 1971 года.

В любом случае, откровенное признание Анастас Микояна в присутствии Серго Микояна, Софьи Разумовской и родственников Льва Шаумяна состоялось в разгар брежневских времен, когда имя Сталина появлялось в публичном поле только в связи с победой в Великой Отечественной войне, а уж разговоры о репрессиях возможны были только на кухнях и глубокой ночью. Софья Разумовская, упрекнув Микояна пусть и в дружеской частной обстановке, совершила смелый поступок, но еще более прямым, смелым и твердым был ответ. «Все мы тогда были мерзавцами». Большая История усилиями Серго Микояна сохранила этот эпизод и прямое признание Анастаса Микояна своей вины как соучастника (невольного, вынужденного, как мы утверждаем и аргументированно доказываем) сталинских репрессий.

Это по сути страшное и сенсационное для того времени (середина 70-х годов) признание было произнесено неофициально, не под запись в протоколе, и любой историк всегда может оспорить его подлинность; однако таких желающих до сих пор не нашлось. Наоборот, неофициальное признание Микояна широко растиражировано. Почему? Потому что другие члены сталинского «ближнего круга», ни Молотов, ни Маленков, ни Каганович с Ворошиловым, ничего подобного не сказали, а если сказали – свидетельства о таких высказываниях нам неизвестны. А Микоян сказал, и свидетельство есть, и оно записано его сыном. Хотя сын, пристрастный человек, сам пострадавший от репрессий, мог бы умолчать. И то, что именно сын Микояна сохранил, записал и обнародовал признание своего отца, многое говорит и о сыне, и об отце.

Восемь расстрельных документов были подписаны. Очень и очень многие, возможно совершенно безвинные люди, погибли. Публично зафиксированное признание в соучастии в их гибели состоялось. Круг замкнулся. Дальнейшее выносится на суд Истории.

Вторая мировая война явилась прямым продолжением Первой мировой войны. Фактически большие и малые войны ведутся на планете всегда, вспыхивая на разных континентах. Межгосударственные военные конфликты чередуются с гражданскими. Многие войны являются буквально системообразующими для становления наций. Такой войной можно считать, например, Гражданскую войну в России 1918–1923 годов.

Для простоты понимания и исторического анализа каждая война имеет точную дату начала и окончания. На деле же все эти даты условны. Например, боевые действия в советском Туркестане, известные как «ликвидация басмачества», продолжались фактически вплоть до конца 20-х годов.

Революционное движение, стремление к переустройству мира, бурно развивающийся капитализм, борьба за территории и ресурсы и, самое главное, за политическое влияние уже не над отдельными странами, но над целыми регионами породили постоянно текущие конфликты, которые выливались в локальные войны.

Коминтерн, находящийся под решающим влиянием СССР и действовавший с 1919 года до своего самороспуска в 1943 году, рассылал своих эмиссаров по всему миру, иногда умело, иногда слишком топорно стимулировал местные силы в Европе, Азии, Латинской Америке вести подрывные действия против своих же правительств. Наследие Первой мировой войны с его нерешенными территориальными вопросами, а также агрессии западных держав в Азию на протяжении всего XIX века создавали поводы для конфликтов, выливающихся в вооруженные столкновения.

В тот период в мире произошли десятки больших и малых войн и конфликтов, таких как советско-китайский конфликт на КВЖД в 1929 году, «мукденский инцидент» 1931 года в Китае и последовавшее за ним вторжение японцев в Маньчжурию или перуано-колумбийская война 1932–1933 годов. Десятилетиями шло восстание Аденских протекторатов против Великобритании. В Китае в 1927–1937 годах полыхала гражданская война. Восстания и военные перевороты в десятках стран: Конго, Египте, Чили, Эквадоре, Сальвадоре, Албании, Перу, Аргентине, Ираке, Греции – стали характерной чертой эпохи 30-х годов. В Европе заговорили о новой большой войне в 1933 году, когда в Германии пришел к власти в результате свободных демократических выборов новый канцлер Адольф Гитлер.

Слева направо. Стоят: братья Микояны Артем и Анастас, сестра и брат Туманяны Ашхен и Гай. Сидят сыновья Ашхен и Анастаса: Владимир (названный в честь В. И. Ленина), Степан (в честь бакинского комиссара Степана Шаумяна), Серго (в честь Серго Орджоникидзе), Алексей (в честь бакинского комиссара Прокофия Апрасионовича, партийный псевдоним – Алеша Джапаридзе) и Вано (в честь бакинского комиссара Ивана Фиолетова)

О том, что Россия готова участвовать в грядущей мировой бойне, европейская общественность узнала в июне 1936-го, когда правительство Сталина отправило в Испанию своих военных советников, своих летчиков и советского производства боевые самолеты. В числе военных советников, работавших в Испании в 1936 году, был Гай Туманян, родной брат Ашхен Туманян, жены Анастаса Микояна[217].

Во второй половине 30-х годов Иосиф Сталин управлял страной единолично. Формально рост промышленности был очевидным. Правительство вводило беспрецедентные стимулирующие меры, например, были расширены права заготовительных артелей, банковские кредиты давались под три процента, среднегодовые темпы прироста в 1931–1940 годах составили 16,45 процента[218]. И все же, несмотря на все усилия руководства СССР, экономика страны находилась далеко не в идеальном состоянии. Характерно, что это признавал сам Микоян, являвшийся с середины 30-х одним из ведущих экономических специалистов Советского Союза.

Одной из главных причин такого положения вещей являлось массовое уничтожение руководителей высшего и среднего звена, директоров предприятий, главных инженеров и глав трестов[219]. Вторая причина – катастрофическое положение сельского хозяйства, недостаток продовольствия. Проблема «ценовых ножниц» так и не была решена. Многие миллионы людей жили в условиях голода либо непрерывного самоограничения, что привело к постепенному падению общественной морали и дисциплины, к росту преступности. Сталин тоже считал, что проблема в людях («кадры решают все»), но видел ситуацию иначе. Он полагал, что причина недостатков – плохая организация.

В апреле 1937 года был ликвидирован созданный еще Лениным в 1918 году Совет труда и обороны (СТО). Одновременно был создан Комитет обороны при СНК СССР во главе с В. Молотовым. Анастас Микоян был членом комитета. Этот комитет просуществовал три года и был внезапно ликвидирован по инициативе Сталина 30 мая 1941 года за 23 дня до начала войны[220]. Параллельно с этим органом управления существовал другой – Экономический совет при Совете народных комиссаров (Экономсовет). Его возглавил Молотов. Микоян был одним из членов совета вместе с Кагановичем, Булганиным, Косиором, Межлауком. В апреле 1939 года по указанию Сталина Микоян покинул пост народного комиссара пищевой промышленности и стал народным комиссаром внешней торговли. В сентябре 1939-го Сталин предложил снять Молотова с поста председателя Экономсовета и назначить Микояна.

В эти годы Сталин часто принимал резкие и неожиданные решения, связанные с перестановками в руководстве и жесткими репрессиями в отношении тех, кто был облечен доверием вождя или считался его другом. Из первого состава Экономсовета были репрессированы и уничтожены: Чубарь – кандидат в члены Политбюро, Межлаук – зампред Совнаркома и председатель Госплана, Косиор – член Политбюро.

В марте 1940 года, после окончания советско-финской войны и подведения ее итогов, Молотов снова занял пост главы Экономосовета, Микоян стал его заместителем. Наконец, 21 марта 1941 года Экономсовет и вовсе прекратил свое существование. Вместо него было образовано Бюро Совнаркома, облеченное всеми правами Совнаркома, в следующем составе: председатель – Молотов, первый заместитель – Вознесенский, заместители – Микоян, Булганин, Берия, Каганович, Андреев[221].

Иными словами, на протяжении всего предвоенного периода в СССР не существовало единого постоянного центра руководства экономикой и постоянных руководителей такого центра.

Создавая и упраздняя органы власти, назначая руководителей и тут же уничтожая их, производя непрерывные перестановки и рокировки, Сталин одновременно пытался ускорить развитие военной промышленности и провести перевооружение армии. Это ему удалось, пусть и ценой сверхвысоких усилий и жертв. В 1940 году производство военной техники в два с половиной раза превзошло уровень 1937 года[222].

Объем работы, выполняемый в те дни Микояном, был огромен. Перемещаясь по Москве, он был вынужден требовать от своего шофера езды на максимальной скорости. В результате появилось специальное решение Политбюро ЦК ВКП(б) от 20 декабря 1939 года, текст его гласил: «1) Воспретить тов. Микояну езду на автомобиле со скоростью 80–100 километров в час. 2) Обязать тов. Микояна не требовать от своего шофера большей скорости, чем 50–60 километров в час»^6–1.

2

С 30 ноября 1939 года по 13 марта 1940 года СССР вел войну против Финляндии. Боевые действия сопровождались большими потерями с советской стороны (более 130 тысяч убитыми и пропавшими без вести) и выявили недостаточную готовность армии. Например, не был создан тыловой аппарат для материально-технического снабжения, эвакуации и лечения больных и раненых. Финские солдаты активно использовали новинку тех лет – пистолеты-пулеметы (автоматы). В Красной армии такое оружие не имело большого хождения[223].

7 мая 1940 года с поста наркома обороны был смещен К. Ворошилов. На этот важнейший пост назначили С. К. Тимошенко (см. Указ Президиума ВС СССР от 7.05.1940).

Неудачи РККА в Финляндии имели парадоксальный результат во внешнеполитическом контексте. Гитлер получил доказательства того, что Красная армия безнадежно отстала от современных требований и, соответственно, может быть разгромлена в короткий срок[224]. Но и советское руководство это понимало. Проанализировав ошибки, Сталин попытался модернизировать армию и военное производство. Для этого широко использовались закупки военных изделий и оборудования в Германии[225]. Поскольку Германия с сентября 1939 года была блокирована с моря английским военным флотом, поставки сырья для немецкой промышленности и экономики осуществлялись в том числе и из СССР[226].

Основное торгово-кредитное соглашение между СССР и Германией разрабатывалось в Москве и Берлине начиная со 2 июня 1939 года и было подписано 19 августа 1939 года в Берлине. Оно предусматривало производство и поставки самого современного промышленного оборудования в счет кредита в 180 млн марок под пять процентов[227]. Со стороны СССР все переговоры вел Анастас Микоян. Со стороны Германии – Карл Шнурре, представитель экономического управления МИД Германии, член НДСАП с 1 августа 1935 года. Кроме Шнурре, в переговорах со стороны Германии участвовали и другие функционеры.

Договариваясь о поставках, немецкая сторона требовала больше цветных металлов, нефти, зерна, хлопка. Советская сторона желала приобрести оборудование для производства военной техники, а также новейшие образцы собственно военной техники немецкого производства, самолетов, судов, танков, артиллерии и даже чертежи новейших образцов. Для их осмотра и изучения в Германию была направлена комиссия во главе с И. Тевосяном[228]. Советские военно-технические делегации присылали в Москву отчеты, в которых буквально восхищались мощью немецкой военной промышленности. Это усиливало тревогу Сталина относительно предполагаемой войны[229].

Обмен товарами продолжался вплоть до самого начала вторжения немецких войск на территорию СССР[230]. Весь процесс контролировал Сталин, особенно настаивая на аккуратном выполнении обязательств советской стороны. Позиция Сталина заключалась в том, чтобы «умиротворить» Гитлера и всеми способами оттянуть начало неизбежного прямого военного конфликта с Германией. По расчетам Сталина, такой конфликт должен был начаться не ранее 1943 года, а к тому времени Германия должна была существенно истощить свой военный потенциал. Таким образом, советское руководство, с одной стороны, активно поставляло в Германию ресурсы, с другой – рассчитывало на ослабление немецкой экономики и замедление хода немецкой военной машины[231].

Постановление ГКО о назначении А. И. Микояна уполномоченным по вопросам снабжения

По некоторым позициям помощь СССР была весьма существенная. Например, в 1940 году экспорт цветных металлов в Германию из третьих стран через территорию СССР составил 49, а импорт – 59 процентов[232].

3

В 1939 году руководство СССР начало создавать стратегические запасы ценного сырья[233]. В списке оказались: каучук, олово, медь, цинк, свинец, алюминий, никель, кобальт, висмут, кадмий, магний, ртуть, алмазы, ферровольфрам, феррованадий, ферромолибден, феррохром, ферромарганец, ферротитан, ферросилиций, молибденовый концентрат и др. Создание таких запасов Сталин поручил Анастасу Микояну. Только за 1939 год на приобретение остродефицитного сырья было потрачено 1 млрд 278 млн рублей[234]. Существование таких запасов охранялось государственной тайной, в руководстве СССР об этом, кроме Сталина, знали лишь трое: сам Микоян, а также двое сотрудников Таможенного управления. Секретное подразделение Микоян создал внутри возглавляемого им Наркомвнешторга на складах Таможенного управления. Об этом ничего не знали ни сотрудники Госплана, ни Наркомфин, ни даже члены Политбюро. Начиная с 1939 года такие запасы хранились на таможенных складах в приграничных районах, позднее были перемещены в Оренбург.

Воспоминания А. И. Микояна о работе в ГКО, опубликованные

в Военно-историческом журнале № 3 за 1989 год. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

Создание стратегического запаса цветных металлов и другого остродефицитного сырья сыграло огромную, если не решающую роль во время войны. Позднее выяснилось, что производство танков, самолетов и артиллерийских орудий на 70 процентов обеспечивалось именно за счет запасов Наркомвнешторга[235].

4

Известно, что в первые дни вторжения немецких войск в СССР Сталин был сильно подавлен[236]. 22 июня Сталин не пожелал выступить по радио с обращением к народу. Более того, он «упорно отказывался», «не знал, что сказать народу», то есть его уговаривали, но он возражал[237]. В итоге текст обращения зачитал Молотов в 12 часов дня.

Можно предположить, что в те дни Сталин испытал столь сильный шок, что физически, морально не сумел с ним справиться. Однако журнал посещений Сталина в первый день войны свидетельствует об обратном: если он и был «подавлен» и «растерян», то, по крайней мере, пытался руководить и действовать. Согласно журналу посещений, 22 июня 1941 года Микоян трижды имел аудиенцию у Сталина: 07:55–9:30, 09:50–10:30, 12:30–14:30 (см. Приложение). В общей сложности в этот день Сталин и Микоян разговаривали четыре часа. Сталин выступил с речью по радио только 3 июля.

За несколько дней до этого выступления – по одним источникам, 29 июня, по другим – 30 июня – к Сталину на его дачу в Кунцеве явилась группа членов высшего руководства СССР. В этой группе были Микоян, Молотов, Ворошилов, Берия, а также два молодых выдвиженца Сталина: Николай Вознесенский – зампред Совнаркома и глава Госплана и Георгий Маленков – начальник Управления кадров ЦК[238]. Наибольшую инициативу проявил Вознесенский. Перед поездкой к Сталину он сказал Молотову: «Вячеслав, мы за тобой пойдем». Очевидно, имея в виду возможное смещение Сталина и выдвижение Молотова на место лидера[239]. Они пришли к Сталину с идеей создать Государственный комитет обороны (ГКО), передать ему функции правительства, Верховного Совета и ЦК партии. Разговор начал Молотов.

– Мы предлагаем создать новый орган власти – Государственный комитет обороны СССР.

Сталин их не ждал, не был предупрежден о визите.

– Кто во главе? – спросил он.

В тот момент, если бы Молотов сказал «я», Сталин бы не возразил. Все пришедшие ясно видели: Сталин переживает катастрофу. Его расчеты оказались неверны. Его план провалился. Непогрешимый всевластный отец народов, теперь он должен был признать свои ошибки, фатальные, катастрофические[240].

Государственный комитет обороны (ГКО) был создан 30 июня 1941 года^24–1. В него вошли Сталин, Молотов, Ворошилов, Маленков и Берия. 3 июля 1941 года Микоян стал уполномоченным ГКО с расширенными правами^24–2, взяв под контроль вопросы снабжения фронта продовольствием, обмундированием и горючим. Ранее, 23 июня, была образована Комиссия бюро СНК СССР по текущим делам. В нее вошли Вознесенский, Микоян, Булганин, Каганович и Андреев. Микоян занял в ней второе место после председателя Вознесенского. Комиссия взяла на себя повседневное, в прямом смысле, руководство всем народным хозяйством страны в начальный период фашистского вторжения[241]. Вдобавок к должности уполномоченного ГКО Микоян был назначен первым заместителем главы Совета по эвакуации. Руководил советом Л. Каганович.

В целом между членами ближайшего окружения Сталина обязанности распределились следующим образом: В. М. Молотов контролировал производство танков, Г. М. Маленков – самолетов и авиамоторов, Л. П. Берия – самолетов и ракетной техники, Н. А. Вознесенский – оружия и боеприпасов, Л. М. Каганович и А. А. Андреев – транспорт, в первую очередь железные дороги, А. И. Микоян – продовольствия, вещевого имущества и горючего[242], К. Е. Ворошилов занялся формированием новых воинских частей.

Таким образом, Анастасу Микояну достался один из самых тяжелых участков работы. Если армия, пусть и отступавшая, терпевшая поражения, была спаяна военной дисциплиной, то Микоян работал с гражданскими учреждениями. Все лучшие кадры, все ресурсы были отправлены на фронт. В тылу по объективным причинам царила неразбериха. В дальнейшем круг вопросов, которыми занимался Микоян, только расширялся, на него возлагались новые и новые обязанности.

25 октября был образован отдельный комитет по эвакуации продовольствия, сырья, заводов, производящих гражданскую продукцию. Председателем комитета стал Микоян. Эвакуация промышленных предприятий сама по себе была актом беспрецедентным, уникальным, не имеющим аналогов в мировой истории. Огромную экономическую агломерацию перевезли на тысячи километров и развернули на новых местах, причем в кратчайшие сроки. Только из Москвы и области было эвакуировано 523 предприятия, более 560 тысяч работников и членов их семей[243]. Отдельно нужно добавить, что многие предприятия оборонного комплекса уже в 1942 году были реэвакуированы, то есть еще раз перемещены уже обратно, например Научно-исследовательский полигон стрелкового вооружения[244].

За второе полугодие 1941 года из западной части СССР было перемещено за Урал более 2500 предприятий, дававших до войны 33 процента всей продукции страны. Только крупного рогатого скота было перемещено 2,5 млн голов. В 1941 году в эвакуации промышленных предприятий было задействовано 1,5 млн вагонов[245]. Уже в марте 1942 года промышленность восточных районов, перемещенная за Урал, произвела столько военной продукции, сколько выпускалось до войны на всей территории СССР. К началу 1943 года общее число переправленных в тыл составило до 25 млн человек[246].

1 июля 1941 года был создан Комитет продовольственного и вещевого снабжения Красной армии^30–1. Его возглавил Микоян. В непосредственной работе он опирался на генерал-лейтенанта А. В. Хрулева, главного интенданта Красной армии. Все нормы снабжения и размеры продовольственных пайков (в том числе и для военнопленных) были разработаны под руководством Микояна и выдерживались на протяжении всей войны.

В феврале 1942 года Микоян был введен в состав ГКО, и ему «поручен контроль за делом снабжения Красной армии (вещевое, продовольственное, горючее, денежное и артиллерийское)». А также предписывалось «поручить контролю члена ГКО Микояна все органы снабжения НКО». Вводя Микояна и Вознесенского в ГКО, Сталин ослаблял увеличившееся политическое влияние Берии, Маленкова и Молотова, добиваясь баланса сил в руководстве СССР[247].

За все время войны Политбюро ЦК КПСС не собралось ни одного раза. Вместо него функционировало Оперативное бюро ГКО, созданное 8 декабря 1942 года (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1356. Л. 120–121). Протоколы заседаний не велись. Иногда Молотов кратко записывал решения под диктовку Сталина. Далее решения оформлялись в виде либо постановления ГКО, либо постановления СНК или ЦК ВКП(б), либо совместного постановления СНК и ЦК ВКП(б)[248]. В других случаях Маленков задним числом оформлял заседания оперативного бюро как заседания Политбюро. В аппарате Маленкова создавались соответствующие протоколы и отправлялись в архив[249].

Характерное свидетельство в связи с этим позднее оставила Нами Микоян: “Запомнился мне эпизод, когда вышло первое издание “Истории Отечественной войны”. Анастас Иванович прочел ее и был расстроен тем, как описывалась работа ГКО. Он сказал: “Эти авторы думают, что у нас сидели стенографистки и все записывали. А раз нет записей, значит, не было и работы. Мы были так заняты, что все вопросы решали по телефону без стенографисток и записей”». (Здесь, очевидно, имеется в виду издание: История Великой Отечественной войны Советского Союза. – М.: Воениздат, 1960–1965. В 6 тт. (Прим. авт.)

С 8 декабря 1942 года на Микояна возложили контроль за Наркоматом цветной металлургии и наблюдение за распределением топлива, металла и электроэнергии[250].

Следует упомянуть, что снабжение действующих частей и войск в условиях тяжелого климата и растянутых коммуникаций было проблемой не только для Красной армии, но и для немецкой. С осени 1941 года потребности вермахта в горючем топливе обеспечивались едва на треть[251]. В своих воспоминаниях генерал Гудериан утверждает: «Я неоднократно напоминал о необходимости прислать зимнее обмундирование, но в этом году (1941) оно так и не было доставлено». В результате в декабре 1941-го в 30-градусные морозы немецкие танкисты, не имея теплой одежды и обуви, были вынуждены на марше шагать рядом со своими танками, в машинах же находились только механики-водители[252].

В период блокады Ленинграда для снабжения города продовольствием Микоян добился выделения 24 самолетов «Дуглас» дополнительно к 26 уже работающим на Ленинградской линии[253]. Тогда же в военном совете Ленинградского фронта возникла идея проложить по дну Ладожского озера трубопровод для поставки в Ленинград горючего. Идею поддержали Микоян и А. Косыгин, будущий член Политбюро и председатель Совета министров СССР, а в те годы заместитель Микояна в Совете по эвакуации и в Комитете по снабжению продовольствием и вещевым имуществом.

Письмо А. И. Микояна И. В. Сталину по вопросам оплаты золотом американских поставок в СССР от 13 августа 1941 года

Письмо Молотова и Микояна помощнику посла СССР в США К. А. Уманскому и председателю правления Амторга К. И. Лукашеву с указанием добиться от США кредита на поставки, 1941 год

24 апреля 1942 года они предложили Сталину проект постановления ГКО^37–1. На следующий день постановление было подписано. Бензопровод был построен за 45 дней, запущен 15 июня 1942 года. Длина четырехдюймовой стальной сварной трубы составила 35 км, из них 26 километров по дну при глубине укладки 12 метров. Причем такой трубопровод впервые был построен в СССР. Производительность трубопровода составила до 9 тысяч тонн в месяц, покрыв потребности города на 70 процентов[254].

В сентябре 1943 года «за особые заслуги в области постановки дела снабжения Красной армии продовольствием, горючим и вещевым имуществом в трудных условиях военного времени» Анастасу Микояну было присвоено звание Героя Социалистического Труда[255].

5

Переговоры о военной помощи, поставках сырья, продовольствия, вооружений и боеприпасов (ленд-лиз) начались в Москве уже 27 июня 1941 года, то есть через пять дней после начала войны. Сначала – с послом Великобритании в СССР Стаффордом Криппсом. 30 июля в Москву прибыл министр торговли США Гарри Гопкинс. С 29 сентября по 1 октября 1941 года в Москве прошла конференция представителей трех держав. В рамках этой конференции Сталин встретился с А. Гарриманом и лордом У. Бивербруком – главами делегаций США и Англии. Бивербрук спросил, будет ли Сталин выступать на конференции, и получил ответ: «Не вижу необходимости, я очень занят, не имею возможности даже спать»[256]. Все практические переговоры на конференции вел со стороны СССР Анастас Микоян. 16 августа было подписано советско-британское соглашение о поставках в счет кредита на 10 млн фунтов стерлингов.

Характерно, что в обмен на поставки алюминия британская сторона требовала «аргументы», а именно сообщить о местонахождении всех заводов, производящих алюминий, и о запасах готовой продукции и ее потреблении. На это Микоян отвечал: «Мой главный аргумент состоит в том, что наша авиация сбивает немецкие самолеты»[257]. Позднее английская сторона в обмен на поставки требовала, в частности, предоставить технологии выплавки броневой стали.

По итогам конференции США и Англия обязывались ежемесячно поставлять в СССР 400 самолетов, 500 танков, 1200 металлорежущих станков, 2 тысячи тонн алюминия и многое другое.

Первая партия грузов прибыла в СССР уже в конце октября. Контроль за поступлением, учет, складирование, распределение и поставка в действующие части была возложена на Микояна. Он проводил все переговоры, контролировал все расчеты и поставки по международной программе ленд-лиза, отвечал за сборку и перемещение техники на всей территории СССР через порты Архангельска, Мурманска, Владивостока, Петропавловска-Камчатского и других.

ДОСЬЕ

«…За торгово-экономические переговоры с англосаксами отвечал А. И. Микоян. Несомненным успехом в решении жизненно важных задач, порученных Сталиным Микояну, стало достижение соглашений с США и Великобританией о союзной помощи. Той самой, в которой Советский Союз остро нуждался в период прежде всего эвакуации предприятий в глубокий тыл <…>. А. И. Микояну пришлось проявить весь свой дипломатический талант и настойчивость в достижении поставленной цели, чтобы не позволить такому опытному переговорщику, как С. Криппс, пользуясь ситуацией, навязать свои условия. Решающим вопросом, вокруг которого и развернулись острые переговоры, стала оплата английских поставок в кредит. Изначальное предложение Микояна предусматривало кредит на все 100 % предоставляемых товаров. Естественно, такие условия англичане сочли неприемлемыми. Понимал это и сам Микоян, сознательно завышавший планку. В ходе переговоров он демонстрировал таким образом полное спокойствие. В итоге компромисс был достигнут на выгодных для советской стороны условиях: кредит предоставлялся на 60 % английских поставок, а остальные 40 % их стоимости Москва должна была оплачивать золотом, большие запасы которого были созданы в предвоенные годы, или долларами».

Данилов Н. А. Значение ленд-лиза для обороны СССР

на примере авиационных поставок в годы

Великой Отечественной войны.

cyberleninka.ru

«Неожиданное возвышение Микояна, сменившего Вознесенского на посту председателя Комиссии по текущим делам БСНК, объяснялось, вероятнее всего, тем, что одному из немногих старых членов Политбюро удалось отлично проявить с первых дней войны свои организаторские способности – и в должности уполномоченного ГКО по вопросам снабжения обозно-вещевым имуществом, продовольствием и горючим, и в Совете по эвакуации».

Жуков Ю. Н. Сталин: тайны власти.

М.: Вагриус, 2017. С. 43.

Американские грузовики «студебекер» в Иране на пути в СССР в 1943 году. Фото NARA

6РЕКОНСТРУКЦИЯ

1941 год. Октябрь

Студебекер

Над танковым полигоном гулял ледяной ветер. Огромное поле было изрыто стальными гусеницами. Через ямы и лужи, наполненные водой, с ревом двигался мощный трехосный грузовой автомобиль – американский студебекер. На деревянной трибуне, маленькой, наскоро сколоченной, стояли Анастас Микоян и американец в теплом пальто с поднятым воротником, его фамилия была Браун, а должность – помощник Аверелла Гарримана, спецпредставителя президента США Трумэна. За их спинами молча, недвижно теснились группой несколько генералов: представители инженерных войск, транспортных и тыловых служб РККА. Их возглавлял старый генерал Николай Яковлев, начальник главного артиллерийского управления РККА (с 1944-го маршал артиллерии)[258].

Основные условия поставок по ленд-лизу были согласованы на трехсторонней конференции в Москве. Она закончилась три недели назад, 1 октября 1941 года. Переговоры с Гарриманом были тяжелыми, но по основным условиям: срокам, суммам, процентным ставкам – Микояну удалось отстоять свои позиции. Теперь оставалось самое трудоемкое – договориться по каждому конкретному случаю.

По пути на полигон (американцы ехали отдельно от советских) генералы предоставили Микояну всю свежую информацию по состоянию автопарка Вооруженных сил. Ситуация показалась Микояну близкой к катастрофической, но он, конечно, вслух этого не произнес. Проблема назрела, он давно это видел.

Товарищ Сталин, Верховный Главнокомандующий, был известен любовью к технике и своей уникальной внимательностью к деталям. Разговаривая с инженерами и конструкторами, он поражал собеседников знанием мелочей. Особенной любовью вождя пользовалась авиация. Но, к сожалению, автомобильной промышленности доставалось значительно меньше внимания. В результате при подготовке к войне был допущен грубейший просчет: Красная армия вступила в боевые действия, не имея на вооружении тяжелого мощного грузовика. Теперь генералы сообщили Микояну, каковы последствия ошибки.

В распоряжении военных фактически был лишь один массовый грузовой автомобиль – ГАЗ АА (с 1938-го – ГАЗ ММ), являвшийся копией американского «Форд АА». Этот автомобиль, прозванный «полуторкой» (грузоподъемность –1,5 тонны), к началу войны полностью морально устарел: он имел привод только на задние колеса и недостаточно мощный двигатель в 50 л. с. Из-за недостатка материалов во время войны «полуторка» производилась в деревянном кузове, с брезентовыми дверями и единственной фарой (со стороны водителя), а тормоза устанавливались только на задний мост. Армия получила более 150 тысяч грузовиков ГАЗ ММ, но оказалось, что этого недостаточно. Половина всех грузов в прифронтовой полосе перевозилась гужевым транспортом. Потребности в автотранспорте удовлетворялись едва на 50 %[259].

Генерал Яковлев добавил, что есть большая проблема с транспортировкой артиллерийских орудий. Имеющихся на вооружении тягачей совершенно недостаточно, и вообще теория о том, что артиллерию должны перемещать специальные тягачи, не выдержала проверки временем[260].

…Ревя двигателем, огромный студебекер прошел мимо трибуны на большой скорости, из-под колес летели фонтаны воды и грязи. В целях соблюдения секретности кабину машины закрыли фанерными щитами и брезентом. Особый режим демонстрации обеспечивало подразделение НКВД. Его сотрудники взяли под охрану вход на полигон, несколько вооруженных офицеров находились возле трибуны. Маскировочные щиты предусмотрительные американцы привезли с собой, а также бензин в канистрах и запасные части. И техническую документацию – правда, на английском языке и за исключением чертежей, хотя советская сторона особо настаивала на получении именно чертежей. Однако новоиспеченные союзники были себе на уме, опасались, что русские, заполучив чертежи, сами наладят производство машин, вместо того чтобы брать готовые по твердой цене в долларах.

Огромный трехосный грузовик на глазах Микояна объехал весь полигон, ни разу не застряв и даже не замедлив хода. Мощь и проходимость машины произвели на Микояна большое впечатление, но он не подавал вида, молчал. Машиной управлял американец – представитель завода «Студебекер». Остановив грузовик напротив трибуны и заглушив двигатель, американец выпрыгнул из кабины, имея ковбойский бравый вид, и поднялся к остальным. Когда подошел ближе, Микоян по глазам увидел, что тот нервничает.

Референтура Наркомвнешторга уже подготовила Микояну справку, изучив материалы американской прессы. «Студебекер US6» изначально проектировался для американской армии, однако проиграл конкурс конкуренту – «Дженерал моторс». Таким образом, Микоян понимал, что контракт на закупку машин для СССР буквально спасет завод «Студебекер» от банкротства. Это была важнейшая информация. Теперь Микоян видел возможность поторговаться за условия. Американец начал говорить. Браун переводил.

– Трехосный, привод на все оси. Высокий клиренс обеспечивает передвижение по бездорожью, в том числе по снегу, грязи и песку.

Самолет Bell P-39 Airacobra на Аляске перед перегонкой в СССР, 1943 г. Фото USAAF

– Какова грузоподъемность? – спросил Микоян.

– Расчетная – две с половиной тонны. Но по хорошей дороге может везти до четырех тонн.

– Нет у нас хороших дорог, – сказал Микоян. – И не скоро будут.

– Товарищ народный комиссар, – произнес генерал Яковлев. – Необходимо уточнить, пригоден ли этот грузовик для буксировки тяжелых прицепов и артиллерийских орудий.

Услышав переведенный вопрос, американец улыбнулся и зачастил, вываливая подробную информацию. Возможность буксировки, разумеется, предусмотрена, машина тянет до четырех тонн, ходовая часть позволяет, подвески все рессорные, тормоза на всех колесах – барабанные гидравлические, мощность двигателя также позволяет, шесть цилиндров, рабочий объем – 5,3 литра[261]. Микоян прервал его.

– Господа. Я обязан заявить, что одной этой демонстрации совершенно недостаточно. Мы примем решение только после проведения всесторонних испытаний, особенно в зимний период.

Американец услышал перевод и улыбнулся.

– Господин комиссар! Перед тем как запустить машину в производство, мы уже провели испытания, в том числе и в условиях низких температур.

Микоян тоже улыбнулся, но, конечно, не так широко и беззаботно, хлопнул американца по плечу и обернулся к Брауну.

– Скажите ему, что американские низкие температуры могут отличаться от русских низких температур. Скажите ему – когда я хоронил товарища Ленина, в Москве было минус 35. А в эту зиму наша метеослужба дает прогноз до минус 40.

Услышав перевод, американец перестал улыбаться. В этот момент один из генералов негромко произнес:

– Товарищ народный комиссар. Вы спросите его про главное. Какое октановое число бензина необходимо для двигателя их машины?

– Бензин с числом 62, – ответил американец.

– Это слишком чистый и дорогой бензин, – неуверенно возразил генерал. – Нельзя ли уменьшить октановое число?

– Нет, – ответил американец. – Это самый дешевый бензин, который производят в США.

– Понятно, – сказал Микоян. – Таким образом, если мы купим эту машину, нам придется наладить производство бензина с соответствующим октановым числом. Это осложняет нашу задачу. Повторяю, господа, решение будет принято не сегодня.

Испытания грузового автомобиля «Студебекер» продолжались несколько месяцев – в конце 1941-го – начале 1942 года. В июне 1942 года Микоян настаивал на поставке трех тысяч машин в месяц[262]. В результате автомобиль «Студебекер US6» различных модификаций стал самым массовым американским автомобилем, поставлявшимся в СССР по программе ленд-лиза. Всего СССР получил более 150 тысяч таких машин.

В США этот грузовик считался слишком мощным и прожорливым для запуска в массовое производство. Студебекеры использовали как тягачи, как бензовозы. Эта машина не стала самой массовой в американской армии – в Советской же армии стала незаменимой. Реактивные минометы «Катюша» устанавливались на шасси студебекеров.

Основная часть машин поставлялась морем в порты Ирана в полуразобранном состоянии. На территории Ирана машины собирались по технологиям «отверточной сборки» и далее шли в СССР своим ходом, груженые.

Ашхен Микоян (Туманян) с пятью сыновьями (Владимир, Алексей, Вано, Серго, Степан) перед войной. 1940 год

По условиям программы ленд-лиза по окончании боевых действий все уцелевшие грузовики следовало вернуть в США либо заплатить за них.

7

В октябре 1943 года, когда перелом в войне в пользу СССР уже явно наметился, А. Гарриман предложил Микояну идею предоставления СССР крупного кредита для закупки американских товаров, необходимых для послевоенного восстановления и развития страны. В феврале 1944 года Микоян обсуждал с Гарриманом кредит в сумме одного миллиарда долларов. Идея послевоенного кредита обсуждалась в июне, затем в сентябре 1944 года. Микоян склонялся к идее попросить два миллиарда[263]. Однако из этой затеи ничего не вышло. Сначала проект был раскритикован Молотовым и главой Госплана Вознесенским. Затем по желанию Сталина испрашиваемая сумма выросла до шести миллиардов. Американцы были готовы выдать деньги, но при условии, что СССР полностью рассчитается за поставки по ленд-лизу. Вскоре идея кредита была похоронена.

Поставки по ленд-лизу прекратились немедленно после подписания акта о безоговорочной капитуляции Германии. Директиву о прекращении поставок президент США Трумэн подписал уже 11 мая 1945 г. Следует упомянуть, что около 3/4 всех поставок союзников пришлись на годы после перелома в войне – 1943–1945.

Сразу трое сыновей А. И. Микояна: Алексей, Степан и Владимир – воевали в авиации на фронтах Великой Отечественной войны

Прославленные воздушные асы Покрышкин, Речкалов, Гулаев летали на истребителях Bell P‐39 Airacobra. Большой вклад в победу внес грузопассажирский самолет «Дуглас» DC‐3, способный без дозаправки преодолевать расстояние до двух тысяч километров. Анастас Микоян сам использовал этот самолет для передвижения по стране.

Широко известна также американская тушенка, прозванная «второй фронт». Общий объем поставок вооружений по ленд-лизу по отношению к советскому производству составил около 4 %. Из них самолетов – 13 %, танков – 7 %, зенитных орудий – 2 %[264].

Не вступая в дискуссии относительно значения помощи союзников, упомянем лишь фразу, произнесенную самим Микояном в беседе с историком Куманевым: «Без ленд-лиза мы наверняка провоевали бы год-полтора лишних»[265].

Братья Микояны у МиГа: Серго, Вано, Алексей, Степан. 1980-е

8

Семья Анастаса Микояна, жена и трое младших сыновей, 17 октября 1941 года была эвакуирована из Москвы в Куйбышев (Самару) и поселилась в двухэтажном доме недалеко от центра города. На первом этаже того же дома жил «всесоюзный староста» М. И. Калинин[266]. Анастас Микоян, как и Сталин, Москву не покидал.

В течение войны, с 1941-го по 1945-й, четверо из пяти сыновей Микояна оказались в действующей армии. Степан окончил в 1940 году 10-й класс, обучался в Качинской авиационной школе. Владимир после 9-го класса также обучался в этой школе. Алексей окончил среднюю школу, в 1943-м поступил в Вязниковскую летную школу. Вано окончил летную школу в Душанбе в 1945 году. Военными летчиками также стали сыновья государственных лидеров СССР: Тимур Фрунзе, Леонид Хрущев и Василий Сталин. Обучение они проходили в Качинской авиационной школе, сначала в Крыму, в Севастополе, затем, после эвакуации школы, – в Саратове (Красный Кут). В конце зимы 1941 года в Качинской авиашколе побывал Артем Иванович Микоян, занимавшийся тогда испытаниями истребителя МиГ‐3. После окончания училища Степан Микоян и Тимур Фрунзе были назначены в 16-й истребительный полк и попали под опеку своего друга Василия Сталина. Степана впоследствии перевели в 11-й авиаполк, базировавшийся в Москве, на центральном аэродроме в районе Ходынской площади. Ни один из сыновей Микояна не курил и не увлекался алкоголем.

В Куйбышеве (Самаре) случилось трагическое происшествие с сыном Никиты Хрущева Леонидом – летчиком бомбардировочной авиации, участником войны с белофиннами. Осенью 1942 года во время застолья оказавшийся в компании военный моряк предложил Леониду сбить выстрелом бутылку, поставленную на его, моряка, голову. Первым выстрелом Леонид повредил бутылку; моряк потребовал повторить попытку. Вторая пуля попала в голову моряка. Леонид Хрущев был осужден на восемь лет с отбытием наказания по месту службы и срочно выехал на фронт[267].

16 января 1942 года самолет Степана Микояна при подлете к аэродрому базирования был сбит по ошибке огнем с самолета младшего лейтенанта М. Родионова. Степан Микоян смог посадить горящий самолет, получил переломы и ожоги третьей и четвертой степени, лечился два месяца, после чего снова встал в строй[268]. 19 января 1942 года в воздушном бою под Новгородом погиб Тимур Фрунзе.

Володя Микоян тем временем проходил службу в Подмосковье, в эскадрилье инспекции ВВС, под командованием Василия Сталина. Однажды за ужином дома в присутствии отца и матери Володя в сердцах бросил:

– Проклятая фамилия Микоян! Ненавижу ее!

Изумленный Анастас Иванович едва не выронил вилку.

– Это еще почему?

Володя сверкнул глазами.

– Из-за того, что я Микоян, меня не пускают на фронт!

Многочисленные требования сына отправить его в действующие части в конце концов возымели действие. Состоялся разговор Анастаса Микояна с Ашхен Лазаревной, а затем первый и последний раз в жизни Микоян попросил за своего сына: снял трубку и набрал нужный номер. Вскоре Владимир, несмотря на отсутствие опыта и должной подготовки, был зачислен в 434-й истребительный полк – туда же, где служил и Степан. 18 сентября 1942 года Владимир Микоян в возрасте 18 лет погиб в воздушном бою в небе над Сталинградом[269].

Известие о смерти сына Анастас Микоян получил поздно ночью в воскресенье в своем кабинете в здании Наркомвнешторга в Москве. При этом присутствовал нарком морского флота адмирал А. А. Афанасьев. Доклад адмирала Афанасьева был прерван сигналом воздушной тревоги, начались бомбовые удары, но Микоян не пошел в бомбоубежище, хотя стекла в кабинете были готовы вылететь от взрывной волны. Секретарь Микояна внес на подносе правительственную телеграмму, Микоян распечатал ее, прочитал, сильно побледнел и вышел из кабинета. Адмирал Афанасьев остался на месте, не рискуя покинуть помещение, где на столе лежали секретные документы. Вернувшись, Микоян показал телеграмму Афанасьеву и спросил:

– Как сказать жене? Как сказать?[270].

Бой Владимира и момент катастрофы его самолета видели очевидцы, летчики, но самолет и тело не были найдены. Это дало повод матери много лет надеяться, что ее сын жив и однажды вернется. Официально Владимир Микоян числился пропавшим без вести до 27 февраля 1947 года[271].

Гибель Володи тяжело подействовала на всех членов семьи Микояна. Алексей Микоян, 16-летний, потребовал от отца разрешить закончить последний, 10-й класс школы экстерном. К ноябрю 1942-го он принес отцу аттестат об окончании средней школы и получил разрешение учиться в летной школе. В августе 1943-го Алексей Микоян, 18-летний, окончил летную школу и получил назначение в 12-й полк. В боевых действиях участвовал с августа 1943 по май 1945 года.

В 1944 году, возвращаясь с задания, Алексей Микоян потерпел аварию при посадке, был тяжело травмирован. После окончания войны поступил учиться в Военно-воздушную академию командно-штурманского состава ВВС[272].

11 марта 1943 года в небе над Калужской областью в воздушном бою погиб Леонид Хрущев. Как и в случае с Владимиром Микояном, его тело не было найдено.

После гибели Тимура Фрунзе, Владимира Микояна и Леонида Хрущева, после пленения Якова Джугашвили Сталин приказал своему сыну Василию, к тому времени майору ВВС, не пускать Степана Микояна на передовую.

Василий Сталин, Степан Микоян, Владимир Микоян и Алексей Микоян дружили с детства. Василий был верным другом, и, когда Владимир Микоян погиб, Василий Сталин написал на своем самолете «За Володю»[273].

Средний сын Анастаса Ивановича, Алексей Анастасович Микоян, продолжил карьеру военного летчика, пробыл в действующих частях до последнего дня войны, одним из первых освоил реактивный истребитель МиГ‐15, созданный его дядей Артемом Ивановичем; участвовал в воздушных боях в Корее; служил в Туркестане и Прикарпатье, а вот в Москве никогда не служил. Был единственным в СССР «летающим генералом». Службу закончил генерал-лейтенантом, заслуженным летчиком СССР и кавалером восьми орденов.

9

3 июня 1943 года в Москве сын наркома авиации А. И. Шахурина Володя Шахурин, 16-летний, в приступе ревности застрелил дочь работника НКИД Нину Уманскую и затем застрелился сам. Это случилось на Большом Каменном мосту прямо перед Кремлем. Пистолет «Вальтер», из которого было совершено преступление, Володя Шахурин взял у своего друга, 15-летнего Вано Микояна. Пистолет принадлежал не самому Вано – его брату Степану и хранился в доме Микоянов. Убийство произошло на лестнице моста, причем Вано Микоян при этом присутствовал.

Следствие по делу «кремлевских детей» вел Лев Шейнин – глава Следственного отдела Прокуратуры СССР. Шейнин собирался закрыть дело, но вдруг с подачи Берии Шейнина сменил следователь Влодзимирский (позднее расстрелян вместе с Берией). Влодзимирский быстро выявил «антисоветскую организацию», в которую были замешаны Вано Микоян и Серго Микоян. Был арестован Леонид Барабанов, сын Александра Барабанова, секретаря Микояна. Арестовали также сыновей генерала Хмельницкого (адъютанта Ворошилова) и других – всего 28 человек, большинство – несовершеннолетние.

Главным доказательством по делу служил дневник 16-летнего Владимира Шахурина, где он рассуждал о смене власти в СССР и предполагал, что в новом правительстве Вано и Серго Микояны займут важные посты. Вано и Серго просидели во внутренней тюрьме Лубянки более полугода. Оба отказывались дать признательные показания. Когда их выпустили в конце 1943 года и передали на руки матери Ашхен Лазаревны, она сообщила им указание отца – подписать признание.

Алексей Микоян за рабочим столом показывает на фотографию погибшего во время войны брата Владимира

Микоян не просил Сталина за своих сыновей. Он видел, что Сталин удовлетворен произошедшим: теперь он получил способ влиять на Микояна, держать его на крючке.

Вано и Серго Микояны, оба несовершеннолетние, были приговорены к ссылке в Сталинабад (Душанбе) сроком на один год. 2 января 1945 года оба вернулись. В Таджикистане Вано окончил авиационное военно-техническое училище, успел попасть в действующую армию, но в боевых действиях не поучаствовал по объективной причине: война закончилась.

Вано стал студентом Военно-инженерной академии им. Жуковского. В той же академии оказался и Степан Микоян[274].

В конце 40-х годов Сталин поинтересовался у Микояна:

– А где твои сыновья, которые были осуждены?

– Один, старший, учится в академии Жуковского, – ответил Микоян. – Младший – в Институте международных отношений.

Сталин выслушал и спросил:

– А достойны ли они учиться в советском высшем учебном заведении?

Микоян промолчал. Сталин ничего не добавил.

После этого разговора Микоян решил, что сыновей как минимум отстранят от учебы и отчислят. А возможно, и арестуют снова. К счастью, этого не произошло[275]. После смерти Сталина Вано и Серго Микояны были реабилитированы, судимости сняты.

Окончание войны совпало с укреплением политических позиций народного комиссара Микояна: он прочно входил в число пяти лидеров, управлявших самой большой страной на планете.

ДОСЬЕ

«Наша стратегическая линия заключалась в том, что чем глубже Гитлер завязнет в войне на Западе, тем больше будет времени у нас для подготовки к войне с фашизмом. Сталин и все мы знали, что столкновение неизбежно, но мы считали, что еще недостаточно готовы к этому».

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. —

М.: Вагриус, 1999. С. 249.

«Сталин упорно продолжал считать, что войны именно тогда не будет. Советские войска переезжали в летние лагеря, проводили полевые учения, а многие офицеры находились в отпусках. Сталину не хотелось войны, и это свое нежелание, эту свою концепцию он возводил в факт, в который верил и которого неуклонно придерживался, несмотря на то что этот факт шел вразрез с реальной обстановкой. Мы пытались переубедить его, но это было невозможно».

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. —

М.: Вагриус, 1999. С. 252.

«…Сталин был в таком подавленном состоянии, что в тот момент не знал, что сказать народу. 23 июня текст выступления Молотова был опубликован в газетах, а рядом дана большая фотография Сталина».

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. —

М.: Вагриус, 1999. С. 256.

«Молотов, правда, сказал, что Сталин в последние два дня в такой прострации, что ничем не интересуется, не проявляет никакой инициативы, находится в плохом состоянии. Тогда Вознесенский, возмущенный всем услышанным, сказал: “Вячеслав, иди вперед, мы за тобой пойдем”, – то есть в том смысле, что если Сталин будет себя так вести и дальше, то Молотов должен вести нас, и мы пойдем за ним. <…> Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Увидев нас, он как бы вжался в кресло и вопросительно посмотрел на нас. Потом спросил: “Зачем пришли?” Вид у него был настороженный, какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь по сути дела он сам должен был нас созвать. У меня не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовать».

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. —

М.: Вагриус, 1999. С. 258.

«Так часто, как я, бывал у Сталина только Молотов. Но это было другое дело. Его Сталин фактически отстранил от дел, но держал при себе. Поэтому зачастую Молотов просто сидел в кабинете Сталина и присутствовал при всех беседах и докладах. Внешне это создавало ему особый престиж, а на деле Сталин изолировал его от работы, видимо, он ему не совсем доверял: как бы второе лицо в стране, русский, не стал у него отбирать власть. Между тем никаких оснований не доверять Молотову у него не было».

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. —

М.: Вагриус, 1999. С. 305.

«Микоян особенно следил за накоплением хлебопродуктов, сахара, жиров и регулярно докладывал правительству. К началу войны были созданы запасы продовольствия примерно в размере 4–6-месячной потребности Красной армии».

Павлов Д. В. Из записок наркома. —

Новая и новейшая история, 1988. № 6.

«Бивербрук и я (А. Гарриман. – Прим. авт.) большей частью имели дело со Сталиным, но в целом ряде случаев вели переговоры с Микояном, чтобы получить детальную информацию о необходимом снабжении. <…> Он был, возможно, самым близким к Сталину советником по внешней торговле. Ленд-лиз оказался под его надзором. Он был теплым человеком по натуре, но в деловых переговорах не было никого жестче его».

The Memoris of Anastas Mikoyan/ The Path of Struggle. Foreward by W/ Averell Harriman. Sphinks Press. 1980. Цит. по: Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М: Международные отношения, 2010. С. 166.

«Весь Наркомат внешней торговли во главе с А. И. Микояном был поглощен целиком и полностью получением материалов, идущих по ленд-лизу. На столе Микояна постоянно имелись данные о том, что нами получено и что отправлено фронту. <…> В его распоряжении были и точные сведения, что находится в пути, каково положение идущих караванов или конвоев».

Куманев Г. А. Рядом со Сталиным.

Откровенные свидетельства. – М.: Былина, 1999. С. 372.

«…Советские силы, сумевшие отогнать немцев от их цели, находившихся в декабре почти что у ворот Москвы, ничем не были обязаны западной помощи».

Ian Kershaw. Fatefull Chhoices. The Penguin Books.

New York. 2007. P. 309. Цит. по: Павлов М. Ю.

Анастас Микоян: политический портрет

на фоне советской эпохи. – М: Международные отношения,

2010. С. 169.

«…Наиболее взвешенную оценку поступавшей по ленд-лизу помощи дал Ф. Д. Рузвельт, еще в августе 1943 года заявивший: “Русское военное производство столь велико, что американская помощь, за исключением грузовиков, едва ощутима”».

Уткин А. И. Вторая мировая война. —

М.: Алгоритм, 2002. С. 733. Цит. по: Павлов М. Ю.

Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М: Международные отношения, 2010. С. 166. С. 175.

«Чем стабильнее была обстановка на фронтах, чем ближе была победа, тем яснее было, что Сталин намерен отказаться от вынужденных послаблений военного периода. Для Микояна первым сигналом о перемене ветра был выговор Сталина в сентябре 1944 года. 17 сентября Микоян направил Сталину проект решения о выделении ряду областей зерновых ссуд. Хотя проект был достаточно умеренным и удовлетворял лишь часть запросов, поступавших с мест, Сталин устроил демонстративный скандал. На записке Микояна он поставил резолюцию: “Голосую против. Микоян ведет себя антигосударственно, плетется в хвосте за обкомами и развращает их. Он совсем развратил Андреева. Нужно отобрать у Микояна шефство над Наркоматом и передать его, например, Маленкову”».

Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя. —

М.: АСТ/Corpus, 2019. С. 330.

Выписка из журнала посещений кабинета Сталина от 22 июня 1941 года

Исторический период после войны и до смерти Сталина – 1945–1953 годы – один из важнейших в мировой истории: это время триумфа Сталина, торжества его идей.

Перелом в великой войне произошел в 1943-м, после побед в Сталинграде – в феврале и на Курской дуге – в августе. С тех пор на протяжении около девяти лет, с начала 1944-го и по март 1953-го, товарищ Сталин объективно являлся самым могущественным политиком земного шара. Возглавляемое им государство в военном и политическом отношении стало самым сильным в мире.

За годы войны количество стран, с которыми СССР установил дипломатические отношения, увеличилось вдвое – с 26 до 52[276]. После победы в войне Сталин забрал себе положенные трофеи: третью часть старого цивилизованного мира, третью часть Европы. Социализм был установлен в Польше, в половине Германии, в Чехии и Словакии, в Венгрии, в Югославии, Румынии и Болгарии. Просоветские режимы пришли к власти и во многих странах Азии: в Китае, Вьетнаме, Лаосе. Сталин забрал Кенигсберг и все Балканы. Границы Советского Союза, или, если угодно, империи Сталина, придвинулись к самым краям западного мира; дальше уже простирались центры старой западной цивилизации, Голландия и Бавария. Если бы Сталин захотел, он бы забрал себе, возможно, и Австрию, и Грецию. Он очень хотел забрать черноморские проливы, получить над ними контроль, но это ему не удалось.

После войны в советском обществе возникла сильнейшая тенденция к обновлению, демократизации общественной жизни.

Сталин всерьез рассматривал перспективы новой, третьей мировой войны и бросил огромные ресурсы на создание атомной бомбы. Опасения лидера СССР имели под собой реальные основания. Атомные удары по японским городам Хиросиме и Нагасаки, проведенные с санкции президента США Трумэна, имели явно демонстративные цели, притом что военная их необходимость представляется неочевидной. Большинство погибших японцев были мирными жителями. Всего же за первые пять лет после ядерной атаки скончалось более 340 тысяч японских граждан. Эффект от бомбардировок столь впечатлил американское руководство, что в том же 1945 году в США был разработан план «Тоталити», предусматривавший нанесение ядерных ударов по 20 советским городам и, соответственно, мгновенное уничтожение не менее 20 млн граждан СССР. Вслед за этим планом последовали и другие, самый известный из которых – план «Дропшот»[277]. О существовании этих планов Сталин был в той или иной степени информирован и вынужден был проявлять осторожность в отношениях с бывшими союзниками. Реальную опасность Третьей мировой войны, на сей раз ядерной, сознавали и лидеры ВКП(б), и командование Вооруженных сил, и ученые, работавшие в оборонной промышленности. Опасения оказаться под ударами американских бомб сохранялись и в последующие годы, стимулируя усилия по созданию сверхдальних бомбардировщиков, межконтинентальных ракет, а также «альтернативных» проектов ответного удара. В частности, один из таких проектов в 1961 году разработал будущий Нобелевский лауреат А. Д. Сахаров, предложивший атаку на США при помощи подводных термоядерных торпед, – их взрыв должен был спровоцировать цунами и уничтожение прибрежных городов североамериканского континента. Контр-адмирал П. Ф. Фомин, курировавший разработку проектов атомных подводных лодок, назвал проект Сахарова «людоедским» и добавил, что он, военный моряк, привык сражаться с врагом в открытом бою и не намерен приносить в жертву мирное население[278]. Внутреннюю ситуацию в СССР сильно ухудшил послевоенный голод, вызванный засухой 1946–1947 годов.

В советском обществе в послевоенные пять лет были сильны настроения разочарования, недовольства, раздражения. Победа в великой войне неожиданно обернулась бедностью, недостатком продовольствия, усилением атмосферы страха.

Молотов и Микоян, старые, проверенные, опытнейшие соратники Сталина, его «железные наркомы», полагали, что после войны Америка станет союзником СССР и его деловым партнером. Обсуждались займы в миллиарды долларов. Микоян упорно вынашивал идею «второго плана Маршалла». США могли бы поставлять в СССР сырье и промышленное оборудование в значительных объемах и получать от этого прибыль. Для оформления нового займа Микоян был готов инициировать полный расчет по поставкам ленд-лиза. Но вышло наоборот: Америка из союзника и друга превратилась во врага. Забрав себе треть Старого западного мира, Сталин восстановил против себя Новый мир – Америку.

На следующий день после подписания Германией Акта о безоговорочной капитуляции, 10 мая 1945 года, Анастас Микоян по приказу Сталина вылетел в Берлин «в целях организации снабжения населения и налаживания городского хозяйства»[279].

Согласно распоряжению Верховного главнокомандующего Советский Союз оказал продовольственную помощь населению Вены, Праги, Будапешта, Берлина. Были подготовлены соответствующие постановления ГКО: 23 мая – о помощи населению Вены[280], 26 мая – населению Праги[281]. Продовольствие выделялось из резервов армии по приказу военного совета 1-го Украинского фронта, 1-го и 2-го Белорусских фронтов, 2-го и 3-го Украинских фронтов. Населению Будапешта было выделено три тысячи тонн зерна, тысяча тонн сахара. Населению Праги в среднем на человека в день полагалось 400–450 граммов хлеба. Временному правительству Австрии поступило 45 тысяч тонн зерна, 2700 тонн сахара.

В Берлине на аэродроме Микояна встречал Г. К. Жуков. 16 мая в Лихтенберге, в городской комендатуре, Микоян провел большое совещание с немецкими работниками промышленности, транспорта, здравоохранения, коммунального хозяйства, культурных учреждений. На том же совещании присутствовали Г. К. Жуков, Н. Берзарин, В. Ульбрихт, офицеры районных комендатур, немецкие общественные деятели-антифашисты. Были обсуждены вопросы дальнейшей нормализации жизни в городе, намечены конкретные меры[282]. Микоян объявил, что первоочередной целью является восстановление работы коммунальных служб Берлина и обеспечение населения продовольствием. Непосредственное руководство снабжением населения Берлина было возложено на военного коменданта Берлина генерал-полковника Берзарина. Однако буквально спустя месяц, 16 июня 1945 года, Берзарин погиб – разбился на трофейном мотоцикле.

Трофейная немецкая техника, главным образом автомобили, пользовалась в СССР огромной популярностью. В большом количестве вывозились из Германии и предметы роскоши, однако ни сам Микоян, ни члены его семьи в этом замечены не были.

«Трофеи, привезенные из Европы после войны, способствовали росту роскоши элитных квартир и популярности роялей. По мнению Светланы Сталиной, именно старшее поколение особенно любило роскошь (исключение составляла лишь скромная Ашхен Микоян)».

А. И. Микоян на встрече с У. Черчиллем во время его визита

в Москву в 1944 году

Ш. Фицпатрик. Команда Сталина. Годы опасной жизни в советской политике. – М.: Издательство Института Гайдара, 2021.

3

В первых числах сентября 1945 года Анастас Микоян отправился на Дальний Восток, посетил Сахалин, Камчатку и Курильские острова. Забегая немного вперед, сообщим, что за всю историю Советской России ни один руководитель высшего ранга, кроме Микояна, так и не побывал на островах Курильской гряды. Распоряжение о поездке отдал Сталин. По итогам закончившейся войны СССР получил от побежденной Японии южную часть острова Сахалин и Курильские острова. В случае Сахалина речь шла о возвращении территорий, отторгнутых от России по условиям Портсмутского мира 1905 года. Выбор Сталина объяснялся тем, что именно Микоян в 30-е годы руководил созданием рыболовецкой промышленности на Дальнем Востоке. Таким образом, Микоян, хотя никогда и не приезжал на Тихоокеанское побережье, был наиболее осведомленным о происходящих там процессах. С собой в поездку Микоян взял сына Вано.

Г. К. Жуков встречает А. И. Микояна на аэродроме в Берлине

9 мая 1945 года. Библиотека Администрации Президента РФ

15 сентября Микоян прибыл в Хабаровск, в штаб маршала Советского Союза А. М. Василевского, главнокомандующего советскими войсками на Дальнем Востоке. Там Микоян провел совещание и утвердил список партийных работников, которые должны были выехать на Южный Сахалин и Курильские острова для организации там полноценной гражданской администрации. 18 сентября Микоян вылетел в столицу Южного Сахалина Тойохару (ныне Южно-Сахалинск).

За два дня до прибытия Микояна на Сахалин отправилась группа советских чиновников, в том числе полковник Дмитрий Крюков, будущий первый гражданский комендант острова[283]. Вместе с Микояном на Сахалин прибыл маршал Малиновский и нарком рыбной промышленности А. Ишков.

Японские войска на Сахалине капитулировали за три недели до прибытия Микояна – 25 августа 1945 года. Функции управления на острове осуществляла военная комендатура под командованием генерал-майора М. В. Алимова.

В южной части острова проживали до 400 тысяч японцев и до 40 тысяч корейцев и китайцев, причем последние были привезены японцами в качестве рабочей силы, и позднее, после репатриации японского населения, большинство их осталось на острове. К моменту капитуляции Японии на Южном Сахалине действовали 9 целлюлозно-бумажных комбинатов (мощность 200 тысяч тонн в год), 25 электростанций, 33 угольные шахты, 13 рыбоконсервных заводов, три порта, два химзавода и множество мелких мастерских [284]. Однако вся экономика на Южном Сахалине находилась в упадке. Промышленные товары и продукты не завозились на остров более двух лет. В период ведения боевых действий промышленные предприятия не ремонтировались, многие мосты, порты пребывали в полуразрушенном состоянии. Часть предприятий – угольные шахты, рыбоконсервные заводы, бумажные фабрики – были закрыты, оборудование вывезено в Японию[285].

Японское население, поддавшись панике, бежало в порты и образовало на побережье стихийный лагерь численностью до 60 тысячи человек. Никакого снабжения не было, люди ели рыбу и траву. В некоторых районах царило безвластие. На острове действовали японские диверсионные группы и вооруженные банды мародеров. В лесах были оборудованы схроны с запасами оружия. Наряду с огромным дефицитом продовольствия в городах оказались запасы сакэ (до 200 тысяч декалитров). Это привело к пьянству, разгулам, мародерству и преступлениям[286]. Многим солдатам просто не объяснили, что они вступили на территорию, присоединенную к СССР, и военнослужащие вели себя так, словно оказались на вражеской земле, отнимали у гражданских лиц имущество и присваивали себе в качестве трофеев. Порядок в Тойохаре поддерживали японские полицейские, администрацией руководил губернатор Оцу Тосио, имевший статус управляющего японским населением Сахалина от имени военной администрации.

Здесь, на другом конце материка, Микояну пришлось решать те же проблемы, что и в Берлине: обеспечивать население присоединенных территорий продовольствием. С санкции Сталина и по распоряжению Микояна на Южный Сахалин было завезено 25 тысяч тонн риса и 5 тысяч тонн сои. Под руководством Микояна был установлен контроль над лесной, бумажной, угольной промышленностью Южного Сахалина. С материка на остров прибыли несколько сотен советских специалистов; только рыбопромышленников – 103 человека.

А. И. Микоян и А. М. Василевский в порту Одомари на Южном Сахалине в сентябре 1945 года. Библиотека Администрации Президента РФ

ДОСЬЕ

«Микоян не отпускал меня ни на час, особенно мне доставалось при поездках. Он худоват, легок на подъем, всюду почти бегал, делал замечания и предложения, мой переводчик капитан Жуйков едва успевал записывать».

Крюков Д. Н. Гражданское управление на Южном Сахалине и Курильских островах 1945–1948 гг. (очерки и воспоминания). sakhalinmuseum.ru. С. 16.

«Несмотря на старания местных властей, до прибытия 19 сентября 1945 года на Южный Сахалин заместителя председателя СНК СССР А. И. Микояна и командующего 2-м Дальневосточным фронтом генерала армии М. А. Пуркаева для организации работы гражданского управления здесь фактически царила анархия».

Кузнецов Д. А. Организация охраны правопорядка и борьба с преступностью на Южном Сахалине (1945–1950).

Сахалинский государственный университет.

cyberleninka.ru

25 сентября на военном корабле – американском тральщике, полученном по ленд-лизу, – Микоян отправился на Камчатку. Путь занял двое суток, по пути корабль попал в сильный шторм. Затем Микоян прибыл на остров Уруп вместе с группой советских офицеров. Считалось, что здесь есть советский гарнизон, но прибывших встретили только японские военнослужащие во главе с генералом. Так Анастас Микоян в качестве представителя новой, советской власти принял официальную капитуляцию японского гарнизона острова Уруп. Оружие японцы сложили и заперли на складе.

Северная группа Большой гряды Курильских островов – Парамушир, Самусю (Шумшу), Алаид (о. Атласова) – имели большое значение для добычи лососевых рыб: через северные курильские проливы шла миграция лососевых из Тихого океана в Охотское море.

На Камчатке Микоян посетил рыболовецкий колхоз, созданный по его инициативе и носивший его имя. Это было в своем роде уникальное событие. Более 10 лет Микоян так или иначе курировал или непосредственно руководил рыбными промыслами Дальнего Востока, в первую очередь Камчатки, фактически был одним из основателей рыбной промышленности Дальнего Востока, затем руководил модернизацией порта Петропавловска для перевалки грузов, поступавших из США по ленд-лизу, – и все это делал, находясь в Москве. Результаты своих усилий он увидел своими глазами только сейчас.

Посещение рыбокомбината имени Микояна обернулось скандалом. Еще не сойдя с корабля, высокий гость увидел на берегу огромные горы рыбы. Сопровождающие объяснили, что это кета, заготовленная в “стоповом посоле”, т. е. пересыпанная слоями соли. Микоян обрушился с критикой на руководство предприятия и на своего сопровождающего, наркома рыбной промышленности А. А. Ишкова, пригрозил снять его с работы и строго наказать: в стране не хватает продовольствия, а у вас тут горы рыбы гниют! Микояну объяснили, что рыба не гниет: холодно, мух нет. Микоян бегом отправился на берег и попробовал рыбу, убедился, что она пригодна к употреблению в пищу. Директор предприятия продемонстрировал Микояну огромную пачку направленных в Москву телеграмм, в том числе несколько на имя самого Микояна, с просьбами прислать транспорт для вывоза заготовленной рыбы. Микоян немного остыл, и по его распоряжению в течение нескольких последующих месяцев вся рыба была вывезена на “материк”»[287].

По воспоминаниям Крюкова Д. Н. / Крюков Д. Н. Гражданское управление на Южном Сахалине и Курильских островах

1945–1948 гг. (очерки и воспоминания).

sakhalinmuseum.ru.

ДОСЬЕ

«Так за десять дней пребывания на Сахалине Микоян проделал большую организационную работу, время от времени связываясь непосредственно со Сталиным по ВЧ. Микоян решил такие вопросы: сохранил для дальнейшего использования японскую администрацию, оставил во главе предприятий японских управляющих и инженеров, узаконил сдачу выработанной продукции нашим трестам, оплату продукции по оптово-производственным ценам. Договорился о кредите на приобретение сырья, материалов и зарплату рабочим, об обращении на паритетных началах иены и рубля».

Шифрограмма посла СССР в Японии Н. Т. Федоренко от 8 августа 1961 года, сообщающая об угрозах А. И. Микояну

Крюков Д. Н. Гражданское управление на Южном Сахалине и Курильских островах 1945–1948 гг.

(очерки и воспоминания).

sakhalinmuseum.ru. С. 22–23.

«Закупка Микояном в Корее и Маньчжурии трех пароходов гаоляна, чумизы, сои и немного риса разрядила тяжелую обстановку с питанием японского населения. Этих продуктов хватало до весны. Мы начали выдавать для детей и рис. Японцы были удивлены и обрадованы, но полностью продовольственный вопрос еще не решался».

Крюков Д. Н. Гражданское управление на Южном Сахалине и Курильских островах 1945–1948 гг.

(очерки и воспоминания).

sakhalinmuseum.ru. С. 31.

На обратном пути в Москву самолет Микояна садился для дозаправки в Харбине. Микоян осмотрел город в компании маршала авиации Худякова (Арменака Ханферянца).

Худяков командовал 12-й воздушной армией[288] и разрабатывал десантную операцию в Маньчжурии, в которой был взят в плен император марионеточного государства Маньчжоу-го Пу И и захвачен золотой запас Маньчжурии. В той же самой операции участвовал и родственник Микояна, родной брат жены, военный разведчик Гай Туманян. Худяков, увы, в том же 1945 году был арестован, провел под следствием четыре года и был расстрелян в 1950-м.

Губернатор Южного Сахалина Оцу Тосио также был арестован в декабре 1945 года, освобожден в 1950-м.

Микоян вернулся в Москву в середине октября 1945 года.

Начальник Южно-Сахалинского областного гражданского управления Д. Н. Крюков впоследствии сохранил хорошие отношения и с Малиновским, и с Микояном и работал, опираясь на их поддержку, часто обращаясь напрямую в ЦК или Совет министров РСФСР[289].

В следующий раз Микоян попадет в Приморский край только осенью 1954 года вместе с членами Президиума ЦК КПСС Хрущевым и Булганиным[290].

СПРАВКА

Желающим более подробно ознакомиться с обстоятельствами поездки Микояна на Камчатку можно порекомендовать переписку Микояна со Сталиным: РГАСПИ. Ф. 558. О. 11. Д. 765. Несколько писем из нее опубликовано. См.: Сталинское Политбюро в 1930-е годы. Сборник документов. – М.: АИРО-XX, 1995. С. 191–192.

4

В 1946 году у Микояна родился первый внук – сын Степана, Володя. В 1949-м родилась внучка Ашхен. Всего же у Анастаса Микояна от четверых сыновей родилось десять внуков.

Победа в войне сплотила народы СССР, изменила к лучшему общественные настроения. Народы СССР надеялись на перемены. Повысилось самосознание людей, выросло чувство собственного достоинства. Из побежденной Европы вернулось около миллиона солдат и офицеров. Они своими глазами увидели, как высок уровень жизни среднего европейского обывателя, и с полным основанием рассчитывали, что теперь их собственная жизнь в СССР радикально улучшится. Ведь не может быть так, чтобы победители жили хуже побежденных. В обществе появилось ощущение большей свободы[291].

Многие умные, думающие советские офицеры, прожив многие месяцы в европейских столицах, стали понимать, что бесконечное очернение Запада в советских газетах – это ошибка. «Я, видимо, давно был западником, – признается сын Микояна Степан. – Мне не нравились ограниченность нашей жизни и полная идеологическая зашоренность»[292]. Анастас Микоян рассчитывал, что будет взят курс на демократические реформы как в стране, так и внутри партии. Он надеялся на построение «социалистической демократии»[293].

ДОСЬЕ

«Война оказалась большой школой для политического воспитания десятков миллионов людей, да и их пребывание в Западной Европе в связи с освобождением от фашизма также вносило что-то новое в настроение. Они увидели, какой уровень жизни там существует, и, возвратившись с фронта, стали другими людьми, с более широким кругозором, с другими требованиями. Это создавало благоприятные условия для дальнейшего развития нашей страны и было препятствием для произвола. И надо сказать, что в армии, несмотря на строгость дисциплины, вполне правильной и законной на самом фронте, в боях действовал какой-то товарищеский демократизм, который обычно возникает во время длительной и тяжелой войны».

Постановление Совета министров СССР о товарообмене с Японией в 1947 году

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. —

М.: Вагриус, 1999. С. 17.

Надежды на либерализацию режима оказались беспочвенны. Товарищ Сталин вовсе не собирался ослаблять мертвую хватку. Вместо ожидаемых реформ произошло ужесточение внутренней политики и усиление репрессий. Сотни тысяч освобожденных советских военнопленных отправились в лагеря. Туда же последовали солдаты армии Власова и организации украинских националистов, а также те, кто сотрудничал или был заподозрен в сотрудничестве с гитлеровцами на временно оккупированных территориях.

В стране развернулись масштабные депортации. Чеченцев, ингушей, калмыков, карачаевцев, балкар, кабардинцев и других переселили с их исконных земель в европейских районах и в Закавказье; татар – из Крыма; греков – из Закавказья; переселили уже после того, как гитлеровские войска были изгнаны с территорий, где проживали эти народы.

Микоян возражал против проведения депортаций. С его точки зрения, это было грубейшей идеологической ошибкой, притом что Сталин считался знатоком национального вопроса и проводником «ленинской национальной политики»[294]. Нельзя было обвинять всю нацию в измене, это было отступлением от классового подхода.

Депортации проводились под руководством заместителя Берии И. А. Серова, бывшего наркома внутренних дел Украины. Впоследствии Серов стал председателем КГБ СССР.

Начиналась «холодная война». СССР должен был во что бы то ни стало создать собственное ядерное оружие и установить на планете ядерный паритет. Работы по атомному проекту курировал лично Берия. По расчетам американской разведки, бомба могла быть создана в СССР не ранее 1960 года[295]. Однако благодаря колоссальным усилиям талантливейших советских ученых и привлечению огромных ресурсов, а также с активной помощью внешней разведки бомба была создана и успешно испытана уже 29 августа 1949 года.

Шифровка И. В. Сталину относительно переговоров В. М. Молотова с США по Японии от 4 сентября 1945 года

Как известно, основным ресурсом в СССР был труд крестьян. Все реформы, включая денежную (16–22 декабря 1947 года), снижение цен и отмена продовольственных карточек производились за счет крестьянства[296].

Сталин не любил и не понимал русское крестьянство. Во всех своих действиях он упорно следовал марксистско-ленинской теории и делал ставку исключительно на промышленный пролетариат, который фактически сам же и создал. Мы уже упоминали красноречивый (если не вопиющий) факт, приведенный Анастасом Микояном. Сталин, руководивший коренными реформами сельского хозяйства в одной из крупнейших аграрных стран мира, за всю жизнь не побывал ни в одном колхозе или совхозе[297].

В 1946 году был созван пленум ЦК, посвященный сельскому хозяйству. Во время его работы Микояну удалось убедить Сталина повысить закупочные цены на молоко, сахарную свеклу, тонкую шерсть и табак. Все остальные цены, в том числе на хлеб, остались на уровне 1926 года[298]. При жизни Сталина их так и не повысили.

ДОСЬЕ

«По итогам 1948 г. валовая продукция промышленности уже составила 118 процентов от уровня 1940 г. Это было достигнуто за счет беспрецедентного налогового давления на крестьян и возвращения к довоенным, мобилизационным методам. Даже соратники вождя (Молотов, Микоян и Вознесенский) пытались доказать, что необходимо оставлять деревне больше средств, но всегда натыкались на жесткие возражения».

Рыбас С. Ю. Сталин. – М.: Молодая гвардия, 2020. С. 818.

5

В начале февраля 1949 года Анастас Микоян отправился в Китай и выполнил важнейшую миссию в качестве тайного дипломата СССР. Можно уверенно утверждать, что именно тогда карьера Микояна как государственного деятеля перешла на качественно новый уровень. Из крупнейшего в стране специалиста по внешней торговле он превращался в единственного в своем роде международного переговорщика.

Коммунистическая партия Китая (КПК) с первых месяцев своего возникновения в 1921 году находилась под неусыпным контролем Москвы. Непосредственно руководство осуществлялось через Исполнительный комитет коммунистического интернационала (ИККИ) и через его Дальневосточное бюро. Руководил этой организацией сначала Зиновьев, а с 1935 года – Георгий Димитров. Теоретические основы работы с Китаем разрабатывали Лев Троцкий и Карл Радек. Никто из них, даже сам Сталин, не был, мягко сказать, экспертом в «китайском вопросе», не понимал специфики Китая и психологии китайцев. Однако работа была поставлена так, что все действия китайских коммунистов согласовывались с ИККИ.

По всем важным вопросам Мао и его сподвижники запрашивали инструкции из Москвы. При этом мнение китайских товарищей почти полностью игнорировалось[299]. Одновременно компартия Китая регулярно получала из СССР финансовую помощь: с 1 июля 1934 года выплаты составляли ежемесячно 7418 долларов золотом. В начале декабря 1935 года Мао Цзэдун был представлен советским гражданам как «вождь китайского трудового народа». С соответствующей статьей выступил журнал «Коммунистический интернационал»[300]. В конце марта 1940 года Чжоу Эньлай побывал в Москве и привез оттуда для Мао 300 тысяч долларов США. 3 июля 1941 года, в первые дни нападения Германии на СССР, решением Политбюро через ИККИ был выделен один миллион долларов для помощи КПК[301].

Многие лидеры КПК посещали СССР и поправляли там свое здоровье. В СССР жили жены Мао и его дети. После разгрома Квантунской армии большая часть ее вооружений, взятых советскими войсками в качестве трофеев, была передана Народно-освободительной армии Китая (НОАК)[302]. При этом сам Сталин был невысокого мнения о Мао, в частной беседе называл его «пещерным марксистом»[303]. Мао же, напротив, не забывал подчеркивать подчиненное положение и в своих шифровках называл Сталина не иначе как «товарищ главный хозяин». Свои шифровки к Мао Сталин подписывал псевдонимом Филиппов либо китайским Фын-Си («западный ветер»).

По мере того как СССР побеждал в войне против Германии, западные политики, прежде всего в США, стали обращать внимание на успехи китайских коммунистов. Возникло опасение, что Китай превратится во второй СССР. В гости к Мао отправились десятки писателей и журналистов. Вышли книги писателей Сноу и Смедли, регулярно выходили статьи журналистов Фриды Атли, Клэр и Уильяма Бэндов, Гаррисона Формана и других. Все они после множества встреч и бесед с Мао Цзэдуном и его сподвижниками утверждали, что китайский коммунизм не имеет с русским марксизмом-ленинизмом ничего общего, что китайские коммунисты – это «новые демократы».

В июле 1944 года в Китай из США прилетела целая группа, именуемая «американской информационной службой», а на деле – подразделение разведчиков под руководством специалиста по Китаю полковника Дэвида Баррета. Полковник Баррет и его люди сделали вывод: Мао не друг СССР, а «китайский реалист». Это полностью устроило Сталина.

Ситуация в корне изменилась после войны, а особенно после взрывов американских атомных бомб в Японии. Сталин опасался ядерного конфликта и не хотел провоцировать США. Если бы американцы узнали, что Сталин полностью контролирует Мао (или пытается контролировать), это сильно бы осложнило и без того непростые внешнеполитические расчеты «товарища главного хозяина». Кроме того, существовал официальный договор СССР с Чан Кайши, заключенный 14 августа 1945 года. По этому договору СССР и Китай совместно использовали военную базу в Порт-Артуре и совместно управляли Чанчуньской железной дорогой. Таким образом, Сталин оказал помощь США и правительству Гоминьдана в борьбе с Японией, после победы получил все положенные преференции и вовсе не хотел ссориться с союзниками. А если бы выяснилось, что Мао и КПК находятся под его контролем и получают от него помощь, такая ссора была бы неминуема.

Сталин предложил Мао начать переговоры с Чан Кайши и искать личной встречи с ним. Мао посчитал такой совет предательством старшего вождя и учителя[304]. Вместо мирного урегулирования Мао провел несколько успешных боевых операций и нанес Гоминьдану непоправимый урон. С сентября 1948-го по январь 1949 года НОАК провела операции в Маньчжурии, в Восточном Китае и в районе Бэйпин.

Сталин же, наблюдая за успехами «пещерного марксиста», продолжал действовать крайне осторожно и твердо выдерживал эту линию вплоть до августа 1949 года, когда СССР успешно испытал собственную атомную бомбу. Отношение Сталина к личности Мао тоже сильно изменилось в этот период. В 1948 году произошла ссора с югославским лидером Иосипом Броз Тито. Сталин опасался, что Мао превратится во «второго Тито».

ДОСЬЕ

«В начале 1949 года, накануне прихода коммунистов к власти, Сталин даже затребовал письменное мнение Бородина, бывшего “высокого советника” Сунь Ятсена и уханьского правительства в 1923–1927 годах, относительно Мао. И тот, очевидно, понимая, чего хотел от него мнительный вождь, написал в докладной записке: “Независимость и, более того, самостийность его характера уже в те годы была очевидной. <…> Мао Цзэдуну присущ непомерный апломб. Он издавна считает себя теоретиком, сделавшим свой самостоятельный вклад в общественную науку… Мао Цзэдуну свойствен ошибочный взгляд на крестьянство. Он исходит из внутренней убежденности в превосходстве крестьян над другими классами, из преувеличения революционных возможностей крестьянства при одновременной недооценке руководящей роли пролетариата. <…> Это характерно для выступлений Мао Цзэдуна в двадцатые годы, а слушать его в период нахождения в Китае мне довелось не раз”.

А. И. Микоян с Мао Цзэдуном во время визита в Китай в марте 1949 года. Библиотека Администрации Президента РФ

Нелестный отзыв о Мао дал тогда и старый работник Коминтерна, полковник НКВД Георгий Иванович Мордвинов, в конце 1930-х – в 1940-е годы курировавший китайскую компартию. Он особенно подчеркнул “патриархальные склонности Мао Цзэдуна, его болезненную мнительность, чрезмерное честолюбие и манию величия, возведенную в культ”. Последняя характеристика вряд ли могла смутить Сталина, ведь она была как бы списана с него самого».

Панцов А. В. Мао Цзэдун. – М.: Молодая гвардия, 2007. С. 139.

* * *

Итак, в январе 1949 года советская бомба еще не была готова, а Мао успешно громил войска Чан Кайши, имевшего поддержку США. Сталин играл за обе стороны. Он был связан договорами и с США, и с Чан Кайши и одновременно «руководил» действиями китайских коммунистов. Наконец, усилились недоверие и подозрительность Сталина в отношении Мао Цзэдуна. Эти обстоятельства и вынудили Сталина срочно отправить в Китай своего эмиссара.

28 января 1949 года Сталин сообщил Мао, что для переговоров из Москвы выехал его личный представитель Андреев. Под этим псевдонимом действовал Анастас Микоян. Возможные вопросы со стороны Мао и варианты ответов Сталин и Микоян обсудили заранее. Они касались в основном материально-технической помощи КПК и НОАК в войне с Гоминьданом.

Почему Сталин отправил к Мао именно Микояна? Причин может быть несколько. Во-первых, Микоян уже был международным переговорщиком высочайшего уровня. Во-вторых, Микоян уже посещал Дальний Восток и был морально и физически готов к тяжелому путешествию в Китай. В-третьих, на выбор Сталина могло повлиять то обстоятельство, что ближайший родственник Микояна Гай Туманян (брат Ашхен Лазаревны) служил в военной разведке, пять лет работал в советском консульстве в Харбине и позднее участвовал в боях с Квантунской армией.

Микоян прилетел в Хабаровск на самолете Douglas С‐47 под управлением генерала Виктора Грачева. Встречавшему Родиону Малиновскому, главнокомандующему войсками Дальнего Востока, будущему министру обороны, Микоян сообщил, что направляется на Курильские острова. Малиновский, может быть, и догадался об истинной цели прибытия Микояна, но не подал виду. Далее Douglas перелетел в Порт-Артур, оттуда еще один перелет – 600 километров до китайского города Шицзячжуан. До границы с Китаем самолет Микояна сопровождали советские истребители.

На военном аэродроме, оставшемся после японцев, Микояна встречали три члена Политбюро КПК во главе с Чжу Дэ. Самолет тут же улетел обратно. Микояна посадили в трофейный додж и везли шесть часов до деревни Сибайпо.

Брошюра видного деятеля КПК Чэнь Бода, изданная в Пекине на русском языке. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

Деревушка Сибайпо расположена в уезде Пиншань в 560 ли к юго-западу от города Бэйпин, в горах Тайшань, в узкой долине на берегу реки. Мао и его отряды пришли сюда в мае 1948 года. Сибайпо стала новой столицей коммунистов до конца гражданской войны. Мао уехал отсюда только в марте 1949 года.

Мао принял Микояна в своем доме – крестьянской фанзе, где окна вместо стекол были затянуты промасленной бумагой, а вход занавешивало одеяло. Дом не отапливался, Мао был в ватной куртке.

Сейчас можно предположить, что такой «холодный прием» был, что называется, китайской хитростью. Так или иначе, на постой Микояна и его спутников все-таки определили в дом с железной печкой.

Переговоры длились с 30 января по 8 февраля 1949 года. В них участвовали, помимо Мао, Чжоу Энлай, Лю Шаоци и другие члены Политбюро КПК. По результатам каждого раунда немедленно отправлялись шифрованные отчеты Сталину. Тот оперативно присылал ответы. Обмен был столь активным, что шифровальщики едва успевали. Фактически Микоян был ретранслятором, доводя до Мао мнение Сталина и высылая в Кремль ответы лидера китайских коммунистов. Приехавший вместе с Микояном переводчик оказался не у дел. Он знал шанхайский диалект, а Мао говорил на пекинском диалекте. Переводил китайский специалист.

Полный отчет о переговорах с Мао Микоян представил в Президиум ЦК КПСС 22 сентября 1960 года. Этот документ сейчас рассекречен, его текст доступен[305].

Обсуждаемые темы касались прежде всего мирных переговоров КПК и правительства Гоминьдана при посредничестве СССР и других крупнейших мировых держав, а также перспективы установления власти коммунистов на всей территории Китая. КПК, в отличие от партии большевиков, опиралась на крестьянство, а не на промышленный пролетариат, и эту специфику необходимо было учитывать.

Коснулись судьбы советской военной базы в Порт-Артуре. Мао хотел, чтобы база была сохранена. Сталин же предполагал упразднить базу в том случае, если правительство Китая будет коммунистическим. В итоге советские войска были выведены из Порт-Артура в 1955 году.

В докладе Микоян отдельно отметил позицию Мао. Лидер китайских коммунистов открыто и прямо заявлял о том, что он является учеником Сталина и хотел бы в практических вопросах получать прямые рекомендации и указания от ЦК ВКП(б). При этом и Микоян, и Сталин понимали, что Мао хитрит и нарочито принижает себя и своих товарищей. Очевидно, Мао пытался подстраховаться – в случае неудачи своего дела разделить ответственность со «старшим братом». Такова была его дипломатия. Ни Микоян, ни Сталин на эту уловку не поддались. Сталин давал понять, что не собирается подставляться и намерен рассматривать Мао как самостоятельную политическую фигуру.

Наконец, в заключительных беседах Мао попросил Микояна о помощи в размере 300 миллионов американских долларов в счет кредита на три года. Часть суммы Мао хотел бы получить товарами и материалами, в частности нефтепродуктами и автомобильной техникой (Мао запросил три тысячи автомашин).

Отметим еще одно обстоятельство. В первых же шифровках, отправленных Сталиным на имя Микояна, содержалось требование выявить в окружении Мао всех граждан США и настоятельно рекомендовать арестовать этих граждан. Такие нашлись: профессор Элиоссор и писательница Анна Луиза Стронг (1885–1970). Элиоссора арестовали. Однако Микоян утверждает, что такое вмешательство в китайские дела очень не понравилось Мао.

ДОСЬЕ

«В январе – феврале 1949 года, во время встреч с Мао, Микоян еще раз довел советскую позицию до сведения лидера КПК. Причем держался высокомерно и не столько советовал, сколько поучал. Мао этот снобизм был неприятен, но недовольства он не проявил, подтвердив принятие сталинских директив. По существу же развил перед Микояном компромиссный вариант. В пространной речи о нынешней и будущей политике КПК, произнесенной перед гостем в начале февраля, он… подчеркнул, что, несмотря на то, что коалиционное правительство будет включать некоторые “демократические партии”, будущее китайское государство явится, “по существу, диктатурой пролетариата”. Более того, он декларировал, что новый Китай в процессе реконструкции будет исходить из советского опыта».

Панцов А. В. Мао Цзэдун. – М.: Молодая гвардия, 2007. С. 141.

* * *

Важным результатом миссии Микояна был состоявшийся приезд Мао Цзэдуна в СССР в декабре 1949 года на 70-летие Сталина. К тому времени Мао уже был главой Китайской народной республики.

Миссия Микояна закончилась 8 февраля 1949 года. В тот день он проделал весь обратный путь на машине, потом на самолете до Владивостока.

Во Владивостоке Микоян остановился в квартире начальника управления МГБ Михаила Гвишиани. Это было сделано по прямому указанию Сталина. Еще до вылета из Москвы Сталин определил, что в целях безопасности в Хабаровске Микоян должен ночевать у Серго Гоглидзе (1901–1953), начальника управления МГБ по Хабаровскому краю, во Владивостоке – у Гвишиани (1905–1966), начальника управления МГБ по Приморскому краю. После смерти Сталина Гоглидзе был расстрелян как сообщник Берии. Гвишиани избежал гибели, но был лишен званий и уволен в 1954 году.

В квартиру Гвишиани, где остановился Микоян, позвонил секретарь Сталина Поскребышев и передал приказ срочно вылететь в Москву для доклада. Микоян рассчитывал возвращаться в Москву поездом, чтобы отдохнуть от тяжелых авиаперелетов, но был вынужден подчиниться. Переночевав у Гвишиани, Микоян на следующий день вылетел в Хабаровск, провел там совещание руководителей рыболовецкой отрасли Тихоокеанского бассейна, далее из Хабаровска вылетел в Москву.

А. И. Микоян встречает Ким Ир Сена на вокзале в Москве во время официального визита в марте 1949 года

6

Микоян вернулся в Москву 11 февраля 1949 года, и здесь его ждало тяжелое испытание. Проблема возникла в семье.

В конце 1947 года младший сын Серго познакомился с Аллой Кузнецовой, дочерью А. А. Кузнецова – первого секретаря Ленинградского обкома КПСС и секретаря ЦК КПСС, фактически второго после Жданова человека в Ленинграде. Кузнецов, входивший в «ленинградскую группу», возглавляемую Ждановым, делал успешную карьеру, его политический вес возрастал. Серго Микоян объявил родителям о своем намерении жениться на Алле Кузнецовой.

Спустя год, в 1948-м, Кузнецов неожиданно оказался в двусмысленном положении. Во время отдыха в Абхазии, на озере Рица, Сталин вызвал к себе всех членов ЦК, отдыхавших на Черном море в те дни. Собравшимся он объявил, что члены Политбюро стареют и что будущие руководители партии должны быть молодыми. Сталин указал на Кузнецова и сказал: «Вот такой человек мог бы стать преемником по руководству партией»[306]. Такое заявление удивило и озадачило всех, а Кузнецова, разумеется, и вовсе потрясло.

Анастас Микоян и Григорий Арутинов на собрании избирателей. Ереван, 1946 год

Сталин приближался к своему 70-летию. Все высшие руководители страны понимали, что преемник скоро будет назначен. Было очевидно, что преемник будет русским, и наиболее вероятной фигурой считался Молотов. Однако в игре еще участвовал Берия, ему совсем не понравилось укрепление позиций «ленинградца» Кузнецова.

Микоян, в силу опыта и присущей ему осторожности, не примыкал ни к условной «ленинградской» группировке Жданова – Вознесенского – Кузнецова, ни к конкурирующей условной группировке Берии – Маленкова. Микоян не доверял Берии и не любил его, тот отвечал взаимностью. Отношения между ними были формально-деловыми[307].

В конце 1948 года Сталин получил анонимный донос о том, что в Ленинграде на областной партийной конференции руководители обкома и горкома получили по несколько голосов против, однако счетная комиссия скрыла этот факт и представила искаженные, приглаженные результаты голосования. Это было грубое нарушение партийной дисциплины, по существу преступление. В кабинете Кузнецова и на его квартире установили подслушивающие устройства и зафиксировали разговоры Кузнецова с председателем Совмина РСФСР Михаилом Родионовым о бедственном положении страны[308]. В Политбюро стало известно, что МГБ разрабатывает Кузнецова и Родионова и что Сталин намерен как минимум отстранить Кузнецова от работы[309].

В начале января 1949 года Анастас Микоян отправился в Китай на переговоры с Мао, уже зная о том, что Кузнецова уберут и его сын Серго станет мужем дочери «врага народа». Положение усугублялось тем, что Серго, несмотря на юные годы, уже имел за спиной судимость, отбыл год ссылки в Душанбе. Если Сталин решил уничтожить Кузнецова, он мог уничтожить и Серго Микояна. С тяжелым сердцем Микоян отправился в Китай к Мао.

Вернувшись во Владивосток, Микоян, как можно предположить, узнал все семейные новости от главы Приморского МГБ Михаила Гвишиани – его сын, Джермен Гвишиани, в то время студент МГИМО, дружил с Серго Микояном и был вдобавок зятем Алексея Косыгина, мужем его дочери Людмилы. Опальный Кузнецов и сам был родственником Косыгина по линии жены. Однако о том, что дата свадьбы уже назначена, Микоян, скорее всего, не знал: он собирался ехать в Москву из Владивостока без спешки на поезде. Так или иначе, оказавшись дома, Анастас Микоян узнал о назначенной дате свадьбы – 15 февраля.

С Микояном встретился Каганович и попытался убедить отца воспрепятствовать намерениям сына: со слов Кагановича, Кузнецов уже был обречен[310]. Микоян, однако, ответил отказом – ему нравилась Алла Кузнецова, и давить на сына он не хотел.

По злой иронии судьбы брак Серго Микояна и Аллы Кузнецовой был зарегистрирован именно в тот день, когда Кузнецов был снят со своих постов постановлением Политбюро «об антипартийных действиях Кузнецова, Родионова и Попкова»[311]. Так началось «ленинградское дело».

Отец невесты не приехал на свадьбу (ее играли на даче Микояна), чтобы своим присутствием не компрометировать остальных. Микоян позвонил ему и пригласил лично. Кузнецов пытался отказаться от визита – Микоян настаивал и даже прислал за ним свою машину. Впрочем, Кузнецов побыл на торжестве всего час и уехал при первой же возможности.

На свадьбе как подруга невесты присутствовала Рада Хрущева. Гостями были: жена Косыгина Клавдия, их дочь Людмила и ее муж – зять Косыгина Джермен Гвишиани, сын Михаила Гвишиани. Сам Косыгин на свадьбу не приехал.

А. И. Микоян читает рабочие бумаги за ужином на даче в Усове, в столовой на втором этаже Большого дома, 1947 год

После снятия с должностей Кузнецов был отправлен на генеральские курсы в Перхушково. Возможно, он надеялся, что уцелеет. Но в августе 1949-го его арестовали – он проходил как один из обвиняемых по «ленинградскому делу» вместе с Вознесенским. По версии Микояна, Кузнецова уничтожил Берия – как конкурента в драке за власть, как гипотетического преемника Сталина.

А. А. Кузнецов был расстрелян 1 октября 1950 года. Микоян утверждает, что читал собственноручно написанные признания Кузнецова, выбитые известным способом.

Всего по «ленинградскому делу» были осуждены 214 человек. Кузнецов, Вознесенский, Родионов, Попков, Капустин, Бадаев, Лазутин расстреляны. Смертный приговор утвердил лично Сталин. К различным наказаниям приговорены 145 близких и дальних родственников обвиняемых[312].

Жена Кузнецова, Зинаида Дмитриевна Кузнецова, мать пятерых детей, была также арестована, более трех лет провела в тюремной камере, была сослана и вернулась из ссылки уже после смерти Сталина, в 1954 году. Ее дочь, Алла Кузнецова, жена Серго Микояна, родив ему троих детей, умерла от лейкоза в возрасте 29 лет.

Военный летчик Алексей Микоян у самолета МиГ-15 в 1949 году

Уже после ХХ съезда, в 1965-м, Серго Микоян по своей инициативе предложил увековечить имя Кузнецова – в этом году ему исполнилось бы 60 лет. Серго Микоян составил письмо, где предлагал присвоить Кузнецову посмертно звание Героя Советского Союза, назвать его именем улицу в Ленинграде и установить бюст. Письмо подписали адмирал В. Ф. Трибуц, актер Н. К. Черкасов, министр Д. В. Павлов. 19 февраля 1965 года Микоян выступил с инициативой присвоения Кузнецову звания Героя Советского Союза[313]. Письмо обсуждалось на Политбюро. Суслов выступил против, Косыгин промолчал, хотя он и Кузнецов были родственниками и друзьями[314].

«Ленинградское дело» тяжело подействовало на всех, кто составлял окружение Сталина. Впервые со времен Большого террора Сталин уничтожил ближайшего соратника Николая Вознесенского – крупного экономиста, талантливого управленца, члена ГКО и Политбюро ЦК, много сделавшего для победы и развития народного хозяйства СССР. Уничтожение «ленинградской группировки» было сигналом остальным: никаких реформ, никаких послаблений не будет. Хозяин уберет любого, кого сам захочет.

МиГ-15 в воздушном бою в небе над Кореей в 1952 году. Фото USAF

7

25 июня 1950 года началась война в Корее. Главным самолетом той войны по праву считается советский реактивный истребитель МиГ‐15. Этот уникальный самолет был создан в конструкторском бюро Артема Микояна и испытывался его племянником Степаном Микояном, старшим сыном Анастаса.

Для производства турбореактивных двигателей требовались особые высокопрочные марки стали. Эти марки были изготовлены на подмосковном заводе «Электросталь» при непосредственном участии металлурга Ивана Тевосяна, в свое время спасенного Микояном от ареста и возможной гибели.

Не будет преувеличением сказать, что истребитель МиГ‐15 был детищем семьи Микоянов. Он превосходил американские аналоги во всем, кроме электронных систем.

Изначально самолет при великолепных летных данных не имел радиолокационного прицела и системы защиты хвоста и был легкой целью для противника. В 1951 году инженер НИИ ВВС лейтенант Вадим Мацкевич создал по своей инициативе компактный радиолокатор, способный предупреждать летчика о приближении чужого самолета. Прибор работал по тому же принципу, что и современные автомобильные антирадары, и был того же размера – с коробку от папирос.

Изобретение Мацкевича было раскритиковано, сам он обвинен в «преклонении перед Западом», отстранен от работы и даже лишен воинского звания. Истинная причина увольнения Мацкевича заключалась в том, что инженеры конкурирующего НИИ‐17 параллельно с Мацкевичем создали свой радар. Весил он, однако, 120 килограммов и имел вдвое меньшую дальность работы.

Отстраненный Мацкевич не стал сдаваться и рассказал о своем радаре летчикам-испытателям Георгию Береговому и Степану Микояну. В результате Мацкевич оказался в кабинете Артема Микояна. Главный конструктор МиГов добился отправки Мацкевича в Китай. Там опытные радары установили на боевых самолетах МиГ‐15 и провели испытания. Результат был успешным. О приборе Мацкевича доложили военному министру Булганину, затем Берии и Сталину. Радиолокатор Мацкевича получил наименование «Сирена», его устанавливали на все серийные МиГи. Это обстоятельство, в числе других, решило исход воздушной войны с американцами в Корее в пользу СССР.

Американская армия потеряла в Корее более 2700 самолетов, погибли 1144 летчика. Потери советского 64-го истребительного авиакорпуса – 335 самолетов МиГ‐15, погибли 120 летчиков[315].

8

Уничтожив «ленинградскую группировку», Сталин продолжал раздумывать об омоложении правящей верхушки. Однажды он, как обычно, пригласил к себе на ужин ближайших соратников. Возник спор Микояна и Сталина, и в ходе спора Сталин указал пальцем на Микояна и резко заявил: «Вы состарились! Я вас всех заменю!»[316].

В 1947 году Сталин предложил каждому члену Политбюро подготовить себе замену – пять или шесть кандидатов, готовых занять их пост, если партия сочтет это нужным. Поразительно, но Микоян еще в 1924-м получал от Сталина точно такое же предложение. Таков был стиль руководства лидера страны: непрерывные кадровые перемещения, замены.

ДОСЬЕ

«Думается, что близок к правде о причинах возникновения “ленинградского дела” высокопоставленный чекист П. А. Судоплатов, который в те годы вращался в высших сферах Кремля и располагал объективной информацией. В своей книге “Разведка и Кремль” он пишет: “Все это было сфабриковано и вызвано непрекращающейся борьбой среди помощников Сталина… Мотивы, заставившие Маленкова, Берию и Хрущева уничтожить ленинградскую группировку, были ясны – усилить свою власть. Они боялись, что молодая ленинградская команда во главе с Кузнецовым придет на смену Сталину”».

Бережков В. И. Питерские прокураторы. СПб.:

Блиц, 1998. С. 239–241.

* * *

В 1948 году Сталин отдыхал в Мюссере (Абхазия) и устроил Микояну и Молотову жестокую провокацию. Он вызвал обоих из Москвы. За ужином присутствовал его секретарь Поскребышев (обычно такое не практиковалось). В середине застолья Поскребышев вдруг встал и заявил:

– Товарищ Сталин! Пока вы отдыхаете здесь на юге, Молотов и Микоян в Москве подготовили заговор против вас!

Микоян был так потрясен, что не смог овладеть гневом, вскочил, схватил стул и с криком «мерзавец!» замахнулся на Поскребышева. Сталин также встал и удержал Микояна от нападения.

– Не кричи, ты у меня в гостях.

– Не могу слушать такое! – возразил Микоян, остывая.

Молотов, более сдержанный, молчал, но сильно побледнел, лицо стало как бумага. Инцидент был замят, ужин продолжился, Сталин перевел разговор на другую тему. Но Микоян и Молотов так и не смогли успокоиться. Ужин закончился раньше обычного.

9

5 октября 1952 года открылся XIX съезд КПСС – первый за 13 лет. Отчетный доклад делал Маленков. Сталин выступил в последний день уже после выборов нового состава Центрального комитета.

16 октября 1952 года в Свердловском (ныне Екатерининском) зале Большого Кремлевского дворца собрался пленум нового ЦК. В этот памятный и страшный день Анастас Иванович Микоян по существу был публично приговорен Сталиным к смерти вместе с Вячеславом Молотовым – на глазах у всех высших партийных руководителей страны. В этот день должна была закончиться политическая карьера Микояна. В этот день, казалось, рухнула вся его жизнь и была поставлена под прямую угрозу жизнь его жены, четверых сыновей и брата.

Подробные воспоминания об этих событиях оставил очевидец, в чьих словах трудно сомневаться, – Константин Симонов, всемирно известный писатель и драматург. Вот сокращенное свидетельство К. Симонова, помещенное в книгу «Глазами человека моего поколения. Воспоминания о И. В. Сталине»:

«Весь пленум продолжался, как мне показалось, два или два с небольшим часа. <…> Сначала со всем… синодиком обвинений и подозрений, обвинений в нестойкости, в нетвердости, подозрений в трусости и капитулянтстве он (Сталин. – Прим. авт.) обрушился на Молотова. <…> Я так и не понял, в чем был виноват Молотов. <…> Он обвинялся во всех тех грехах, которые не должны были иметь места в партии. <…> В том, что он говорил, была свойственная ему железная конструкция. Такая же конструкция была и у следующей части его речи, посвященной Микояну, более короткой, но по каким-то своим оттенкам, пожалуй, еще более злой и неуважительной. <…>

Лица Молотова и Микояна были белыми и мертвыми. Такими же белыми и мертвыми эти лица остались тогда, когда Сталин кончил, вернулся, сел за стол, а они – сначала Молотов, потом Микоян – спустились один за другим на трибуну и пытались… объяснить Сталину свои действия и поступки. <…>

После той жестокости, с которой говорил о них обоих Сталин, после той ярости, которая звучала во многих местах его речи, оба выступавшие казались произносившими последнее слово подсудимыми, которые, хотя и отрицают все взваленные на них вины, но вряд ли могут надеяться на перемену в своей, уже решенной Сталиным судьбе. <…> Они выступали, а мне казалось, что это не люди, которых я довольно много раз и довольно близко от себя видел, а белые маски, надетые на эти лица, очень похожие на сами лица и в то же время какие-то совершенно непохожие, уже неживые. <… > То, что он явно хотел скомпрометировать их обоих, принизить, лишить ореола одних из первых после него самого исторических фигур, было несомненно. <…>

А. И. Микоян с женой Ашхен Лазаревной

Имя Молотова называлось или припоминалось непосредственно вслед за именем Сталина. Вот этого Сталин, видимо, и не желал… Почему-то он не желал, чтобы Молотов после него, случись что-то с ним, остался первой фигурой в государстве и партии. И речь его окончательно исключала такую возможность. <…>

Вслед за этим произошло то, что впоследствии не стало известным сколько-нибудь широко. Сталин, хотя этого и не было в новом уставе партии, предложил выделить из состава президиума Бюро президиума, то есть, в сущности, политбюро под другим наименованием. И вот в это Бюро из числа старых членов политбюро, вошедших в новый состав президиума, не вошли ни Молотов, ни Микоян[317].

На том же пленуме Сталин заговорил о своем уходе, о том, что он стар и теперь другие должны продолжить его дело. Его речь об этом была встречена бурными протестами участников заседания».

Теперь свидетельство о тех же событиях на пленуме 16 октября 1952 года самого Микояна:

«…На пленуме ЦК КПСС после XIX съезда партии, когда Сталин сделал личный выпад против Молотова и меня, он почему-то счел все-таки нужным сказать, что лично эти люди храбрые, настолько храбрые, что, если партии потребуется, пойдут на смерть без оглядки. И это – из уст Сталина в то время, когда он смешал нас с грязью. Он вынужден был это сделать, потому что весь пленум был ошарашен его нападками против нас двоих, поскольку все члены Политбюро и участники пленума нас хорошо знали»[318].

Если рискнуть и попытаться с человеческой точки зрения проанализировать сенсационную «публичную казнь» Молотова и Микояна, можно предположить следующее. Сталин обладал исключительным управленческим чутьем и столь же исключительными манипулятивными способностями. В свои 72 года Сталин, разумеется, давно задумывался о преемнике и понимал, что наиболее вероятная фигура – Молотов. Это вроде бы было всем понятно. Однако Сталин решил спровоцировать смятение умов, внутреннюю подковерную дискуссию. А действительно ли Молотов достоин наследовать первый пост? А может быть, не Молотов? А может, Маленков? А может, еще кто-то? Микояна на пост преемника Сталина никогда никто не рассматривал. Вот утверждение самого Микояна: «Все понимали, что преемник будет русским, и вообще Молотов был очевидной фигурой»[319].

Молотов, как всем известно, пожертвовал ради Сталина собственной женой. Полина Жемчужина (Перл Карповская) 29 декабря 1948 года была исключена из партии, 29 января 1949 года – арестована и сослана в Казахстан. Ее муж лишился должности министра иностранных дел, однако сохранил высокий пост в партийной иерархии, не подал в отставку, не нашел в себе мужества пойти на прямой конфликт с вождем. Может быть, именно это обстоятельство учел Сталин, обрушиваясь на Молотова с уничтожающей критикой?

Но атаковать только одного Молотова Сталин посчитал тактически неправильным. Чтобы увести внимание руководства партии лично от Молотова, Сталин с присущей ему полной безжалостностью «пристегнул» к Молотову еще и Микояна, чтобы у всех сложилось впечатление, что удар нанесен не лично по Молотову, но по «тенденции», по ошибкам как таковым. То есть Микоян попал под удар, примитивно выражаясь, «за компанию», что представляется верхом цинизма и безжалостности Сталина. Он отправлял на эшафот не одного, а двоих, чтобы показать – он не уничтожает конкретного человека, он борется с «тенденцией».

Во вновь организованное Бюро президиума ЦК вошли: Сталин, Берия, Булганин, Ворошилов, Каганович, Маленков, Первухин, Сабуров, Хрущев. «Ближнюю пятерку» теперь составили Сталин, Маленков, Берия, Хрущев, Булганин[320].

И вот, начиная с 16 октября 1952 года и по 5 марта 1953 года на протяжении 4 месяцев и 17 дней Анастас Микоян, как и Молотов, пребывал в положении живого покойника, ходячего мертвеца. По свидетельству членов семьи, он спал с пистолетом под подушкой, выбрав для себя путь ухода, единственно возможный в тех обстоятельствах.

21 декабря 1952 года на Ближнюю дачу в Кунцево по устоявшейся традиции – без приглашения – съехались гости, чтобы поздравить Сталина с днем рождения. Молотов и Микоян приехали тоже. Сталин принял всех, устроил застолье, разговаривал со всеми как обычно. Но спустя время Хрущев объявил Молотову и Микояну, что Сталин недоволен их визитом, и передал им его слова: он им больше не товарищ и не хочет, чтобы они к нему приходили[321].

Обычно Микоян и Молотов также без приглашения посещали Сталина на Новый год, но в этот раз перед встречей 1953-го ни тот, ни другой не поехали.

В последующие два месяца Хрущев, Маленков и другие функционеры, имевшие доступ к Сталину, предупреждали Микояна – Сталин считает его и Молотова английскими шпионами и намерен созвать пленум ЦК для их отстранения[322].

ДОСЬЕ

«Занимаясь внешнеполитическими делами, Микоян был “советским купцом № 1” и рассматривал мобилизационную экономику СССР как нуждающуюся хотя бы в минимальной либерализации, для чего, по мнению Сталина, еще не было реальных условий. Поэтому Микоян стал чужим».

Рыбас С. Ю. Сталин. —

М.: Молодая гвардия, 2020. С. 846.

* * *

1 марта 1953 года у Сталина произошел инсульт. Прибывшие утром 2 марта в Кунцево врачи диагностировали критическое состояние пациента. В тот же день в Кремле собралось Бюро президиума ЦК КПСС – впервые без Сталина. Опальные Молотов и Микоян также присутствовали на заседании, хотя формально были изгнаны из Бюро президиума. Приглашенные за заседание врачи (А. Л. Мясников, И. И. Куперин) заявили, что смерь неизбежна. Был разработан график дежурства у постели умирающего. Попарно: Маленков – Берия, Хрущев – Булганин. Микоян такой вахты не нес.

4 марта газеты опубликовали официальное сообщение о болезни Сталина. В тот же день была проведена реорганизация высших органов власти. В Бюро президиума вновь вошли Молотов и Микоян, и этот состав Бюро объявили новым президиумом. Пост председателя Совета министров СССР, занимаемый Сталиным, достался Маленкову. Секретарем ЦК (этот пост также занимал Сталин) стал Хрущев. Берия, Молотов, Булганин, Каганович стали заместителями Маленкова.

Оставить всю «старую гвардию» на своих местах было политически важно. И партию, и народ следовало успокоить, показать, что осиротевшую страну поведут прежним курсом не новые выдвиженцы, а проверенные старые соратники. Опала Молотова и Микояна, длившаяся несколько месяцев, не стала достоянием широкой общественности. Два наркома были возвращены во власть быстро и незаметно.

Сталин скончался 5 марта в 21:50 после продолжительной агонии. Похороны состоялись 9 марта, сопровождались давкой и жертвами.

Многие граждане СССР восприняли смерть Сталина как великую трагедию. Но 57-летний Анастас Иванович Микоян вряд ли сильно горевал. Сталин, которого он похоронил, имел очень мало общего с тем Сталиным, которого Микоян уважал и вместе с которым строил страну. Мертвый Сталин уже не угрожал Микояну и Молотову. Он больше никому не угрожал.

Смерть Сталина открыла новую страницу в политической биографии Микояна и в истории СССР. Вместо того чтобы умереть от пули палача (что было более чем вероятно), Анастас Микоян в последующие годы превратился в одного из самых опытных и влиятельных политиков, без преувеличения, мирового масштаба.

В результате борьбы за власть у смертного одра вождя, борьбы, в которой Микоян не принимал участия, ситуация сложилась так, как и можно было предположить: власть заполучили те, кто ее страстно желал и за нее боролся.

ДОСЬЕ

«У постели Сталина было организовано круглосуточное дежурство членов Политбюро. Дежурили попарно: Хрущев с Булганиным, Каганович с Ворошиловым, Маленков с Берией. Мне этого дежурства не предложили. Наоборот, товарищи посоветовали, пока они дежурят, заниматься в Совете министров СССР, заменять их в какой-то мере.

А. И. Микоян у гроба И. В. Сталина (во втором ряду рядом с Н. С. Хрущевым)

Я не возражал, ибо мне ни к чему была политическая кухня, в которую, по существу, превратились эти дежурства – там уже шла борьба за власть. Правда, ночью, часа в два, я заходил туда ненадолго и потому мог составить впечатление о том, что там происходило».

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. —

М.: Вагриус, 1999. С. 384.

«Сразу же после смерти Сталина составы Президиума ЦК КПСС, Секретариата ЦК и Совета министров СССР были резко сокращены. Анастас Иванович вновь обрел твердое положение в самых высших звеньях советского и партийного руководства. В то время членов руководства в официальных сообщениях перечисляли не по алфавиту, а по месту в партийной иерархии. Хрущев стоял на пятом месте – после Маленкова, Молотова, Берии и Кагановича. Микоян занимал в этих списках восьмое место – после Ворошилова и Булганина».

Рой Медведев. Окружение Сталина. —

М.: Молодая гвардия, 2006. С. 145.

Товарищ Сталин умер. Советский Союз погрузился в глубокий траур. Миллионы людей совершенно искренне и горько оплакивали ушедшего вождя. Но что происходило в эти дни с Анастасом Микояном?

После уничтожающей критики со стороны Сталина на XIX съезде в октябре 1952 года Микоян готовился к худшему – к смещению со всех постов, к аресту и расстрелу. Можно не сомневаться – «вождь народов» уничтожил бы не только самого Микояна, но и его жену и, скорее всего, сыновей. Двое младших, Вано и Серго, уже имели судимости по делу «кремлевских детей». В случае ареста отца их судьба была предрешена.

Вячеслава Молотова с высокой долей вероятности также ожидала расправа. Жена Молотова, Полина Жемчужина, была сослана в 1949 году, и Молотов был вынужден смириться с унижением. Судьба Жемчужиной сказалась бы на будущем и возможном смертном приговоре ее супругу.

Микоян и Молотов одной ногой уже стояли на конвейере смерти. Их ждала участь Вознесенского, Кузнецова и других, совсем недавно осужденных и расстрелянных по «ленинградскому делу». Но вдруг Сталин умер, и они оказались спасены. Можно представить психологическое состояние Микояна. Он не только уцелел, но и мгновенно вернулся из числа смертников в группу наиболее влиятельных политиков СССР.

Фактически удаленные от реальной власти в конце 1952 года, Микоян и Молотов вернули себе политический вес в первые же дни после смерти Сталина. Оба были важнейшими элементами фундамента советской власти: один определял внешнюю политику, второй – экономику и торговлю.

Для всех, кто входил тогда в узкий круг высшего руководства страны: для Берии, Маленкова, Хрущева, Молотова, Микояна, Кагановича и Ворошилова – было важно продемонстрировать народу преемственность власти, ее устойчивость и верность прежнему курсу, ориентацию на ленинские принципы. Ни в коем случае не следует забывать, что Анастас Микоян, в отличие от Хрущева, Маленкова и Берии, никогда не претендовал на верховную единоличную власть и упомянутые лидеры не считали его своим конкурентом. Сталин умер, но его окружение должно было существовать, сохраняя авторитет и все компетенции.

А. И. Микоян и Н. С. Хрущев в 30-е годы

Имел ли сам Микоян амбиции единоличного верховного властителя? Нет и никогда. К тому не существует ни прямых, ни косвенных доказательств и даже предположений. Это всегда было очевидным для соратников и друзей. Наоборот, историки, как российские, так и западные, в один голос утверждают, что Микоян верил в коллективное руководство партией и государством, в демократические принципы управления. В группу лидеров, претендующих на пост «первого лица», вошли Хрущев, Маленков, Берия и Молотов.

5 марта, в день смерти Сталина, на заседании пленума ЦК, Совета министров и президиума Верховного совета состав президиума ЦК был сокращен до 11 человек, Микоян остался членом президиума. 15 марта он получил пост министра внешней и внутренней торговли и был включен еще и в состав президиума Совета министров СССР[323].

2

Процесс «десталинизации» начался в первые же недели после смерти «отца народов». Уже 21 марта 1953 года, через 10 дней после похорон Сталина, вышло постановление президиума ЦК КПСС о восстановлении в партии жены Молотова Полины Жемчужиной[324]. Через считаные дни, 27 марта, вышло постановление президиума ЦК КПСС «Об амнистии». Его проект подготовил не кто иной, как Берия. Он всерьез рассчитывал, что сможет удержаться у власти. Будучи карающим мечом Сталина и его правой рукой, после смерти «хозяина» Берия первым сориентировался в обстановке – он надеялся превратиться из палача в освободителя и реформатора.

В результате проведенной амнистии на 10 августа 1953 года, т. е. за четыре с небольшим месяца, из лагерей и мест ссылок было освобождено более 1 миллиона человек[325]. К этому времени Лаврентий Берия был уже арестован (26 июня 1953 года). После смерти Сталина он продержался у власти три месяца и три недели.

Берии было тогда 54 года. Он был моложе Хрущева, моложе Микояна. Невзирая на изматывающий образ жизни и тяжелую нагрузку, Берия был крепок и в случае возможности был готов возглавить Советский Союз, на что, вероятно, и претендовал. Но он слишком много знал и всем мешал. Возглавляемые им силовые ведомства имели слишком много власти. И он не скрывал своих властных амбиций. Берия, несомненно, был очень талантливым человеком и, может быть, даже прогрессистом, но в работе на Сталина занял отчетливо конформистскую позицию, принимая деспотическое поведение вождя как должное. После смерти Сталина Берия выдвинул даже внешнеполитический проект объединения двух Германий[326].

Итак, в высшем руководстве СССР образовались сразу три силовых центра. Маленков контролировал государственный аппарат, Хрущев – партию, Берия – силовые структуры. Арест Берии отвечал интересам и Маленкова, и Хрущева[327]. И, разумеется, следует учитывать влияние армии и лично Жукова. Берия был ликвидирован именно руками армейской верхушки, усилиями генералов.

В заговоре против Берии Анастас Микоян практически не участвовал. О его предполагаемом аресте он узнал только утром 26 июня от Хрущева[328]. После устранения Берии пост председателя КГБ занял Иван Серов, друг Хрущева (они дружили семьями[329].

Однако дальше Советский Союз продолжал двигаться по инерции. В декабре 1954 года страна широко отметила 75-летие Сталина. Для миллионов людей он оставался величайшим и непогрешимым вождем. После ареста Берии его объявили «агентом империализма» и все ошибки в руководстве страной приписали именно его деятельности. Это было удобно. Сталин оставался полубогом. Члены сталинского Политбюро (все, кроме Берии) удержались на своих постах и даже укрепили политический вес.

3

Сразу же после смерти Сталина Микоян как административно, так и публично инициировал процессы реабилитации невинно репрессированных. Известно несколько выступлений Микояна перед армянской интеллигенцией, в которых он требовал начать издание трудов известнейшего и много лет запрещенного писателя и поэта Егише Чаренца, репрессированного и расстрелянного в 1937 году. О возвращении наследия великого армянского литератора Микоян говорил задолго до ХХ съезда КПСС, и в Ереване такие слова воспринимались с удивлением и недоверием, а при перепечатке речей Микояна в центральных газетах упоминания о Чаренце вымарывались.

На встрече с армянской интеллигенцией в 1954 году в Ереване Микоян заявил: «Бывшее руководство республики Армения неправильно отнеслось к наследию талантливого армянского поэта советского периода Егише Чаренца. Егише Чаренц посвятил свое творчество воспеванию революционной деятельности масс и основоположнику нашей партии и советского государства великому Ленину. Произведения Чаренца, отличающиеся высоким мастерством, проникнутые революционным пафосом и советским патриотизмом, должны стать достоянием советского читателя». В той же речи Микоян упомянул писателей Раффи и Рафаэля Патканяна. Оба считались националистами, в СССР их книги не переиздавались.

После смерти Сталина прошел всего год, и ереванцы, слушавшие Микояна, сначала не поверили своим ушам, а затем долго аплодировали. В опубликованной версии речи Микояна эта часть была пропущена.

К Микояну стали во множестве поступать просьбы членов семей репрессированных граждан о пересмотре их уголовных дел. Ходатайства обычно проходили через Льва Шаумяна, сына Степана Шаумяна и друга семьи Микояна. С 1954 года Лев Шаумян был заместителем главного редактора Большой советской энциклопедии. Лев Шаумян и Микоян добились освобождения множества неправедно осужденных, в том числе Ольги Шатуновской, верной соратницы Микояна еще по работе в Баку (они были знакомы с 1917 года). Также с Микояном вступил в контакт Алексей Снегов (1898–1989), советский партийный деятель, бывший подчиненный Микояна, работник наркомата рыбной промышленности, просидевший в лагерях более 15 лет и в марте 1954 года освобожденный. Оба лично знали Хрущева, и Микоян устроил им встречу[330].

А. И. Микоян и Н. С. Хрущев в Пицунде в 1963 году

В 1956 году Снегов был назначен начальником политического отдела Главного управления лагерей. Инициатива назначения принадлежала Хрущеву, сам Снегов пытался отказаться[331]. Но это случилось позже, а пока по просьбе Микояна Лев Шаумян подготовил справочный материал по репрессированным делегатам XVII съезда ВКП(б), проходившего в феврале 1934 года. Как работник редакции БСЭ, Шаумян имел доступ ко множеству писем, документов. Справку он предоставил Микояну в частном порядке, неофициально. Согласно этой справке, из 1966 делегатов съезда было арестовано 1108 человек, расстреляно 848[332]. Подготовив копии материалов, негласно собранных Львом Шаумяном и Ольгой Шатуновской, Микоян попросил Хрущева о встрече.

Советская почтовая марка, выпущенная в 1954 году в честь 75 лет со дня рождения Сталина

Они были почти ровесники (полтора года разницы), но с точки зрения развития политической карьеры, политического опыта и авторитета Микоян стоял много выше Хрущева. Когда Микоян получил пост народного комиссара торговли, Хрущев руководил всего лишь районной партийной организацией Петрово-Марьинского уезда Сталинского округа (ныне Донецк)[333] и затем, уже перебравшись в Москву, долго не поднимался выше уровня секретаря райкома. Хрущев смотрел на Микояна снизу вверх. Для Сталина Микоян был младшим товарищем и учеником, а Хрущев – одним из сотен функционеров выше среднего звена.

Настоящей дружбы между Микояном и Хрущевым так и не случилось. В отличие от Микояна Хрущев любил славу и власть и постепенно приобрел опыт аппаратных интриг, вдобавок он оказался и весьма мстительным. Хрущев активно выдвигал на важные посты своих протеже, в частности Серова, ставшего главой КГБ. (Не пройдет и десяти лет, как лучшие выдвиженцы Хрущева предадут его, а Микоян, не считавший себя его другом, наоборот, попытается защитить.) Наконец, Хрущев умел устранять своих политических врагов поодиночке, вступая во временные союзы с кем угодно.

Алексей Микоян со спортивной машиной BMW 328 Berlin-Rom Touring Roadster – подарком его друга Василия Сталина

После смерти Сталина и ликвидации Берии основным политическим оппонентом Хрущева стал председатель Совета министров СССР Маленков, тогда формально первое лицо государства.

4РЕКОНСТРУКЦИЯ

Москва

1955 год. Январь

Микоян встретился с Хрущевым вечером в его кабинете в Кремле. К тому времени все кремлевские кабинеты, все дома и дачи членов Политбюро были оборудованы прослушивающими устройствами – это не было ни для кого секретом. Потаенные разговоры велись в лучшем случае во дворе Кремля. Туда и позвал Микоян Хрущева.

– Пойдем-ка, подышим, Никита Сергеевич.

Была зима, холодно. Охранники накинули на плечи Хрущева и Микояна теплые ватные пальто. Они вышли во двор. Хрущев выглядел усталым, но глаза горели. От него пахло чесноком.

Своей витальностью, энергией, храбростью Хрущев и Микоян были похожи. Силой ума, очевидно, также могли равняться. Однако Хрущев был эмоционален и несдержан, Микоян же, наоборот, всегда спокоен и уравновешен, даже в самых критических ситуациях. Наконец, Микоян был опытнее и гораздо образованнее Хрущева, который не только не скрывал своей «темноты», но и бравировал ею.

– Что, Анастас Иванович? – спросил Хрущев. – Какое-то секретное дело?

– Пока секретное, – ответил Микоян. – Вот что, Никита Сергеевич. Через год мы проводим ХХ съезд, первый без Сталина. Мы давно понимаем, что репрессии были ошибкой, а деспотизм – катастрофой. Давай думать, Никита Сергеевич. Надо менять принципы руководства, надо решать, по каким рельсам страна поедет дальше.

Хрущев слушал внимательно, молчал.

– У меня в руках, – продолжал Микоян, – есть задокументированные факты преступлений Сталина. Я попросил товарищей собрать материалы по делегатам XVII партсъезда 1934 года, там все наглядно. Почти половина делегатов была расстреляна.

– А как фамилии товарищей? – быстро спросил Хрущев.

Микоян покачал головой.

– Не могу сказать, Никита. Пусть они пока останутся в тени.

Хрущев хитро улыбнулся.

– Значит, Анастас Иванович, вы решили развенчать великого вождя?

Микоян кивнул.

– Думаю, у нас выбора нет. Если мы этого не сделаем, позже это сделает кто-то другой, а нас обвинят в сокрытии правды. Рано или поздно правда всплывет. Лучшее, что мы можем сделать, – это выйти к людям первыми и объяснить. Мы многое знали, но не могли противостоять. Нас сковывала партийная дисциплина. Скажем, что во многое сами верили. Лично мне, например, Сталин показывал протоколы чистосердечных признаний. Как я мог не поверить? Вот это все скажем. Если не всему народу, то по крайней мере делегатам съезда[334].

– То есть, – Хрущев глядел Микояну прямо в глаза, – вы готовы лично выступить на съезде и объявить Сталина преступником?

– Да.

Хрущев задумался.

– Но тогда, – сказал он тихо, – можно ведь и дальше пойти. Можно эти ваши факты использовать для кадровых перестановок. Покаяться перед партией – оно, конечно, правильно. Но надо смотреть вперед. Курс надо менять, иначе мы с вами просто потеряем страну. А чтоб сменить курс, надо набрать в руководство новых людей. А чтоб набрать новых, надо убрать старых. Прежде всего наших ветеранов. Лазарю – 73 года, Ворошилову – вообще 75. Молотов тоже не мальчик, ему 66. И все они душой и телом за товарища Сталина. Их пора отправлять на пенсию[335].

– Ключевой человек – Маленков, – сказал Микоян.

– Но Маленков и замазан больше всех! – с жаром произнес Хрущев. – Он и в вашей Армении людей в расход пускал!

Микоян вздохнул. Он не любил вспоминать Ереван 1937 года. То, что там произошло, стало его болью на всю жизнь.

– Подумай, Никита, что будет, если ты покатишь бочку на Маленкова? Он первое лицо государства!

Хрущев хищно усмехнулся.

– Об этом не беспокойтесь. Я сделаю так, как делал товарищ Сталин. Он ведь не сразу людей убирал, у него была отработанная схема. Он сначала начинал критиковать, смещал с высоких постов, понижал в должности, устраивал обструкцию в газетах. Получал отзывы снизу, от общественности, от низовых коллективов. И только потом, через полгода-год, когда общественность была уже подготовлена, их арестовывали. Так было с Ежовым, так было с Вознесенским, так могло и с вами быть, и с Молотовым. Он ведь вас двоих приговорил. Поговорите с Молотовым, Анастас Иванович. Может, получится перетащить его на нашу сторону?

Микоян покачал головой.

– Маловероятно. Вячеслав руками и ногами за Сталина.

– Но Сталин сослал его жену!

– Ну и что? – Микоян пожал плечами. – А Каганович потерял родного брата. Знаешь, сколько таких? Получают по 25 лет, а из лагерей пишут славословия в адрес партии и лично Сталина. Нет, на Молотова не надо рассчитывать.

Анастас Микоян и Григорий Арутинов на отдыхе в 50-х годах

– А на вас? – спросил Хрущев, глядя на Микояна исподлобья.

Микоян нахмурился и стал говорить, тщательно подбирая слова:

– Слушай, Никита Сергеевич. Я далек от интриганства, не умею этого, никогда не умел. Но предложение исходит от меня. На меня рассчитывать можно и нужно, а еще лучше – согласовывать действия. Да, я шел за Сталиным с 1926 года. Половину сознательной жизни! Но я шел за Сталиным, пока Сталин шел за Лениным. Я был молодой, я им обоим верил одинаково. Потом все изменилось. Партия наша изначально называлась социал-демократической, и для меня это было важно. При Ленине много чего было. И кровь лилась, и люди умирали с голоду. Но демократические принципы соблюдались строго. Были дискуссии, были разногласия, все решалось голосованием. Как решает большинство – так и действует партия. Мой долг как большевика, как коммуниста – восстановить демократию в партии. Не должно быть никакого одного Сталина, который все решает и которого все восхваляют. Должен быть коллектив, должна быть открытая и честная дискуссия и должно быть принятие воли большинства через процедуру голосования.

Хрущев помолчал.

– Но по вашей логике выходит, что если теперь в руководстве страны большинство за Сталина, то и мы с вами должны подчиниться.

– Верно подметил. Но большинство в ЦК не означает большинства в партии. Если партия выбрала тебя, так и веди ее. Будь лидером.

– А вы? – спросил Хрущев.

– А я лидером никогда не хотел быть. Нет у меня таких амбиций. Мое мнение, что лидером сейчас должен быть русский. Ты, Никита, можешь быть лидером. А Маленков, например, не может.

– Или я, или Молотов, – сказал Хрущев.

– Повторяю, против Хозяина Молотов не пойдет.

– А давай у него самого спросим? – предложил Хрущев.

Спустя день они переговорили с Молотовым. Беседа состоялась во дворе дома на Ленинских горах.

– Предупреждаю, – сказал Молотов сразу, – я в заговорах не участвую.

Хрущев засмеялся.

– Вячеслав Михайлович, какой заговор? Это называется «провентилировать вопрос».

– Провентилировать вопрос? – резко спросил Молотов. – Знаю я ваш вопрос. Все уже давно про вас понятно. Против Верховного решили пойти.

Хрущев перестал улыбаться.

– Против перегибов и ошибок.

– Вячеслав, – сказал Микоян. – Тут не важно, «против кого» или «против чего». Тут важно, «за что». В данном случае мы – за будущее страны. Верховного нет. Ситуация изменилась. Жизнь меняется, Вячеслав, давай и мы тоже будем меняться.

– Что вы предлагаете? – спросил Молотов.

Хрущев понизил голос.

– Вам – пост предсовмина взамен Маленкова. Это будет правильно. Вас во всем мире знают. Я останусь первым секретарем ЦК. Маленкова, Лазаря, Ворошилова убираем, вместо них возьмем перспективную молодежь. Есть Брежнев, Подгорный – нормальные хлопцы. Они сделают, как мы скажем.

Молотов молчал. Хрущев и Микоян переглянулись. Вдруг Хрущев весело подмигнул Микояну, это выглядело страшно. В ответ Микоян не смог улыбнуться. Молотов вытянул вперед левую руку и ударил второй, правой, по сгибу локтя.

– Вот вам, – глухо произнес он. – Если погоните на Сталина, история вас проклянет. И я первый прокляну. Вы все вместе не стоите и ногтя Сталина!

– Вячеслав, – сказал Микоян. – Сталин умер. Ты лижешь задницу мертвеца. Если мы не признаем ошибок, тогда история действительно нас проклянет!

Молотов выпятил подбородок.

– Чтобы вы, дураки, знали. Критика Сталина приведет к развалу мировой социалистической системы. От нас отвернется половина коммунистических партий. У нас будут проблемы и в Европе, и в Китае! Прежде всего в Польше и Венгрии![336] Наш мировой престиж рухнет! Я, как и ты, Анастас, положил жизнь на укрепление авторитета Советского Союза, а вы все испортите одним махом.

После ухода Молотова Хрущев и Микоян отправились домой к Хрущеву и разговаривали до самого утра. Они решили создать комиссию для расследования деятельности Сталина и составить ее из людей, не относящихся к высшему эшелону власти в СССР. Эту комиссию возглавил Петр Поспелов – академик, секретарь ЦК КПСС.

Молотова, непримиримо вставшего на охрану мертвого вождя, они оба понимали. Он слишком много лет провел рядом со Сталиным и был причастен ко многим кровавым делам времен Большого террора.

ДОСЬЕ

«– Говорят, идею развенчать Сталина подал Хрущеву Микоян.

– Я не исключаю этого, – согласился Молотов. – Хрущевцы могут этим гордиться».

Чуев Ф. И. 140 бесед с Молотовым. Второй после Сталина. —

М.: Родина, 2019.

5

31 января 1955 года на сессии Верховного Совета Георгий Маленков был смещен с поста председателя Совета министров. Однако он остался членом президиума ЦК[337]. С докладом «О Маленкове» выступил Хрущев. Маленкову припомнили слишком близкие контакты с Берией, возложив на него ответственность за «ленинградское дело», обвинили в политической бесхребетности и ошибках в руководстве сельским хозяйством[338]. Добившись смещения Маленкова с поста председателя Совета министров, Никита Хрущев нацелился на устранение ветеранов, старой «сталинской гвардии»: Молотова, Кагановича и Ворошилова.

Г. М. Маленков

Можно предположить, что Хрущев, планируя смещение Маленкова и собирая аргументы для атаки на него, использовал и материалы, собранные Львом Шаумяном и Ольгой Шатуновской с санкции Микояна[339]. В любом случае, подготавливая ХХ съезд, Хрущев понимал, что на этом съезде следует дать оценку действиям репрессивной машины Сталина. В этом деле он твердо опирался на Микояна, а также на группу старых членов партии: Алексея Снегова, Ольгу Шатуновскую, Льва Шаумяна, на генерального прокурора СССР Р. Руденко.

Чтобы оценка была объективной, непредвзятой, на роль главного собирателя фактов был выбран Петр Поспелов – архисталинист, редактор газеты «Правда» (1940–1949). Комиссия Поспелова (официально комиссия ЦК КПСС для установления причин массовых репрессий против членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных на XVII съезде партии) была создана 31 декабря 1955 года. Полный текст доклада комиссии готовился в спешном порядке в январе 1956-го и был представлен 9 февраля, за несколько дней до начала XX съезда.

4РЕКОНСТРУКЦИЯ

1956 год. 9 февраля

Москва. Кремль

9 февраля 1956 года они собрались в Кремле на заседание президиума ЦК. Всего 17 человек. Вел заседание первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев. Академик Петр Поспелов впервые зачитал доклад своей комиссии. Копии доклада, распечатанные и переплетенные, лежали на столе перед каждым членом президиума. Доклад содержал 72 страницы и был дополнен копиями приказов Сталина, открывших эпоху Большого террора. Помимо Поспелова, доклад готовили члены комиссии Аристов, Шверник, Комаров. Основой доклада послужили материалы КГБ.

9 февраля 1956 года, через два года и одиннадцать месяцев после смерти Сталина, был впервые в истории человечества обнародован, пока только в самом узком кругу первых лиц – руководителей СССР, официальный документ, разоблачающий Сталина как инициатора массовых убийств, неправосудных приговоров и ложных признаний, полученных с применением пыток. В докладе говорилось, что другие члены Политбюро также видели протоколы допросов и знали о применении пыток. Из первых же строк доклада следовало, что в период 1935–1940 годов по обвинению в антисоветской деятельности было арестовано более 1 миллиона 920 тысяч человек, из них расстреляно 688 503[340].

Подробности доклада, описания избиений, мытарств, циничных составлений «списков на уничтожение» были кошмарны. Поспелов, знавший, разумеется, содержание доклада, несколько раз прерывал чтение, чтобы унять волнение, а в одном месте даже заплакал. Когда он закончил, молчание висело в кабинете еще долго. Друг на друга не смотрели. Наконец Хрущев, державшийся очень уверенно, произнес:

– Все все слышали. Речь идет о несостоятельности Сталина как вождя. Что за вождь такой, если людей уничтожает? Я убежден, что теперь мы должны проявить мужество и сказать правду.

Снова долго молчали, приходя в себя. Услышанное всех потрясло.

– А кому сказать? – спросил Каганович. – И вообще, кто дал нам право судить мертвеца?

– Для начала скажем съезду, – ответил Микоян.

Мудрость и опыт аппаратной работы велели ему взять паузу, послушать сначала мнение других, а уж потом высказаться самому. Но был у него и другой опыт, оставшийся со времен собраний в бараках бакинских нефтяников, «мазутной армии». Чтобы сделать человека союзником, надо убедить его, надо смотреть ему в глаза и честно и искренне приводить аргументы.

– Съезду скажем, – повторил он. – Иначе получится, что мы нечестные люди.

– И кто же будет этот «самый честный»? – угрюмо, негромко поинтересовался Молотов. – Кто зачитает такой страшный документ?

– Хотите, Вячеслав Михайлович, вы и зачитайте, – спокойно сказал Хрущев. – Вы один из самых авторитетных руководителей страны.

Молотов побагровел и отвернулся.

– Разрешите высказаться, – сказал Первухин. – Логично будет, если доклад зачитает Петр Николаевич.

Поспелов вздрогнул. Михаил Первухин, генерал, военный инженер, специалист по химическому и ядерному оружию, много лет работал под началом Берии и ко всему привык.

– И надо опубликовать доклад, – продолжил он. – Напечатать и раздать делегатам. И завещание Ленина тоже. И письмо по национальному вопросу. (Имеются в виду продиктованные Лениным незадолго до смерти работы «Письмо к съезду» и «К вопросу о национальностях или об „автономизации»».)

Молотов потряс пальцем.

– Да, вот, кстати, про Ленина вспомнили, – сказал он. – Спасибо, товарищ Первухин. А что будет, если вообще все посыплется? Начнем говорить про Сталина, а нас спросят: а что теперь насчет Ленина? Насчет Маркса? Если Сталин с ними был в одном ряду? И что мы скажем? И кто будет вести эту дискуссию? Мы 30 лет работали со Сталиным, мы стали великой партией, провели индустриализацию, как с этим быть? Получается, что мы не туда завели всю страну? Все сделали неправильно? Как мы ответим на вопросы?

– Да, – сказал Каганович. – Допустим, скажем съезду. Я готов поддержать, если факты есть. Да, было истребление кадров. Я, между прочим, родного брата потерял. Давайте опубликуем и завещание Ленина тоже. Но мы тогда кто? Получится, что и борьба с троцкистами тоже ошибка? Нет, давайте еще думать. Как мы могли возражать Сталину? Все помнят, какая была обстановка! Я ничего не знал из того, что сказано в докладе. Мне НКВД не докладывал.

– Мне тоже, – сказал Ворошилов. – Я впервые услышал о таких страшных делах.

Каганович посмотрел на Ворошилова благодарно и продолжал:

– Нет, тут надо хладнокровно подойти. Строго политически! А то стихию развяжем!

– Верно, – сказал Ворошилов. – Надо делать очень осторожно. Всякая промашка будет иметь последствия. Враги-то ведь были! Были враги! Это не сам Сталин осатанел, это его враги довели! Было в нем и человеческое, было и звериное.

– Вот именно! – сказал Булганин. – Не было одного Сталина, было два! Если обнародовать, то надо уточнить, разделить роль Сталина на два этапа.

Микоян кивнул.

– В этом есть доля истины. До 1934 года был один Сталин, а потом изменился и стал принципиально другим. Узурпатор власти, которого все, и мы тоже, боялись. Я тоже считаю, что было два Сталина.

– Поддерживаю, – добавил Суслов. – В целом верно. Поделим его роль на два этапа.

Первухин выпрямился.

– Нет. Никаких двух Сталиных! Не будем говорить о положительной его деятельности, уже наслушались похвал! В этот раз только критика. Культ личности, истребление кадров.

– Товарищи, разрешите мне, – сказал Маленков. – Конечно, съезду надо доложить. Но про двух Сталиных не надо, люди не поймут. Давайте вообще по-другому это дело представим. Начнем с того, что испытываем чувство радости, оттого что наши товарищи оправданы, мы восстановили их добрые имена!

– Ничего себе радость, – усмехнулся Микоян. – Вы бы еще предложили отпраздновать это дело. Придем на съезд и скажем: «Вот, оказывается, расстрелянные люди, которых мы считали врагами, на самом деле не враги, давайте радоваться, товарищи!» Этого люди уж точно не поймут.

– Такая опасность есть, – сказал Шверник. – О ней забывать нельзя. Если не заговорит ЦК, заговорит улица.

Аверкий Аристов, один из авторов доклада, одобрительно кивнул.

– Вот именно, – сказал он. – Нельзя считать людей за дураков. Это, кстати, связано с высказываниями Молотова, Кагановича и Ворошилова, что члены Политбюро якобы «не знали». Это просто недостойно руководителей такого уровня. Все знали, сообща участвовали в обмане. Хотели сделать бога, а сделали черта. И не надо бояться, что партия потеряет авторитет, наоборот, она его приобретет.

Каганович задрожал.

– Тебя тогда в Политбюро вообще не было!

Тут подал голос Сабуров.

– Меня тоже не было. Ну и что? Я поддерживаю товарища Аристова. Вы, товарищ Каганович, фальшивите. Расстрелы невиновных – это не недостатки, а преступления. Если говорить правду, то всю и до конца.

Дальше Микоян уже не вступал в разговор. Расклад сил был абсолютно понятен. «Старая гвардия», опытнейшие аппаратные деятели: Молотов, Каганович, Ворошилов, Маленков – на словах соглашались обнародовать доклад, рассчитывая, что позднее текст его будет отредактирован, изменен, формулировки смягчены, роль участников репрессивных акций сведена к минимуму. Тезис про «двух Сталиных» также им понравился. Этот тезис Микоян решил еще обдумать, в нем было верное зерно. Сталин действительно менялся, как меняются все люди. Этого нельзя было не учитывать, оценивая его работу. Однако те, кто не входил в «ближний круг» и попал в президиум ЦК сравнительно недавно: Первухин, Сабуров, Кириченко, Пономаренко и другие (кстати, многие были обязаны своим продвижением Хрущеву) – выступили за радикальные формулировки.

Речь шла, разумеется, исключительно о публикации доклада в закрытом формате только для делегатов съезда на отдельном закрытом заседании. Можно было пойти даже на то, чтобы не распечатывать доклад в бумажном виде, а зачитать с трибуны исключительно устно.

Наконец сейчас Микоян увидел, что ветераны: Молотов, Каганович, Ворошилов, Маленков – обречены и это понимают. Большинство же было на стороне Хрущева. Хрущев руками своего друга Серова также контролировал и КГБ.

Но понимал Микоян и другое. Помимо Центрального комитета, где велись игры за власть, помимо КГБ, есть еще рядовые члены партии, и есть огромный народ, от которого все зависело, который своим трудом и своими жизнями оплачивал и внутреннюю, и внешнюю политику, со всеми ее победами и провалами, и коллективизацию, и индустриализацию, и войну. И если сотни тысяч родственников безвинно расстрелянных людей, сотни тысяч незаконно репрессированных вдруг захотят уничтожить весь ЦК КПСС, они это сделают. А может быть и так, что другие, сражавшиеся с именем Сталина на устах, верившие ему безоговорочно, не захотят принять правды о Сталине, их разум не вместит этой правды. Битва за мертвого Сталина была впереди.

Хрущев подытожил разговор. Для обозначения важности момента он встал. Распечатанный доклад взял в руку и держал, как оружие, как меч, которым можно сразить любого неприятеля.

– Мы добились главного, – произнес он веско. – По вопросу доклада на съезде у нас нет расхождений. Доклад ставим, подключаем секретарей ЦК, будем зачитывать, это решили, возражений ни у кого нет. Кто будет делать доклад – решим. И не забудьте, – Хрущев повысил голос, – у нас с вами есть для делегатов съезда один очень серьезный аргумент. О нем все забыли, но я помню. Мы с вами арестовали Берию сразу же, через три месяца после смерти Сталина, и этим расчистили себе путь к действию! Так что нам не стыдно! Мы работали со Сталиным, но это нас с ним не связывает! Когда у нас появились факты, мы немедленно их довели до партии. Вот наша позиция. На этом закончим, товарищи. После такого мы все должны успокоиться.

Тут Микоян, помимо воли, испытал момент восхищения талантом Хрущева. Все-таки он был мастер маневра и ухитрился в самый последний момент обмануть всех: и ветеранов, и молодых, и своих, и чужих. Зажевал, затолкал в глубину один из главных вопросов: кто же будет читать доклад?

Вроде бы все думали, что это сделает автор доклада, Поспелов. Но кто тогда будет согласовывать окончательный текст и с кем? Надо ли снова собираться для согласования итогового текста и как, если съезд уже на носу и времени у членов президиума не будет? А ведь в том докладе каждое слово на вес золота или, если быть точным, по цене крови! Кто же станет первым, объявившим на весь мир, что Сталин – убийца сотен тысяч невинных людей? Из чьих уст прозвучит это сенсационное заявление?

Никто из ведущих, самых весомых политиков страны, собравшихся в одном помещении для решения глобальной политической проблемы, об этом не подумал. Ни один из участников совещания, даже хитрейший Молотов, не прочувствовал историзм момента. Конечно же, доклад сделает кто-то самый решительный, отважный, дальновидный, обладатель исключительных лидерских качеств. Таким человеком Никита Хрущев видел только себя.

Выступление Н. С. Хрущева на ХХ съезде КПСС

СПРАВКА

Текст создан на основе рабочей протокольной записи заседания Президиума ЦК КПСС от 09.02.1956 г. Источник: Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. В 3 томах. Том 1. С. 349–351. Архив: РГАНИ. Ф. 3. О. 8. Д. 389. Л. 58–62.

5РЕКОНСТРУКЦИЯ

В тот же день

Москва. Кремль

Микоян вышел во внутренний двор Кремля. Здесь стоял уже заведенный лимузин Хрущева ЗИС‐110, и за ним – вторая машина с охраной. Сам Хрущев, отойдя в сторону, ходил взад и вперед, сунув руки в карманы. Микоян подошел, ударил его кулаком в плечо.

– Думаю, все прошло удачно, – сказал он.

Хрущев, видимо где-то по пути из кабинета к машине пропустив две-три рюмки, поднял веселые прозрачные глаза. Наклонился к уху Микояна.

– Видел, как поднялись эти старые кабаны? Молотов с Кагановичем? Как бы нам их свалить?

– Сами свалятся, – ответил Микоян. – Лучше думайте про народ, Никита. Как люди себя поведут, когда мы обнародуем доклад?

– Не знаю, – сказал Хрущев. – Что вы предлагаете?

– Предлагаю сделать другой доклад. Не этот, который мы только что обсуждали, а совсем другой. Прямо в первые дни съезда. Я устрою критику товарища Сталина по теоретическим вопросам. Например, по его «Краткому курсу»[341]. Вы понимаете, о чем я говорю?

Хрущев кивнул.

– Понимаю. Вы кинете первый камень.

– Верно, – сказал Микоян. – Я запущу пробный шар, я первым начну критику, а вы за мной. Я уверен, люди отреагируют с пониманием и задумаются. Затем вы зачитаете свой доклад, и дело будет сделано.

Хрущев посмотрел на Микояна благодарно, даже с восхищением, вытащил из кармана платок, обтер лоб.

– Видите, Анастас Иванович, как оно выходит. Сталина уже нет, а мы боимся его тени.

Микоян улыбнулся.

– Я уже не боюсь, Никита. Да и вы не из трусливых.

6

16 февраля на третий день работы XX съезда КПСС Микоян выступил с большим докладом, в котором подверг критике фундаментальные труды Сталина «Краткий курс истории ВКП(б)» и «Экономические проблемы социализма в СССР». Критика Микояна носила в основном теоретический характер, но сам факт подобного выступления шокировал делегатов съезда[342].

Столь жесткая критика Сталина звучала впервые за два десятилетия. На такие нападки отваживался лишь Троцкий, но то были дела давно минувшие. Признание ошибок Сталина, прозвучавшее из уст одного из самых верных и старых соратников великого вождя, не все поняли, и не все смогли вместить. Многие делегаты были возмущены и ждали, что на последующих заседаниях Микоян «исправит свою ошибку», поспешит извиниться за слишком резкую критику «отца народов». И даже Артем Иванович Микоян (также делегат съезда) упрекнул родного брата в неосторожности. На выступление Микояна откликнулся даже Василий Сталин, отбывавший восьмилетний срок за антисоветскую пропаганду. 23 февраля из Владимирской тюрьмы Василий Сталин прислал записку, осуждающую выступление Микояна[343].

ДОСЬЕ

«Снегов, видимо, первым понял, что этот съезд должен стать рубежным. От него я впервые услышал фразу: “Если они не развенчают Сталина на этом съезде, первом после смерти тирана, и не расскажут о его преступлениях, то останутся в истории как его добровольные сообщники. Только разоблачив роль Сталина, они убедят партию в том, что были невольными соучастниками”. <…> На одном из первых заседаний съезда А. И. Микоян получил слово. Он не только раскритиковал книгу Сталина “Экономические проблемы социализма в СССР”, но и в очень резких выражениях отзывался о роли Сталина в целом. Среди гостей съезда находился Артем Иванович Микоян, авиаконструктор, брат отца. Он приехал к нам домой раньше отца. Не скрывая тревоги, сказал нам: “Ваш отец совершил серьезную ошибку, выступив слишком резко против Сталина. Окружавший его актив партии с возмущением реагировал на эту речь, сурово ее осуждая”. Наш дядя дожидался с нетерпением приезда брата, чтобы рассказать ему, как воспринят его поступок, быть может, посоветовать как-то исправить ошибку».

Микоян С. А. Алексей Снегов в борьбе за «десталинизацию» / Вопросы истории, 2006. № 4.

«Микоян эмоционально зарядил Хрущева для выступления с докладом против культа личности Сталина на ХХ съезде».

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы. Середина ХХ века. – М.: Наука, 2006. С. 77.

«Микоян высказался за то, чтобы внести в президиум ЦК предложение о создании авторитетной комиссии, которая изучила бы документы НКВД… и подготовила бы доклад для съезда».

Аксютин Ю. В. Хрущевская оттепель и общественные настроения в СССР в 1953–1964 гг. – М.: РОССПЭН, 2004. С. 155.

«Недавно реабилитированные О. Г. Шатуновская и А. В. Снегов предложили генеральному прокурору Руденко направить во все места заключения специальные комиссии, уполномоченные президиумом Верховного совета. Но это письмо не получило дальнейшего хода. <…> За несколько месяцев до ХХ съезда они направили этот план Микояну. Вскоре на заседании Политбюро было принято решение направить на места полномочные комиссии…»

Антонов-Овсеенко А. В. Портрет тирана. М.:

Грэгори-Пэйдж, 1994. С. 445. Цит. по: Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения. 2010. С. 284.

5

Хрущев сделал свой доклад в последний день работы съезда 25 февраля 1956 года на закрытом заседании после выборов нового состава Центрального комитета. Текст доклада, разумеется, не публиковался в газетах, но был подготовлен в виде брошюры и разослан в начале марта партийным организациям. Официальная стенограмма доклада попала в мировую печать[344].

Текст зачитывался на тысячах собраний низовых партийных и комсомольских организаций. Всего с текстом, хотя и не опубликованным в прессе, так или иначе ознакомилось большинство членов КПСС и ВЛКСМ (это более 20 миллионов граждан СССР). Эффект от обнародования доклада был огромен, особенно там, где это касалось представителей коммунистических и рабочих партий союзных стран. И этот эффект имел, как потом убедился Микоян, отложенные и далеко идущие последствия.

После окончания ХХ съезда Микоян возглавил комиссию президиума ЦК КПСС, занимавшуюся разработкой проекта постановлений ЦК КПСС «О рассмотрении дел на лиц, отбывающих наказание за политические, должностные и хозяйственные преступления». Документы комиссии подписывались сразу всеми ее членами: А. Микояном, А. Аристовым, А. Кириченко, Р. Руденко, Н. Дудоровым[345]. Всю организационную работу вел А. Снегов. Чтобы ускорить процесс, было решено направлять в лагеря комиссии-«тройки» для пересмотра приговоров осужденных. Такой подход был одобрен сначала генеральным прокурором Руденко, а затем и Хрущевым.

Позднее, 19 марта 1956 года, была создана еще одна комиссия по реабилитации под руководством А. Аристова[346]. Это была центральная комиссия, которая контролировала деятельность региональных комиссий: их было создано более 80. В первые же месяцы их работы были освобождены сотни тысяч заключенных. Для их перевозки даже пришлось организовывать специальные пассажирские поезда[347].

6

12 июня 1956 года группа чеченской и ингушской интеллигенции добилась встречи с Микояном. В группу вошли ингушский писатель Идрис Базоркин, чеченский лингвист Юнус Дешериев и другие – всего 14 человек. По свидетельству Базоркина, Микоян держался очень холодно, ни разу не улыбнулся. Почему представители вайнахов обратились именно к Микояну, понятно, ведь это Микоян, работая в начале 20-х в Ростове, в Юго-Восточном бюро ВКП(б), приложил руку к созданию чеченской и ингушской автономий, часто бывал в чеченских и ингушских селах. Кроме того, делегатам могло быть известно, что Микоян возражал Сталину, когда тот выдвинул идею выселения чеченцев, ингушей и ряда других народов[348].

В июле 1956 года президиум ЦК постановил создать комиссию по восстановлению прав репрессированных народов. Председателем комиссии стал Микоян. 3 июля он представил в президиум записку по вопросу возвращения на прежние места жительства чеченского, ингушского, балкарского, карачаевского и калмыцкого народов.

16 июля был принят Указ ВС СССР «О снятии ограничений по спецпоселениям с чеченцев, ингушей, карачаевцев и членов их семей». 24 ноября 1956 года были восстановлены национальные автономии калмыцкого, карачаевского, балкарского и чечено-ингушского народов[349]. Исполнение решений президиум ЦК возложил на ту же комиссию Микояна. 9 января 1957 года вышел отдельный Указ Верховного Совета СССР «О восстановлении Чечено-Ингушской АССР и упразднении Грозненской области». Эту дату в Чечне с тех пор отмечают как национальный праздник. В этот же день вышли указы об образовании Калмыцкой автономной области, Карачаево-Черкесской, Кабардино-Балкарской автономных областей[350].

Не всем народам так повезло. В постановлении президиума ЦК КПСС «О восстановлении национальной автономии калмыцкого, карачаевского, балкарского, чеченского и ингушского народов» от 24 ноября 1954 года было признано нецелесообразным восстановление автономии крымских татар, поскольку территория Крыма теперь являлась областью Украинской ССР и была заселена[351]. Крымским татарам было предложено переезжать в Татарскую АССР. Сам Микоян объяснял отказ в возвращении крымских татар тем, что их прежние места проживания, то есть дома, уже заселили другие граждане, которых в случае возвращения прежних владельцев пришлось бы снова куда-то переселять. Ограничения для крымских татар полностью были сняты только в 1989 году[352].

Отдельной задачей было проведение реабилитации по процессам 1937 года и уточнение доказательств вины Зиновьева, Каменева и их сторонников в деле убийства Кирова. С этой целью была образована специальная комиссия, во главе ее поставили Молотова, что, по признанию Микояна, было ошибкой. Очень быстро стало ясно, что Молотов, Каганович и отчасти Ворошилов были недовольны разоблачением преступлений Сталина[353]. Впоследствии Молотов, Каганович, Ворошилов фактически открыто саботировали антисталинский курс[354].

7

Вопрос, кто же первым решил сбросить Сталина с небесного пьедестала, кто был главным «десталинизатором» СССР, инициатором разоблачения культа личности, представляется нам важным только в контексте внутриполитической истории СССР 50–60-х годов XX века. Хрущев в своих воспоминаниях (см. Хрущев Н. С. «Время. Люди. Власть. Воспоминания») уверенно назвал себя единственным автором идеи легендарного доклада на ХХ съезде КПСС. К сожалению, рассуждая так, уважаемый лидер страны сам уподобился Сталину, который был уверен, что способен единолично решать судьбы народов.

Восемь внуков А. И. Микояна. На даче в Усове, 1954 год. Слева направо: Света, Володя-старший, Оля, Анастас-старший (Стас), Карина, Володя-младший, Алик, Ашхен

Нужно обязательно иметь в виду, что Хрущев писал свои воспоминания и опубликовал их, когда Анастас Микоян был в здравом уме и твердой памяти и работал, кстати, над своими собственными мемуарами (к этой теме мы еще вернемся). То есть, объявляя себя «главным борцом с культом личности», Хрущев заранее знал, что живой и здравствующий Микоян, по своему характеру и стилю не умевший выпячивать свою личность, не станет ему возражать.

Делить славу победителей – удел их потомков. Мы же здесь этого делать вообще не будем. Хрущев и Микоян никогда публично не делили меж собой славу «десталинизаторов». Работая над воспоминаниями, они не общались между собой и, соответственно, не обсуждали эту тему. Они лишь изложили свои версии в своих субъективных воспоминаниях. Это было сделано ими по одной простой причине. Развенчание культа личности не было всенародной победой. За это не давали орденов и «отцам десталинизации» (если такая формулировка воообще уместна) не ставили памятников. Осуждение культа личности можно уподобить сложнейшей и кровавой хирургической операции, повлиявшей на судьбы десятков миллионов людей по всему миру – от Вьетнама и Кореи до Польши и Венгрии. Не триумфальное шествие, а тяжелая битва за возвращение попранного человеческого достоинства – вот что такое «десталинизация». И победа в этой битве, увы, как потом выяснилось, была временной. С полной уверенностью можно сказать, что Анастас Микоян сыграл в этой битве ключевую роль.

Факты таковы. По инициативе Микояна произошла первая встреча Хрущева и А. Снегова. На обсуждении доклада комиссии Поспелова 9 февраля 1956 года Микоян высказался первым после Хрущева и поддержал его, противопоставив себя остальной «сталинской гвардии»: Молотову, Маленкову, Кагановичу, Ворошилову. На ХХ съезде Микоян выступил с критикой Сталина раньше Хрущева. Без поддержки Микояна, опытнейшего политика, одного из «железных сталинских наркомов», Хрущев вряд ли пошел бы на решительные действия. Ни Молотов, ни Каганович, ни Ворошилов, ни тем более Маленков такую поддержку Хрущеву никогда бы не обеспечили. Наоборот, всеми силами постарались затормозить процессы обновления, что позже вылилось в попытку реванша и конфликт с «антипартийной группой» (см. следующую главу). Микоян оказался единственным старым гвардейцем, который решился на перемены. А мог бы на седьмом десятке лет спокойно отойти от дел и не участвовать в рискованных играх.

Осуждение культа личности, «десталинизацию» советского общества и реабилитацию невинно репрессированных провела большая группа партийных и государственных деятелей под руководством Хрущева и Микояна. В эту группу вошли разные люди, действовавшие на разных участках и на разных общественных уровнях: министр МВД СССР Сергей Круглов, генеральный прокурор СССР Роман Руденко, заместитель главного редактора Большой советской энциклопедии Лев Шаумян, члены президиума ЦК КПСС Аверкий Аристов и Николай Шверник, член КПК при ЦК КПСС Ольга Шатуновская, начальник Политотдела Главного управления лагерей МВД СССР Алексей Снегов и другие. Некоторые из них сами были репрессированы, другие работали на верхних этажах в сталинских органах власти, и не все они были между собой знакомы. Их убеждения и мотивы были разными, но цель едина. Факты были озвучены, правда прозвучала. Мир снова изменился.

Тогда, зимой 1956 года, Анастас Микоян не знал, что проживет еще одну жизнь и однажды будет держать в руках судьбу всей планеты.

Пока Сталин был жив, он единолично вершил международную политику СССР. Это знали все дипломаты мира. Помогали ему в этом Молотов – народный комиссар иностранных дел, Жданов, курировавший отношения со странами социалистического лагеря, и Микоян, выполнявший специальные и тайные задания, как это было, например, в КНР в январе – феврале 1949 года[355].

После смерти Сталина по объяснимым историческим причинам Советский Союз около двух лет двигался по инерции. По выражению самого Микояна, он и его коллеги просто не понимали, как им действовать. Параллельно с этим развернулась внутрикремлевская битва за власть, в первую очередь между Хрущевым и Маленковым. Соответственно, и правительства других государств (особенно стран социалистической ориентации) не знали, чего ждать от русских, лишившихся своего грозного вождя.

Руководство страны разделилось на тех, кто хотел признания и разоблачения сталинских преступлений (Хрущев и Микоян), и тех, кто этого не хотел и боялся перемен (Молотов, Ворошилов, Каганович, Серов).

В 1954 году Хрущев инициировал примирение с врагом Сталина – югославским лидером Тито, что привело к фатальной ссоре с Молотовым[356]. 1 июня 1956 года, когда Тито прибыл в Москву с официальным визитом, Молотов, фактически давно лишенный реальной власти в МИДе, покинул пост наркоминдела.

Содержание секретного доклада Хрущева на ХХ съезде довольно быстро стало известно лидерам правительств других стран и вызвало шок, а затем множество вопросов. Руководителям СССР пришлось иметь дело с неизбежными последствиями: сначала с резким ростом антисоветских настроений, прежде всего в Польше и Венгрии, и затем с политическим кризисом в этих странах.

Многолетний и многоопытный нарком иностранных дел Молотов был заменен на 50-летнего Дмитрия Шепилова – перспективного и талантливого функционера, интеллектуала, специалиста по экономике, однако мало кому в мире известного. Советскому правительству и новому лидеру КПСС Хрущеву требовался дальновидный, осторожный, прагматичный специалист, обладающий авторитетом и широким кругом знакомств на международном уровне, и вдобавок единомышленник самого Хрущева. Этим параметрам в окружении Хрущева соответствовал только один человек – Анастас Микоян.

Так начался принципиально новый этап в политической биографии Микояна. Из «международного купца номер один» он превратился в дипломата, а если сказать точнее – в кризисного менеджера от дипломатии, выполнявшего самые сложные и деликатные поручения. В разные периоды жизни он занимался разными аспектами развития страны, и всегда ему сопутствовал успех. Но прямая деятельность в международной политике стала для него новой гранью жизни, новой профессией, в которой он большого опыта не имел, хотя и знал лично всех лидеров крупнейших государств мира.

Смерть Сталина инициировала постепенный поворот в отношениях СССР и коммунистического Китая. Мао Цзэдун подчеркнуто уважительно относился к Сталину, но к Хрущеву такого отношения не проявил, хотя на словах и превозносил его в соответствии с традициями китайской дипломатии. Мао спокойно наблюдал за устранением Берии, за укреплением власти Хрущева и ослаблением позиций Маленкова[357]. Хрущев же ценил авторитет и опыт Мао и даже прислушивался к его советам, например, учел мнение Мао, когда принимал решение о военном подавлении венгерского мятежа. На деле же Мао в отношениях с СССР действовал сверхпрагматично, используя северного соседа как источник разнообразной помощи – финансовой, экономической и политической.

Перед официальным визитом Хрущева в Китай в 1954 году предварительные переговоры по экономическому блоку вопросов вел Микоян, а помогал ему заместитель министра внешней торговли К. Коваль. Китайская сторона выдвинула огромный список просьб и условий, причем отказалась предоставить письменный документ. Микоян понял, что выполнить все просьбы невозможно, однако Хрущев настаивал на том, чтобы помогать китайским коммунистам, невзирая на все расходы и сложности[358]. С большим трудом Микояну удалось, преодолев недовольство Хрущева, урезать список просьб и отложить выполнение части условий китайской стороны до 1960 года. В целом Микоян, несмотря на личное знакомство с Мао Цзэдуном, Чжоу Эньлаем и другими китайскими лидерами, уступил Хрущеву как первому лицу инициативу формирования отношений с КПК, хотя Хрущев в те годы имел мало опыта в вопросах внешней политики.

А. И. Микоян во время визита в Китай

Микоян сопровождал Хрущева в составе официальной делегации во время визита в Китай (сентябрь – декабрь 1954 года) и с сожалением наблюдал, как новый лидер СССР делает один неверный ход за другим. Щедрая помощь «китайским товарищам» возымела обратный эффект, была воспринята как слабость. Мао Цзэдун понял, что может вместо Сталина стать лидером мирового коммунистического движения, не считаясь с Хрущевым и вообще отодвинув компартию СССР на вторые роли. Это в конце концов понял и сам Хрущев, признавший после нескольких бесед с Мао, что «конфликт с Китаем неизбежен»^4–1.

Н. С. Хрущев беседует с Мао Цзэдуном во время визита в Китай

Уместно будет предположить, что Анастас Микоян, констатировав грубые дипломатические ошибки Хрущева в Пекине, принял решение в дальнейшем по возможности брать на себя инициативу в определении внешней политики Советского Союза, чаще и настойчивее страховать своего лидера от перегибов, невыдержанности, излишней эмоциональности.

В итоге отношения с Китаем постепенно дали трещину (вряд ли по вине Хрущева). Мао обвинил советских коммунистов в ревизионизме и далее пошел своим путем. Дружба с Советским Союзом закончилась ссорой и прямым военным столкновением в марте 1969 года на острове Даманский.

3РЕКОНСТРУКЦИЯ

1956 год. Сентябрь

Пекин

История знает случай, когда Анастас Микоян фактически оказал услугу Мао Цзэдуну, выступил его эмиссаром, доверенным лицом. Это случилось в сентябре 1956 года – тогда Микоян прибыл в Пекин во главе советской делегации для участия в VIII съезде КПК. (См.: Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления. Т. 2: Постановления. 1954–1958. М., 2006. С. 421–422.)

16 сентября во второй половине дня в Пекине состоялась беседа Микояна с Мао. Тот, начав разговор, упомянул о Северной Корее, на что Микоян тут же ответил:

– У меня есть отдельное поручение побеседовать с вами о ситуации в этой стране и действиях товарища Ким Ир Сена.

Мао чрезвычайно оживился.

– Так давайте сделаем это немедленно! Тем более что товарищ Ким Ир Сен не приехал к нам на съезд, хотя мы его приглашали.

– Нас тоже беспокоит ситуация в Северной Корее, – сказал Микоян. – У нас мало информации, от нас ее утаивают. Но мы знаем, что речь идет об отходе от ленинских норм партийной жизни[359].

– Это еще мягко сказано, – ответил Мао. – Товарищ Ким считает себя теперь самостоятельной фигурой. Он думает, что встал в один ряд с товарищем Сталиным и товарищем Мао Цзэдуном. Он арестовал многих надежных коммунистов, которых мы направили ему для помощи. Одних снял с постов, других исключил из партии, арестовал и казнил товарища Пак Хон Ена, министра иностранных дел, которого я лично знал как честного человека. Многие, не дожидаясь репрессий, вернулись в Китай. Как вы, должно быть, знаете, в самой Корее не очень любят и китайских корейцев, и советских корейцев, а товарищ Ким этим пользуется[360]. Он фактически разваливает партию, ведет дело к расколу.

Микоян ждал, что Мао упомянет и о судьбе своего старшего сына Мао Аньина, погибшего во время войны в Корее, но Мао не сказал об этом ни слова[361].

– Правильно ли я понял, – спросил Микоян, – что в будущем вы не видите Ким Ир Сена лидером Северной Кореи?

Мао покачал головой.

– Я не хочу его свергнуть, я хочу ему помочь[362].

– Мы готовы оказать вам поддержку, – сказал Микоян.

– Это будет очень кстати, – ответил Мао. – Мы будем благодарны вам, если вы передадите товарищу Киму некоторые рекомендации не только от лица коммунистов СССР, но и от лица китайских коммунистов. Вы, товарищ Микоян, могли бы встретиться с Ким Ир Сеном во главе совместной советско-китайской делегации.

А. И. Микоян ведет переговоры с Мао Цзэдуном

– Для меня это честь, – сразу же заявил Микоян. – У вас есть какие-то особые пожелания?

Мао размышлял несколько мгновений.

– Мы хотели бы, чтобы все, кого он изгнал, были восстановлены в партии и на прежних постах. Далее мы хотим, чтобы ЦК Трудовой партии Кореи публично признал свои ошибки и перегибы и в корейских газетах была опубликована информация об этом. И последнее: на всех встречах во избежание ошибок и недопонимания должны присутствовать послы Китая и Советского Союза, представитель китайской компартии и представитель корейских коммунистов, покинувших Северную Корею в результате ошибочных действий товарища Ким Ир Сена.

19 сентября китайская и советская делегации вылетели в Пхеньян на двух самолетах. На переговорах, длившихся несколько дней, и Микоян, и представлявший КПК маршал Пэн Дэхуай, на тот момент вице-премьер и министр обороны Китая, умудрились избежать прямой критики Ким Ир Сена, упирая на ошибки, допущенные коллективно всеми членами ЦК ТПК. Лишь единожды Микоян намекнул на возможное «освобождение» корейского лидера, рассказав о похожих случаях в Венгрии, Болгарии и Польше, и тут же успокоил собравшихся, заявив, что здесь речь о таком не идет. Но чуткий к подобным выпадам Ким Ир Сен, разумеется, услышал сигнал, и это ему не понравилось, как не понравился и сам факт визита незваных гостей. Еще корейцам показалось, что Микоян вел себя с ними высокомерно[363], однако негативное отношение к Микояну было сформировано скорее всего с подачи Ким Ир Сена. К тому времени в КНДР вовсю продвигались «идеи чучхе» – предполагалось опираться только на собственные силы. Ким Ир Сен не желал, чтобы Пекин и Москва его контролировали даже в обмен на помощь и поддержку с их стороны.

Миссия Микояна и Пэн Дэхуая в Пхеньяне закончилась неудачно. Корейцы действительно собрали внеочередной пленум ЦК, зачитали резолюции, записанные согласно пожеланиям Микояна, а то и под его диктовку, но на этом все закончилось. Репрессированные члены ТПК не были восстановлены в правах. Никакой информации в газетах не появилось. Более того, посол Северной Кореи в СССР Ли Сан Чо был отстранен и отозван домой, но не уехал, а попросил убежища в Советском Союзе и получил его[364]. Дисциплинированные и осторожные корейцы предпочли сплотиться вокруг Ким Ир Сена, понимая, что незваные гости уедут, а Ким останется.

По возвращении китайско-советской делегации Мао высказал упреки Пэн Дэхуаю, и присутствовавший при этом Микоян понял, что претензии адресованы и ему тоже. Однако позицию Микояна относительно ситуации в Северной Корее нельзя назвать и ошибочной. Обнаружив, что Ким Ир Сен пользуется серьезной поддержкой своего окружения, Микоян не стал накалять ситуацию, выбрав «меньшее из двух зол»[365].

30 октября 1956 года была принята декларация правительства СССР об основах взаимоотношений с социалистическими странами. Она предоставила Ким Ир Сену достаточно большую самостоятельность в определении путей развития КНДР. В 1957 году Мао Цзэдун и Пэн Дэхуай принесли Киму извинения за «сентябрьский инцидент» и через несколько месяцев вывели китайские «добровольческие» подразделения. (См.: Селиванов И. Анастас Микоян и «сентябрьские события» в 1956 г. в Северной Корее // Российская история. 2017. № 2. С. 154–171.)

А. И. Микоян и Хо Ши Мин во время визита во Вьетнам в 1956 году

4

Заметную роль Анастас Микоян сыграл в истории Демократической Республики Вьетнам. После 1945 года Северный Вьетнам выбрал путь социалистического развития и получил независимость от Франции. Были национализированы и земли французских колонизаторов, и земли помещиков, их поддерживавших. Аграрные реформы, возглавляемые генеральным секретарем Партии трудящихся Вьетнама Чыонг Тинем, вторым человеком в партии после Хо Ши Мина, сопровождались вспышками фанатизма, многочисленными перегибами и преступлениями. Был репрессирован фактически каждый второй член ПТВ. Политическое устройство Северного Вьетнама превращалось в диктатуру сталинского типа, о чем неоднократно докладывал в Москву посол М. Зимянин. Именно донесения Зимянина послужили причиной отправки Микояна с миссией в Ханой в апреле 1956 года[366].

Помимо различных протокольных мероприятий, включая участие в 150-тысячном митинге, Микояну пришлось выдержать тяжелую дискуссию с Хо Ши Мином и министром обороны ДРВ Во Нгуен Зиапом. Они упрекнули Микояна в том, что советские коммунисты фактически их подставили. Содержание доклада Хрущева на ХХ съезде попало в западную прессу еще до того, как вьетнамцы с ним ознакомились. Это был серьезный удар по престижу ПТВ. Микояну пришлось проявить все свое мастерство переговорщика, убеждая Хо Ши Мина и его коллег в важности дружеских связей Москвы и Ханоя.

Но важнее было другое. Микояну удалось уговорить вьетнамских лидеров не форсировать аграрную программу, попросту говоря, умерить рвение, отказаться, насколько это возможно, от репрессивных методов борьбы с несогласными. Ведь если Хо Ши Мин и его товарищи будут действовать сталинскими методами и при этом рассчитывать на поддержку из Москвы – а в Москве такие методы уже признаны ошибочными, – то Москва не сможет поддержать Хо Ши Мина. В результате режим в ДРВ был смягчен, хотя до публичного осуждения Сталина дело так и не дошло. Наконец, через несколько месяцев после отъезда Микояна был раскритикован и лишен поста Чыонг Тинь, главный руководитель аграрных реформ.

Опыт, приобретенный Микояном во время поездки в Ханой в 1956 году, пригодился в 1965-м, когда в Кремле принимали решение относительно вторжения США во Вьетнам.

5

С 20 марта по 1 апреля 1956 года Микоян совершил поездки в Афганистан, Пакистан, Индию и Бирму. В тот же период Микоян участвовал в нормализации и развитии отношений с Индонезией, Монголией, Японией, Ираном и другими странами. Работа Микояна иногда тщательно протоколировалась, иногда оставалась секретной. Ряд стран он посещал с официальными визитами, в других бывал фактически инкогнито.

Вся внешнеполитическая деятельность Микояна в 1956 году и позднее была подчинена одной цели – пересмотру всей внешней политики СССР в сторону ее большей открытости и налаживания диалога со вчерашними недругами.

Укрепить союз со странами народной демократии был призван учрежденный еще при Сталине в 1949 году Совет экономической взаимопомощи, в котором Микоян фактически стал главным действующим лицом[367], а затем возникший в 1955 году военный блок – Организация Варшавского договора.

А. И. Микоян беседует с президентом Пакистана Айюб Ханом

Постепенно были восстановлены отношения со злейшим врагом Сталина – югославским лидером маршалом Тито. В мае 1955 года Хрущев отправился в Белград. В состав делегации не был включен Молотов, зато был включен Микоян, что могло указать Тито на либеральный ракурс внутренней политики руководства СССР. Ни он, ни Хрущев в тот период еще не были готовы к открытой критике Сталина, а Тито требовал именно этого. Однако Хрущев и Микоян весьма интересовались югославской моделью социалистического развития – альтернативой сталинской модели. Так или иначе, Микоян и Тито сблизились настолько, что осенью 1955 года Микоян провел в Югославии две недели (официально это был отпуск).

Наблюдения за развитием югославской экономики все более наталкивали Микояна на идею заимствования опыта и модернизации советского сельского хозяйства[368]. В то время Хрущев и Микоян уже активно готовились к проведению ХХ съезда. С подачи Микояна и одобрения Хрущева уже собирались материалы, которые впоследствии легли в основу сенсационного хрущевского доклада. Можно не сомневаться, что Микоян в той или иной степени проинформировал Тито о скорых и решительных переменах в СССР, и Тито остался очень доволен: сам ход истории подтверждал его правоту!

В Москве нормализации отношений с Югославией активно препятствовал Молотов, не изменивший своей позиции даже после того, как Микоян по просьбе членов президиума ЦК пытался поговорить с ним неформально. В конце концов Молотов и Микоян, когда-то соседи и товарищи, рассорились прежде всего из-за противоположной позиции в отношении к разоблачению преступлений Сталина. В числе прочих причин это фатально сказалось на судьбе Молотова, вскоре вошедшего в «антипартийную группу» и отстраненного от власти в 1957 году.

С 1 по 26 июня 1956 года Тито находился с официальным визитом в СССР. Микоян готовил этот визит с советской стороны, участвовал во всех переговорах, сопровождал Тито в поездках по Кубани, Ставрополью, в Сочи, в Крым, редактировал все итоговые документы и провожал Тито в обратный путь. (О визите Б. Тито в СССР см. документы в сборнике «Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления». Т. 2: Постановления. 1954–1958. – М., 2006. С. 305–307.)

Через четыре месяца маршал Тито официально и публично осудил силовое подавление венгерского мятежа Советской армией, и контакты между СССР и Югославией были свернуты. Разумеется, о каком-либо заимствовании югославского экономического опыта уже не могло быть и речи.

6

12 марта 1956 года в Москве внезапно скончался глава Польской объединенной рабочей партии (ПОРП) Б. Берут – его смерть неофициально связывают с потрясением от прозвучавшей на ХХ съезде критики Сталина. Другая неофициальная версия – самоубийство. Официальная причина смерти – воспаление легких. Первым секретарем ПОРП стал Э. Охаб. И тот и другой во время войны проживали в СССР и считались ставленниками Кремля.

В июне 1956-го в польской Познани начались беспорядки. Рабочие выступили под лозунгом «Хлеб и свобода», их протесты были подавлены армией, погибло более 50 человек.

Идеологом «польского пути» к социализму считался популярный политик В. Гомулка, в свое время исключавшийся из Польской рабочей партии, отсидевший в тюрьме, освобожденный в 1954-м и восстановленный в партии в 1956-м.

А. И. Микоян, Н. С. Хрущев и И. Броз Тито во время визита

в СССР

Охаб и польские руководители под давлением Гомулки и его сторонников довольно быстро стали склоняться к пересмотру отношений с СССР. Поводом стало не только восстание в Познани и рост антисоветских и антирусских настроений среди польских рабочих и интеллигенции, но и, например, споры по поводу цен на бурый уголь. В Москву от имени ЦК ПОРП сообщили просьбу отозвать из польской армии и органов госбезопасности советских советников (офицеров КГБ)[369]. Тревожные сообщения подтолкнули Хрущева к решению нанести визит в Варшаву во главе делегации ЦК КПСС. Однако руководство Польши прислало в Москву сообщение о том, что не считает такой визит целесообразным.

Эмоциональный и взрывной Никита Хрущев и в спокойном состоянии не отличался дипломатичностью суждений, а когда ему доложили об отказе поляков, он просто рассвирепел. К чести первого секретаря, он принял решение не выступать с докладом на пленуме ПОРП, поскольку может «выйти из себя». Доклад должен был сделать Микоян. Кроме Хрущева и Микояна, в Польшу отправились Молотов, Каганович, Жуков и Конев, а также другие генералы.

Анастас Микоян и Вильгельм Пик

Прилетев в Варшаву и едва покинув самолет, Хрущев увидел, что встречавший его министр обороны Польши маршал Рокоссовский одиноко стоит в стороне от польских руководителей: Охаба, Гомулки и Циранкевича. Хрущев набросился на них с яростными обвинениями. Гордые поляки были оскорблены. Они получили еще одно доказательство, что их не уважают и относятся как к вассалам.

Позже, уже оказавшись в варшавской резиденции, Хрущев во второй раз проявил благоразумие: советская делегация не стала участвовать в пленуме ПОРП. Польское руководство прибыло на разговор с гостями только после окончания пленума. Хрущев вновь попытался атаковать, но Микоян напомнил ему о прежней договоренности и сам повел дискуссию.

К требованиям Гомулки добавились новые – упреки в том, что пребывание советских войск на территории Польши ничем не регламентировано, что Рокоссовский не считается с чужими мнениями.

К тому моменту Микоян уже побывал с миссиями в Северном Вьетнаме (апрель), КНР (апрель и сентябрь), Северной Корее (сентябрь) и Венгрии (июль), а сейчас хорошо подготовился к разговору в Варшаве. Например, вопрос о задолженности советской стороны по поставкам польского угля предложил отложить, напомнив, что издержки при освобождении Польши от фашизма и помощь польской армии обошлись Советскому Союзу в 34 миллиарда рублей, но никто никогда не требовал от Польши компенсации этих затрат.

У Анастаса Микояна имелся скандальный материал, попросту говоря, компромат на Гомулку – копия его секретного письма Сталину, отправленного 18 декабря 1948 года. В нем Гомулка прямым текстом утверждал: «Я считаю необходимым не только прекратить дальнейший процентный рост евреев как в государственном, так и в партийном аппарате, но постепенно уменьшить этот процент, особенно в высших звеньях этого аппарата»[370]. В Польше об этом письме никто не знал. Гомулка отправил его в Кремль даже без перевода на русский язык. К счастью для Гомулки, Микоян о письме умолчал.

Прямо в ходе переговоров Гомулка узнал, что к Варшаве приближается колонна советских войск, выдвинутая из гарнизонов, дислоцированных в западной части Польши. Гомулка попросил Хрущева остановить движение колонны. Советский лидер сделал это, отдав соответствующий приказ главкому сухопутных войск, 1-му заместителю министра обороны маршалу Коневу[371]. Всерьез напуганные польские лидеры заверили Хрущева, что остаются убежденными коммунистами и ни о каком развороте в сторону Запада речь не идет. Хрущев, более или менее успокоившись, решил возвращаться, и 20 октября 1956 года делегация ЦК КПСС улетела в Москву.

На следующий день председатель КГБ СССР И. Серов попросил Микояна срочно прибыть домой к Хрущеву на экстренное заседание президиума ЦК. Хрущев объявил, что передумал, что советские войска должны войти на территорию Польши. Молотов активно его поддержал. Жуков и Булганин промолчали. Микоян оказался единственным, кто резко возразил^17–1. Возражать или просто проголосовать против было мало – Микоян видел, что он в меньшинстве, но атаковал Хрущева, приводя один аргумент за другим. В конце концов ему удалось уговорить первого секретаря отложить принятие решения и продолжить заседание утром следующего дня.

РЕКОНСТРУКЦИЯ

1956 год. 21 октября

Москва

Они разошлись уже после полуночи в молчании – все, кроме Микояна. Он остался в кабинете Хрущева. По взглядам Молотова и Жукова было видно – они понимают, почему Микоян не уходит вместе со всеми. Разговор будет продолжен, теперь уже на двоих.

«Завтра кто-то из них обвинит меня, – подумал Микоян. – Скорее всего, Молотов. Он упрекнет, что я пытаюсь надавить на лидера страны за закрытыми дверями, келейно. А это не по-партийному. Вроде бы обсуждали проблему всем президиумом, а когда члены президиума разошлись, Хрущев и Микоян продолжали шептаться вдвоем. Типичная групповщина. Получается, у них есть секреты от товарищей? Если Молотов так скажет, я ему напомню, что он годами не выходил из кабинета Сталина». Так подумал Микоян и отхлебнул остывшего чаю.

Хрущев, сунув руки в карманы, ходил по кабинету взад-вперед, сутулился.

– Время дорого, – сказал он. – К завтрашнему утру нужно принять решение. Войска приведены в боевую готовность, то есть пока мы тут в Москве будем думать, танки на польской границе всю ночь будут стоять с экипажами заведенные и танкисты будут по нужде ходить под себя. Я ж воевал, Анастас Иванович, я знаю, как это бывает. Да и вы знаете, – Хрущев ухмыльнулся. – Зато и товарищ Гомулка тоже сегодня спать не будет!

«Гомулка» он произнес по-украински, с сильным фрикативным «г».

– Думаю, сейчас никто не спит, – ответил Микоян. – Все сидят у телефонов и ждут. И в Варшаве, и в Праге, и в Берлине – везде.

– Вот и пусть ждут! – яростно воскликнул Хрущев. – Пусть знают, кто в доме хозяин! Я понервничал, пусть теперь они понервничают!

В. Гомулка выступает на митинге в Варшаве в 1956 году

– Спокойно, Никита Сергеевич. Эмоции нам сейчас ни к чему.

Хрущев остановился напротив сидящего в кресле Микояна и вдруг простовато улыбнулся.

– Я ж украинец, – сказал он. – Я про поляков все знаю. Многие там нас не любят. Ни украинцев, ни тем более русских. Есть исторические обиды, есть и территориальные претензии.

– Нет! – возразил Микоян. – Нет, Никита Сергеевич! Сначала вы – лидер партии и государства. Потом – коммунист. Потом – умный человек. А уж потом – украинец. Если у кого-то из поляков есть обиды, пусть они остаются со своими обидами. Национальный вопрос нельзя сюда подмешивать.

Хрущев покачал головой.

– Так-то оно так. Но на практике иначе. Ведь этот Гомулка – махровый националист.

– И вдобавок антисемит, – добавил Микоян.

– Тем более. Его надо метлой поганой гнать, арестовать к чертовой матери! А мы ему руку пожимаем!

Микоян кивнул.

– Да, но он их лидер, а значит, выражает интересы большинства в их партии.

– Вот именно! Значит, все они там такие же! – Хрущев затряс пальцем. – Теперь я понял, почему они Рокоссовского близко к себе не подпускают. Потому что он их насквозь видит, двуличных мерзавцев. Гляди, чего придумали, «польский путь к социализму»! Глупо это, Анастас Иванович! Неужели они не понимают, что если мы разрешим им особый польский путь, то завтра появится «чешский путь», «немецкий путь», «венгерский путь»! А потом наши советские люди спросят нас: товарищи руководители, а почему это у поляков особый путь, у югославов особый путь? Чем же они такие особенные? Нет, Анастас Иванович, у нас особенных быть не может, у нас все равны! На этом стоит весь наш фундамент!

– В теории так, – сказал Микоян. – Но есть же практика. Есть специфика, национальная, климатическая, географическая. Я во Вьетнаме был – там своя специфика, свой социализм. В Корее был у Ким Ир Сена – у него другой социализм. Везде есть свои особенности.

Хрущев – по лицу было видно, что сдерживался с трудом, – гордо вскинул круглый подбородок.

– Я, Анастас Иванович, вам так отвечу. Как руководитель страны, я согласен терпеть особенности корейского социализма или вьетнамского. Но Польша не Корея, она находится в центре Европы. Польша – наш путь в Германию, а Германия – передний край противостояния с Западом. Потеряем Польшу – потеряем и ГДР, а значит, посыплется вся наша система обороны. Кроме политической логики, есть ведь еще и военная!

– Верно, – ответил Микоян. – Но военная логика включается тогда, когда не работает политическая логика. А у политической логики другой масштаб – общемировой, планетарный. Польша – дружественное нам социалистическое государство, ближайший наш сосед. Весь мир знает, что мы друзья и союзники. И вдруг мы к этим друзьям приедем на танках? Парадокс в том, что, если введем войска, это будет свидетельство не силы, а нашей слабости. Когда умный договаривается, дурак стреляет.

Хрущев вдруг задрожал, замахал руками, но голос, наоборот, понизил почти до шепота.

– Да никто не будет стрелять! – швырнул он. – Я дам приказ не открывать огонь. Даже боевые патроны солдатам не будем раздавать!

– Не получится, – возразил Микоян. – Нельзя ехать на танке и провозглашать мир и дружбу. Это лицемерие.

Хрущев продолжал давить:

– Да что вы к этим танкам прицепились? Хорошо, обойдемся без танков. Десять тысяч сотрудников КГБ отправим туда в гражданской одежде под видом туристов.

Микоян перебил:

– Никита Сергеевич! Я пытаюсь вам объяснить, что у этой проблемы нет военного решения. Если введем войска, кровь прольется в любом случае. Как только появятся первые жертвы, закричит вся западная пресса, все газеты, все радиостанции.

Хрущев ухмыльнулся.

– Да и черт с ними, пусть кричат. Сталин их криков не боялся, и я не буду!

– Никита Сергеевич, если мы будем делать так, как делал Сталин, значит, мы ничем от него не отличаемся.

Хрущев опустил глаза, подумал. Микоян ждал. У него в запасе имелся важнейший аргумент, который он приберегал для крайнего случая. Сейчас он видел, что спор близок к критической точке.

– Сталин, – сказал Хрущев, – отдал полякам восточную Германию, подарил сто тысяч квадратных километров, выселил оттуда миллионы немцев! И вот теперь мы видим их благодарность!

Микоян встал и положил руку на плечо Хрущева. Иногда в горячем споре физический контакт полезен.

– В политике нет места благодарности, – сказал он. – Есть только прагматизм. Благодарным можно быть на уровне личных отношений, но у нас другой уровень, межгосударственный. Вы сами сказали, что Польша – центр Европы и стратегически важная для нас территория. Так зачем же нам военный конфликт в центре Европы? Зачем нам ссора между двумя крупнейшими социалистическими государствами?

– А не будет ссоры, – возразил Хрущев, но менее уверенно. – Все быстро замнем. Уберем Гомулку. Уберем всех националистов и оппортунистов. Поставим другое руководство.

– Так будет еще хуже. Гомулку поддерживает польский народ. Арестуем его – народ поднимется против нас. Будет антисоветский мятеж. Тут же подключатся иностранные разведки, начнутся провокации, террористические акты, – Микоян еще нажал голосом, заговорил решительнее. – И там, в Польше, у нас «быстро», как вы выразились, не получится, потому что Польша – это 27 миллионов человек. Поляки – это не наши младшие братья, это отдельная сильная держава. Нельзя нам сейчас целиться в такой большой народ. Где-то ошибемся, где-то перегнем палку, а там и до войны недалеко.

– Не преувеличивайте, – угрюмо сказал Хрущев. – И не забудьте, что решение приму не я и не вы, а президиум ЦК. Завтра утром соберемся, проголосуем и решим.

Микоян решил, что время пришло.

– Да, соберемся. Но это будет последний день моей работы.

Хрущев нахмурился.

– Это как понимать? – спросил он.

– Я подам в отставку, – сказал Микоян.

– В отставку? – переспросил Хрущев.

– Да.

– Вы не можете так сделать. Это будет предательство.

– В чем же предательство? Вы же сами сказали, решение о вводе войск в Польшу будет вынесено на голосование. Я проголосую против и выйду из состава президиума.

Хрущев шумно засопел. Было видно – не ожидал.

– Хотите устраниться от решения проблем? – спросил он холодно.

– Хочу предотвратить пролитие крови.

Хрущев враждебно усмехнулся:

– Так это будет такой же скандал, как танки в Польше. Если вы уйдете в отставку, вся мировая пресса взвоет. Если вы уйдете, вы мне в спину ударите!

– У вас, – сухо ответил Микоян, – есть люди, готовые прикрывать вашу спину. И я не один из них. Я резко и принципиально выступаю против военного решения польской проблемы. И у меня нет другого способа повлиять на ситуацию – только уйти. У меня есть свой опыт и своя голова на плечах.

– Ваша отставка прольет воду на мельницу наших врагов.

– То же самое произойдет, если мы введем войска в Польшу. Наши враги будут счастливы, а друзья растеряны и разочарованы. А есть еще третьи – не враги и не друзья, а те, кто колеблется, и все они тоже от нас отвернутся.

Микоян смотрел на Хрущева. Тот опустил глаза, на покатом лбу обозначились глубокие морщины.

– Но есть, – продолжал Микоян, – еще один аргумент. Я встречался с Мао, Тито, Хо Ши Мином, Ким Ир Сеном, Имре Надем и всем обещал, что возврата к сталинским методам не будет. Если завтра мы введем танки в Варшаву, они скажут: «Оказывается, Микоян нам врал! Микояну нельзя верить!» Моя репутация рухнет, и я стану бесполезен для дальнейшей международной работы. Тогда какой смысл мне оставаться в президиуме ЦК?

– Хорошо, – тяжелым голосом произнес Хрущев. – Допустим, мы уступим полякам. Они нас унизили – мы им простим. Они нам хамили – мы забудем. Допустим, мы даже отзовем из Варшавы Рокоссовского. Что мы выиграем?

– Время, – сразу ответил Микоян. – Время выиграем, Никита Сергеевич. Мы поворачиваем страну на новый курс. А страна – тяжелая машина. Существует инерция исторического развития, нельзя ею пренебрегать. Многие годы уйдут у нас, чтобы отучить людей от прежней жизни. Если даже у нас в президиуме половина за Сталина, то представьте, сколько таких по всей стране? Если поляки хотят строить свой так называемый польский социализм, пусть строят. Мы ведь тоже строим новый социализм. Мы проводим реформы, пусть и поляки проводят. Вы сказали, что поляки нас не любят. Так надо, значит, делать шаги навстречу, показать заинтересованность в добрых отношениях. Уступить в малом, но не уступать в главном. Нужны компромиссы, соблюдение взаимных интересов.

У нас ведь настоящей дипломатии как таковой нет, есть сталинская дипломатия. У нас внешняя политика такая же, как и внутренняя, то есть основанная на диктатуре, на принуждении и на страхе. Этого даже Молотов не понимает и уже, наверное, не поймет. Дипломатия – это личные контакты, полное доверие, уважение и взаимные уступки. Введем войска – все, конец доверию, конец уважению, к старым обидам добавятся новые, вместо друга и союзника мы получим врага. Нынешний кризис вроде бы ликвидируем, но создадим предпосылки для будущего кризиса, еще более масштабного. У нас самая сильная в мире армия, у нас есть атомная бомба. Почему у нас нет такой же сильной дипломатии? Вот где наше слабое место, Никита Сергеевич. В Польшу надо было не Рокоссовского посылать министром обороны, а сильного умного дипломата. А мы думали, раз у нас там командует Рокоссовский, то вся Польша у нас в кармане. Ошибка это. Ее надо исправлять. Резко усиливать дипломатическую работу на всех направлениях, выращивать кадры. Это наш путь в будущее. Не требовать, а предлагать и разъяснять. Терпение нужно, Никита Сергеевич, терпение и выдержка.

Хрущев слушал, глядя мимо Микояна.

– Вроде вы все верно сказали, – наконец отозвался он. – Но есть слабое место. Если у нас будет дипломатия как у всех, тогда какая же мы сверхдержава? Тогда Советский Союз не самое передовое государство в мире, а такое же, как и прочие. Вы предлагаете в Польше играть по правилам поляков, в Китае – по правилам китайцев, так, что ли? А наши правила, советские, тогда где? Мы первые построили социализм, мы спасли мир от Гитлера, 20 миллионов человек похоронили, и что, теперь мы должны играть по общим правилам? Улыбаться, торговаться, идти на уступки? Тогда за что мы умирали? В чем был смысл великой Победы? Нет, Анастас Иванович, мы особенные, мы советские люди, и дипломатия наша должна быть особенная, советская! А вы предлагаете обыкновенную, буржуазную – улыбочки, коктейли, рукопожатия. Нет! Я, Никита Хрущев, должен жать руку Гомулке, который меня ненавидит?

– Это и есть дипломатия, – ответил Микоян. – Никаких эмоций, никаких национальных обид, только прагматизм, трезвый расчет и понимание взаимных выгод. И не ждать ни от кого никакой благодарности. Мы спасли Европу от уничтожения – да! Но мы не ждем благодарности. Мы подарили китайцам бомбу – мы не ждем благодарности. Это и есть позиция сильного. Вымогать благодарность – позиция слабого. Напоминать кому-то, что мы его спасли, – значит наступить на чужую гордость.

– А у нас? – запальчиво спросил Хрущев. – У нас что, своей гордости нет?

– Есть! И наша гордость – величайшая и обоснованная. Но, кроме гордости, есть еще великодушие.

Микоян снова отхлебнул чаю. Он видел, что не убедил Хрущева, скорее, наоборот, разозлил. Но решение было уже принято. Если завтра танки въедут в Варшаву, он уйдет.

– Последнее, – сказал Микоян. – Со дня нашей победы прошло 11 лет. Это немало. Выросло новое поколение. Дети, которые застали войну в возрасте семи лет и мало что помнят, сейчас уже совершеннолетние. Новая молодежь подросла и у нас, и в Польше, и по всему миру. Будущее планеты – это не Гомулка и даже не Мао Цзэдун, а эти юноши и девушки. Через десять лет именно они станут главной производящей и политической силой мировой системы. Именно их мы должны сделать своими главными союзниками. Мы их спасли и освободили от нацизма, но для них это пустой звук, для них это прошлое, а они смотрят в будущее. Не Гомулка важен для нас, не Охаб и не Циранкевич, а 17-летние польские мальчишки. Если мы введем танки, эти мальчишки станут нам врагами. Они будут в лучшем случае кидать камни в наших солдат, а в худшем – стрелять. Нам нельзя этого допустить.

Микоян еще раз тронул Хрущева за плечо. Тот стоял недвижно – холодный, враждебный, раздраженный, недовольный.

Но все, что должно было быть сказано, было сказано. Анастас Иванович Микоян попрощался и ушел.

На следующий день, 22 октября, заседание президиума ЦК было продолжено. Микоян стоял на своем, предлагая влиять на ситуацию политическими средствами, и Хрущев, согласившись с ним, передумал. Вторжение в Польшу не состоялось. Советские специалисты были отозваны из армии и органов госбезопасности Польши. Рокоссовского вывели из польского правительства и Политбюро ПОРП. Москва согласилась с избранием В. Гомулки на пост первого секретаря ПОРП, и даже цены на уголь были пересмотрены^17–2.

7

Микоян был отлично осведомлен о политической и экономической жизни Венгрии и имел возможность влиять на ситуацию в этой маленькой (на тот момент чуть менее 10 миллионов населения) стране. После победы над Германией у руля венгерского государства встал Матьяш Ракоши, принципиальный сталинист и сторонник жестких, откровенно диктаторских форм правления. После смерти Сталина Ракоши (в июле 1953 года) был отстранен от руководства и заменен на еще недавно опального Имре Надя. Однако тот не выдержал накала интриг и подковерной борьбы, и менее чем через два года, весной 1955-го, состоялась обратная рокировка. Надь был снят с поста и даже исключен из Венгерской партии трудящихся за «правый уклон».

Микоян лично встречался с Ракоши в Москве в конце февраля 1956 года по экономическим вопросам. Ракоши держался вызывающе, обвинял советскую сторону в том, что она требует от Венгрии слишком большие суммы в счет уплаты за австрийское имущество, доставшееся Венгрии после окончания войны. Претензии предъявлялись и к якобы устаревшим танкам, поставляемым из СССР в Венгрию (речь шла о танке Т‐34 – лучшей боевой машине Второй мировой войны). Последовали и другие упреки, после чего Ракоши попросил у СССР кредит. В кредите Микоян, не ожидавший подобной бесцеремонности, отказал (надо полагать, с удовольствием) и порекомендовал венгерскому лидеру «экономить». К тому времени Микоян уже твердо осознавал необходимость осуждения культа личности и необоснованных сталинских репрессий и в лице Ракоши обнаружил политического недруга[372].

Через год с небольшим после ХХ съезда позиции Ракоши внутри Венгрии ослабли. Для его поддержки в июне в Будапешт вылетел М. Суслов и заверил «венгерского Сталина», что Москва не даст его в обиду. А для закрепления результатов 12 июля 1956 года в Венгрию отправился и Микоян (официально для отдыха).

В Москве считали Венгрию проблемной точкой. С территории соседней Австрии велась широкая пропаганда преимуществ капиталистической системы. Яростную критику Ракоши вели венгерские партийные и государственные функционеры, репрессированные несколькими годами ранее и освобожденные из тюрем в период краткого правления И. Надя (одним из них был будущий лидер ВПТ Янош Кадар). Люди прислушивались и к югославским СМИ, критиковавшим советский социализм.

Изучив ситуацию на месте, Микоян быстро понял, что дальнейшее пребывание Ракоши у власти только ухудшит положение, приведет к росту антисоветских настроений. В результате Микоян, вместо того чтобы поддержать Ракоши, как рекомендовал Президиум ЦК КПСС, выступил за его «добровольную» отставку и за возвращение Имре Надя на руководящие посты с восстановлением его членства в ВПТ. Однако пост генерального секретаря ВПТ занял не Надь, а Эрне Гере – сторонник просоветского курса. 17 июля 1956 года Микоян сообщил в Президиум ЦК КПСС о предварительном обсуждении узким составом кандидатур на пост первого секретаря ЦК ВПТ. Венгры поняли, что перемены в руководстве страны носят косметический характер и к реформам не приведут.

О том, что Микоян положительно оценивал фигуру Имре Надя, свидетельствует, например, В. Крючков, бывший тогда подчиненным Андропова и пресс-атташе советского посольства в Венгрии[373].

Матьяш Ракоши.

Фото RÁDIÓ ÉS TELEVÍZIÓ ÚJSÁG

Рабочие записи Микояна, касающиеся венгерских событий, а также документы из его личного архива были уничтожены либо секретарем Микояна, действовавшим по указке КГБ, либо после смерти Микояна сотрудниками Общего отдела ЦК КПСС по приказу Суслова либо Андропова. Не исключено, что в своих записях Микоян критиковал их действия во время острой фазы венгерского кризиса[374].

Что касается Ракоши, то об отношении к нему венгерского народа свидетельствует тот факт, что отставленный от власти лидер покинул родину и эмигрировал в СССР, где и проживал вплоть до своей смерти.

Добившись отставки Ракоши, 21 июля 1956 года Микоян вылетел в Белград, где встретился с Тито. Речь шла о том, чтобы Тито хотя бы формально поддержал действующее просоветское правительство Венгрии, а югославская печать перестала положительно отзываться о протестных настроениях среди венгров[375]. Тито, однако, кандидатуру Гере оценивал скептически, хотя тон статей в югославской прессе действительно стал более нейтральным. В итоге Тито в разгар острой фазы венгерского кризиса официально поддержал Имре Надя как лидера восставших.

8РЕКОНСТРУКЦИЯ

1956 год. 25 октября

Будапешт

23 октября в Будапеште венгерская милиция впервые открыла огонь по толпам демонстрантов, требовавших проведения реформ, вывода с территории Венгрии советских войск и назначения Надя премьер-министром.

В тот же вечер в Москве президиум ЦК выступил за силовое решение проблемы. Против был только Микоян. Памятуя о хороших отношениях с Надем, он предложил вступить с ним в диалог и убедить сотрудничать[376]. В сопровождении Суслова Микоян вылетел в Венгрию. Туда же отправился и глава КГБ Иван Серов.

24 октября в Будапешт вошли советские войска, выдвинутые из расположенных поблизости от города гарнизонов. Был отдан приказ «огонь не открывать».

По пути с аэродрома машина, в которой ехали Микоян, Суслов и встречавший их посол Ю. Андропов, подверглась обстрелу и пришла в негодность. Члены советской делегации два часа шли до места назначения пешком. На улицах Будапешта висели вниз головами привязанные к фонарям и деревьям люди, некоторые из них были еще живы и агонизировали[377]. Это были, как потом выяснилось, сотрудники венгерской госбезопасности, подвергнутые самосуду. Микоян услышал звуки выстрелов танковых орудий, обернулся к Андропову, шагавшему рядом.

– Почему стреляют? Был же приказ не открывать огонь?

– Они не в венгров стреляют, товарищ Микоян, – ответил Андропов. – Танки выдвинуты взводами по три машины. Когда венгры поджигают один танк, танкисты машину не покидают, потому что знают, что их убьют. Тогда второй танк стреляет из орудия, чтобы снаряд прошел чуть выше башни первого, горящего танка. Волна пороховых газов от выстрела сбивает пламя. А уж куда потом летит снаряд – об этом танкисты не думают, им главное – спасти своих[378].

Фотографии казненных сотрудников госбезопасности Венгрии, опубликованные в «Белой книге» Информбюро Совета министров ВНР в декабре 1956 года. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

Микоян и Суслов разместились в хорошо охраняемом здании Министерства обороны Венгрии, где располагался полевой штаб советских войск. На следующий день, 25 октября, оба приняли участие в экстренном заседании Политбюро ВПТ, на котором Гере был смещен с поста генерального секретаря ВПТ, на его место избран Я. Кадар. В этот же день Надь выступил по радио с обращением к народу и пообещал, что будет требовать вывода всех советских войск с территории Венгрии. Это стало для Микояна полной неожиданностью, и он потребовал от Надя личной встречи.

Кроме Микояна и Суслова, на ней присутствовал и глава КГБ Иван Серов. Он координировал действия всех советских силовиков и получил от президиума ЦК полномочия, сопоставимые с полномочиями самого Микояна.

Имре Надь прожил в РСФСР и СССР около 20 лет и свободно без малейшего акцента говорил по-русски. Лысеющий 60-летний человек в очках с круглыми стеклами, с аккуратными усиками, он напомнил Микояну большевиков 20-х годов, Троцкого, Бухарина и им подобных, давно сгинувших.

Имре Надь. Фото FORTEPAN /

Jánosi Katalin adományozó

По давней привычке и в силу профессионального опыта Микоян сразу решил расположить собеседника к себе. Проще всего было бы напомнить Надю, что именно он, Анастас Микоян, инициировал возвращение Надя в большую политику всего каких-то три месяца назад. Именно Микоян фактически подарил Имре Надю власть. Но Микоян подумал, что такое напоминание унизит Надя, подчеркнет его несамостоятельность, и решил заговорить о другом.

– Мы с вами похожи, товарищ Надь, – сказал Микоян. – Мы почти ровесники. Мы оба воевали на империалистической войне. Я вступил в партию большевиков, и вы тоже. Я воевал в Гражданскую, и вы воевали. Мы оба прошли тюрьмы. Вы много занимались сельским хозяйством, и я тоже имел к этому отношение. Мы должны хорошо понимать друг друга. Согласны?

– Полностью согласен, – ответил Надь. – И я до сих пор остаюсь твердым и принципиальным коммунистом.

– В этом есть большие сомнения, – ледяным тоном заявил Суслов. – Мы доверили вам страну. А вы отдали ее бандитам и агентам капитализма. Вы десять послевоенных лет работаете здесь, и вот каковы результаты вашей работы. Вашей страной управляет не партия коммунистов, а партия мелких хозяев. У вас коммунистов вешают на столбах, а вы заявляете о своей принципиальности. Хватит демагогии. Теперь ваше дело – слушать и выполнять наши рекомендации.

– Я готов, – ответил Надь, сохраняя самообладание. – Я слушаю, товарищи.

Суслов явно не верил в покорность венгерского лидера. Он нахмурился.

– Первым делом вы должны мобилизовать партию, собрать вокруг себя верных людей и направить их на улицы, чтобы они успокоили толпу.

– Мы дадим вам хороший аргумент, – добавил Микоян. – Очень сильный аргумент. Мы готовы убрать войска из городов. Когда танки исчезнут с улиц Будапешта, это подействует. Первый шаг к примирению сделаем мы. Дальше то же самое должны сделать ваши противники. Далее мы поддержим вас и ваше правительство. Мы знаем, что вы имеете авторитет у рядовых граждан, и нас это устраивает. Мы не собираемся подставлять наших солдат под пули. Венгры должны разобраться сами![379] Мы гарантируем вам полную поддержку от лица Центрального комитета.

Надь развел руками.

– Успокоить толпу не удается. Большинство населения Будапешта поддерживает мятежников. Особенно молодежь. Мне трудно с ними спорить. Они требуют свободы и демократии.

Суслов презрительно усмехнулся и посмотрел на Серова. Тот сидел с каменным лицом.

– Демократия – это хорошо, – негромко сказал Суслов. – Только ведь и Гитлер пришел к власти по воле большинства демократическим путем.

Надь сильно побледнел.

– Нацистов в Венгрии поддерживало меньшинство!

Микоян кивнул.

– Конечно, меньшинство. Но вы бы сказали вашей молодежи, что Венгрия во время войны была на стороне фашистов и направила на Восточный фронт своих солдат. Конечно, многих заставили, призвали против их воли, но факт остается фактом. Да, это меньшинство, никто не спорит. И когда в Венгрии принимали антиеврейские законы, когда в Будапеште устроили гетто, это тоже сделало меньшинство. А большинство просто промолчало. И когда в 1944 году нацисты отправили в лагеря смерти венгерских евреев, эту акцию, конечно же, тоже поддержало меньшинство. Но где же было большинство? Вам ли не знать, что опасность представляет не активное меньшинство, а именно молчаливое большинство? Когда адмирал Хорти принимал от Гитлера подарки, его, наверное, тоже поддерживало меньшинство? И сейчас, когда этот Хорти умудрился уйти от возмездия и сбежал в Португалию, его тоже меньшинство поддерживает. Тут я с вами согласен.

Микоян в упор посмотрел на Надя.

– Мы интернационалисты, товарищ Надь. Мы вообще не делим людей на венгров, поляков и русских. Я, к примеру, армянин. У нас в СССР национальный вопрос либо решен, либо успешно решается, это и есть настоящая демократия.

– Да, – сказал Суслов. – А буржуазная демократия всегда чревата появлением таких, как Гитлер. Шовинизм, национализм, манипулирование людьми, игра на инстинктах, обязательное привлечение молодежи. А молодым только дай повод, чтоб ввязаться в драку!

– Я вынужден возразить, – ответил Надь. – Между СССР и Венгрией есть огромная разница. Венгрия – маленькая страна. Чтобы выжить, мы должны маневрировать и принимать непростые политические решения. Сто лет назад мы входили в большую империю, а теперь предоставлены сами себе. Вам легко выживать, нам трудно.

– Так дружите с нами! – воскликнул Микоян. – Мы контролируем полмира! Мы можем всю вашу молодежь вывезти в СССР и обучить бесплатно любой профессии. Наше образование одно из лучших в мире. Вот так вы должны сказать вашей молодежи. Ну и напоследок можно еще напомнить самым юным вашим борцам за свободу, что при освобождении Венгрии от фашистов Советская армия потеряла 140 тысяч солдат.

Микоян продолжал смотреть на Надя, тот молчал.

– Теперь, – произнес Микоян, – присутствующий здесь товарищ Серов хотел бы вам сказать буквально несколько слов.

Серов кашлянул и просверлил Надя взглядом.

– Как офицер, выполняющий приказы, – сказал он глуховатым голосом, – я воздержусь от высказывания собственного мнения. Однако по приказу руководства СССР я уполномочен заявить Имре Надю следующее. В архивах советского Комитета госбезопасности имеются документы, доказывающие вашу причастность к преступной деятельности Ежова, к необоснованным репрессиям и расстрелам венгерских коммунистов-эмигрантов, проживавших в Москве в 1937–1938 годах. Согласно этим документам, ваша агентурная кличка была Володя. Так я и буду вас впредь называть[380].

Горящая техника на улицах Будапешта в 1956 году.

Фото FORTEPAN / Berkó Pál

Надь выпрямился, руки задрожали.

– Копии этих документов, товарищ Володя, – продолжал Серов, чеканя каждое слово, – находятся в моем распоряжении и уже переведены на венгерский язык. Когда мне отдадут такой приказ, я передам эти документы во все венгерские газеты. На этом, товарищ Володя, ваша политическая карьера будет окончена. Молите бога, чтобы вас не повесили на столбе, как ваши друзья вешают венгерских коммунистов. Это все.

Серов встал, с шумом отодвинув стул, и вышел. Шокированный Надь молчал, молчали и Микоян с Сусловым, давая возможность венгру прийти в себя.

Нет, Микоян не жалел Надя. В политике нет места жалости. Несмотря на давнее имперское прошлое, Венгрия была небогатой, однако благополучной страной с отлично развитым сельским хозяйством, обеспечивала себя продовольствием и активно его экспортировала. Реформы, инициированные в Кремле и направленные на создание в Венгрии машиностроительной промышленности, были бессмысленны. Проведение в Венгрии индустриализации по советскому сталинскому образцу, слепое следование догме о пролетариате как о главной движущей силе истории грозило катастрофой. В глубине души Микоян склонялся к обратному – к реформе советского сельского хозяйства, к широкому развитию кооперации, к материальной заинтересованности сельского труженика. Это и только это могло решить продовольственную проблему, поднять уровень жизни советских людей. Поддержав Имре Надя в июле 1956 года, Микоян смотрел вперед, рассчитывая, что опыт венгров и югославов можно будет так или иначе использовать в СССР, что успехи соседей в сельском хозяйстве станут одним из аргументов для инициации перемен в аграрном секторе СССР.

Микоян вздохнул:

– Теперь, когда нас стало меньше, когда мы обменялись первыми мнениями, перейдем к конкретным вопросам.

Надь смотрел мимо него, но Микоян видел – он успокоился и ловит каждое слово.

– Вчера вы выступили по радио и заявили, что будете требовать от СССР немедленного вывода всех войск с территории Венгрии. Зачем вы это сделали? Зачем вы обманули свой народ? Вы же понимаете, что это абсолютно невозможно.

– Почему? – спросил Надь.

– Потому что, как только отсюда уйдет Советская армия, сюда войдет американская[381].

– Таково главное требование мятежников, – ответил Надь. – Они прекратят вооруженное сопротивление только в одном случае: если ваши войска покинут нашу страну.

Микоян, как профессионал, инстинктивно чувствующий, как вести сложный разговор, улыбнулся, чтобы немного разрядить ситуацию.

– Расскажу вам такую историю. Не далее как несколько дней назад я разговаривал с нашим польским коллегой, товарищем Гомулкой. Он меня спросил примерно то же самое. Зачем в Польше столько советских войск? А я его спросил в ответ: а сколько? Он назвал цифру. А я ему в ответ назвал настоящую цифру, реальную. И товарищ Гомулка очень сильно удивился, потому что советских войск в Польше оказалось в пять раз меньше, чем он представлял. В Польше наши войска стоят, чтобы охранять коммуникации, обеспечивающие нашу группировку в ГДР. А в Венгрии наши войска стоят по той же причине, по какой они стоят в Восточной Германии: для обеспечения безопасности дальних рубежей Советского Союза. И чтобы вы понимали серьезность ситуации, я вам скажу, что в Москве многие мои товарищи склоняются к силовому решению проблемы. Хотя лично я резко против применения оружия[382].

– Мой народ это оценит, – сказал Надь.

Микоян усмехнулся.

– Надеюсь, – сказал он. – И наконец, последнее. Я вам тут напоминал о том, что Венгрия воевала против СССР на стороне Гитлера. Но представьте себе, наши советские солдаты, те, что служат сейчас, этого не знают![383] Им об этом не рассказывали. Мы эту тему официально не поднимали ради укрепления советско-венгерской дружбы. Но если Советская армия войдет в Венгрию, мы доведем до наших военнослужащих этот печальный исторический факт, и их отношение к венгерскому народу сильно изменится. Учтите это, товарищ Надь.

Вечером в посольстве СССР все трое позволили себе выпить. Четвертым за столом сидел Андропов, но при нем помалкивали – он был самым младшим по должности. Понимая это, Андропов быстро доел и ушел, сославшись на дела. После его ухода уже не стеснялись в выражениях, и даже Суслов, обычно очень осторожный, «застегнутый на все пуговицы», горячился и тряс длинным полусогнутым указательным пальцем.

– Партия мелких хозяев! – повторял он, морщась от отвращения. – Это же надо так назвать политическую организацию! Партия мелких хозяев! Да мы потратили десятилетия, чтобы искоренить мелкого хозяина, прижать его к ногтю! Ленин про мелкого хозяйчика тома написал! Как про главного врага! А эти партию так назвали!

– Возможно, – возразил Микоян, – на их языке это звучит не так отвратительно. Но в общем ты прав, конечно.

– Да они просто не читали Ленина! – воскликнул Суслов. – Мелкий хозяин ничего не читает, кроме газет!

– Анастас Иванович, – угрюмо произнес Серов, выпивший больше других. – Мы с вами не друзья, я знаю. Вы были против выселения чеченцев, калмыков и крымских татар. Я тогда представил своих людей к наградам, а вы возмущались[384]. Теперь смотрите. В этой Венгрии полмиллиона евреев отправили в печки. Не переселили, а уничтожили. А вы теперь с ними миндальничаете. Они жалуются, что их госбезопасность собрала материалы на миллион человек. А сколько из них поддерживали Хорти? А сколько участвовало в решении «еврейского вопроса», сколько воевало против нас под Сталинградом? Да тут каждого третьего надо сажать на 25 лет! Короче говоря, товарищи, я жду только приказа. За две недели порядок наведу.

Суслов осторожно улыбнулся.

– Нельзя недооценивать врага, товарищ Серов.

– Нет, конечно, – ответил Серов. – Но так же опасно и переоценивать. Я просто арестую лидеров вооруженных группировок. Действовать нужно решительно и беспринципно, потому что они сами абсолютно беспринципные люди. Их лидер оппозиции полковник Малетер воевал против нас на стороне Германии, потом был взят в плен, перешел на сторону СССР, дослужился до высокого чина, но теперь снова поменял убеждения и воюет против нас. Другой лидер мятежников, Бела Кирай, также воевал на стороне Германии и получал от немцев железные кресты за храбрость, но после войны умудрился вступить в рабочую партию и дослужился до генерала, пока не загремел в тюрьму за шпионаж. Это либо хитрые лгуны, либо флюгеры, перевертыши, и я не намерен с ними церемониться.

– Видите ли, – возразил Микоян, – они примерно то же самое думают про нас. За нашей спиной они говорят: вот, пока Сталин был жив, Хрущев и Микоян его превозносили, а критиковать начали, только когда он умер. Меня даже Хо Ши Мин об этом спрашивал.

– И что вы ответили? – спросил Суслов.

– Ответил то же, что и всем, – правду. Лично я не проявлял инициативы в массовых репрессиях и занимался в правительстве страны совсем другими вопросами, хотя все члены сталинского политбюро были обязаны подписывать расстрельные списки, чтобы хоть зачастую и формально, но разделить ответственность. А если я задавал вопросы по поводу арестованных, которых я знал лично, Сталин показывал мне официальные собственноручные их признания. Информацию о масштабах репрессий мне не докладывали, она была секретной. Хо Ши Мина мой ответ устроил.

– А вас самого? – вдруг спросил Серов и посмотрел на Микояна в упор, словно допрашивая.

– Это хороший вопрос, – Микоян ответил таким же прямым взглядом. – И вот мой ответ. Во-первых, надо понимать, что в начале советской власти было действительно очень много шпионажа и вредительства и бороться с этим было объективно необходимо для выживания страны. А потом постепенно это привело к увеличению масштабов репрессий, приобрело болезненно-маниакальный характер. Сталин видел врагов повсюду, даже в ближайших соратниках. Если бы кто-нибудь возразил или поставил под сомнение его решения, то был бы расстрелян вместе с семьей. В последние годы его жизни и я был близок к этой участи. Но помимо страшных репрессий очень серьезная ошибка Сталина – это неудачная аграрная политика. Часто люди шли на преступления от отчаяния, с голодухи. Если бы мы накормили народ, лагеря стояли бы полупустые. И венгры это хорошо понимают, потому что воевали против нас, сидели у нас в плену и своими глазами видели наше сельское хозяйство.

А. И. Микоян на рабочем месте

Суслов ощетинился, покачал головой.

– Рискованно высказываетесь, Анастас Иванович. Идеологически неверно.

Микоян разозлился. Вряд ли Суслов имел право учить его идеологии.

– А мне плевать, – произнес Микоян. – Я прошел и войны на передовой, и тюрьмы, и все, что вам даже не снилось. Напугать меня трудно, – он улыбнулся. – Но судьба дала второй шанс, и было это 5 марта 1953 года. И этот шанс я использую для исправления ошибок – и своих, и наших общих. Если начнем убивать тут, в Венгрии, весь мир скажет: они осудили Сталина, а сами ничем не лучше! Так что, Михаил Андреевич, с венграми надо договариваться, а не стрелять в них. Я думаю, мы заставим их сформировать временное коалиционное правительство, Директорию, скажем, человек шесть; возьмем туда двоих или даже троих оппозиционеров, и так понемногу успокоим всех[385].

9РЕКОНСТРУКЦИЯ

1956 год. 30 октября

Москва

29 октября 1956 года военные соединения Израиля, Великобритании и Франции начали боевые действия против Египта в районе Суэцкого канала. Разразился Суэцкий кризис.

30 октября «Правда» опубликовала декларацию советского правительства об основах развития и дальнейшего укрепления дружбы и сотрудничества между СССР и другими социалистическими странами. В документе было заявлено, что «трудящиеся Венгрии справедливо ставят вопрос о необходимости устранения серьезных недостатков в области экономического строительства» и что советское правительство готово вывести советские воинские части из Будапешта. Так вроде бы был дан сигнал к мирному урегулированию венгерского кризиса. В тот же день поздним вечером Хрущев позвонил Жукову.

– А приезжай-ка в гости ко мне, Георгий Константинович. Ненадолго. У тебя ведь юбилей на носу – 60 лет, большое дело. Обсудим, так сказать, праздничные мероприятия. Отдохнем от текущих дел, может, и по рюмке выпьем.

Около 23:00 Жуков прибыл в квартиру Хрущева в доме на Ленинских горах. Нина Петровна еще не спала, обрадовалась, они обнялись. Хрущев вышел из кабинета одетый по-домашнему, осунувшийся, усталый. Молча махнул рукой, предлагая зайти. Плотно закрыл дверь.

– На юбилей я тебя представлю к четвертой звезде героя, – сказал он, медленно усевшись в кресло. – Но разговор не про это будет.

– Я догадался, – ответил Жуков.

– По суэцким событиям новости есть?

– Война там, – ответил Жуков. – У Насера дела плохи. Израильтяне сбили самолет с офицерами генерального штаба Египта. Теперь их армия без командования.

Хрущев невесело ухмыльнулся.

– Стоит нам вмешиваться? – спросил он.

– Военными средствами – нет. Только политическими.

Хрущев подался вперед.

– А в Венгрии тоже политическими? Ты ведь был против того, чтобы двинуть армию^31–1.

Жуков кивнул.

– Да, был против. У венгров есть своя армия, и неплохая. Но их армия обгадилась в самый нужный момент.

Жуков грубо выругался и замолчал.

– Продолжай, Георгий Константинович, – попросил Хрущев. – Решение принимать будем мы с тобой, а не Каганович и не Ворошилов. «Сталинские соколы», мать их. Ты у нас главный по военной стратегии, и твое слово самое важное – и по венгерским делам, и по суэцким тоже. Говори все прямо, и решим сейчас.

– В Венгрию будем заходить, – сказал Жуков. – Отправим спецназ, Маргелова с его десантниками. Двинем новые танки. То, что англичане и французы полезли в Египет, – это они нам, считайте, подарок сделали. Они продемонстрировали, что на Венгрию им наплевать. А вот нам с вами не наплевать. У меня же целый отдел в разведке читает западные газеты. Думаете, весь мир обсуждает Венгрию? Нет, все про канал говорят. Кому нужна Венгрия? Никто про нее не помнит ни черта. А вот Суэцкий канал – это бизнес, торговый путь, это деньги, биржевые котировки и прочее. Мы помогаем Египту – это хорошо. Там население 25 миллионов, и оно быстро увеличивается. Через 20 лет это будет самая сильная страна в Северной Африке. Но, как я уже говорил, Венгрия нам важнее.

– А в чем военная важность? – спросил Хрущев. – Шуму от этих венгров много, а толку мало. Сам сказал, их армия – дерьмо.

– Я вам скажу, Никита Сергеевич, в чем важность. В будущей войне главный театр действий будет в Европе. Это мое глубокое убеждение и основа нашей военной доктрины^31–2. Нам нельзя отдавать ни Венгрию, ни тем более Польшу и Восточную Германию. Там мы должны стоять по принципу «ни шагу назад».

– То есть ты готов к большой войне?

– Большой войны не будет, – твердо сказал Жуков. – Можешь не сомневаться^31–3. Никто к ней не готов. Сейчас все только перевооружаются, и мы тоже. Если зайдем в Венгрию, мятежникам никто помогать не будет. Немцы точно не полезут, не дураки, и у них память хорошая. У англичан и французов лучшие силы сейчас в Египте. Американцы уже сообщили, что сохранят нейтралитет. Мое мнение, Никита Сергеевич, такое: надо собирать президиум завтра же и решить это дело.

Хрущев подумал, погладил ладонью бритый затылок.

– Завтра не хочу, – ответил он. – Дождемся Микояна, он как раз завтра вылетает из Будапешта.

– Не надо ждать Микояна, Никита Сергеевич, – сказал Жуков.

Хрущев нахмурился.

– Почему?

– Потому что ты его слушаешь, – сухо ответил Жуков. – Он тебя отговорит. Ты уж извини мою прямоту. Микоян отговорил тебя заходить в Польшу, точно так же он отговорит тебя заходить в Венгрию. Он найдет слова, он сто аргументов приведет. Ты сам не заметишь, как он всех на свою сторону перетянет. Он хороший дипломат, но время дипломатии кончилось, и вторжение в Египет это доказало.

Хрущев тяжело вздохнул.

– Ты возможные потери считал?

– Считал. Мы потеряем убитыми до тысячи человек, венгры – от двух до четырех тысяч.

Хрущев кивнул.

– Терпимо, – сказал он. – Ну, добре, Георгий Константинович, добре. Военную доктрину мы с тобой еще обсудим. Но ты прав, если англичане, французы и Израиль поперли на Египет, они нам руки развязали. Если они могут туда зайти для защиты своих интересов, значит, и мы зайдем в Венгрию с такими же целями[386]. Завтра собираем президиум и голосуем.

В тот же день, 30 октября 1956 года, Микоян и Суслов направили в ЦК КПСС шифротелеграмму с отчетом о событиях в Будапеште. Третий, последний пункт телеграммы гласил: «Вчера ночью по поручению Надя Имре был вызван Андропов, и его спросили, верно ли, что продолжают идти из СССР в Венгрию новые советские воинские части, если да, то с какой целью. Мы об этом не договаривались.

Наше мнение по этому вопросу: подозреваем, что это может быть поворотным пунктом в изменении политики Венгрии в Совете безопасности.

Мы предполагаем сегодня заявить Имре Надю, что войска шли до сегодняшнего дня согласно договоренности, что уже больше никаких войск пока не предполагается вводить в расчете на то, что правительство справится с обстановкой в Венгрии.

Предлагаем дать указание министру обороны прекратить засылку войск в Венгрию, продолжая сосредоточение их на советской территории».

РГАНИ. 3. 64. 485. 24. 1.

31 октября 1956 года Имре Надь еще раз выступил по радио, заявил о выходе Венгрии из Варшавского договора, о том, что обратился за помощью к странам Запада, а вооруженные столкновения охарактеризовал как «революцию».

Микоян и Суслов вернулись в Москву в ночь с 31 октября на 1 ноября и немедленно приняли участие в экстренном заседании президиума ЦК. Здесь Микояна резко раскритиковали (больше других был недоволен Ворошилов). Выяснилось, что решение о военной операции в Венгрии уже принято. За силовую акцию выступили Серов, Жуков и присутствовавший на заседании Конев. Микояна, просившего хотя бы повременить с приказом о вторжении, поддержал лишь Суслов.

В тот же день, 1 ноября, Микоян позвонил Хрущеву, чтобы попытаться переубедить его, а на следующий день приехал в Кремль еще раз сказать то, о чем уже предупреждал: если прольется кровь, он подаст в отставку[387].

Глава КГБ СССР Иван Серов выполнил свое обещание. 3 ноября 1956 года, за день до начала советской войсковой операции «Вихрь», один из военных руководителей венгерских повстанцев Пал Малетер прибыл на переговоры с советским военным командованием, будучи уверенным в своей безопасности, но вместо переговоров был арестован лично Серовым.

Советские танки в Будапеште в 1956 году. Фото FORTEPAN /

Nagy Gyula

Другой лидер, Бела Кирай, командующий Национальной гвардией, состоящей в основном из студентов, призвал своих подчиненных проявить мужество и стоять до конца, сам же бежал в Австрию и далее в США.

Попытался спастись бегством и Имре Надь. Первоначально укрывшись в югославском посольстве, он был оттуда выманен, арестован и казнен, как и Малетер, 16 июня 1958 года[388].

Микоян тяжело переживал свою неудачу в мирном урегулировании венгерских событий. Дело было, конечно, не в отставке, которая так и не состоялась. На этот раз не Микоян уговаривал Хрущева, а, наоборот, Хрущев убедил Микояна остаться.

Если бы Микоян осенью 1956 года отошел от дел, история СССР, а если взглянуть шире, то и вся мировая история ХХ века пошла бы по другому пути. Силовая акция в Венгрии ударила по престижу СССР и всего мирового социалистического движения. Стало ясно, что реформы Хрущева – половинчатые, не затрагивают основ советского строя. Хрущев как лидер ядерной державы продемонстрировал свою непредсказуемость, импульсивность, нажил множество врагов, что меньше чем через год привело к первой попытке его отстранения, пока провальной.

ДОСЬЕ

«Рискнув после долгих колебаний сделать ставку на В. Гомулку, с его прочной репутацией “правонационалистического уклониста”, в Москве увидели, что менее зависимое от нее, но в то же время более популярное в своей стране коммунистическое руководство может оказаться для СССР предпочтительнее марионеточного правительства, поскольку способно собственными силами нейтрализовать недовольство в обществе и тем самым доставить меньше хлопот. Сдвиг вправо был предотвращен, Польша сохранена в качестве военного союзника».

А. С. Стыкалин. Президиум ЦК КПСС в поисках

путей выхода из венгерского кризиса 1956 г. Влияние внешних факторов на принятие решений. cyberleninka.ru

«Суслов в тот период стоял ниже Микояна в партийно-государственной иерархии, и его роль в последующих событиях нам представляется второстепенной. Главная ответственность за все дальнейшие действия ложилась именно на Микояна, и он не мог этого не понимать. При этом мнение большинства членов Президиума ЦК КПСС по поводу того, что происходило в Венгрии, в значительной степени отличалось от микояновских представлений, в основе которых лежали реформаторские идеи».

Селиванов И. Н. Эпоха ХХ съезда.

Международная деятельность А. И. Микояна

в 1956 г. – М.: Алетейя, 2021. С. 360.

«…Интересны воспоминания его (Ю. В. Андропова. – Прим. авт.) секретаря И. Г. Синицина. Он назвал Андропова “безгласным исполнителем” решений Москвы, отмечая, что по-настоящему командовал в Венгрии председатель КГБ И. А. Серов. Суслов и Микоян, по Синицину, тоже играли немаловажную роль».

Венгерский кризис 1956 г. в контексте хрущевской

оттепели, международных и межблоковых отношений. —

М., СПб.: Нестор-История, 2018. С. 59.

Поддержав Хрущева на ХХ съезде, Микоян и далее оставался верен выбранной им позиции и спустя год с небольшим, в мае 1957-го, снова сыграл особенную роль во внутренней политике страны.

В конце мая 1957 года в высшем руководстве созрел масштабный заговор с участием Молотова, Кагановича, Ворошилова, Маленкова, Булганина: они задумали сместить Хрущева. В заговор вовлекли «хозяйственника» машиностроителя М. Сабурова (член президиума ЦК, первый зампредседателя Совета министров СССР); инженера-химика атомщика М. Первухина (член президиума ЦК, зампредседателя Совета министров СССР); экономиста Д. Шепилова (кандидат в члены президиума ЦК); предложение было сделано также маршалу Г. Жукову (кандидат в члены президиума ЦК).

18 июня 1957 года Хрущеву предложили участвовать в заседании президиума Совета министров, посвященном предстоящему празднованию 250-летия Ленинграда. Присутствовали все заговорщики; был и Жуков. Маленков, а затем прочие обрушились на Хрущева с резкой критикой. Хрущеву и Микояну удалось добиться переноса заседания на следующий день – до прибытия всех членов президиума и кандидатов. Хрущев был сильно подавлен, однако вечером того же дня посетил прием в посольстве Болгарии.

Чтобы удержаться, Хрущеву было необходимо большинство в президиуме. Кандидаты голоса не имели. Вечером или ночью с 18 на 19 июня Микоян переговорил с Сусловым. Тот считался сталинистом, но аргументы Микояна его убедили. Под давлением Микояна Суслов перешел на сторону Хрущева[389].

Сабуров, предусмотрительно улетевший в Варшаву, был срочно вызван назад в Москву, Микоян пытался уговорить Сабурова, однако тот занял позицию противников Хрущева. Из Ленинграда срочно прибыл Ф. Козлов, из Узбекистана – Н. Мухитдинов.

Заседание продолжилось на следующий день, 19 июня. Шверник и Брежнев выступили за Хрущева, но Каганович обрушился на них с грубой бранью. Брежнев упал в обморок, охрана вынесла его в приемную.

К тому времени Жуков решил поддержать Хрущева. Силами КГБ и армии (военной авиации) в Москву организовали доставку членов ЦК со всех концов страны.

Публикации выступлений А. И. Микояна на съездах КПСС. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

20 июня, на третий день, ситуация преломилась в пользу Хрущева. Речь уже не шла о полной отставке – лишь об уходе с поста первого секретаря ЦК. К вечеру в Москве собрались 87 членов ЦК, и они, составив делегацию из 20 человек, направились в Кремль на заседание президиума. С ними были маршалы Конев и Василевский, их появление напугало заговорщиков.

По требованию делегатов президиум назначил внеочередной пленум ЦК, начавшийся 22 июня. Пленум открыл Хрущев, за ним выступил Суслов, обвинивший заговорщиков в создании «антипартийной группы». Наиболее сильной была речь Жукова. Он назвал Маленкова, Молотова и Кагановича «главными виновниками арестов и казней партийных и государственных деятелей» в 1937–1938 годах. Маленков, Каганович, Молотов и Хрущев переругивались, обвиняя друг друга в причастности к расстрелам. Микоян, твердо держась стороны Хрущева, тем не менее также раскритиковал отдельные недостатки, но и парировал некоторые обвинения[390]. По существу, спор велся между воинами старой сталинской гвардии, молодые члены ЦК больше молчали и слушали.

Интересно, что кремлевские старожилы, обвиняя друг друга в причастности к репрессиям, не упоминали Микояна. И только когда были открыты архивы и мир увидел кровавую «расстрельную статистику», стало понятно почему: Микоян был причастен к репрессиям менее остальных[391].

Июльский пленум 1957 года закончился полным разгромом «антипартийной группы». Своих постов лишились Молотов, Каганович, Маленков и Шепилов. Ворошилов, Булганин, Первухин и Сабуров на том же пленуме покаялись в ошибках и на некоторое время сохранили власть и влияние.

Как видно из анализа ситуации, состав противоборствующих групп был совершенно неоднородным. «Хозяйственники», инженеры, экономисты: Первухин, Сабуров, Шепилов – неожиданно поддержали «ветеранов», «сталинистов». «Администраторы»: Игнатов, Кириченко, Мухитдинов – встали на сторону Хрущева, очевидно, руководствуясь собственными принципами, а также личной преданностью. При этом «сталинист» Суслов также выступил за Хрущева. Что же касается Микояна, то он в равной степени был и «хозяйственником», и «администратором», понимал и экономический аспект руководящей работы, и партийно-идеологический, то есть здраво оценивал аргументы обеих враждующих сторон. Но Микоян не выступил третейским судьей в этом конфликте, не стал лавировать и выжидать, а твердо занял сторону Хрущева. Почему? Потому что преследовал собственные цели, а именно: полный отказ от сталинских методов управления государством. Здесь он и Хрущев были союзниками.

Таким образом, с помощью Микояна Хрущеву удалось превратить поражение в победу. Реванш сталинистов Молотова, Маленкова, Кагановича, Ворошилова не увенчался успехом.

Никита Хрущев и Анастас Микоян оказались единственными государственными деятелями из старого сталинского окружения, которые не побоялись рискнуть всем, пошли против мнения своих старых испытанных коллег и товарищей, добились полного осуждения преступлений Сталина, вызвав таким образом шквал критики и обвинений в свой собственный адрес. Осудив Сталина, Хрущев приковал к себе внимание всего мира, открыл себе дорогу в большую Историю.

Одновременно уход с политической сцены стариков-сталинцев состоялся – хоть и скандально, но без больших последствий для проигравших. О том, чтобы судить Сталина, провести трибунал, привлечь свидетелей и наказать виновных, не могло быть и речи.

Устранив из руководства СССР всех влиятельных ветеранов-сталинистов, Никита Хрущев получил фактически единоличную власть в стране на семь лет, вплоть до своего смещения.

В этот период Анастас Иванович Микоян обрел уникальный статус «номер два в СССР». Это выражение: «второй человек в СССР» – употребил советский разведчик, резидент на Кубе Алексеев, когда организовывал первую встречу Анастаса Микояна и Фиделя Кастро в 1960 году.

ДОСЬЕ

«Я решительно встал на сторону Хрущева в июне 1957 года против всего остального состава президиума ЦК, который фактически уже отстранил его от руководства работой президиума. Хрущев висел на волоске. Почему я сделал все, что мог, чтобы сохранить его на месте первого секретаря? Мне было ясно, что Молотов, Каганович, отчасти Ворошилов были недовольны разоблачением преступлений Сталина. Победа этих людей означала бы торможение процесса десталинизации партии и общества. Маленков и Булганин были против Хрущева не по принципиальным, а по личным соображениям. Маленков был слабовольным человеком, в случае их победы он подчинился бы Молотову, человеку очень стойкому в своих убеждениях. Булганина эти вопросы вообще мало волновали. Но он тоже стал бы членом команды Молотова. Результат был бы отрицательный для последующего развития нашей партии и государства. Нельзя было этого допустить».

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. —

М.: Вагриус, 1999. С. 395.

2

После разгрома «антипартийной группы» Н. С. Хрущев нацелился на устранение маршала Жукова. Тот был слишком независим, сосредоточил в своих руках слишком много власти и, наконец, покусился на святое – на авторитет партии, в частности, издал приказ, запрещающий политрукам критиковать своих командиров[392]. Этим приказом дело не ограничилось. Жуков планомерно пытался ослабить партийный контроль в Вооруженных силах, сокращал число политработников, отменил политинформации в частях[393]. Маршал имел огромную популярность в широких слоях населения – это не могло нравиться Хрущеву. Наконец, Хрущев получил «сигнал» (неизвестно, насколько правдивый) о создании в Подмосковье секретного армейского подразделения специального назначения, якобы подчиненного лично Жукову. Хрущев расценил это как попытку маршала подготовить военный переворот.

Издание речи А. И. Микояна на торжественном заседании Моссовета 6 ноября 1958 года. Библиотека Администрации Президента РФ/ Фото А. Полосухиной

Атака на Жукова была тщательно подготовлена. 18 октября 1957 года, за 10 дней до октябрьского пленума ЦК, президиум ЦК принял постановление о проведении собраний партийного актива в военных округах, флотах и группах войск. Постановление президиума предписывало провести собрания 22 октября. (Анастас Микоян такое собрание партактива провел 22 октября в Ростове-на-Дону.)

25 октября президиум ЦК принял решение о созыве пленума 28 октября в 10 утра «по вопросу об улучшении партийно-политической работы в Советской армии и флоте»[394]. Жуков прибыл из Албании 26 октября и сразу отправился на заседание президиума ЦК, на котором и был освобожден с поста министра обороны. На последующем пленуме ЦК 28–29 октября его резко раскритиковали, а постановлением от 29 октября вывели из состава членов президиума ЦК и членов ЦК КПСС[395]. В защиту маршала никто не выступил. Микоян присоединился к обвинениям в создании Жуковым собственного культа личности, в деспотизме и самоуверенности и припомнил ему слова, сказанные на июньском пленуме, когда шла схватка с «антипартийной группой»: «Танки двинутся или не двинутся только по моему приказу»[396].

Жесткая критика и опала Г. К. Жукова продолжалась и после его смещения с поста министра обороны и привела маршала в такое отчаяние, что он написал письмо на имя Хрущева и Микояна, жаловался, что его теперь не приглашают даже на торжественные собрания, не говоря уже о парадах на Красной площади[397].

Убрав Жукова, Хрущев затем продолжал выстраивать «под себя» весь верхний этаж партийного и государственного аппарата. В декабре 1957 года в секретариат ЦК были введены А. Кириченко, Н. Игнатов и Н. Мухитдинов. При разгроме «антипартийной группы» Игнатов был одним из членов «двадцатки» – делегации из 20 членов ЦК, срочно прибывших с мест (Игнатов – из Горького) и переломивших ситуацию в пользу Хрущева. Николай Игнатов был по сути кадровым партийным функционером, не имел высшего образования, однако при Сталине добрался до постов секретаря ЦК и министра заготовок СССР. После смерти Сталина был резко понижен, возглавлял Воронежский и Горьковский обкомы. Поддержав Хрущева в деле «антипартийной группы», Игнатов вернул себе пост секретаря ЦК и члена президиума ЦК.

Алексея Кириченко, выходца из Херсонской губернии, можно уверенно назвать верным сторонником Хрущева. Они были знакомы с 1938 года. В годы войны Кириченко дослужился до генерал-майора. С июня 1953-го – первый секретарь ЦК компартии Украины.

Нуритдин Мухитдинов в 1951–1953 годах был председателем Совета министров Узбекской ССР. Уже после смерти Сталина конфликтовал с Л. Берией. После казни Берии вернул себе пост, активно участвовал в процессах десталинизации, возвращения переселенных народов на места исторического проживания.

А. И. Микоян во время посещения пионерлагеря «Артек» в 1957 году. Библиотека Администрации Президента РФ

Фрол Козлов, по образованию инженер-металлург, в годы войны много сделал для развития оборонной промышленности. Затем постепенно перешел на руководящие партийные посты, был одним из руководителей партийной организации Ленинграда (с 1949 года). Считается выдвиженцем Хрущева. В декабре 1957-го был назначен председателем Совета министров РСФСР.

ДОСЬЕ

«…Властные полномочия в союзном правительстве сосредотачивались в руках заместителей председателя Совета министров СССР А. И. Микояна, А. Н. Косыгина, И. И. Кузьмина. Формально Анастас Иванович Микоян в начале июля 1957 г. был понижен в должности, так как до этого начиная с февраля 1955 г. являлся первым заместителем председателя Совмина СССР, а в новом составе Президиума Совмина СССР он находился в качестве одного из трех “рядовых” заместителей. Но порядок перечисления фамилий в постановлении Президиума ЦК КПСС, продублированный затем в соответствующем постановлении Совмина СССР, указывает на то, что именно Микоян на тот момент находился на положении второго лица в союзном правительстве и, соответственно, первого зама Булганина. Поэтому фактически его полномочия значительно выросли. Во-первых, он даже официально стал “вторым лицом” в правительстве, во‐вторых, единственным из зампредов входил в состав полноправных членов Президиума ЦК КПСС. Параллельно Микоян возглавлял постоянную комиссию Президиума Совета министров СССР по внешнеэкономическим вопросам, образованную… 14 декабря 1956 г. <…> В начале июля 1957 г. Хрущев утвердил Микояна и членом Совета обороны СССР вместо исключенных из его состава Молотова и Кагановича».

А. Сушков. Президиум ЦК КПСС в 1957–1964 гг.: личность и власть. – Екатеринбург: УрО РАН, 2009. С. 37.

«Чаще всего во второй половине 1957 г. вопросы на заседания Президиума ЦК КПСС выносили Н. С. Хрущев, А. И. Микоян и М. А. Суслов. Микоян и Суслов, не считая первого секретаря ЦК КПСС, в тот период являлись самыми влиятельными членами высшего руководства страны, представлявшими в Президиуме ЦК КПСС президиум союзного правительства и Секретариат ЦК КПСС соответственно. Но, как показало время, сложившийся расклад сил не вполне отвечал интересам Хрущева, решившего сделать ставку на “молодых” членов Президиума ЦК КПСС, а “старых” переместить на положение дублеров и соглядатаев».

А. Сушков. Президиум ЦК КПСС в 1957–1964 гг.: личность и власть. – Екатеринбург: УрО РАН, 2009. С. 41.

2

В марте 1958 года перед очередным пленумом ЦК на заседании президиума ЦК Н. А. Булганину было «не рекомендовано» далее занимать пост председателя Совета министров СССР. Новые выдвиженцы Хрущева: Брежнев, Игнатов, Козлов и Аристов – предложили назначить на эту должность Хрущева. Тот сначала отказывался. Микоян, выступивший после всех, выразил большие сомнения в необходимости совмещения постов[398]. Однако «за» были и Суслов, и Фурцева, и даже сам Булганин, впоследствии ставший главой Госбанка, а затем (15 августа 1958 года) отправленный в Ставрополь.

Анастас Микоян с матерью Тамарой, женой Ашхен, ее матерью Вергинией и внуками (второй справа – Стас Намин) в 1954 году

27 марта 1958 года на сессии Верховного совета СССР 5-го созыва по инициативе Хрущева Анастас Микоян был назначен на ключевой пост первого заместителя председателя Совета министров СССР (фактически он занимал этот пост с 1955 года). Вторым первым замом стал Фрол Козлов.

К марту 1958-го Хрущев совмещал посты первого секретаря ЦК, председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР и председателя Совета министров СССР. Хрущев физически не мог исполнять обязанности в полную силу, и это привело к усилению роли его заместителей, в том числе и Микояна[399].

Теперь, когда стало очевидно, что Хрущев сосредоточил в своих руках максимум личной власти, вокруг него обострилась борьба за место «второго номера». Да и самому Хрущеву, много времени проводившему в поездках, требовался надежный местоблюститель. На этот выгодный пост претендовали Козлов и Кириченко. Игнатов также всеми силами старался укрепить позиции. Хрущев доверял Игнатову и поручил ему важнейший участок работы – сельское хозяйство[400]. Игнатову оппонировал Козлов. Отношения между ними были плохие еще со времен работы в ленинградском обкоме КПСС.

Между Микояном и Игнатовым также имел место давний, 1940 года, конфликт. Будучи первым секретарем Куйбышевского обкома ВКП(б), Игнатов придумал способ ускорить сбор урожая: по его распоряжению треть собранного забирали себе участники уборки. Это вызвало гнев Сталина, и он направил в Куйбышев Микояна для проведения расследования. В результате Игнатов был снят с должности[401]. Затем Игнатову удалось снова сделать партийную карьеру. Первое время после назначения Игнатова на пост секретаря ЦК его отношения с Микояном были хорошими, но затем оказалось, что Игнатов склонен к интриганству и карьеризму[402].

Козлов боролся одновременно и против Игнатова, и против Кириченко. Видя неприязнь, возникшую между Микояном и Игнатовым, Козлов стал искать сближения с Микояном, однако тот дружбы не принял, разгадав в Козлове такого же интригана и вдобавок хрущевского подхалима.

От Козлова и Игнатова не отставал и Кириченко, часто вступавший в конфликты с Микояном. Однажды Кириченко выкрикнул: «Я второй человек в партии!», на что Микоян ответил: «Будешь действовать в том же духе – станешь последним человеком в партии»[403]. Однако Хрущев больше доверял своим выдвиженцам, а Микояна рассматривал скорее как «фигуру равновесия».

Газета «Правда», публикуя 1 апреля 1958 года традиционный «иконостас» под заголовком «Правительство СССР – Совет министров СССР», поместила первым портрет Хрущева, вторым – портрет Козлова, третьим – портрет Микояна, четвертым – портрет Косыгина.

Постановление Совмина от 12 апреля 1958 года № 397 утверждает такое распределение обязанностей. Козлов – первый заместитель: руководство работой комиссии президиума Совмина по текущим делам; наблюдение за работой Министерства путей сообщения, Министерства морского флота, Министерства транспортного строительства, Министерства связи, Главного управления по строительству дорог, Главного управления гражданского воздушного флота. Микоян, первый заместитель – руководство работой комиссии президиума Совмина по внешнеэкономическим вопросам; наблюдение за работой Министерства внешней торговли, Государственного комитета по внешнеэкономическим связям и Министерства здравоохранения СССР.

3РЕКОНСТРУКЦИЯ

1958 год. Осень

Москва. Кремль

На одном из рабочих совещаний в Кремле в присутствии Хрущева и Микояна Кириченко вдруг спросил Игнатова:

– Николай Григорьевич, я хотел бы уточнить. Когда я тебе звоню, тебя все время нет на месте, а секретарь говорит, что ты у Серова. Звоню Серову – нахожу тебя там[404].

Игнатов ухмыльнулся:

– Извини, Алексей Илларионович, но я не должен перед тобой отчитываться.

Кириченко в ответ тоже спокойно улыбнулся:

– Ну так ведь и Серов перед тобой не отчитывается! Председатель КГБ отчитывается напрямую первому секретарю.

– Чепуха, – нервно ответил Игнатов. – Я бываю у Серова не чаще, чем у других.

Тут подал голос Хрущев, внимательно слушавший обоих.

– А зачем ты вообще ходишь к Серову, товарищ Игнатов? Что общего между секретарем по сельскому хозяйству и председателем КГБ? Какие такие у вас совместные дела?

– Ничего важного, Никита Сергеевич. Хотите, спросите у самого Серова.

– Спросим, – ответил Хрущев, – уж ты не сомневайся.

Микоян молчал и внимательно слушал. Он уже много лет придерживался простого правила – высказываться последним. Такова была его привилегия как ветерана с огромным авторитетом. Кириченко он считал порядочным человеком, хотя и не слишком одаренным[405]. Знал Микоян и о том, что Серов ищет поддержки у членов президиума ЦК и нашел такую поддержку в лице Игнатова[406].

Председатель КГБ генерал армии Иван Серов считался одиозной фигурой. Именно Серов в 1944 году руководил массовыми депортациями чеченцев, поволжских немцев, калмыков и крымских татар. Работа по разоблачению преступлений Сталина привела к раскрытию множества фактов соучастия Серова в репрессиях, включая, в частности, и расстрелы польских офицеров в 1940 году («катынский расстрел»). Серов удерживался на своем посту только благодаря личной дружбе с Хрущевым.

Спустя несколько дней на заседании в Кремле Кириченко снова обратился к Игнатову с тем же вопросом:

– Звоню, ищу Серова. Нигде нет. Вдруг выясняю, что он сидит у тебя в кабинете.

Брови Игнатова поползли вверх.

– Это когда было?

– Позавчера.

– Ошибаешься, товарищ Кириченко. Не был он у меня позавчера.

Хрущев при всех снял трубку «вертушки», позвонил Серову и спросил прямо, имел ли тот встречу с Игнатовым такого-то числа.

– Никак нет, Никита Сергеевич, – твердо ответил Серов.

Хрущев положил трубку. Посмотрел на Игнатова, на Кириченко.

– Получается, один из вас врет?

– Я посылал своего референта искать Серова, – спокойно ответил Кириченко.

Хрущев снова схватился за телефон, приказал срочно найти референта, и тот, разысканный за считанные секунды, подтвердил слова Кириченко – сообщил, что в указанную дату и время видел Серова выходящим из кабинета Игнатова. Игнатов, при всех уличенный в грубой лжи, побледнел. Хрущев поднял кулак, погрозил Игнатову.

– Будем разбираться с вами обоими.

– Никита Сергеевич, – сказал Микоян. – С Серовым уже не надо разбираться. Серов не имеет авторитета ни в партии, ни в правительстве, ни в народе. Серов давно скомпрометировал себя и теперь компрометирует всех нас. И не просто компрометирует, а выставляет дураками. Мы вот вернули переселенные народы, осудили депортации, признали вину перед партией. А того, кто эти депортации проводил, кто людей набивал в вагоны для скота, того мы не только не наказали, но и повысили! Берию расстреляли, а его правую руку до сих пор пожимаем! Мы все знаем, что Серов – твой друг, но нельзя ставить личные отношения выше общих интересов.

Хрущев тяжело задышал, сжал губы. Из всех, кто его теперь окружал, возражать и критиковать лидера страны позволял себе только Микоян. И Микоян делал это сознательно, из принципиальных соображений. Он понимал, что возражать и критиковать – его долг. Ни Козлов, ни Суслов, ни Игнатов, ни Кириченко, ни Малиновский делать этого не будут. Просто не посмеют.

– А про тебя, Анастас Иванович, – хрипло произнес Хрущев при общем ледяном молчании, – мы знаем, что давно хочешь убрать Серова. Но он не фанатик, он действует умеренно[407]. Так что не перегибай палку.

– Даже гнуть не начинал, Никита Сергеевич, – парировал Микоян. – Мне известно, что Серов награбил в Германии имущества на два миллиона марок. И это в 45-м году, когда мы сами завозили туда хлеб и раздавали немцам. Факты мародерства Серова мои люди сообщили Швернику, а Шверник довел до тебя и даже подготовил проект постановления об исключении Серова из партии.

– Да, – перебил Хрущев, явно сдерживая гнев, – было такое. Приходил Шверник. Но я был против, и сейчас против. Не только Серов, все генералы этим грешили. Что же нам теперь, всех из партии исключать?[408]

– Нет, Никита Сергеевич, не все генералы, – снова возразил Микоян. – Далеко не все. И последнее: если ты не поставишь вопрос о Серове на ближайшем пленуме, я сам это сделаю.

– Решили, – сухо ответил Хрущев и ткнул пальцем в Игнатова. – А с тобой я еще не закончил. Если плел заговор за моей спиной, не обижайся.

3 декабря того же 1958 года на заседании президиума ЦК Хрущев назвал действия Игнатова, искавшего аппаратного союза с Серовым, «интриганским шагом». Микоян, Суслов и Козлов выступили с критикой Серова[409]. Генерал армии Серов был освобожден от должности. Его сменил сначала К. Ф. Лунев, а с 24 декабря – первый секретарь ЦК ВЛКСМ Шелепин. Серова поставили начальником Главного разведывательного управления Генерального штаба ВС СССР – должность важнейшая, но никак не связанная с внутренней политикой. Он был снят с этого поста в феврале 1963 года после разоблачения шпиона Пеньковского; в марте 63-го понижен в звании до генерал-майора, лишен звания Героя Советского Союза и отправлен на службу в Туркестан; в апреле 65-го исключен из рядов КПСС.

Выступление А. И. Микояна во время визита в Мексику в 1959 году. Библиотека Администрации Президента РФ

4

Известен случай удачных и даже остроумных действий дипломатического тандема Хрущев – Микоян. 21 февраля 1959 года в СССР с официальным визитом прибыл премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан. Это был первый послевоенный визит главы Британии в СССР. По программе Макмиллан должен был посетить Москву, далее Киев и Ленинград. Сам Макмиллан оценивал свой визит как рекогносцировку. Ключевым был «германский вопрос», то есть сглаживание последствий Берлинского кризиса, сильно напугавшего Запад. Хрущев, однако, проявил твердость. Результаты переговоров с Хрущевым не устроили Макмиллана, он был недоволен. В отчетах он сообщал, что переговоры происходили в прохладной атмосфере и что они на грани срыва.

28 февраля, прилетев из Киева в Ленинград, Макмиллан обнаружил, что у трапа его встречает Микоян. Это не было предусмотрено протоколом. Макмиллан сразу понял, что советское руководство желает продолжать переговоры на высоком уровне. Далее Микоян предложил Макмиллану понаблюдать за процедурой советских демократических выборов. 1 марта как раз проходили выборы в Верховный Совет, и Микоян вместе с британским гостем отправился на один из избирательных участков на Невском проспекте, предъявил паспорт и проголосовал. Причем паспортистка смутилась и сказала, что паспорт брать не будет, поскольку и так знает, кто такой Микоян. Он возразил: «Порядок есть порядок, берите документ»[410]. Неформально пообщавшись с Микояном, Макмиллан сказал ему, что сожалеет о неуступчивости Хрущева и все же хотел бы получить в ходе визита хотя бы минимальный результат, иначе получится, что он приехал зря.

2 марта, в последний день визита Макмиллана, снова в Москве Хрущев пошел на некоторые уступки в германском вопросе, согласившись на то, что в Западный Берлин может быть разрешен доступ западным войскам.

Кроме того, Микоян, верный себе, сумел «продавить» Макмиллана на подписание официального советско-британского соглашения о товарообороте. Соглашение действовало пять лет. За это время объем торговли вырос более чем на треть – с 230,9 млн рублей до 307,5 млн рублей.

Подробно о визите Макмиллана в Москву см.: д. и. н. Е. В. Хахалкина. «Навстречу друг другу? Визит Г. Макмиллана в СССР». – Вести Московского университета. Международные отношения и мировая политика. 2016. № 1.

5

Никита Сергеевич Хрущев менялся. Ему все больше нравилось активное участие во внешней политике. Ему нравилось быть лидером ядерной сверхдержавы, а еще больше – понимать, что и он тоже приложил руку к укреплению мощи и величия этой сверхдержавы. Успехи СССР в освоении космоса, а также в создании нового сверхмощного ядерного оружия укрепляли уверенность Хрущева в правильности его политического курса.

Обложка номера журнала «Тайм», посвященного визиту А. И. Микояна в США

А. Кириченко был снят с поста второго секретаря ЦК КПСС 12 ноября 1959 года. Его резко понизили в должности, удалили из Москвы. В 1962-м Кириченко вышел на пенсию, в 1975-м скончался.

Н. Игнатов, осенью 1958 года заподозренный Хрущевым в заговоре, сохранил свой пост и влияние, однако в 1964-м предал Хрущева и был одним из тех, кто добился его смещения с поста руководителя государства. Уже через два года, в 1966-м, Игнатов скончался в возрасте 65 лет, так и не успев по-настоящему пожать плоды своей аппаратно-бюрократической победы. По совпадению годом ранее, в январе 1965-го, скончался от последствий инсульта и другой амбициозный выдвиженец Хрущева Фрол Козлов.

Аверкий Аристов также с января 1961 года утратил позиции на кремлевском олимпе и был отправлен послом в Польшу. В 1964-м поддержал заговор против Хрущева, в 1971-м смещен с должности посла, в 1973-м скончался.

Совершенно удивительным, сенсационным образом Анастас Иванович Микоян физически пережил и политически «пересидел» не только самого Н. С. Хрущева, но и тех условно «молодых» амбициозных деятелей, на которых Хрущев опирался и которых пытался готовить себе на замену.

Микоян без одобрения отзывался о деловых качествах хрущевских ставленников: Козлова, Аристова, Игнатова, Кириченко. По его мнению, они сильно уступали деятелям «сталинского набора» и как руководители, и как исторические фигуры. Однако, как мы помним, Аверкий Аристов поддержал процессы десталинизации и даже возглавлял одну из комиссий по реабилитации (см. главу о ХХ съезде). Судьба и История снесли с политического олимпа СССР и Козлова, и Аристова, и Кириченко, и Игнатова. Та же участь впоследствии ожидала других ярких кремлевских функционеров: Шепилова, Шелепина, Семичастного. О них рассказ впереди.

17–31 октября 1961 года в Москве, в только что отстроенном Дворце съездов, прошел XXII съезд КПСС. Анастас Иванович Микоян находился в президиуме съезда, но главными фигурами стали Хрущев, сделавший отчетный доклад, и его протеже Козлов, выступавший с докладом об изменениях в уставе Коммунистической партии СССР. На съезде неожиданно для многих возобновилась резкая критика Сталина. Хрущев предложил установить в Москве памятник жертвам политических репрессий. Далее на съезде было принято решение о выносе тела Сталина из Мавзолея на Красной площади, что и было сделано немедленно в ночь с 31 октября на 1 ноября. Комиссию по перезахоронению тела Сталина возглавил Шверник[411].

6

У читателя может сложиться впечатление, что в описываемый период Анастас Микоян занимался исключительно аппаратной борьбой, но это, разумеется, далеко не так. Вот только один пример прямого участия Микояна в решении проблемы, никак не связанной с политикой.

В 1957 году с Микояном связался вирусолог Михаил Чумаков. Уже три года он работал в контакте с американским ученым Альбертом Сейбиным – разработчиком живой вакцины от полиомиелита (ЖПВ). Полиомиелит считался неизлечимым. Эта болезнь, в частности, поразила американского президента Рузвельта, в результате чего он оказался прикован к инвалидному креслу. Сейбин провел в США испытания на многих добровольцах, в том числе на себе, как принято у вирусологов. Однако для промышленного производства вакцины требовались широкие испытания и исследования с участием тысяч детей и взрослых. И тогда Сейбин, выходец из России (родился в 1906-м в Гродненской губернии), предложил свою вакцину русским.

А. И. Микоян во время визита в ФРГ в 1958 году

В 1956-м в США побывала делегация советских ученых, в том числе Чумаков, в то время директор Института вирусологии им. Ивановского. Сейбин передал Чумакову образцы вакцины, тот доставил их в СССР, привился сам, привил жену и своих детей. Но для запуска вакцины в производство Чумакову необходимо было получить разрешение Минздрава. Чиновники опасались доверять американскому препарату, полагая, что если вакцину не производят и не применяют в США, то, следовательно, и в СССР ее применять нельзя.

Получив отказ от прямых руководителей из министерства, Чумаков решился на рискованный шаг. Ненадолго оказавшись в одиночестве в чужом начальственном кабинете, Чумаков снял трубку правительственной связи («кремлевской вертушки») и набрал номер зампредседателя Совета министров Анастаса Микояна. Тот был на месте. Чумаков коротко изложил суть дела и пожаловался Микояну на бюрократов. «Если вы уверены, то действуйте», – сказал Микоян. Чумаков получил разрешение на продолжение работ через головы своих непосредственных руководителей.

А. И. Микоян встречается с К. Аденауэром 26 апреля 1958 года

Так Анастас Микоян, не имевший прямого отношения к советскому здравоохранению, оказался причастен к победе над полиомиелитом. Благодаря его слову и работе вирусологов М. Чумакова и А. Смородинцева СССР стал первой в мире страной, начавшей в 1959 году промышленное производство живой вакцины от полиомиелита. Впоследствии вакцину закупили более 60 стран. К 1961 году в СССР было привито более 80 процентов населения[412].

Почему Чумаков обратился именно к Микояну? Причина, возможно, была в том, что Микоян бывал в США, сотрудничал с американскими промышленниками, бизнесменами, государственными деятелями, имел широкий кругозор и понимал все выгоды и преимущества международной научной кооперации. Еще, очевидно, роль сыграла репутация Микояна как администратора, способного решать проблемы без бюрократической волокиты.

7РЕКОНСТРУКЦИЯ

1961 год. Сентябрь

Москва

Горячей осенью 1956 года, когда в Европе советские танки вошли в Будапешт, а израильские самолеты атаковали Египет в районе Суэцкого канала, в Москве произошло событие, показавшееся рядовым гражданам СССР на фоне внешнеполитических бурь не столь знаменательным. 19 октября 1956 года была подписана советско-японская (Московская) декларация, прекращающая состояние войны между этими двумя государствами.

Помимо установления дипломатических отношений, возвращения японских военнопленных, декларация также предусматривала возможность возвращения Японии двух островов Курильской гряды – Шикотана и Хабомаи.

Инициатива по возврату островов принадлежала Н. Хрущеву. В случае подписания полноценного мирного договора он рассчитывал таким образом склонить правительство Японии к принятию нейтрального статуса. Однако этого не случилось, и спустя четыре года, зимой 1960-го, Япония подписала с США договор, разрешающий американским вооруженным силам пользоваться японскими военными базами. Вопрос о возвращении островов был закрыт.

За эти четыре года произошло множество событий, в том числе Берлинский кризис, вызванный необдуманным требованием Хрущева передать Западный Берлин под юрисдикцию ГДР. Это повлекло резкое ухудшение отношений СССР с ведущими западными державами, прежде всего с США.

Чтобы ликвидировать угрозу открытого конфликта, зимой 1959 года в США из СССР отправился специальный эмиссар Анастас Микоян. Он встретился с государственным секретарем Джоном Даллесом, вице-президентом Р. Никсоном, министрами финансов и обороны, конгрессменами, миллиардерами, представителями американской элиты и, наконец, с президентом США Эйзенхауэром, который отказался от предложения Микояна лично встретиться с Хрущевым, но зато согласился устроить встречу министров иностранных дел. Микояну удалось сгладить наиболее острые разногласия между руководствами двух сверхдержав, не принижая при этом авторитета Хрущева, хотя внутренне Анастас Иванович, конечно, был очень недоволен резкими заявлениями советского лидера относительно «берлинского вопроса».

Встреча в Белом доме А. И. Микояна с президентом США Д. Эйзенхауэром и госсекретарем А. Даллесом

Спустя год Микоян поехал уже в Мексику открывать там советскую промышленную выставку. Далее он оказался на Кубе, и там сделал Фиделя Кастро своим другом, а Кубу – политическим союзником Советского Союза. Наконец, в августе следующего, 1961 года Микоян снова перелетел через половину земного шара, чтобы открыть еще одну советскую выставку – теперь не в Мексике и не на Кубе, а в Токио. Выставка в Японии проходила с 15 августа по 4 сентября 1961 года.

Вернувшись в Москву, Микоян отчитался о работе перед президиумом ЦК, а через несколько дней встретился с Хрущевым – тот сам пригласил. Их квартиры находились в соседних домах № 34 и № 36 на Воробьевском шоссе на Ленинских горах. Рядом был сад со всегда открытой калиткой. Они отправились туда прогуляться вдвоем[413].

А. И. Микоян

и Р. Никсон

Фотографии журнала «Лайф», освещающие ход визита А. И. Микояна в США

Хрущев выглядел довольным. 1961 год стал одним из самых успешных для СССР. Страна выиграла глобальную космическую гонку, запустив 12 апреля первого в истории планеты космонавта Юрия Гагарина, а 6 августа – второго, Германа Титова. На это главные соперники – американцы – ответили запусками своих астронавтов 5 мая и 21 июля. Но американские корабли совершили лишь суборбитальные прыжки, поднявшись менее чем на 200 км, и провели в космосе каждый не более 15 минут, тогда как советские «Восток‐1» и «Восток‐2» поднялись более чем на 300 км. Гагарин пробыл в орбитальном полете более часа, а Титов так и вовсе 25 часов. Победа виделась Хрущеву очевидной и безоговорочной.

Статья о А. И. Микояне в номере американской газеты «Сан-Таймс» от 10 января 1959 года

– В Японию ты хорошо прокатился, – сказал Хрущев Микояну, – но на заседании доложил не все. Оказывается, Анастас Иванович, на тебя было покушение! А ты промолчал.

Микоян улыбнулся:

– Не было никакого покушения, – ответил он. – Какой-то фанатик решил то ли убить меня, то ли передать мне письмо с обвинениями, а потом покончить с собой. Японская полиция его заранее вычислила и обезвредила, и в тот же день эту информацию сообщили все газеты, думаю, специально, чтобы, с одной стороны, немного припугнуть нас, а с другой – похвалиться перед нами хорошей работой полиции. При нем и оружия-то не было, он даже ножа не взял, только столярную стамеску! Смех и грех. Что же я, на президиуме буду рассказывать про чудака со стамеской?

Хрущев, однако, остался серьезным.

– Но было, ты сказал, письмо с обвинениями. Что же это за обвинения?

– В том, что мы не возвращаем японцам острова и ловим рыбу там, где раньше ловили они.

– Ладно, – сказал Хрущев, – допустим, острова, черт бы их побрал. Но при чем здесь ты?

– А при том, что я единственный советский руководитель высшего звена, который был на этих островах и на Южном Сахалине. И японцы об этом хорошо знают. Для некоторых оголтелых самураев я злодей, я тот, кто устанавливал советскую власть на бывших японских территориях.

– То есть, – уточнил Хрущев, – тебя не надо было отправлять в Японию?

Микоян тоже был доволен итогами поездки. В Токио было подписано много контрактов, и товарооборот должен был резко вырасти. История с покушением Микояна почти не побеспокоила. Однако угроза его жизни была вполне серьезной. На протяжении всего визита советскую делегацию тщательно охраняла японская полиция и военнослужащие. Меньше чем за год до приезда Микояна, 12 октября 1960-го, в Токио был убит Асанума Инэдзиро – глава японской социалистической партии. Убийца (17-летний студент), атаковавший жертву прямо во время телевизионных дебатов и совершивший злодеяние буквально в прямом эфире, был членом радикальной ультраправой организации «Дайнихон Айкокуто». 22-летний молодой человек, намеревавшийся устранить Микояна, принадлежал к той же группировке и, скорее всего, готовился именно к убийству, а вовсе не к вручению протестного письма. Сейчас Микоян ничего этого рассказывать не стал. Он чувствовал, что Хрущев подводит разговор к другой теме.

– Ну и не отправляли бы, – сказал Микоян, – я ж не навязывался.

Хрущев заложил руки за спину.

– Анастас Иванович. Ты много сделал для страны и для партии, а мы с тобой вдвоем сделали еще больше. И я тебе очень доверяю. Но я тебя прошу, если с тобой в зарубежной командировке случается что-то незапланированное, ты уж нам докладывай. Президиуму то есть. А не хочешь президиуму, лично мне докладывай.

– Так я докладываю, Никита Сергеевич.

– Не все докладываешь, Анастас Иванович! Вот покушение на тебя было – ты не доложил. А до того еще хуже был случай. Два года назад в Америке, когда ты поругался с Никсоном по армянскому вопросу.

Микоян покачал головой.

– Я думал, тот разговор не занесут в протокол.

Хрущев ухмыльнулся:

– А вот зря думал. Занесли и выводы сделали. А ты мне ничего не доложил.

– Там было всего несколько фраз, – сказал Микоян. – Я уже точно не помню. Никсон, вице-президент, полез ко мне с упреками. Он сам заговорил про то, что я армянин и что армяне мало представлены в советском правительстве. А я у него спросил в ответ: а почему ваше американское правительство не интересуется угнетением армянского меньшинства в Турции?[414] Вот и весь спор.

– Но ты не должен был говорить об этом, – недовольно произнес Хрущев. – Какое угнетение армян? Какая Турция? Ты представлял не армян, а советский народ! Ты превысил полномочия, Анастас Иванович! Ты поехал с определенной задачей, при чем тут армяне в Турции?

– Во-первых, – ответил Микоян, – задачу я выполнил. Успокоил Эйзенхауэра. Если бы на него не давили, он бы согласился даже встретиться с тобой. Я его почти уговорил. Во-вторых, я дал понять, что не поддаюсь на демагогию. В Турции армяне – люди второго сорта, их права не соблюдаются, но поскольку Турция – член НАТО и американская база там стоит с 1956 года, то проблемы турецких армян для США не существует. Это подло и отвратительно. Да, я как дипломат превысил полномочия, но зато поставил Никсона на место. И чтоб ты знал, Никита Сергеевич, международный термин «геноцид» изначально придуман именно для описания уничтожения турецких армян. Самую страшную резню 1915 года я сам хорошо помню. Толпы беженцев помню, слезы, отчаяние. Я дрался с турками, защищая свой народ, добровольцем пошел. Да, я большевик, интернационалист, но память у меня хорошая. И нам надо помнить про национализм и религиозный фанатизм. Мы их у себя изжили, а в Турции это цветет пышным цветом. Эта страна никогда не была другом России: ни при царской власти, ни при советской, и сейчас Турция предпочитает союз с Америкой, а не с нами. В будущем это еще создаст нам большие неприятности.

Газета «Асахи», 19 августа 1961 года, перевод: А. М. Рожецкин.

Статья о покушении на Анастаса Микояна

Оба, и Хрущев, и Микоян, еще не знали, что в это же самое время в Турции, возле города Измир, разворачиваются стартовые позиции и устанавливаются 15 американских баллистических ракет «Юпитер» с ядерными зарядами в 1,44 мегатонны и дальностью полета в 2400 километров. Именно установка этих ракет, способных ударить по всей территории европейской части СССР, включая Москву, спровоцировала Хрущева в мае 1962 года (он тогда находился с визитом в Болгарии) на ответные действия – установку аналогичных ракет на территории Кубы, что вызвало последующий Карибский кризис.

Мир приготовился к смерти. 27 октября 1962 года человеческая цивилизация должна была прекратить существование. Миллионы людей в Лондоне, Бонне, Нью-Йорке, Майами поняли, что жить им осталось несколько часов. Потом они сгорят заживо. Советские ракеты с ядерными боеголовками взлетят с Кубы и превратят территорию США в радиоактивную пустыню. Американские ракеты стартуют из Германии и Турции, одновременно поднимутся в воздух английские ракеты и сделают то же самое с Советским Союзом. Образовавшиеся от взрывов радиоактивные облака закроют всю планету и умертвят не менее половины населения Земли.

Миллионы людей в США и Западной Европе опустошили полки продуктовых магазинов, сели в автомобили и бежали из городов, справедливо опасаясь, что боеголовки упадут не только на военные объекты, но и на крупные города. Ночь с субботы, 27, на воскресенье, 28 октября, была страшной. Особенно для рядовых американцев. Люди не спали. Многие тысячи вышли на улицы. Бары в Нью-Йорке и Майами не закрылись и были забиты до отказа; кое-где наливали бесплатно. Американцы не отрывали взглядов от экранов телевизоров.

В 9 часов 30 минут утра в США вышли экстренные выпуски новостей. Информационные агентства сообщили, что по советскому радио было зачитано открытое письмо Никиты Хрущева, обращенное к Джону Кеннеди. Хрущев заявил, что Советский Союз готов убрать свои ракеты с территории Кубы в обмен на выполнение конкретных условий со стороны США. Хрущев потребовал снять военную блокаду Кубы, публично и официально гарантировать отказ от попыток свержения политического строя на Кубе и, наконец, – то, что стало причиной установки советских ядерных ракет на Кубе, – вывезти с военной базы Измир в Турции ракеты, нацеленные на Советский Союз.

А. И. Микоян во время Карибского кризиса

Все эти тяжелейшие дни происходил непрерывный обмен тайными посланиями между Кеннеди и Хрущевым. В конце концов, согласившись на взаимные компромиссы, они договорились.

Нельзя сказать, что это была победа американской или советской дипломатии. Ни одна из сторон не могла решиться первой нажать красную кнопку. Наконец американское правительство получило от своих кубинских информаторов сообщения, что русские действительно снимают ракеты с боевого дежурства и вывозят их со стартовых площадок.

Анастас Микоян и Фидель Кастро подписывают соглашение о торговом сотрудничестве в Гаване 13 февраля 1960 года

Теперь между руководством двух сверхдержав начался торг. Договариваясь меж собой, вырабатывая компромиссные условия, эти люди допустили лишь одну ошибку. Они не учли мнения Фиделя Кастро[415].

2

Спустя четыре дня, 2 ноября 1962 года, в густых фиолетовых тропических сумерках в аэропорту Гаваны приземлился советский турбовинтовой лайнер Ил‐18 рейсом из Нью-Йорка. В аэропорту горели только огни на посадочной полосе. Здесь ждали войны; все понимали, что американские бомбы упадут сюда в первую очередь.

Из самолета вышли несколько человек: член Президиума ЦК КПСС Анастас Микоян, 66-летний, чрезвычайно крепкий, короткие усы, седые волосы зачесаны назад, светлый костюм и белая рубаха, летняя шляпа; с ним его личный помощник Чистов, охранник Крюков, переводчик Тихменев. Последними по трапу спустились Роман Кармен – известный режиссер-кинодокументалист и самый молодой в этой небольшой делегации 33-летний Серго – младший сын Анастаса Микояна и его второй личный помощник[416].

А. И. Микоян и Фидель Кастро в Гаване в феврале 1960 года

Гостей встречал сам Фидель Кастро, с ним – его ближайший соратник и друг Карлос Рафаэль Родригес. Из второй машины вышел посол СССР на Кубе Александр Алексеев.

Лица всех – и прилетевших, и встречающих – были мрачными. Кастро и Микоян все же улыбнулись друг другу и обменялись рукопожатием.

– Hola, amigo, bienvenido, – коротко произнес Кастро.

Фотограф сверкнул вспышкой, сделал протокольный снимок.

Ураган, недавно прошедший над Кубой, на какое-то время принес свежесть и относительную прохладу, но все же Микоян не сразу смог продышаться: здесь было как в парной. Жару Микоян переносил легко, но сырость не любил с ранних лет, с тех пор, как перенес туберкулез.

В машине Фидель устроился вполоборота к Микояну, положил тяжелую сильную руку ему на плечо: жест приязни. Несмотря на обстоятельства, они были рады видеть друг друга.

– Хорошо, что прилетели вы, а не Хрущев, – сказал Кастро.

– Почему? – спросил Микоян.

– Потому что, если бы прилетел Хрущев, я бы ему вмазал.

Тихменев перевел эту фразу профессионально ровным голосом, но изменился в лице.

– Понимаю, – ответил Микоян[417].

На шоссе водитель сильно прибавил скорость, машина полетела; шоссе было отличное: проложено американцами.

– Как дела, амиго? – спросил Фидель.

– Ничего.

– А семья? Жена, дети?

Микоян подумал: сказать ли правду? Решил сказать: друзья не врут друг другу. Можно умолчать, но Кастро потом так или иначе узнает все.

– Плохо, – признался Микоян. – Жена сильно болеет. Сердце. Лежит, не встает. Врачи говорят – надежды мало.

Фидель нахмурился и покачал головой. В его взгляде мелькнуло сочувствие – но только на миг.

– Тогда почему вы не с ней? – спросил Фидель. – Вам надо быть рядом с женой.

– С ней дети и мой брат, – сказал Микоян. – А я должен быть здесь.

– Окей, – сказал Кастро. – Если вы здесь, тогда скажите мне, что происходит? Я думал, мы друзья. Я думал, Хрущев – мой товарищ. Я думал, вы – настоящие коммунисты.

– Верно, – ответил Микоян. – Я коммунист.

– Коммунист? – печально спросил Фидель. – Тогда почему вы меня предали?

– Вас не предали.

Фидель выругался, его глаза полыхнули.

– Предали! – сказал он яростно. – Команданте Хрущев, – Фидель произнес это с презрением, – предал меня, предал наш народ, предал Кубу.

– Это не так, – сказал Микоян, поднимая ладонь.

Он точно знал, как будет себя вести, он был готов к разговору.

Заявление советского лидера услышали в Гаване, как и в Вашингтоне, в воскресенье, 28 октября, в девять тридцать утра. Кастро не знал, что приказ о демонтаже пусковых установок был отдан еще раньше, в 15.00 по Москве; в 8.00 его получили в Гаване и Сан-Кристобале. В воскресенье Фидель Кастро обнаружил, что лидеры двух сверхдержав договорились, не поставив его в известность.

А. И. Микоян и Э. Че Гевара в Москве в 1960 году

– Мы остановили ядерную войну, – сказал Микоян. – Это самое главное. Мы могли бы быть уже мертвы. Но мы живы, мы едем в машине и разговариваем. С этого надо начинать.

– К черту смерть, вы знаете, я ее не боюсь, – резко сказал Фидель. – Но теперь я понимаю, что это было просто шоу! И в этом шоу я – главный клоун!

Микоян снова поднял ладонь, но Фидель не дал ему возразить.

– Вы говорили: «Мы поставим свои ракеты, и американцы вас не тронут». Я сказал: «Окей». Теперь вы забираете ракеты, и я не знаю, что сказать. Вы договорились с Кеннеди за моей спиной. Я вижу, что меня использовали, но пока я этого громко не говорю. Скажите мне, как я должен это понимать.

– Принять это как факт, – твердо ответил Микоян. – Это уже случилось. Решение принял не я. Но я хочу, чтобы Куба была под защитой. Да, мы заберем ракеты, но у вас будет защита.

– Какая? – спросил Кастро, скептически поморщившись.

– Гарантия американского правительства и лично президента Кеннеди. Это хороший обмен, друг мой. Драка не состоялась, но в ней есть победитель, и это – Куба. Мы забираем ракеты, американцы снимают блокаду и дают гарантию, что не тронут вас. Они сделают специальное заявление в ООН.

– Гарантия? – переспросил Фидель. – Я должен верить гарантиям Кеннеди? Год назад он послал сюда целую армию! Он мой враг!

– Хорошо, – сказал Микоян. – Не верите Кеннеди – поверьте мне. Советский Союз всегда будет вас защищать. Это дело чести для нас. И для меня лично, как вашего друга! Кроме того, вы же понимаете, если вашу революцию уничтожат – это будет величайший удар по престижу всей мировой социалистической системы. Мы не можем этого допустить. Забудьте о ракетах. Есть ракеты, нет ракет – для Кубы ничего не изменится[418].

Фиделю было 36 лет. Вождь кубинской революции годился Микояну в сыновья. Но Микоян никогда ни словом, ни намеком не обозначал свое превосходство в возрасте и опыте, напротив, держался на равных.

– Я знаю про ваши требования, – сказал он Фиделю. – И я их поддерживаю и уже объявил об этом в Нью-Йорке, когда вылетал сюда. Теперь нужно придумать, как их выполнить.

– Уже придумали, – спокойно ответил Фидель. – Американцы летали над нашими головами по пять раз в день. Мои зенитчики плакали от обиды, потому что им было запрещено стрелять. Знаю, вам это не понравится, но с завтрашнего дня мы открываем огонь по любым американским самолетам.

3

Гавана, как и аэропорт, была погружена в темноту, люди сидели по домам. Лишь кое-где Микоян видел группы кубинцев, в основном девушек, устранявших последствия недавнего урагана: убирали нанесенный водой мусор и заново натягивали на фасадах кумачовые полотнища с главным лозунгом революции «Patria o Muerte!» – «Родина или смерть!». На плоских крышах стояли спаренные зенитные пулеметы, на перекрестках маячили патрули.

А. И. Микоян и Э. Че Гевара на Кубе в феврале 1960 года

Они подъехали к особняку, подготовленному для размещения Микояна и его сопровождающих. Здесь Микоян и Кастро расстались, но совсем ненадолго. Микоян принял душ, чтобы освежиться после перелета, переоделся и в сопровождении Тихменева, Чистова и Крюкова снова сел в машину. Продолжать переговоры, по предложению Кастро, было решено в его собственной квартире в Ведадо, в квартале, застроенном бедными домами, лепившимися друг к другу.

Они притормозили у поста охраны. Белозубые компаньерос, увешанные оружием, подошли к головному джипу, посветили фонариками.

Фонарики у кубинцев, как заметил Микоян, были американские, «Маглайт», с прочными алюминиевыми корпусами. И свои непременные сигары они прикуривали американскими «Зиппо». Микоян усмехнулся про себя: черный рынок в Гаване процветал, контрабандный канал из Майами работал бесперебойно.

Автомобили прибывших перегородили узкую улицу, местные выглядывали с любопытством: все знали, что здесь часто бывает сам Фидель, но такого наплыва гостей и вооруженных охранников не помнили. Команданте Кастро вышел на улицу, встретил Микояна у машины и проводил на второй этаж за двустворчатую дверь, в просторную комнату, охлажденную кондиционером. Огромные окна были закрыты тяжелыми светонепроницаемыми шторами[419].

А. И. Микоян и Ф. Кастро во время визита в Гавану в 1962 году

Кроме Микояна на встрече был посол Алексеев, а вместе с Фиделем – Че Гевара; он выглядел еще более мрачным, чем сам Фидель. Однако, здороваясь с гостями, тепло улыбнулся.

Фидель сел в кресло. При свете электричества Микоян увидел, что вождь кубинской революции похудел и осунулся. Для начала Микоян передал Кастро и Че Геваре официальный привет от Хрущева.

– Я приехал сюда, чтобы искренне и открыто поговорить с вами, – продолжал он. – Мне кажется, было бы полезно, чтобы вы откровенно сказали мне, какие вопросы вас беспокоят.

Фидель ответил шуточным комплиментом:

– Хрущев однажды сказал, что в ЦК КПСС есть кубинец, и этот кубинец – Анастас Микоян. Поэтому с вами мы можем говорить вполне откровенно.

На этом шутки кончились. На карту был поставлен вопрос доверия между союзниками. Кастро стал говорить, как болезненно переживают кубинцы то, что СССР и США без их ведома решили вопрос о выводе ракет.

– Народ не понимает этого решения, – горячился он. – Как будто нас лишили не ракет, а самого символа солидарности. Ведь народ Кубы не знал о соглашении, не знал, что ракеты продолжают принадлежать советской стороне. Он привык к тому, что Советский Союз передавал нам оружие и оно становилось нашей собственностью. Теперь кубинцы разочарованы и растеряны.

Микоян привык действовать во враждебной обстановке. Сколько раз приходилось садиться за один стол с явными врагами, трусами, лицемерами или ничтожествами! Но тут перед ним были не враги, а оскорбленные друзья. Приходилось быть вдвойне аккуратным.

Он мысленно похвалил себя за предусмотрительность, проявленную еще в Нью-Йорке. По пути в Гавану Микоян сутки провел в США и там узнал о письме Фиделя в ООН, названном газетчиками «Пять пунктов Кастро». Письмо было ответной реакцией кубинского лидера на известие о договоренностях Хрущева и Кеннеди. Поняв, что два мировых лидера забыли про интересы Кубы, Кастро поспешил со своей стороны потребовать: прекращения блокады острова; прекращения всей подрывной деятельности против кубинского государства; прекращения пиратских действий в отношении кубинских кораблей; прекращения нарушений воздушного пространства Кубы со стороны США; ликвидации американской военной базы в Гуантанамо[420].

Со всеми пунктами, кроме последнего, Микоян был согласен, но тогда, в Нью-Йорке у трапа самолета, он решил, не советуясь с Москвой, публично одобрить требования Фиделя без малейших оговорок. Таким образом, Кастро еще до приезда Микояна должен был убедиться в том, что Кремль готов его поддерживать, несмотря на решение о вывозе ракет. Теперь этот ход, сделанный превентивно, немного облегчил Микояну задачу[421].

Кастро стал говорить медленнее, давая возможность успевать переводчику.

– Нас интересует следующее. Есть ли в посланиях Хрущева к Кеннеди что-то, чего мы не знаем? У нас есть сведения, что существовал некий секретный документ или часть документа, о котором нас не поставили в известность.

Микоян развел руками.

– Это легко проверить. Все копии переписки у нас с собой.

Он оглянулся на помощника Чистова, тот немедленно открыл портфель и достал папку с бумагами. Они тут же проверили документы. К неудовольствию Микояна, действительно существовало короткое письмо Кеннеди от 25 октября в ответ на послание Хрущева 23 октября (оба – секретные). Однако текст послания не содержал ничего принципиально важного для кубинцев: Кеннеди упрекал Хрущева в обмане, в том, что СССР поставил ядерное оружие на Кубу скрытно[422].

– Что касается открытого письма Хрущева от 28 октября, – продолжал Микоян, – здесь сыграл роль фактор времени. Счет шел на часы. Мы решили предотвратить американскую интервенцию, связав руки Кеннеди перед мировым общественным мнением. На обмен шифровками времени уже не было[423]. Считаете ли вы, что мы поступили верно?

– Нет, – резко ответил Че Гевара. – Мы направляли вам свое письмо. Интервенция была маловероятна. Скорее всего, они ударили бы с воздуха по позициям ваших ракет.

– Сейчас это не столь важно, – сказал Кастро. – Подробный анализ ситуации еще предстоит сделать. Сейчас, дон Анастас, прошу вас учесть вот что. Когда мы согласились на установку ракет, мы делали это не только в интересах Кубы, но и в интересах всего социалистического мира. Что теперь скажут в странах социализма, узнав, что вы убираете ракеты?

– Нет! – перебил Че. – Не только ракеты! Американцы требуют убрать и бомбардировщики. И торпедные катера. Далее для контроля за вывозом они требуют пропустить на нашу территорию своих инспекторов. Нет, так не пойдет!

Фидель кивнул.

– Иными словами, они хотят, чтобы мы сняли перед ними штаны и показали, что наши задницы действительно голые.

Микоян развел руками:

– С точки зрения дипломатии требование об инспекции естественное.

– А мы, – сказал Че, – не будем разговаривать языком дипломатии. Нет и нет. Мы будем разговаривать языком революции.

Когда Че говорил, Микоян почувствовал боль в сердце – как будто что-то очень плохое или уже произошло, или скоро произойдет. «Надо бы выпить воды, – подумал он. – Но если стану сейчас пить, кубинцы решат, что занервничал». Он кивнул Че Геваре. Чтобы успокоить его, решил пошутить.

– Ты знаешь, почему тебя зовут Че? Потому что ты всегда говоришь «нет», а «нет» по-армянски звучит как «че».

Все улыбнулись. Микоян положил ладонь на стол, переглянулся с Алексеевым: у того глаза за стеклами очков блестели.

– К сожалению, – сказал он, – американцы настаивают на инспекции, а мы не можем ждать. Пока ваши порты блокированы, наши суда стоят в открытом море, и, кстати, на этих судах – грузы для Кубы. Мы несем огромные убытки[424]. Необходимо вырабатывать компромиссный вариант.

– Очень сожалею, – ответил Кастро. – Но мы никаких инспекций не потерпим. Хватит с нас унижений. Такова наша позиция, мы хотим, чтобы команданте Хрущев ее учел. В противном случае, – Фидель посмотрел Микояну в глаза, – мы будем считать, что Советский Союз свободен от обязательств по отношению к Кубе.

У Микояна перехватило дыхание.

– Жаль это слышать, – сказал он[425].

Фидель уперся сильными руками в подлокотники кресла, резко встал.

– Вам нужно отдохнуть, дон Анастас. Мы продолжим разговор завтра в более широком составе.

Слово «маньяна» (завтра) Микоян понял без перевода. Ему всегда нравилось, как оно звучит. Маньяна – один из главных принципов жизни латиноамериканца. Никакое решение не принимается сразу, с ходу. Предложи местному что угодно – он кивнет и согласится: да, конечно! Только не сейчас. Маньяна.

Микоян и остальные тоже поднялись с мест. Теперь Фидель смотрел печально, глаза-угли потухли.

– Я клянусь вам, друг, – сказал ему Микоян, – я не улечу в Москву, пока мы не договоримся.

4

Микоян и сопровождающие вернулись в особняк – место жительства советской делегации на весь период пребывания в гостях у Кастро. Здесь пахло старым деревом и едой: для московских гостей приготовили ужин.

Когда Микоян вошел в столовую, все поднялись со своих мест. Он сел, и тогда сели остальные. Официант в белой куртке поставил перед ним тарелку. В ушах гудело: слишком много времени провел в самолете. Есть не хотелось. Микоян попросил кофе.

Сидевшие за столом молча жевали. Лампы под потолком светили вполнакала и иногда мигали: в Гаване были перебои с электричеством. Роман Кармен, сидевший у края стола, опустив голову, возился с киноаппаратом, лежавшим у него на коленях. Если бы Микоян разрешил, Кармен тут же пустил бы свою технику в ход, запечатлел для истории унылую трапезу советской делегации, приехавшей спасать мир.

Но Микояну было не до съемок. Он вдруг подумал, что надо было привезти сюда, на Кубу, учебный фильм о ядерной бомбардировке и показать кубинскому руководству. Раньше ему не приходило в голову, что Фидель при всей своей образованности, при всем уме и широте взглядов просто не знает, что такое ядерный удар. Ему негде было получить такую информацию. Фидель не имеет представления, что такое лучевая болезнь, ядерная зима и радиоактивные осадки. Для него атомная бомба просто оружие большой мощности, аргумент в противостоянии сверхдержав. Фидель не до конца осознает, какая ответственность ложится на тех, кто имеет бомбу.

– Надо будет это все ему объяснить, – подумал Микоян.

Через полчаса они уединились с Алексеевым.

Александр Иванович Алексеев, посол СССР на Кубе и резидент советской разведки, улыбчивый, в больших очках в роговой оправе, держался бодро.

– Это он уже успокоился, – сказал Алексеев. – Позавчера он был в бешенстве. Он был весь красный, руками размахивал. Понимаете, Анастас Иванович, тут дело не в политике. Фидель оскорблен, что называется, по-человечески. С его точки зрения, мы совершили предательство. Мы его обидели, его требования – это просто выброс эмоций.

– Отчасти он прав. К сожалению, вся политика – это эмоции, – сказал Микоян. – Давайте подумаем, как поведут себя наши кубинские товарищи в самом худшем случае?

– Во-первых, блокируют вывоз ракет, – сразу ответил Алексеев. – Наши выходят из гарнизонов по ночам по заранее согласованным маршрутам, кубинцы обеспечивают следование колонн через посты до портов и далее – погрузку на суда. Без согласования любую колонну остановят на первом же посту. Пока ракеты на их территории, они хозяева положения. Во-вторых, они начнут сбивать американские самолеты. Собьют один – это повод для скандала, собьют три или четыре – уже война. Фидель еще не отдал приказ открыть огонь на поражение, но может это сделать в любой момент.

Американский патрульный самолет Lockheed P-2 Neptune над советским транспортным кораблем, перевозившим на Кубу разобранные бомбардировщики Ил-28, декабрь 1962 года.

Фото U.S. Navy

– Да, все так, – сказал Микоян. – Но худшего мы не имеем права допустить. Или, – он усмехнулся, – домой уже не поедем.

Алексеев остался серьезен.

– Об этом даже думать не могу, – сухо ответил он.

– Тогда давайте работать, Александр Иванович, – сказал Микоян.

Он продиктовал Алексееву сообщение в Москву, и Алексеев уехал в посольство на своей машине.

Пока охранник Крюков распаковывал чемоданы и раскладывал вещи, Микоян снова принял душ и выпил еще одну чашку кофе. Спать он пока не собирался.

5

Командующий Группой советских войск генерал Исса Плиев находился на Кубе в секретной командировке под фамилией Павлов. В тот же вечер, 2 ноября, Микоян передал помощнику распоряжение вызвать Плиева[426]. Микоян планировал выступить перед всем командным составом сорокатысячной группировки Советской армии, но сегодня было необходимо обсудить первостепенные задачи, а кроме того, задать неприятные для Плиева вопросы; с них Микоян и начал.

Они говорили без посторонних в саду на лужайке. Им вынесли из особняка два плетеных стула, но Микоян, несмотря на усталость, оставался на ногах. Стоял, разумеется, и Плиев.

– Товарищ Плиев. Как вы могли отдать приказ сбить американский самолет?

Генерал Плиев, седоусый, загорелый, в рубашке с короткими рукавами без знаков отличия, заметно побледнел.

– Анастас Иванович… Он нарушил границу. А мы здесь для того, чтобы защищать Кубу!

СПРАВКА

Утром в «черную субботу», 27 октября, советские ПВО сбили американский самолет-разведчик U‐2. Пилот погиб. Американское командование расценило это как агрессию и шаг к войне. В этот же день американские корабли обнаружили недалеко от Кубы советскую подводную лодку Б‐59. Обстановка на море вокруг острова была нервной, американский флот блокировал морские пути, ни одно судно не входило в порты Кубы, ни одно не выходило.

Кубинская экономика остановилась: никто теперь не покупал кубинский сахар, никто не приезжал тратить доллары в кубинских казино. На острове кончилось топливо, бензин был только у военных, и скоро должны были остановиться электростанции, работавшие на мазуте.

Экипаж советской лодки принял близкие разрывы учебных бомб за начало настоящей боевой атаки, и капитан корабля Валентин Савицкий отдал приказ к ответному залпу. В распоряжении капитана находилась атомная торпеда с зарядом в 15 килотонн. Взрыв такой торпеды был примерно равен взрыву в Хиросиме. Он уничтожил бы и эсминцы врага, и авианосец «Энтерпрайз».

За пуск торпеды высказались двое: капитан Савицкий и замполит Иван Масленников. Однако третий офицер, капитан 2-го ранга 37-летний Василий Архипов, наотрез отказался. Перед началом боевого похода Архипов уточнил в штабе, в каких случаях следует применять ядерное оружие, и получил ответ: в случае прямой атаки на судно либо по приказу из Москвы.

Лодка всплыла и открытым текстом передала в эфир: требуем прекратить провокацию. После всплытия лодка стала легкой мишенью, но все ее торпеды, включая и одну ядерную, оставались готовыми к залпу. Однако атаки не последовало. Лодке дали уйти в надводном положении. Ядерная торпеда так и осталась в пусковом аппарате.

Буквально через считанные часы еще одна похожая критическая ситуация сложилась на американской военной базе на острове Окинава.

28 октября находящийся на боевом дежурстве капитан Вильям Бассет получил приказ о немедленном нанесении атомного удара по СССР, Китаю и Северной Корее. Бассет понимал: если он выполнит приказ, то весь мир погибнет, и он, Бассет, тоже. Далее, он осознавал, что если приказ не выполнить, но при этом угроза окажется реальной, то он все равно погибнет вместе со всей планетой. Бассет вновь обратился в штаб. Только тогда в руководстве внимательно проверили отправленные ранее инструкции и обнаружили ошибку, после чего сразу же отменили ранее отданный приказ о ядерной атаке.

Микоян нахмурился. Он и Плиев продолжали стоять, глядя друг на друга.

– Да, – сказал Микоян, – вы здесь командуете группой войск, но это не обычная военная ситуация. Сбитый самолет не просто объект, нарушивший границу. От вашего решения зависела жизнь планеты. В такой обстановке надо придерживать эмоции. Вы поступили близоруко и безответственно.

Плиев подробно изложил свою версию произошедшего. Микоян слушал не перебивая, пока генерал не закончил[427].

– Люди, – сказал Микоян, – делятся на тех, кто поступает правильно, и на тех, кто объясняет свои ошибки. То, что вы сделали, товарищ Плиев, повлияло в худшую сторону на ход переговоров с руководителями США и обострило конфликт между нами, поставив весь мир на грань войны.

Плиев задрожал от обиды и гнева.

– Извините, Анастас Иванович. Про планету как-то не подумал. Я выполнял свой долг.

Двигатель сбитого американского самолета Lockheed U-2 в Музее революции в Гаване. Фото RG72

– Ваш долг в том, чтоб не быть «воякой». Ваш долг – быть советским военачальником и думать о последствиях, прежде чем отдавать приказы.

Микоян махнул ладонью, дав понять: продолжать не намерен, что случилось, то случилось. Плиев смотрел в пол. Он был боевой генерал, прошедший всю войну от Белоруссии до Маньчжурии, дважды Герой Советского Союза. Он отвык получать выговоры.

Микоян, наконец, сел на стул. Ноги, спина болели от напряжения. Сел и Плиев. Они помолчали: Микоян дал возможность Плиеву успокоиться.

– Кастро очень недоволен, – сказал Микоян. – Если простыми словами – он в бешенстве. Он считает, что Советский Союз его предал. Что вы об этом думаете?

– Я его понимаю, – ответил Плиев.

– Но вы также понимаете, что это не его, Фиделя, собственная проблема. Это проблема не только Кубы, а вообще всего мира, и в первую очередь эту проблему решаем мы и американцы.

Плиев кивнул.

– Я осетин, – сказал он. – Осетины – маленький народ. Чтобы выжить, маленький народ ищет себе друзей из числа больших народов. Вы это понимаете, я это понимаю, Фидель это понимает. Он зависит от нас, ему некуда деваться. Горячий парень, латинос, пошумит – и успокоится.

– Верно, – ответил Микоян. – Но нельзя забывать – мы на его земле. Представьте, что будет, если кубинцы блокируют дороги.

– Какие дороги? – усмехнулся Плиев. – Про какие дороги вы говорите? Про те, которые мы сами построили? Это наши дороги.

– У Фиделя есть танки.

– И у меня есть танки, – ответил Плиев. – Фидель – хороший солдат, он все понимает, он не полезет в драку. У меня решающий перевес, вертолеты, артиллерия. Я заранее возьму под контроль коридоры отхода к портам.

– Может, не сам Фидель, – предположил Микоян. – Че Гевара настроен еще решительнее. Про других не знаю, но ясно, что все они резко против. И все они готовы за секунду превратиться в наших врагов по приказу команданте. Вы знаете кубинцев: сегодня они любят тебя всем сердцем, а завтра будут ненавидеть. Один неверный шаг – и тут все полыхнет.

– Не полыхнет, – сказал Плиев. – Не беспокойтесь за армию, Анастас Иванович. Я вывезу все свое хозяйство, у меня есть приказ министра обороны Советского Союза, и разрешение Фиделя мне не нужно.

Но Микоян как будто не расслышал.

– Представьте, что будет, если они нападут на любой из наших гарнизонов? Им достаточно захватить одну ракету! И даже не ракету, боеголовку! И все, потом начнется шантаж! Разговор на совсем других условиях!

Плиев улыбнулся.

– О чем выговорите, Анастас Иванович? Кубинцы отберут у меня боеголовку?!

– Я уверен, они думают и про это. Напасть, отбить ядерный заряд, спрятать его. Фидель потом скажет, что он ни при чем, что это сделали без его ведома. Что будете делать тогда?

– Отвечу головой, – сказал Плиев.

К началу октября под руководством Плиева на Кубе появилось советское мини-государство, семь гарнизонов, семь больших городков, рассредоточенных по территории острова. Русские привезли все с собой. Помимо ядерных ракет, средства ПВО, самолеты-перехватчики, вертолеты, танки, артиллерию. В первые недели кубинцы не принимали никакого участия в развитии операции «Анадырь». Были доставлены джипы, грузовики, самосвалы, бульдозеры, экскаваторы, подъемные краны. Местных не подпускали. Разгружали корабли своими силами. Подвели к городкам дороги. 40-тысячная группировка развернулась менее чем за месяц.

Позиции советских зенитно-ракетных комплексов С-75 «Двина» на Кубе, снятые пилотом американского боевого самолета McDonnell F-101 Voodoo. Фото U.S. Air Force

По острову бродили отряды контрас, как правило, под командованием заброшенных с Флориды американских диверсантов. За полгода советская военная группировка только убитыми потеряла больше 60 солдат и офицеров.

Теперь Плиев получил приказ свернуть базы, покинуть позиции, вывезти ракеты в СССР.

– Личный вопрос, Анастас Иванович, – сказал Плиев. – Как жена?

– Лечат, – ответил Микоян. – Что еще сказать? В ЦК мне предложили выбор: либо лететь, либо остаться у ее постели. Я прилетел. И уже здесь понял, что правильно сделал. Тут будет серьезный скандал. Будьте готовы ко всему.

– Договорились, – сказал Плиев. – А теперь, Анастас Иванович, давайте я подниму вам настроение. Послушайте загадку. Знаете, какое у меня есть новейшее секретное оружие? Никогда не догадаетесь!

– Какое?

– Молдаване, – ответил Плиев. – Мы оставляем часть вооружений кубинцам. Их надо обучать, нужны переводчики, так? Вдруг оказалось, что мои бойцы, кто из Молдавии, немного понимают кубинцев. Языки похожи, принадлежат к одной группе. Так что я по всем подразделениям собрал всех молдаван, кто повар, кто радист, кто танкист – неважно, и всех посадил учить испанский язык. Некоторые уже свободно говорят.

– Удивительно устроен мир, – ответил Микоян. – Вроде люди все разные, а по сути – одинаковые. Молдаванин понимает кубинца. Американец понимает армянина.

6

Из-за разницы во времени Микоян ночью почти не спал, ворочался в постели, с непривычки задыхался от тропической жары. Силился проникнуть разумом в будущее, просчитать, как поведут себя Хрущев, Кеннеди, а главное, Кастро и его ближайшее окружение. И, наконец, что будет с Ашхен? Они прожили вместе сорок один год, подняли пятерых сыновей. Он должен сейчас держать ее за руку, вытаскивать из беды, и где он? На другом конце шарика. Пытается предотвратить очередную войну.

Хрущев не хотел войны. Он любил давить, шуметь, потрясать кулаками, но, конечно, не собирался сжигать планету. И Кеннеди такой же, влюбленный в себя, в свое величие, не желал стать виновником апокалипсиса. Но между ними, как между жерновами, оказался Кастро и его Куба: семь миллионов заложников великой исторической игры.

Когда все началось, Кастро в своем стиле публично заявил, что не боится ядерного конфликта, наоборот, желает его, готов пожертвовать собой, и весь кубинский народ готов ради уничтожения ненавистных Соединенных Штатов Америки – оплота мирового империализма. Но то была хорошо просчитанная бравада. Фидель и его барбудос знали правила игры. Кроме того, в этой игре им везло, им шла карта. В мировой политике везение, удача много значат, это Микоян точно знал, ибо и ему, сыну неграмотного плотника, всю жизнь сопутствовала удача.

Макет-памятник советской ракете «Р-12» возле Военной академии в Гаване. Фото Suvorow

Разумеется, американцы боялись войны. Они считали себя господами, а русских – дикарями, варварами, готовыми на все. Высокомерие въелось в их подкорку, с этим приходилось считаться. Наконец, американское общество было более информированным – отсюда и страх, заразный, передающийся от одного обывателя к другому.

Советская власть не испытывала никакого давления снизу, со стороны общественного мнения. Советские газеты не пугали граждан ядерным пожаром, как это делала «Нью-Йорк таймс».

Кастро тоже был свободен в выборе решений. Народ боготворил своего Фиделя, и, если бы Фидель повел кубинцев в атомный костер, народ пошел бы за ним, распевая революционные песни и выкрикивая свой главный лозунг «Родина или смерть!».

А за кубинцами маячили бразильцы, аргентинцы, боливийцы, десятки миллионов нищих, неграмотных, отчаявшихся – все они почитали Фиделя как святого.

Микоян вспоминал взгляд Фиделя, его голос. Разочаровался ли он?

Еще три года назад в Кремле про Фиделя ничего не знали[428]. Когда Кастро пришел к власти, советские аналитики посчитали его очередным латиноамериканским диктатором вроде Рафаэля Трухильо. Кубинский переворот выглядел как типичное пронунсиаменто: смена вывески при сохранении режима. Команданте Кастро не произносил социалистических лозунгов и вообще не имел стройной системы взглядов. Он сражался лишь за справедливость, руководствуясь идеями Хосе Марти – кубинского публициста и революционера XIX века.

Фидель не собирался ссориться с США, ибо видел, что Куба экономически целиком зависит от торговли с могущественным северным соседом. Первый свой международный визит Фидель совершил именно в Вашингтон через три месяца после победы, в апреле 1959 года. Увы, президент Эйзенхауэр отказался от встречи, посчитав Кастро несерьезной, сомнительной фигурой. Кубинского лидера принял вице-президент Никсон.

Как только Кастро заговорил о социальной справедливости, о ликвидации на Кубе безработицы и неграмотности, Никсон сделал вывод, что перед ним коммунист. Но Кастро никаким коммунистом не был и приехал не декларировать свои взгляды, а договариваться о сотрудничестве.

Американцы покупали 60 процентов кубинского сахара, владели кубинской электроэнергетикой, телефонными компаниями, отелями и казино, американцы поставляли на Кубу нефть. О том, чтобы разорвать отношения с США, не могло быть и речи. Никсон все это отлично понимал и решил, что новый кубинский лидер очень скоро превратится в очередного Батисту и станет танцевать под музыку, заказываемую из Вашингтона. А если не станет, его уберут. Фидель возвратился из поездки ни с чем.

Спустя еще полгода, осенью 1959-го, в Мексику привезли советскую выставку: станки, комбайны, автомобили, мотоциклы, трактора – всего шесть тысяч экспонатов. Открывал эту выставку Анастас Микоян, член Президиума ЦК КПСС, первый заместитель Председателя Совета Министров СССР. Советский представитель такого ранга приехал в Мексику впервые в истории. Визит Микояна широко освещался в прессе. Микояна называли «человеком номер два в СССР»[429].

Тем временем на Кубе с Фиделем свел знакомство резидент советской разведки Александр Алексеев, советник посольства СССР по культуре. Узнав из газет о прибытии в Мексику Микояна, Фидель предложил Алексееву устроить встречу. Алексеев тут же вылетел в Мехико и передал Микояну официальное приглашение Кастро. В тот момент Микоян посчитал разумным выждать: визит на Кубу нужно было согласовывать с Кремлем. И самое важное: из рассказов Алексеева, опытнейшего и умного человека, Микоян понял, что Кастро можно сделать своим союзником. Рабочей встречи мало: нужно приезжать большой делегацией, с подарками. Микоян тогда подумал, что на Кубу надо перевезти всю выставку.

Вернувшись в Москву, Микоян рассказал про Кастро Хрущеву и остальным членам Президиума ЦК. Микоян не сомневался, что Хрущев загорится идеей сотрудничества с Кубой. Это было в его характере.

Хрущев тогда имел о Кубе самое общее представление, но немедленно вызвал специалистов из МИДа и Внешторга. И вот уже в феврале следующего, 1960 года на Кубу отправилась большая советская делегация во главе с Микояном.

Тогда началась дружба Кастро и Микояна. Они облетели весь остров на советском вертолете, привезенном в качестве экспоната выставки. Вместе побывали на родине Фиделя, в Ориенте. Купались в море, ночевали на военной базе на горе Гран-Пьедра и постоянно беседовали друг с другом[430].

В 1960 году Микоян пробыл на Кубе половину февраля, проводя по пять-шесть встреч в день. Он дал несколько пресс-конференций. Объявил, что СССР готов покупать кубинский сахар, а взамен продавать нефть – но только в том случае, если кубинское правительство само того пожелает.

Реакция Вашингтона последовала быстро. Треть всего сахара, потребляемого американцами, производилась на Кубе. Теперь закупки кубинского сахара были остановлены. А в октябре того же года правительство США объявило эмбарго на поставки на Кубу любых товаров.

Америка, громогласно заявляя о крестовом походе против коммунизма во всем мире, вдруг обнаружила государство с социалистическими устремлениями в 80 милях от собственного берега, на маленьком острове, который всегда считался «задним двором США» и курортом для чикагских мафиози.

Он, Анастас Микоян, приложил к этому руку. Он сделал все для того, чтобы подружить Кубу и СССР. Он понимал, что кубинский социализм будет отличаться от советского, но главное было в том, что социалистическое общество устроено справедливо.

7РЕКОНСТРУКЦИЯ

3 ноября 1962 года

Гавана. Квартира Фиделя Кастро

10.00–12.00

3 ноября в 10 утра переговоры продолжились там же, в квартире Фиделя. На этот раз в гораздо менее нервной обстановке. Все-таки вчера, когда Микоян и Кастро встретились впервые за два года и посмотрели друг другу в глаза, оба поняли, что их дружба непоколебима.

Микоян чувствовал себя не идеально: сказывались последствия двух авиаперелетов. Но он ничего не сказал Фиделю. Фидель никогда не летал так далеко, никогда не пересекал восемь часовых поясов и просто не знал, что такое джетлаг.

Фидель, Рауль и Че сразу взялись за самую главную тему и поинтересовались, а не может ли Советский Союз предоставить в распоряжение кубинского правительства одну или две ядерные боеголовки, а также средства их доставки? Это немедленно отрезвит американцев, станет наилучшей гарантией безопасности Кубы.

В ответ Микоян сообщил о существовании закона, который никогда не был опубликован, но строго соблюдался руководством СССР. Закон гласил: Советский Союз никогда никому не передавал, не передает и не будет передавать ни ядерное оружие, ни секреты его изготовления. Никогда и никому, даже ближайшим друзьям и союзникам. Если друзья СССР, партнеры или союзники подвергнутся ядерной атаке, Советский Союз самостоятельно применит ядерное оружие для их защиты и в качестве акта возмездия.

Микоян собирался сказать еще что-то, но в дверь постучали, появился референт из советского посольства, прошептал что-то на ухо Алексееву. Тот поспешно встал, извинился и вышел. Фидель недовольно посмотрел ему вслед и снова перевел взгляд на Микояна, погрозил пальцем.

– Когда-то я уже слышал нечто подобное, – сказал он. – Мне говорили, что русское ядерное оружие никогда не покидает территории Советского Союза. А потом – раз! – он щелкнул пальцами, – и это случилось. Вы привезли ракеты и поставили у меня во дворе! Мы много раз слышали, что для вас Куба – особый, уникальный случай. Первое социалистическое государство в западном полушарии! Так почему бы вам ради «уникального случая» не принять уникальное решение? Заберите ракеты, но оставьте нам бомбы с тактическими зарядами, обучите наших специалистов. Секреты изготовления нам не нужны! Оставьте бомбы и бомбардировщики. Этого будет достаточно.

«Черт бы побрал эти бомбардировщики, – подумал Микоян. – Ил‐28 – замечательные самолеты, но, к сожалению, устаревшие, поднимаются только на 12 тысяч метров. Легкая добыча для американцев. Даже если одновременно отправить в атаку все 40 машин, до Майами долетят одна или две».

Вернулся Алексеев: лицо белое, каменное. Не говоря ни слова, подошел близко к столу, в руке – мятый листок с машинописным текстом. Он молча положил листок перед Микояном, сам остался стоять. Микоян прочитал, с первого раза не понял, перечитал второй раз. Начал вставать, ноги не слушались.

– Прошу извинить… – сказал он. – Мне только что сообщили из Москвы… Умерла моя жена.

Услышав перевод, тут же встал и Фидель; загремели по паркету отодвигаемые стулья – встали все, кто был в комнате.

Шифрограмма А. И. Микояна Н. С. Хрущеву из Гаваны 3 ноября 1962 года

Шифрограмма резидента КГБ в Гаване Ф. Р. Козлову 5 ноября 1962 года

Микоян отвернулся, отошел к окну. Лишь один раз он чувствовал что-то подобное, когда зимой 1942-го ему сообщили о гибели сына.

Слез, текущих по лицу, сначала не заметил. Кто-то подошел сзади. Микоян обернулся, торопясь вытереть мокрую щеку.

– Сегодня мы прервемся, – сказал Фидель, – продолжим завтра.

Он протянул руку, Микоян пожал ее. Фидель негромко произнес несколько фраз, прозвучавших тепло и даже нежно. Тихменев перевел коротко:

– Товарищ Кастро выражает глубокие соболезнования. Он отдаст приказ о подготовке вашего самолета к вылету.

Микоян покачал головой.

– Я никуда не уеду, пока мы не договоримся.

У него перехватило горло. Он кивнул Фиделю, Раулю и Че, вышел.

Снаружи у двери в кресле сидел его сын Серго – рот плотно сжат, веки красные. Он уже знал. Алексеев посчитал нужным сообщить ему по пути в кабинет.

Микоян старался держать спину прямо, не хотел показывать собственную слабость. Строго произнес.

– Завтра ты летишь в Москву. Я остаюсь здесь.

ДОСЬЕ

КГБ при Совете Министров Союза ССР

Входящая шифротелеграмма № 32128/1904

Тов. Козлову

«3 ноября в 10 часов тов. Микоян посетил Ф. Кастро на квартире, где имел с ним беседу. В 11.45 беседа была прервана в связи с сообщением о смерти жены. 4 ноября в 7 утра Серго вылетел в Москву через Нью-Йорк. С 10 до 17 состоялись переговоры с кубинскими руководителями. Несмотря на душевные переживания, А. И. Микоян держит себя хорошо. Тов. Микоян просит срочно, используя любые каналы связи, сообщить ему о дне и часе похорон супруги».

Резидент Комитета Государственной Безопасности при Совете Министров Союза ССР»

РГАНИ 3.62.138.43.1

«8 февраля 1998 года Евгений Примаков в день памяти покойной жены Лауры, который он отмечал, собирая всех друзей семьи, рассказал о своей встрече с Фиделем Кастро на Кубе и о том, как Фидель делился воспоминаниями о Микояне.

– Были напряженные дни Карибского кризиса, – Фидель говорил образно. – То мне выламывали руки – установи ракеты, то выламывают руки – надо снять.

Кастро на уступки не шел. На переговоры приехал Микоян. Движения не было. Внезапно из Москвы пришло экстренное сообщение о смерти жены Микояна. Фидель ему сказал:

– Я распорядился: самолет сейчас же будет готов к вашему вылету.

Микоян молчал, потом ответил:

– Я никуда не уеду, – и отошел к окну.

Фидель смотрел на него, проходили минуты, Микоян продолжал стоять у окна, глядя на океан. По щеке Микояна медленно скатывались слезы. Фидель рассказал:

– Решение я принял в эти минуты и вечером на переговорах сообщил о своем согласии убрать ракеты.

Вот так это было. Сильно, по-мужски, два громадных человеческих духа. Они были равны по высоте, которой редко достигают люди. Только одиночки. Такие моменты не забываются. Фидель помнил и поделился с тем, кто поймет».

Нами Микоян. Своими глазами с любовью и печалью. —

SNC Publishing, 2018.

8

На последующих встречах в ходе переговоров ни Фидель Кастро, ни Эрнесто Че Гевара, ни другие участники не поднимали вопроса о судьбе ядерных зарядов. Все советские ракеты и все средства доставки ядерного оружия были вывезены с территории Кубы при полном содействии кубинских властей[431].

Но переговоры на этом не закончились. Камнем преткновения стало решение советского руководства допустить американских инспекторов на борт кораблей, вывозящих с Кубы ракеты с ядерными боеголовками.

– Мы считаем, что принять это предложение невозможно, – горячился Фидель. – Мы вынуждены отказаться, поскольку не допускаем в принципе инспекции на кубинской территории, ни в воздушном пространстве, ни в наших портах.

Микоян пробыл на Кубе еще три недели, пока не достиг с руководством Кубы согласия по всем пунктам совместных действий и по всему перечню вооружений, передаваемых в распоряжение кубинской армии.

Переговоры были сложными, подчас изнурительными. Только за первые две недели, с 3 по 17 ноября, Микоян провел 23 встречи, то есть по два раунда почти каждый день. И не на каждой встрече присутствовал сам Фидель. Иногда встречи назначались, а потом внезапно отменялись. Фидель вел себя очень благожелательно по отношению к Микояну, но этого нельзя сказать про президента республики Куба Освальдо Дортикоса.

Договориться удалось с огромным трудом, но все же Микоян это сделал.

ДОСЬЕ

Шифротелеграмма 1837–1839

ЦК КПСС тов. Н. С. Хрущеву

«У меня создалось очень плохое настроение и неудовлетворенность своей работой здесь. Уже для себя я решил отложить отъезд, пока мне не удастся закрепить взаимопонимание и доверие. <…> Довлела мысль – не подозревают ли они нас в нечестном поведении: согласовали одно в Гаване, предложили другое в Нью-Йорке. <…> Издали ты понимал меня, что мне было тяжело, очень тяжело, как из-за личного горя, так и из-за того, что в таком состоянии должен был справляться с таким сложным делом; люди они хорошие, но с тяжелым характером, экспансивные, эмоциональные, нервно-взвинченные, быстро вспыхивающие, болезненно воспринимающие все до мелочей. Горячие чувства зачастую подавляют разум. Большая была помощь мне в том, что ты столько заготовил там аргументов, соображений – в полном изобилии. А. Микоян. 17.11.1962 г.»

Н. С. Хрущев и Дж. Ф. Кеннеди в Вене в 1961 году.

Фото Tretick, Stanley/NARA

РГАНИ. 3.65.911.103.1

* * *

Анастас Микоян и Фидель Кастро остались друзьями. Микояну нравился команданте Фидель, они хорошо понимали друг друга, и, отправляясь в США, Микоян знал, что будет торговаться с американским президентом, отстаивая интересы сразу двух стран.

Ашхен Лазаревна Туманян, жена Анастаса Микояна и мать пятерых его сыновей, была похоронена на Новодевичьем кладбище. Хрущев обещал быть на траурной церемонии, но так и не приехал[432].

25 ноября, в день своего 67-летия, Микоян отправился в Нью-Йорк. Перед отъездом он выступил по кубинскому телевидению и специально подчеркнул, что произошедший ракетный кризис дал понять многим людям, в том числе и на Кубе – атомная бомба не игрушка, нельзя шутить с огнем.

В сложившемся конфликте разум одержал победу. От Кубы отведена военная угроза, и ядерной войны не будет!

Договорившись с Кастро, Микоян теперь должен был договориться и с Кеннеди. А кроме того, передать его брату Роберту конфиденциальное послание Хрущева.

ДОСЬЕ

Вашингтон. Совпосол.

Копия: Гавана, тов. Микояну.

Копия: Нью-Йорк, тов. Кузнецову.

«Вам необходимо встретиться с Р. Кеннеди и, сославшись на поручение, сообщить ему для передачи президенту следующий конфиденциальный ответ Н. С. Хрущева.

Сейчас… главные трудности мы испытываем именно в том, что… мы вывезли с Кубы ракеты и боеголовки, т. е. выполнили взятые на себя обязательства, а США своих обязательств не выполняют – карантин продолжается, продолжаются полеты американских самолетов над Кубой и нет соглашения, которое фиксировало бы обязательства США. А все это находит уши, которые слушают и слушают внимательно. <…> Давайте не томить людей мира во всем мире, давайте дадим им приятное удовлетворение. Разрубив узел в Карибском море, мы тем самым сразу создадим лучшие условия, укрепим надежды у людей. <…> Народы ожидают мудрости от нас, прежде всего от наших двух государств. С уважением, Н. Хрущев».

РГАНИ. 3.65,909.138.1

СПРАВКА

Хронология событий в Гаване 2–3 ноября 1962 года и текст официальных переговоров А. Микояна с Ф. Кастро восстановлены по документам и источникам:

Шифротелеграмма А. Микояна в ЦК КПСС № 1762–1775 от 08.11.1962, стр. 1–14.

Шифротелеграмма Резидента КГБ в Гаване № 32128/1904 от 04.11.1962.

Деркачев M. A. Особое поручение. Владикавказ: Ир, 1994. Стр. 66–68.

9РЕКОНСТРУКЦИЯ

29 ноября 1962 года

Вашингтон, Белый дом

Поздняя осень в Вашингтоне. Плюс 10 по Цельсию, яркое солнце. Меньше месяца до Рождества.

Советский автомобиль «Чайка», принадлежащий посольству СССР в США, вез Анастаса Микояна в Белый дом. Представители двух сверхдержав должны были встретиться лично и официально, чтобы положить конец ссоре, которая едва не ввергла планету в ядерный пожар. Предотвратив войну, договорившись с Хрущевым, президент Джон Кеннеди укрепил свой политический вес, увеличил популярность, и без того немалую.

В первый раз Микоян был в США еще в 1936 году, затем он там побывал в 1959-м. Он вел переговоры с Эйзенхауэром, Никсоном, Даллесом и другими американскими политиками высшего уровня. Но с Кеннеди встречался впервые.

Отправляясь на встречу с американским президентом, Микоян поставил перед собой несколько задач. Во-первых, убедить Кеннеди, что Кастро не дикарь, а человек, способный к диалогу. В идеальном случае Микоян намеревался уговорить Кеннеди дать обещание лично встретиться с Кастро, хотя вероятность такой встречи была очень мала.

Во-вторых, Микоян намеревался положить конец противостоянию между двумя сверхдержавами, подготовив специальную Декларацию, которую подписали бы лидеры США, СССР и Кубы, и представив ее в Совет Безопасности ООН. Согласно этой Декларации, США должны были отказаться от любых военных и политических действий против правительства Кастро, то есть фактически признать его. Микоян понимал, что американцы будут всеми силами затягивать оформление такой Декларации или вообще постараются избежать подписания каких-либо официальных документов, затрагивающих кубинскую проблему.

Наконец, в‐третьих, Микоян, как представитель мировой сверхдержавы, видел своей задачей на переговорах всеми средствами подчеркивать колоссальное могущество государства, стоящего за его спиной[433].

Анастас Микоян считал, что его страна, СССР, гораздо сильнее США в военном отношении и мир на самом деле вовсе не поделен между двумя глобальными игроками. Советский Союз уступал США по количеству ядерных зарядов и бомбардировщиков, зато многократно превосходил в боевом опыте и в разведке. Микоян полагал, что социализм так или иначе победит везде: власть будет принадлежать тем, кто работает, а межнациональные и религиозные войны прекратятся навсегда.

После смерти жены у Анастаса Ивановича возникло ощущение одиночества и пустоты. Старая жизнь кончилась, и началась какая-то другая, новая, уже без Ашхен. Но что его ждет в этой новой, одинокой жизни? Ему казалось, что он виноват перед женой, что он подвел Ашхен, оставил ее в самый тяжелый для нее момент, пока примирял меж собой мировых лидеров. И теперь, когда все самое худшее уже случилось, Микоян перестал волноваться за успех своей миссии. Он знал, что у него все получится, потому что дорогая цена уже была уплачена.

45-летний Джон Фицджералд Кеннеди, президент США, также был хорошо готов к встрече с Микояном, определив для себя свои цели. Ему нужно было получить информацию о Кастро. Кеннеди видел кубинского лидера только по телевизору, не имел с ним никаких контактов и фактически ничего про него не знал.

Ориентация Кубы на коммунистический лагерь была серьезным ударом для Америки, поражением в ее внешней политике. Хотя не все ощутили этот удар. Рядовые американцы традиционно уделяли очень мало внимания внешней политике, гораздо больше их интересовала внутренняя.

После Второй мировой войны Соединенные Штаты превратились в самую богатую, комфортную и безопасную страну мира. Новый молодой президент выступил с идеями обновления общества и одновременно оживления экономики. Кеннеди предложил снизить налоги, выступил против расовой сегрегации, чем немедленно заслужил симпатии темнокожих американцев.

А. И. Микоян с президентом США Джоном Ф. Кеннеди в Белом доме 28 ноября 1962 года

Во внешней политике Кеннеди полагался на большой штат советников, в том числе и на своего брата Роберта, выполнявшего самые опасные и щекотливые поручения.

«Кубинскую проблему» создал не Кеннеди: проблема досталась ему в наследство от предыдущей администрации Эйзенхауэра. И даже провал вторжения в заливе Свиней Кеннеди не считал своей личной неудачей, поскольку операцию также готовили еще при Эйзенхауэре. Во время борьбы за президентское кресло Кеннеди не уделял большого внимания политическим событиям на Кубе. Появление советских ракет на острове стало для него полной неожиданностью.

То, что ядерного конфликта удалось избежать, Кеннеди ставил себе в заслугу. Однако заслуга в предотвращении апокалипсиса оказалась навсегда связана с проблемой Кубы. Избежав большой войны, Америка была вынуждена смириться с существованием прокоммунистического правительства на собственном заднем дворе.

Кеннеди понял, что в этом смысле его позиция на переговорах с Микояном будет слабой. Ведь Микоян хорошо знал Кастро и прилетел прямиком из Гаваны. Микоян прибыл одновременно и как эмиссар Кастро, и как переговорщик от Кремля.

Встречу Кеннеди и Микояна с советской стороны готовил посол СССР в США Анатолий Добрынин, с американской – помощники госсекретаря Дина Раска.

Добрынин счел нужным сообщить американцам, что у Микояна недавно умерла жена и что Микоян отказался ехать на похороны до окончания переговоров в Гаване и Вашингтоне. Когда Добрынин поставил об этом в известность Микояна, тот согласился: сообщить о смерти Ашхен было правильным решением, это добавляло человеческий оттенок переговорам. Ашхен, даже оставив его, уйдя на ту сторону, продолжала ему помогать.

С советской стороны на встречу пришли Микоян, Добрынин и секретари Виноградов и Бубнов – они записывали беседу. С американской стороны – Джон Кеннеди, государственный секретарь Дин Раск, советник президента Томпсон.

Раску было 53 года, из них 23 он был работником аналитического направления и практически не имел опыта политика-переговорщика.

Вторым участником переговоров с американской стороны был 58-летний Льюэллин Томпсон, в отличие от Раска, эксперт в вопросах отношений с СССР. Говоривший по-русски, Томпсон был главным советчиком Кеннеди во время Карибского кризиса.

Посол СССР в США Анатолий Добрынин был самым младшим на встрече (43 года) и наименее опытным. Как и Томпсон, Добрынин был карьерным дипломатом. Во время острой фазы кризиса Добрынину досталась незавидная участь выполнять функции, как говорят американцы, человека, который все отрицает. Добрынину не сообщили о переброске ракет на Кубу, и, когда его спрашивали прямо, он был вынужден уклоняться от точных формулировок.

Американское общественное мнение было настроено против посла Добрынина: газеты публиковали снимки пусковых установок, а посол Советов только качал головой: ответ будет дан в ближайшее время.

29 ноября 1962 года. Овальный кабинет Белого дома. Кеннеди выглядел невозмутимым, улыбался сдержанно[434].

– Что же, господин Микоян, – начал он, – каковы ваши впечатления от поездки на Кубу?

– Самые лучшие, – ответил Микоян. – Прекрасный народ, очень интересный. Строит новую жизнь с большим энтузиазмом. Кастро лично контролирует сельское хозяйство, постройку школ и больниц.

Кеннеди понемногу убрал обычную свою улыбку, на лбу обозначилась морщина.

– И кто же такой Кастро? – спросил он.

– Кастро и его брат Рауль – богатые люди, землевладельцы, которые отдали свою землю бедным. Вот кто такой Кастро. Он хороший парень, вы бы с ним сразу сошлись[435].

Кеннеди усмехнулся.

– А в какой момент он стал коммунистом?

– Год или два года назад, – ответил Микоян. Но это не главное, господин президент. Главное – Кастро выражает интересы тех латиноамериканцев, кто ненавидит американский империализм, не доверяет Америке. Поэтому ваши отношения с Кубой в тупике.

Кеннеди кивнул.

– Это так, – ответил он. – То, что Кастро строит школы и больницы – это хорошо, но нас беспокоят не его школы, а ваши ядерные ракеты.

– Нет ракет, – твердо сказал Микоян. – Все уже убрали, и бомбардировщики тоже. И ваши люди проконтролировали с воздуха. И мы дали им осмотреть палубы наших кораблей. Ракет нет.

– Хорошо, – сказал Кеннеди, – сейчас нет, через год вы их снова поставите, вам ничего не мешает. Если не вы, то китайцы.

Микоян пожал плечами.

– Если Кубе будет угрожать новое вторжение, тогда, конечно, снова поставим. Но сначала проинформируем вас. Не забудьте, господин президент, о ракетах на Кубе мы вас конфиденциально предупреждали задолго до того, как история попала в печать.

– Это не имеет значения, – сухо сказал Кеннеди.

– Почему?

– Потому что мы вас о таких вещах не предупреждаем, и вы нас предупреждать не обязаны. Но вот вы, – Кеннеди повернулся к Добрынину, – вы врали в глаза моему брату, когда говорили, что на Кубе нет ракет.

– Неправильно, – сказал Микоян. – Никакого обмана! Это была ошибка формулировки. Вашему брату сказали правду. Ракеты не наступательное оружие, они завезены для обороны, для сдерживания, а не для вторжения. Куба не собирается воевать с вами, это ясно.

– А кто собирается? – спросил Кеннеди.

– Давайте разберемся, – сказал Микоян. – У меня когда-то был разговор с Даллесом. Я спросил его, думает ли он, что Советский Союз собирается воевать с Америкой? Даллес ответил – нет, он так не думает. И в ответ спросил, а думают ли в Кремле, что Америка хочет воевать с Россией? И я ответил Даллесу: «Нет, мы так не думаем, однако у нас есть сомнения. Если Америка не собирается нападать на Советский Союз, зачем ставит военные базы возле наших границ?» Господин президент, я задам вам тот же вопрос, что задавал Даллесу и Эйзенхауэру: «Вы думаете, что СССР собирается нападать на Америку?»[436].

Кеннеди снова улыбнулся, на этот раз холодно.

– Сначала ответьте на мой вопрос. Почему вы обманули меня и моего брата? Я два раза публично объявлял, что не хочу вторжения на Кубу. Хотя для вторжения были основания: там серьезно пострадали интересы американцев! Посол Добрынин сказал, что ваших ракет там нет. Я поверил. И что?

Кеннеди замолчал, смотрел тяжело, с вопросом. Микоян молчал.

– К черту Кубу, – сказал Кеннеди. – Я думал, мы вместе будем делать большие дела, решать проблемы всего мира, а не возиться с маленькой страной, от которой ничего не зависит. Но вы меня обманули. И теперь мы имеем военное противостояние.

Чтобы не отвечать прямо, Микоян решил похвалить оппонента и улыбнулся.

– Согласен, – ответил он. – Вы совершенно правы, без доверия работать невозможно. Это верно, тут спорить не о чем. А доверие вырастает из понимания. Вы понимаете наши интересы, мы понимаем ваши. Мы, например, понимаем, что Пентагон работает против вас, господин президент. Мы понимаем, что Никсон говорил о вторжении на Кубу, действуя в том числе против вас. Военные лагеря для кубинских эмигрантов – это тоже против вас. Вторжение в заливе Свиней против вас. Мы видим ваших врагов, и мы понимаем ваши действия.

– Кто такой Никсон? – раздраженно спросил Кеннеди. – Никсон может говорить что угодно, не он определяет политику. С Пентагоном мы разберемся, а в заливе Свиней американцев не было, только кубинцы. Но, повторяю, наш интерес вовсе не Куба, а ваши действия. Мы бы хотели, чтобы Советский Союз сосредоточился на внутреннем развитии и нас не прижимал. А то сейчас мы вроде бы не имеем друг к другу претензий, но везде сталкиваемся. Как только происходит очередная революция, там тут же появляетесь вы[437].

А. И. Микоян дает пресс-конференцию перед Белым домом после завершения переговоров с Джоном Ф. Кеннеди 28 ноября 1962 года

Микоян продолжал улыбаться.

– Давайте будем реалистами. Революции возникают по многим причинам – социальным, экономическим, политическим, а вовсе не потому, что их создает «рука Москвы», – Микоян показал руку в угрожающем жесте. – К революции на Кубе мы не имеем никакого отношения, она случилась без нас, это все знают. А вот вы, американцы, имели на Кубе послушное правительство и филиалы корпораций. И все равно проморгали Кастро! Революцию сделали сами кубинцы. Революции были и будут. Революции победят и в Латинской Америке. Революция победит и в США. Через несколько лет вы – Микоян смотрел в глаза Кеннеди – сами окажетесь в роли американского Кастро и поведете страну к социализму.

Кеннеди оглянулся на Раска. Тот был изумлен.

– Я? – спросил Кеннеди. – Поведу Америку к социализму?

Микоян весело улыбнулся и кивнул. Кеннеди засмеялся:

– Не я, вот разве что мой младший брат…

Гарантии ненападения США на Кубу с подписью

Дж. Ф. Кеннеди

Вслед за президентом засмеялись Раск и Томпсон, и Микоян, и Добрынин, и стенографисты. Смеялись от облегчения, оттого, что видели перед собой не врагов. Смеялись, потому что шутка действительно вышла удачной и вдобавок была произнесена в нужный момент[438].

Микоян потратил много времени, чтобы согласовать все детали Декларации, необходимой для представления в Совет Безопасности ООН.

Кеннеди несколько раз повторил, что Куба как таковая его не интересует: ему нужен весь мир. Он хотел бы, чтобы Советский Союз и Куба сосредоточились на своем развитии, на собственной экономике, а не на внешнеполитической деятельности.

Микоян увидел, что Кеннеди при всем своем уме не может сойти с позиции «господина», диктующего свою волю «варварам». Когда Микоян потребовал, чтобы американцы прекратили разведывательные полеты над территорией Кубы, Кеннеди небрежно ответил, что полеты будут происходить на большой высоте и не доставят кубинцам никакого беспокойства.

Совместная трехсторонняя Декларация была согласована, но не подписана. Микоян улетел в Москву с обещанием, что документ будет доработан[439]. Как он предполагал, американцы затянули дело, а затем и вовсе отказались от Декларации.

Только в следующем году, 7 января, представитель СССР в ООН В. В. Кузнецов и представитель США Э. Стивенсон обратились с совместным письмом к генеральному секретарю ООН У Тану. Письмо гласило, что «достигнутая степень согласия по урегулированию кризиса» делает ненужным оставление данной проблемы в повестке дня Совета Безопасности ООН. По итогам Карибского кризиса СССР и США так и не составили единого официального документа, разъясняющего финальные позиции сторон[440].

Тогда же, в январе, Джон Кеннеди несколько раз официально заявлял на пресс-конференциях, что не верит в удар со стороны СССР и что США не будут вторгаться на Кубу и не позволят это сделать другим. Спустя год была установлена «горячая линия», или «прямой провод», между президентом США и руководством СССР. Сначала сообщения передавались по телетайпу, а позднее – голосом по телефону.

10ДОСЬЕ

«И еще (Ф. Кастро. – Прим. авт.) сказал, вспоминая о последней поездке в Москву. На его просьбу повидать Микояна из ЦК КПСС пришел ответ: “Встреча Ф. Кастро с пенсионером А. Микояном нецелесообразна”. (Очевидно, речь идет о визите Ф. Кастро в Москву в феврале 1976 года для участия в XXV съезде КПСС. – Прим. авт.)

Дж. Ф. Кеннеди, 1962 год. Фото Robert L. Knudsen/NARA

Похоронили жену Микояна без него. Хрущев не пришел на похороны. Поместили некролог за подписью Льва Шаумяна, близкого семье человека; прошла официальная панихида; похоронили ее на Новодевичьем кладбище, у могилы отца, матери, сына, свекрови.

Когда Анастас Иванович приехал с Кубы, он сразу поехал на кладбище, а потом, вернувшись домой, стремительно поднялся на второй этаж, где был в гостиной киноэкран. Комендант ему сказал, что похороны сняли на пленку, и Анастас Иванович хотел посмотреть кадры один. Мы ушли в кинобудку. Небольшой эпизод прощания кончился. Анастас Иванович с гневом ворвался в будку: “Почему прервали?” Ему ответили, что это все. Он ушел».

Нами Микоян. Своими глазами с любовью и печалью. —

SNC Publishing, 2018.

«Наша главная ошибка состояла в том, что в шифровках Кастро ему не упомянули, даже не намекнули на возможность вывода ракет, хотя нам она была ясна. <…> Письма Хрущева были очень длинными, многословными, полными отступлений, повторений и общих рассуждений. <…> Запрашивать мнение Фиделя, чтобы учитывать его неизбежные поправки или дополнения, никто не решился предложить. <…> Обязательно следовало послать в Гавану хотя бы в субботу, 27 октября, копию телеграммы от 26 октября президенту Кеннеди, ту, где… упоминаются ракеты в Турции, – а это для Фиделя было бы очень неприятно, – но зато там упоминалось о необходимости иметь согласие правительства Кубы на допуск инспекторов. Ведь это было единственное послание, где вспомнили о Кубе! <…> Наша грубая ошибка, что мы этого не написали».

С. А. Микоян. Анатомия карибского кризиса.

М.: Academia, 2006. Гл. 6.

«Мне пришлось три недели… уговаривать Фиделя не саботировать соглашение Хрущева – Кеннеди. А он вполне в силах был это сделать, и тогда нам было бы еще труднее вылезать из этой истории. Но все кончилось без войны и без каких-либо серьезных конфронтаций в других районах мира. Пожалуй, никогда раньше мы не были так близки к третьей мировой войне.

Даже получился некоторый выигрыш для советско-американских отношений в целом. Стало ясно, что продолжение конфронтации сулит большие опасности. Можно было развить этот сдвиг в мышлении и идти к разрядке».

А. Микоян. Так было. М.: Вагриус, 1999. стр. 400–401.

«Переговоры Микояна были трудными, и поэтому они затянулись на три недели. Только телеграмма Н. С. Хрущева о смерти жены Микояна, поступившая в Гавану 3 ноября, снизила жесткость позиции кубинцев, и переговоры на первом этапе проходили в щадящем режиме. Американцы требовали от нас все новых и новых уступок, которые прямо затрагивали суверенитет Кубы. Они настаивали на своем праве инспекции за демонтажем и вывозом ракет, потребовали вывода с Кубы советского воинского контингента, самолетов Ил‐28, торпедных катеров типа “Комар”, которые не угрожали безопасности США. Так или иначе, но с большинством их требований пришлось согласиться».

Алексеев А. И. Записки посла // Стратегическая операция «Анадырь»: Как это было / Под общ. ред. В. И. Есина.

М.: МООВВИК, 1999.

«…Горе постигло Анастаса Микояна. Скончалась Ашхен Лазаревна, супруга Анастаса Ивановича. <…> Хрущев разрешил поступить Микояну по собственному усмотрению: вылететь в Москву на похороны или задержаться в Гаване. Микоян выбрал Гавану. Похоже, ему не верилось, что США и СССР помирились и что со спокойной душой можно возвращаться в Москву».

Д. Язов. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала.

М.: Центрполиграф, 2016.

«Я получил Ваше письмо от 30 октября. Вы представляете дело так, что с нами и вправду проконсультировались, перед тем как вывести стратегические ракеты. <…> Новость о внезапном и практически немотивированном решении вывести ракеты вызвала слезы у многих кубинцев и советских людей, которые были готовы погибнуть с гордо поднятой головой. Вам, вероятно, неизвестно, насколько кубинский народ настроен выполнить свой долг перед Родиной и перед человечеством.

Вы, товарищ Хрущев, считаете, что мы эгоистически думали о себе, о нашем самоотверженном народе, готовом принести себя в жертву, причем, конечно же, не слепо, а полностью осознавая, какой опасности он себя подвергает?

Мы знали, что будем уничтожены, как Вы намекаете в своем письме, в случае термоядерной войны. Тем не менее, мы не просили Вас вывести ракеты. Мы не просили Вас уступить.

Я понимаю дело так, что, если агрессия развязана, нельзя уступать агрессорам еще и привилегию решать, когда следует использовать ядерное оружие.

Я не предлагал Вам, чтобы в разгар кризиса СССР нападал. Я предлагал, чтобы после империалистического нападения СССР действовал не колеблясь и ни в коем случае не допустил ошибки, позволив врагам первым нанести по нему ядерный удар.

Я взялся за это дело, не обращая внимания на то, насколько оно щекотливо, повинуясь долгу революционера и испытывая самое бескорыстное чувство восхищения и любви по отношению к СССР.

Не часть кубинского народа, как сообщили Вам, а подавляющее большинство кубинцев в настоящее время испытывают невыразимую горечь и печаль. Империалисты вновь заводят речь об оккупации нашей страны, заявляя, что Ваши обещания эфемерны. Но наш народ горит желанием сопротивляться, возможно, как никогда, полагаясь на себя и на свою волю к победе. Мы будем бороться против враждебных обстоятельств. Мы справимся с трудностями и выстоим. При этом ничто не сможет разрушить узы нашей дружбы и бесконечную благодарность СССР.

С братским приветом,

Фидель Кастро

31.10.1962»

Фидель Кастро, Игнасио Рамоне. Моя жизнь.

Биография на два голоса. – М.: Рипол Классик, 2009.

17 мая 1962 года Президиум ЦК КПСС одобрил проект указа о повышении цен. Указ вступил в силу 1 июня. На мясо и птицу цены были повышены на 35, на масло и молоко – на 25 процентов[441].

Эта мера изначально была призвана повысить рентабельность многострадальной сельскохозяйственной отрасли: чем больше платят покупатели, тем больше зарабатывает производитель. Однако население уже привыкло к тому, что цены снижаются, а не растут. Микоян хорошо понимал популистский характер сталинских «снижений цен» и одобрял меры по стимулированию сельского хозяйства, в том числе и через постепенное повышение цен, но это многим в СССР не понравилось.

Одновременно было решено повысить нормы заводской выработки. Автором этой идеи был Алексей Косыгин. Хрущева его аргументы убедили[442].

На электролокомотивном заводе им. Буденного близ Новочеркасска начались волнения. Рабочие были недовольны и повышением цен, и повышением норм выработки. Заработная плата упала на 30 процентов. Также КГБ зафиксировал резкий рост недовольства и протестные настроения в Кемерове, Краматорске, Донецке и других городах.

Директор завода им. Буденного Курочкин на упреки рабочих ответил грубо: «Нет мяса – жрите ливер» (Таубман приводит фразу «ешьте пирожки с капустой»). Точные слова Курочкина не были зафиксированы, но поведение руководства завода привело рабочих в ярость. Они блокировали железную дорогу, остановили поезд «Саратов – Ростов», разгромили вагоны, выбили в них стекла.

Хрущев намеревался сам выехать в Новочеркасск, но его отговорили. Тогда он решил направить секретаря ЦК КПСС Фрола Козлова и Микояна.

Микоян упорно возражал. Он считал, что из членов высшего руководства страны ехать должен кто-то один, чтобы впоследствии быть готовым взять на себя всю полноту ответственности за принятые решения[443]. В ответ Хрущев предложил поехать еще и членам президиума ЦК: Кириленко, Шелепину, Полянскому, секретарю ЦК Ильичеву и помощнику председателя КГБ Петру Ивашутину.

Микоян, Козлов и их спутники прибыли в Новочеркасск 2 июня. Микоян немедленно выступил по радио, пытаясь успокоить население. Речь его была записана на магнитофонную пленку и несколько раз транслировалась 2 и 3 июня, в том числе с помощью передвижных громкоговорителей. По другим сведениям, по радио выступил не только Микоян, но и Козлов[444].

Н. С. Хрущев, Л. И. Брежнев, А. Н. Косыгин, Ф. Р. Козлов, Е. А. Фурцева и А. И. Микоян в начале 60-х годов

Руководство города и области посчитало восстание «бунтом хулиганов, пьяниц и уголовников»: на заводе значительное количество рабочих имели судимости. Хрущев больше всего опасался эскалации конфликта и был прав. Среди недовольных нашлись люди, готовые отправить эмиссаров в соседние города, Ростов и Донецк, чтобы призвать их население поддержать восстание[445].

2 июня число протестующих достигло 10 тысяч. По приказу командующего Северо-Кавказским военным округом Иссы Плиева мост через реку Тузлов перегородили танками, но рабочие, двигаясь с портретами Ленина и Маркса, под красными флагами перешли реку вброд либо перебрались через танки – военнослужащие им не препятствовали.

Достигнув центра города, повстанцы ворвались в здание горкома. Активисты вышли на балкон и обратились к остальным, призывая всех занять здание милиции. Это неизбежно привело бы к захвату огнестрельного оружия. Помимо флагов, в толпе виднелись транспаранты «Хрущева на колбасу!».

В тексте обвинительного заключения[446] сказано, что протестующие пытались выхватить автоматы из рук военнослужащих Репкина, Кувардина и других, в результате чего солдаты вынуждены были, в соответствии с уставом, применить оружие против нападавших[447]. Однако есть мнения как историков, так и очевидцев (Пыжиков, Пихоя, Таубман, Шапошников, Деркачев), что огонь был открыт по приказу командиров, причем сначала был сделан один или несколько предупредительных залпов в воздух.

А. И. Микоян, Н. С. Хрущев и Л. И. Брежнев

Поскольку в КПСС, в правительстве СССР и в Вооруженных силах существовала жесткая субординация, полномочия отдавать приказы о применении оружия имели только Козлов и Микоян как вышестоящие ответственные лица. Однако ни Козлов, ни Микоян не могли бы отдать такой приказ, не получив на это разрешения от вышестоящего руководства, то есть лично от Хрущева.

Микоян предпринял попытки переговоров с участниками протестов, но за его спиной Козлов телефонировал в Москву Хрущеву и получил от него устную санкцию на силовое подавление беспорядков.

Предупредительные выстрелы не остановили толпу. Был открыт огонь на поражение. Погибли 23 человека, ранено было около 100, из них многие впоследствии скончались в больницах. Толпа была рассеяна[448].

В тот же день была организована встреча ответственных работников с делегатами восставших. Пришли девять человек, в том числе их лидер, рабочий Б. Н. Мокроусов, по профессии обрубщик литья, имевший шесть классов образования и две судимости за телесные повреждения и хищения[449].

Микоян присутствовал при этом разговоре, Фрол Козлов – нет. По свидетельству Микояна, Козлов не выступал по радио, не вел переговоров, зато активно телефонировал в Москву[450].

Впоследствии рабочий Мокроусов был расстрелян.

Фрола Козлова не смутила пролитая кровь. Позвонив из Новочеркасска Суслову, он пожаловался на качество местного питания, попросил прислать ему продукты из Москвы и напомнил, что намерен отправиться в отпуск[451].

Хрущев обвинил в трагедии «местных идиотов, которым вздумалось стрелять»[452]. Возможно, одна эта фраза свидетельствует о том, что приказ отдал именно Хрущев.

Информация о Новочеркасском расстреле была полностью засекречена. Погибших хоронили в чужих могилах. Сделано это было прежде всего для предупреждения эскалации конфликта. Однако отсутствие достоверных сведений породило большое количество слухов. Известна легенда о том, что солдаты сделали первый залп поверх голов и пули попали в мальчишек, взобравшихся на деревья.

В книге М. А. Деркачева, в тот период помощника командующего Северо-Кавказским военным округом генерала Иссы Плиева, приводятся сведения, что с Плиевым разговаривал секретарь ЦК КПСС А. Кириленко, прибывший прежде других в Новочеркасск 1 июня вечером. Именно он первым заговорил о том, что армия должна навести порядок. Плиев заявил Кириленко, что не будет сталкивать армию с народом[453].

Генерал-майор Олешко доложил Микояну об одном убитом – гражданском мужчине, пытавшемся отобрать автомат у часового. Микоян, по свидетельству Олешко, был очень расстроен и распорядился привести к нему этого солдата и поговорил с ним. Солдат уверял, что выстрел произвел случайно.

ДОСЬЕ

«Приказ о разгоне демонстрантов отдавала Москва».

Деркачев М. А. Особое поручение. – Владикавказ: Ир, 1994. С. 17.

А. И. Микоян, председатель КНР Лю Шаоци, Н. С. Хрущев, генеральный секретарь ЦК КПК Дэн Сяопин, Ф. Р. Козлов, М. А. Суслов и мэр Пекина, член политбюро ЦК КПК Пэн Чжэнь в Кремле в сентябре 1960 года

* * *

Другую версию изложил генерал-лейтенант танковых войск Матвей Шапошников, в 1962 году первый заместитель Плиева. По его сведениям, Козлов и Микоян прибыли в Новочеркасск не 1 и не 2 июня, а в конце мая – их резиденция находилась в медпункте гарнизона танковой дивизии. В разговоре с Козловым и Микояном Шапошников высказал опасения, что вмешательство армии может привести к жертвам, но Козлов грубо оборвал Шапошникова и заявил, что «генерал Плиев получил все необходимые указания»[454].

2 июня, по версии Шапошникова, он получил от Плиева приказ задержать колонну протестующих, двигавшуюся к центру города. Плиев сообщил, что высылает танки. «Я не вижу перед собой противника, которого следует останавливать танками», – заявил Шапошников. Через четыре года генерал Шапошников был уволен из Вооруженных сил, через пять лет исключен из КПСС.

Фрол Козлов был ставленником Хрущева, лично преданным ему. В июне 1959 года в беседе с А. Гариманом Хрущев заявил, что видит Козлова своим преемником. В том же месяце журнал «Тайм» вышел с портретом Козлова на обложке и с пометкой «преемник Хрущева»[455]. По утверждению Ф. Бурлацкого, Козлов отличался резкостью и жестокостью[456].

Анастасу Ивановичу Микояну было 66 лет. У него был огромный политический и управленческий опыт и не было властных амбиций. Прежде всего его интересовало равновесие и устойчивое поступательное развитие страны и всей мировой социалистической системы, созданной при его непосредственном участии.

В отличие от Микояна, 53-летний Фрол Козлов находился на карьерном подъеме. Он мог отдать приказ открыть огонь, чтобы угодить Хрущеву, продемонстрировать решительность, а заодно и «прикрыть» лидера СССР.

Вот как свидетельствует об этом эпизоде Нами Артемьевна Микоян, супруга Алексея Микояна: «Это было в 1962 году, в июне. Анастас Иванович Микоян вечером вернулся домой после поездки, о которой мы тогда ничего не знали. Его встречала экономка Катя Бурилина, и я вышла тоже ему навстречу. Было видно, что он очень взволнован, так как сразу начал мне говорить о том, что был в Новочеркасске, где рабочие завода вышли на забастовку и требовали повышения зарплаты и понижения цен на продукты. Он выступал перед ними и постарался успокоить собравшихся, пообещав выполнить их требования. Но неожиданно для него на следующий день в мирную демонстрацию, вышедшую на площадь города, начали стрелять военные по приказу Ф. Р. Козлова, согласованному с Н. С. Хрущевым. Это и было причиной его сильного волнения».

Спустя месяц после новочеркасских событий Козлов оказался замешан в коррупционном скандале. 17 июня 1962 года в автокатастрофе погиб Николай Смирнов, председатель Ленгорисполкома. Следственная группа Генеральной прокуратуры вскрыла его сейф и обнаружила бриллианты и валюту. Расследование этого факта вывело на Козлова, однако очень быстро дело было прекращено[457].

Менее чем через год после событий в Новочеркасске, 11 апреля 1963 года, Фрола Козлова поразил инсульт. С этого момента он не возвращался к работе и скончался в январе 1965-го. Урна с его прахом была захоронена в Кремлевской стене.

ДОСЬЕ

«Наибольшую известность получили кровавые события 1–2 июня 1962 года в Новочеркасске. Они были вызваны решением правительства о повышении цен на 30 % на мясо и на 25 % на масло. Эта мера объявлялась как временная, но она вызвала массовое недовольство граждан и открытые выступления трудящихся. На Новочеркасском электровозостроительном заводе появились лозунги: “Долой Хрущева!”, “Хрущева на колбасу!”. На подавление митингующих была брошена армия.

А. И. Микоян и Н. С. Хрущев на отдыхе в Пицунде в 1962 году

В выступлении по местному радио первый заместитель председателя Совета министров СССР А. Микоян и секретарь ЦК КПСС Ф. Козлов заявили, что эти беспорядки спровоцировали враги, которые будут наказаны. В результате столкновений войск с демонстрантами погибло 24 и ранено 70 человек, 105 человек были осуждены, в том числе 7 человек расстреляны.

В эти же дни выступления рабочих зафиксированы в Омске, Кемерове, Донецке, Артемьевске, Краматорске. Реакция руководства страны на подобные проявления протеста народных масс была своеобразной. Ее суть выразил лидер КПСС Хрущев на XIV съезде комсомола в апреле 1962 года: “Хорошее, светлое во множестве рождается на нашей земле. Но при своем рождении оно претерпевает, как говорят, известные муки. Так это не должно нас смущать. Надо только правильно это понимать, проводить в жизнь линию, которую определил ХХII съезд партии». Комментарии здесь излишни”».

Пыжиков А. В. Хрущевская «оттепель». —

М.: Олма-Пресс, 2002. С. 64.

«Козлов был неумным человеком, просталински настроенным, реакционером, карьеристом и нечистоплотным к тому же. Интриги сразу заменили для него подлинную работу. Вскоре после того, как Хрущев перевел его в Москву из Ленинграда, выведя из-под острой критики и недовольства им Ленинградской партийной организации, роль Козлова, введенного в президиум ЦК, стала возрастать. Он был большой подхалим. Видимо, разгадал в Хрущеве слабость к подхалимам, еще будучи в Ленинграде».

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. —

М.: Вагриус, 1999. С. 403.

«Пока я ходил говорить с забастовщиками и выступал по радио, он названивал в Москву и сеял панику, требуя разрешения на применение оружия, и через Хрущева получил санкцию на это “в случае крайней необходимости”. “Крайность” определял, конечно, Козлов.

Несколько человек было убито. Козлов распорядился даже подать два эшелона для массовой ссылки людей в Сибирь. Позорный факт! Прямо в духе Ежова – Берии. Я это решительно отменил, и он не посмел возражать.

Почему Хрущев разрешил применить оружие? Он был крайне напуган тем, что, как сообщил КГБ, забастовщики послали своих людей в соседние промышленные центры. Да еще Козлов сгущал краски. Поэтому в соседние города были направлены другие члены руководства, Шелепин – в Донбасс, кажется, остальных не помню. Такая паника и такое преступление для Хрущева не типичны, виновен Козлов, который его так дезинформировал, что добился хотя и условного, но разрешения».

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. —

М.: Вагриус, 1999. С. 404.

«В Президиуме ЦК один Микоян не во всем соглашался с отцом. Теперь к нему прибавился Козлов. Отцу их позиция, порой отличная от его собственной, в глубине души даже нравилась, позволяла еще раз проверить себя. Тем более что его положению они ни в коем случае не угрожали. Между собой Микоян с Козловым не ладили, по большинству вопросов придерживались несовпадающих точек зрения. Микоян слыл опытным, осторожным политиком. Козлов – администратор, практик, пусть грубоватый, но хорошо знающий жизнь, умеющий, где надо, нажать, прикрикнуть».

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. —

М.: Вече, 2019. С. 230.

Мы не претендуем на всеобъемлющее исследование трагедии в Новочеркасске. Это не входит в наши задачи. Нам лишь важно пролить свет на участие Анастаса Микояна в кровавых событиях. Мы утверждаем, что он принял меры к тому, чтобы кровь не пролилась. Авторы не нашли никаких свидетельств, ни прямых, ни косвенных, возлагающих на Микояна вину за смерти людей хотя бы в малой степени. Желающие детально изучить этот исторический эпизод могут, в частности, обратиться к публикации: «Новочеркасская трагедия», Исторический архив. 1993, № 1, 4.

Решение Президиума ЦК КПСС направить на похороны Дж. Ф. Кеннеди правительственную делегацию во главе с А. И. Микояном

2

22 ноября 1963 года в США был убит президент Джон Кеннеди. Убийцу быстро нашли. Ли Харви Освальд – молодой человек, живший в Советском Союзе, женившийся на русской женщине, но впоследствии вернувшийся в США. Американская пресса тут же заговорила о советском следе. В США поднялась волна антисоветских настроений. Обыватели решили, что президента убили коммунисты.

Кто-то из высших руководителей СССР должен был поехать в США и официально отдать долг памяти погибшему Джону Кеннеди, а заодно и попытаться успокоить американскую общественность, рассеять слухи о причастности Москвы к выстрелам в Далласе. В эту поездку отправился Микоян. Другие кандидатуры не обсуждались. Микоян лично знал и Джона Кеннеди, и его брата Роберта.

Помимо участия в церемонии, Микоян должен был выполнить и важную дипломатическую миссию. Год назад Кеннеди, в период разрешения последствий Карибского кризиса, в личных переговорах дал Микояну слово, что США не будут нападать на Кубу. Официального документа, гарантирующего безопасность Кубы со стороны США, американское правительство так и не подписало. Кеннеди лишь сделал публичное заявление. Теперь Микоян должен был выяснить у нового президента Линдона Джонсона, подтвердит ли тот устные гарантии предыдущего главы Белого дома.

В поездке Микояна сопровождал известнейший переводчик Виктор Суходрев, оставивший впоследствии уникальные воспоминания о похоронах Кеннеди и участии в них Микояна^17–1. Надо сказать, что Суходрев относился к Микояну с большой симпатией, даже утверждал, что Хрущев и Микоян были друзьями. Однако мы точно знаем, что близкой дружбы между ними не возникло. Суходрев видел ситуацию со стороны и за дружбу принял крепкие товарищеские отношения двух лидеров, делавших общее дело.

Например, как мы ранее отметили, Н. С. Хрущев в своих мемуарах полностью дезавуировал решающую роль Микояна в развенчании культа личности в процессах десталинизации 1954–1956 годов. А друзья так не поступают.

Советская делегация прибыла в США 25 ноября 1963 года. Похороны Кеннеди состоялись в тот же день.

Советское посольство заранее получило из Госдепартамента подробные инструкции о протоколе похорон, включая и пункт, касающийся одежды. По опыту Суходрев знал, что советские руководители обычно пренебрегают дресс-кодом, не надевают ни смокингов, ни фраков, ни визиток. Как правило, это делалось из принципиальных соображений – одежда коммуниста должна быть простой и удобной, не более того. Однако Микоян изумил всех сопровождавших, объявив, что визитка у него есть. Он попросил сшить ее, когда приезжал на инаугурацию президента Пакистана, и в день, скорбный для всей Америки, не намерен был нарушать этикета. Когда принесли вешала с одеждой, Суходрев заметил, что комплекты перепутаны, фрачные брюки помещены под визитку, а полосатые – под фрак. Суходрев обратил на это внимание Микояна. Возник спор. Микоян заставил персонал принести энциклопедический словарь и уточнить, какие брюки должны быть надеты под визитку.

Во время перемещения к месту отпевания и оттуда на Арлингтонское кладбище Микоян находился в плотном кольце охраны. Были серьезные опасения, что на московского гостя могут напасть истерично настроенные американцы, убежденные, что любимец Америки пал от руки «комми». Американская пресса подогревала эти настроения, публикуя копии неких советских «документов», полученные неизвестно каким образом и проливающие свет на связь Освальда с советскими спецслужбами. В СССР вся актуальная американская пресса внимательно изучалась. Как утверждает Суходрев, Микоян вез с собой в США оригиналы всех документов, процитированных американскими газетами, с тем чтобы обнародовать их и изменить отношение общества к личности Ли Харви Освальда.

Анастас Микоян с Жаклин Кеннеди во время траурных мероприятий в Белом доме

После отпевания и погребальной церемонии Микоян отправился на поминальный банкет в Белый дом. По католической традиции на поминках не употребляют алкоголь. Однако один из референтов Белого дома отозвал Суходрева в сторону и сообщил, что в соседнем помещении есть бар и если советский гость, восточный человек, пожелает немного выпить, то это можно устроить. Суходрев немедленно раздобыл себе стакан виски с содовой и предложил Микояну, но тот наотрез отказался.

Тот же референт позже опять подозвал Суходрева и передал пожелание членов семьи Кеннеди: хотелось бы, чтобы господин Микоян уходил с банкета в числе последних или даже самым последним. Микоян подошел к Жаклин Кеннеди, когда гости уже разошлись. Вдова президента весь день держалась очень стойко, но, когда взяла Микояна за руку, не выдержала и заплакала.

– Господин Микоян, – сказала Жаклин Кеннеди, – передайте господину Хрущеву, что мой муж очень хотел вместе с ним строить прочный мир на земле. Теперь это придется делать одному господину Хрущеву.

СПРАВКА

В отчете Микояна от 25 ноября 1963 года эта фраза звучит несколько иначе: «Я уверена, что председатель Хрущев и мой муж могли бы достичь успеха в поисках мира и они к этому действительно стремились. Теперь вы должны продолжить это дело и довести его до конца».

РГАНИ. 3. 66. 471. 45. 1;

см. «Отчет Микояна о похоронах Кеннеди».

Наконец, на выходе из банкетного зала Суходрева снова отозвали в сторону. Это был пресс-секретарь Джона Кеннеди Пьер Сэлинджер. Он сказал: «От имени сотрудников Белого дома прошу поблагодарить Хрущева за то, что он прислал в качестве своего представителя столь высокого советского руководителя в лице господина Микояна».

Вернувшись в посольство СССР, Микоян по давно заведенной привычке вместо отдыха немедленно потребовал вызвать стенографистку и стал диктовать отчет обо всем, что происходило на похоронах. От усталости и, возможно, от волнения у него прорезался сильный акцент, и Суходреву пришлось прийти на помощь – дословно процитировать слова Жаклин Кеннеди и Сэлинджера, тем более что он их слышал.

А. И. Микоян у гроба Дж. Ф. Кеннеди на Арлингтонском кладбище в Вашингтоне

Утром следующего дня, 26 ноября, состоялась официальная встреча Микояна с Джонсоном. Новый президент США сразу же затронул тему Кубы и официально заявил, что будет и далее придерживаться политики невмешательства США в дела Кубы и полностью сохранит курс своего предшественника. Таким образом, Микоян получил больше, чем ожидал. И официальную гарантию мира – от нового президента США, и неофициальную – от вдовы погибшего президента, который, как мы помним, принадлежал к одному из могущественных и самых влиятельных политических кланов Америки.

24 ноября 1963 года Джек Руби застрелил Ли Харви Освальда. Здесь в воспоминаниях Суходрева есть небольшие расхождения с архивными документами и историческими фактами. Суходрев утверждает, что советская делегация вылетела из США именно 24 ноября, в день убийства Освальда, причем сделала это по рекомендации американской стороны, поскольку обстановка в Вашингтоне была очень тревожной. Однако Освальд был застрелен 24 ноября, похороны Кеннеди состоялись 25 ноября, а официальная встреча с Джонсоном состоялась 26 ноября. Так или иначе, воспоминания Суходрева о похоронах Кеннеди ярко показывают, почему Микоян стал самым успешным дипломатом хрущевской эпохи. Ум и опыт сочетались в Микояне с максимальной требовательностью к самому себе. Он не упускал ни одной мелочи и не позволял себе расслабляться ни на секунду.

3

Карибский кризис напугал руководство СССР. По итогам разрешения кризиса и в СССР, и в США многие высокопоставленные чиновники (прежде всего армейское командование обеих стран) считали, что их державы проиграли, показали политическим оппонентам свою слабость.

Никита Сергеевич Хрущев понемногу стал терять свои позиции. Пытаясь сократить и реформировать армию, производить ракеты в ущерб кораблестроению и самолетостроению, он настроил против себя генералитет[458].

Когда 1 декабря 1962 года открылась выставка в Манеже и проходили встречи с творческой интеллигенцией, Хрущев вел себя грубо и неумно и в результате рассорился с художниками и писателями.

Шифрограмма А. И. Микояна в Москву с описанием хода похорон Дж. Ф. Кеннеди

Осенью 1963 года в СССР разразилась засуха[459]. Правительству пришлось закупать пшеницу в Канаде, США и Австралии. На этом фоне советская общественность негативно воспринимала длительные зарубежные поездки Хрущева. Только в Египте в мае 1964 года на открытии Асуанской плотины Хрущев пробыл почти три недели[460].

Инициаторами смещения Никиты Хрущева считаются первые лица руководства ЦК КПСС: секретари ЦК КПСС Л. Брежнев, А. Шелепин, Н. Подгорный, Н. Игнатов, а также В. Семичастный – председатель КГБ СССР.

Хрущев узнал о заговоре в конце сентября от своего сына Сергея. Тот получил информацию от офицера КГБ Василия Галюкова – бывшего начальника охраны Игнатова, секретаря ЦК и председателя президиума ВС РСФСР. Игнатов, недовольный своим положением, также примкнул к заговору. Встреча Галюкова и Сергея Хрущева состоялась 24 сентября 1964 года.

Посмертное издание инаугурационной речи президента США Дж. Ф. Кеннеди, 1963 г. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

Узнав от сына о заговоре, Хрущев рассказал все Микояну и Подгорному. Микоян ничего не ответил (Галюков не назвал его фамилии), а Подгорный, которого также причисляли к заговорщикам, энергично все опроверг и рассмеялся[461]. Хрущев, невзирая на просьбу сына, отказался встречаться с Галюковым и поручил это сделать Микояну[462]. Затем Хрущев отбыл на отдых в Пицунду, а Сергей Хрущев устроил Микояну встречу с Галюковым. Содержание их разговора неизвестно, но Микоян вскоре также вылетел в Пицунду, прибыл туда 3 октября и там все рассказал Хрущеву[463].

В воскресенье 11 октября в Пицунду прибыл Сергей Хрущев и привез с собой запись беседы Микояна и Галюкова, сделанную в целях конспирации печатными буквами. Сергей Хрущев предложил отцу изучить запись, однако Н. Хрущев отказался и предложил передать текст Микояну. Микоян в отличие от Хрущева запись внимательно прочитал.

12 октября 1964 года Хрущев находился на своей даче в Пицунде вместе с Микояном. В этот день из Москвы позвонил Брежнев (по версии Сергея Хрущева – Суслов) и попросил Хрущева вернуться в Москву на внеплановое заседание президиума ЦК.

13 октября Хрущев вылетел в Москву вместе с Микояном. Из аэропорта Внуково‐2 они ехали в одной машине. Оба прибыли в Кремль и вошли в зал заседаний президиума ЦК. Хрущев занял привычное место председателя.

3

В заседании пленума 13–14 октября 1964 года, включая Хрущева, участвовало 23 высших партийных и государственных деятеля: Брежнев, Воронов, Кириленко, Косыгин, Микоян, Подгорный, Полянский, Суслов, Хрущев, Шверник, Гришин, Ефремов, Мазуров, Мжаванадзе, Шелест, Рашидов, Андропов, Демичев, Ильичев, Поляков, Пономарев, Титов, Шелепин. Рабочую протокольную запись пленума года вел В. Малин, заведующий Общим отделом ЦК КПСС[464].

Согласно записи, первым выступил Брежнев, обвинивший Хрущева в «непартийном общении» с товарищами, в «общении через записки». Уязвленный Хрущев возразил, заявив, что «любит партию» и «хочет быть ей полезным». С резким обвинением выступил Шелепин. Он объявил Карибский кризис «авантюрой» и «жонглированием судьбами народа».

Согласно протокольной записи, в первый день пленума, 13 октября, Микоян вообще не выступил. Заседание завершилось выступлением кандидата в члены Президиума ЦК КПСС Ш. Рашидова, что полностью соответствовало и сложившейся традиции очередности выступлений, и партийной иерархии должностей (сначала выступают члены, затем кандидаты в члены высшего партийного ареопага). Оппоненты Хрущева были уверены в своих силах и спокойно согласились продолжить заседание на следующий день.

Хрущев уехал в свою резиденцию на Ленинских горах и оттуда ночью позвонил Микояну[465]. Оба знали, что телефон прослушивается. Хрущев произносил фразы не для Микояна, а для Семичастного и прочих заговорщиков. «Я уже стар и устал, – сказал Хрущев. – Пусть справляются сами. Главное я сделал. Разве мы могли сказать Сталину, что он нас не устраивает и должен уйти в отставку? Теперь все иначе. Исчез страх, и разговор идет на равных! В этом моя заслуга! А бороться я не буду»[466]. В этих словах Хрущев сформулировал, возможно, подсознательно (или, наоборот, рационально) понимание своей исторической миссии.

Главной своей заслугой перед Историей Никита Хрущев считал вовсе не реформы сельского хозяйства, не освоение целины, не кукурузу, не запуск в космос первого космонавта планеты, не инициативы в области внешней политики, а именно масштабную десталинизацию советского общества. Для оценки политического наследия Хрущева это важно понимать.

Нынешние полемисты полагают, что Хрущев – это тот, кто тряс ботинком на заседании ООН, тот, при ком взлетел Гагарин. Но нет. Хрущев ревизовал Сталина, открыто объявил о его преступлениях. А Микоян был тот, кто поддержал Хрущева своим политическим весом и авторитетом, а возможно, и подтолкнул к принятию важнейшего решения.

На второй день, 14 октября 1964 года, пленум открыл Полянский, после него заговорил Шелепин. Он прямо обвинил Микояна в том, что тот ведет себя неправильно, и потребовал от него высказаться.

Вот основные тезисы выступления Микояна согласно рабочей протокольной записи:

– Хрущев сначала мало разбирался во внешней политике, но затем быстро овладел дипломатией;

– Берлинский кризис был ошибкой, но я (Микоян) выступал против;

– то же самое Кубинский (Карибский) кризис, но и там я (Микоян) спорил;

– согласен с теми, кто упрекает Хрущева во вспыльчивости и раздражительности;

– не согласен, что Хрущев общается с коллегами с помощью записок;

– Хрущев ведет удачную кадровую политику, смело выдвигает людей, кадры неплохие;

– нельзя обвинять одного Хрущева во всех ошибках, и Хрущеву нельзя все брать на себя;

– предлагаю Хрущева разгрузить, но считаю, что он должен остаться в руководстве партии (см. Приложение).

Стенограмма сохранила возражения Подгорного на выступление Микояна.

Так, мы можем утверждать, что Микоян предпринял попытки противостоять общему мнению, а оно было ясно сформулировано – Хрущева убрать.

В итоге, согласно стенограмме, Микоян согласился с решением абсолютного большинства: «Говорил, что думал, согласен с предложениями, [Хрущев] сказал, что за посты бороться не будет».

Выступая после всех, Хрущев также упомянул Микояна: «Я сказал товарищу Микояну – бороться не буду, основа одна». Причем Микоян был единственным, кого Хрущев отдельно упомянул в своем покаянном заключительном слове. Возможно, из чувства благодарности, ведь и Микоян был единственным – один против двадцати, – кто предложил сохранить за Хрущевым партийные и государственные посты[467].

Желающие составить точное мнение об обстоятельствах смещения Н. С. Хрущева всегда могут обратиться к стенограмме пленума 13–14 октября 1964 года. Она находится в открытом доступе.

Также мы обращаем внимание читателя на следующие материалы:

Как снимали Н. С. Хрущева: Материалы пленума ЦК КПСС. Октябрь 1964 г. // Исторический архив. 1993. № 1; Утаенная Конституция Никиты Хрущева: Стенограммы заседаний Конституционной комиссии. 1962–1964 гг. // Исторический архив. 1997. № 1; Таковы, товарищи, факты: Записи В. Малина на заседании Президиума ЦК КПСС // Источник. 1998. № 2; Т. Хрущев резко изменился в отрицательную сторону // Источник. 1999. № 5; Посетители кремлевского кабинета Н. С. Хрущева // Источник. 2003. № 4; Десять лет правления Н. С. Хрущева. 1954–1964 гг.: Документы из личного архива Н. С. Хрущева // Источник. 2003. № 6; Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления. Т. 1. – М., 2003; Никита Хрущев. 1964: Стенограммы пленума ЦК КПСС и другие материалы. – М., 2007.

РЕКОНСТРУКЦИЯ

1964 год. 14 октября

Москва. Ленинские горы

Вечером того же дня Микоян пришел к Хрущеву домой.

– Никита, – сказал Микоян. – Да, это произошло. Но жизнь не закончилась, и ты не должен падать духом. Слава богу, они тебе все оставят. Квартиру, загородный дом, машину, охрану и обслугу закрепят пожизненно, дадут пенсию в 500 рублей.

– Хорошо, – сухо ответил Хрущев.

– Еще, – добавил Микоян, – есть мнение, что за тобой можно закрепить должность члена президиума Верховного Совета. Лично я предлагал учредить для тебя должность консультанта президиума, но остальные были против.

– Напрасно, Анастас Иванович, – сказал Хрущев. – Спасибо, друг, что стоял за меня до последнего. Но они меня видеть не хотят, я им не нужен, и мои советы тем более. Зачем я им после всего, что было? Нет, Анастас Иванович, теперь я пенсионер. Да и тебе, после того как ты так за меня выступил, не видать нормальной работы и уважения. Ты им тоже не нужен.

– Я это прекрасно понимаю. К власти пришли совсем другие люди, с другими принципами, у них свое видение жизни и государства. Мы ведь с тобой их хорошо знаем.

Хрущев вышел проводить Микояна. Они обнялись на прощание. И более лично не встречались.

Микоян пешком вернулся к себе в квартиру, благо они с Хрущевым жили в соседних домах. Свет зажег только в кухне. Выпил бокал красного вина, но ничего не почувствовал. Со дня смерти Ашхен прошло почти два года, но он так и не привык к одиночеству. Все казалось – вот она сейчас зайдет, сядет рядом, спросит, почему он опять такой мрачный и задумчивый. А он опять в тысячный раз подумает, что не надо бы ей рассказывать о том, что случилось, но потом все равно расскажет. Больше некому. Можно позвонить Артему, позвать его в гости, но Артем, хоть и родной брат, но все-таки живет отдельной жизнью, среди совсем других людей, наедине с чертежами и математическими формулами. «Не с кем поговорить», – печально подумал Анастас Иванович Микоян.

И когда Ашхен все-таки вошла и села рядом, он не удивился и не испугался. Она ведь всегда была рядом и даже после смерти помогала ему, когда успокаивал Фиделя, когда договаривался с Кеннеди. Вот и теперь явилась, чтобы если не помочь, то хотя бы облегчить тяжесть раздумий.

– Я сплю, – сказал он. – Это все не по-настоящему.

Л. И. Брежнев награждает А. И. Микояна орденом

– Неважно, – ответила Ашхен. – Ты ведь хотел со мной поговорить. Давай поговорим.

– Они жестко убрали Хрущева, – объявил Анастас. – У меня были какие-то надежды, но я думал об этих людях лучше. Хрущев даже заплакал на заседании, так они его унижали.

Ашхен печально улыбнулась.

– А разве они давали тебе повод думать о них хорошо?

– Ну, допустим, Суслова я неплохо знаю, вместе работали. Но ты права – они не давали мне такого повода. Я пытался хоть как-то отбить Никиту, но они и на меня поднялись.

– Ты защищал Хрущева?

– А как иначе?

– Но ведь он никогда не был твоим другом.

– Да, конечно, он не был мне другом, но он был мой единомышленник и никогда меня не предавал. И при всех своих недостатках, которых хватало с перебором, он был талантливым человеком, и мы вместе сделали большое дело. В политике иногда это важнее дружбы. Когда мы проводили двадцатый съезд, мы были в меньшинстве. Я и Никита. Мы были союзниками, мы хотели одного и того же – исправить ошибки Сталина и свои собственные. Рассказать правду, спасти невиновных, развернуть страну к лучшему. И у нас почти получилось.

– Почему почти? Уже все получилось. Весь мир теперь знает правду.

Микоян горько усмехнулся.

– Нет. Чтобы исправить все ошибки, чтобы обнародовать всю правду, нужны десятилетия упорной работы, нужно вовлечь в дело миллионы людей. Но нам такого шанса не дали. Теперь, когда Хрущева нет, они все свернут. Суслов, Брежнев, Андропов, Подгорный, Шелепин – эти ребята похоронят все наши усилия. Конечно, они не будут заново ставить памятники Сталину, но и критиковать его не будут тоже. Скорее всего, просто сделают вид, что не было никакого культа личности и репрессий не было. В учебниках истории про Сталина оставят три строчки. А они сделают свой культ, – Анастас Иванович улыбнулся, – правда, личности там не будет.

Ашхен печально покачала головой.

– В любом случае, если ты защитил Никиту, ты сделал правильно.

– Мне было жизненно важно, чтобы Никита остался, – ответил Микоян. – Пусть и не первым секретарем, пусть с понижением, но чтобы сохранил хоть часть влияния. Нам с ним нужно было еще хотя бы пять лет. Тогда бы мы вернули многое, чего лишились при Сталине. Прежде всего – открытую дискуссию в партии и полную реабилитацию всех репрессированных. Но нынешним, тем, кто теперь получил власть, им этого не нужно. Никто из них на пленуме про Сталина не сказал ни слова.

– Но тогда, – сказала Ашхен, – получается, что ты их всех восстановил против себя. Ты дал им понять, что не хочешь с ними работать.

– Ты права, – ответил Микоян, – ты опять права. Я бы хотел и дальше работать, ведь многое не сделано. Но с ними это невозможно. Я знаю им цену. И они знают, что я знаю. Почти все они – выдвиженцы Хрущева, то есть они предали того, кто их вытащил. Классический случай, в стиле Шекспира. Теперь, когда они его предали, они начнут предавать друг друга, пока не останется один-двое. Может, это будет Подгорный, а может, Брежнев.

Ашхен улыбнулась.

– Ну, раз они для тебя не представляют интереса, тогда и мне про них знать не надо, – она обняла его. – Мы были вместе в самые трудные дни. Когда тебе снова станет трудно, я опять приду. А пока прощай и береги наших внуков.

Он проснулся и обнаружил, что сидит в кресле с пустым бокалом любимого грузинского вина в руке. В сердце, в голове, как в бокале, тоже было пусто, но он знал, что это ненадолго. Он поспит до утра, а завтра снова возьмется за дело.

Позже Микоян звонил Хрущеву, всеми забытому, и поздравлял с наступлением нового, 1965 года. После смерти Хрущева Микоян был единственным из членов высшего руководства страны, приславшим на похороны именной венок «Никите Сергеевичу Хрущеву от Анастаса Ивановича Микояна»[468].

Формально Микоян после смещения Хрущева с 15 июля 1964 года по 9 декабря 1965 года был первым человеком в стране, председателем Президиума Верховного Совета СССР.

25 ноября 1965 года Микоян отпраздновал свое 70-летие. 4 декабря он направил в президиум ЦК прошение об отставке, однако оставался членом президиума Верховного Совета СССР до 1974 года. За всю историю страны Микоян оказался единственным руководителем высшего уровня, ушедшим на покой по своей инициативе.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Фрагмент рабочей протокольной записи пленума ЦК КПСС 13–14 октября 1964 г.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 67. Пакет 223. Черные чернила. Автограф.

Опубликовано: Никита Хрущев. 1964: Стенограммы пленума ЦК КПСС и другие документы. М.: МФД: Материк, 2007. С. 217–226.

т. Шелепин. Т. Микоян ведет себя неправильно, послушать его.

т. Микоян. Т. Суслов прав – прямо говорит, – решение съездов правильно.

Стабильный состав Президиума – может управлять страной.

Во внешней политике – вначале Хрущев мало владел внешней политикой, [затем] быстро овладел.

Суэц – не были в состоянии войны, [но] риск был.

Берлинский вопрос – я выступал против.

В общем правильно.

Кубинский кризис – спорил.

Подводный флот послать – сама идея на грани авантюры 51.

О Синьцзяне – опасные высказывания 52.

Блестящие беседы с иностранцами.

Вспыльчивость, раздражительность – правильно.

Игнатов подзуживает.

Нет мстительности.

(Я называл т. Косыгина в Председатели [СМ СССР]).

Идет на смелое выдвижение людей.

Кадры неплохие.

Окружение – отделить тт. Малина и Шуйского.

Личные письма – не согласен.

Подсовывали цифры, Старовский путает 53.

Не надо Хрущеву все брать на себя.

По поводу обкомов – сначала я возражал.

Неправильное отсечь.

Т. Хрущева разгрузить, должен оставаться у руководства партии 54.

1964 год

Москва

На одном из спектаклей Театра на Таганке весной 1964 года в антракте Микоян заметил среди зрителей знакомую фигуру. Это был поэт Евгений Евтушенко, худой, изящный, в превосходном костюме. Евтушенко тоже увидел Микояна. Анастас Иванович попросил охранника пропустить знаменитого поэта.

– Рад вас видеть, Женя, – сказал Микоян.

Евтушенко произнес дежурные фразы, поинтересовался здоровьем и самочувствием, а затем, дерзко улыбаясь, поинтересовался, может ли он задать рискованный вопрос.

– Любой, – ответил Микоян и пошутил: – Не связанный с разглашением гостайны.

– Скульптор Эрнст Неизвестный, – Евтушенко продолжал улыбаться, удерживаясь в шутливом тоне, – рассказал мне недавно… Помните декабрь 62-го, встречу с деятелями культуры на Ленинских горах? Товарищ Хрущев накричал на Эрнста Неизвестного. Причем это было уже во второй раз. Сначала он накричал на него в Манеже, на выставке, а потом – на официальной встрече. Товарищ Хрущев сказал: «За то, что вы делаете, у нас сажают на десять лет!»[469] Я тогда возражал Хрущеву, помните?

– Помню, Женя, – ответил Микоян, – вы и Андрей Вознесенский тогда доказали свою отвагу.

– После этого в перерыве, – продолжал Евтушенко, – все обходили Эрнста Неизвестного стороной как чумного. А сам он уже готовился как минимум уезжать в ссылку. К нему подошли только вы, Анастас Иванович. Подошли и тихо ему сказали: «Не волнуйтесь, товарищ Неизвестный, дураков у нас везде хватает, и в политбюро тоже». Скажите, это правда?

Микояну нравился Евтушенко. Нравились его стихи, его смелость, нравилась даже катившаяся за ним слава скандалиста, нахала и баловня судьбы, исключенного из школы и Литературного института, но при этом умудрившегося стать самым молодым 20-летним членом Союза писателей СССР. Евтушенко был совсем не похож на литераторов сталинских времен, всегда напряженных, всегда бледных, как бы застывших от вечного страха ошибиться, потерять работу, оказаться в лагере или у расстрельной стенки. Евтушенко олицетворял новое поколение, свободное, рвущееся в будущее. Собственно, ради таких, как Евтушенко, талантливых, бесстрашных, раскованных, и была начата десталинизация. Более того, молодой и не ведающий страха поэт стал верным союзником Хрущева и Микояна в деле разоблачения культа личности.

Эрнст Неизвестный, Никита Хрущев и Анастас Микоян на выставке «ХХХ лет МОСХ» в Манеже в Москве в 1962 году

Осенью 1962 года один из помощников Хрущева показал первому секретарю машинописную копию стихотворения Евтушенко «Наследники Сталина», созданного еще в 1957 году и с того времени распространявшегося в самиздате, – Хрущев лично распорядился опубликовать стихотворение. 21 октября 1962 года, в канун Карибского кризиса, «Наследники Сталина» были опубликованы в «Правде»[470]. С этой публикации начался период, который историки позднее назовут «хрущевской оттепелью». Если доклад Хрущева на ХХ съезде распространялся только среди членов коммунистической партии, то широкая и публичная критика сталинизма началась много позже, осенью 1962 года, именно с появления стихотворения Евтушенко в главной газете СССР. Спустя три недели, 18 ноября 1962 года, журнал «Новый мир» напечатал еще одно знаковое произведение – повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

К тому времени Евгений Евтушенко уже был знаменит, несколько раз начиная с 1961 года посещал Кубу, собирал там материал для произведений, посвященных кубинской революции, позже выпустил поэму в прозе «Я – Куба». Эта поэма легла в основу сценария одноименного фильма М. Калатозова. Это не могло пройти мимо внимания Микояна, имеющего непосредственное отношение к созданию социалистической Кубы, и с осени 1962 года у него сложились товарищеские отношения с молодым поэтом[471].

Сейчас Микоян положил руку на плечо Евтушенко и наклонился ближе.

– Во-первых, Женя, – ответил Микоян, – то, что я сказал товарищу Неизвестному, останется между ним и мной. Во-вторых, я употребил не слово «дураки», а другое, более точное, – Микоян улыбнулся и добавил: – В-третьих, мне кажется, вам нужно меньше интересоваться внутренними отношениями в политбюро, вы же не политик.

Евтушенко гордо вздернул острый подбородок.

– Я больше чем политик, я – поэт! – и тоже улыбнулся. – И потом, как же нам, поэтам, не интересоваться делами политбюро, если оттуда в нашу сторону идет такая жесткая критика? Мы все тогда были в ужасе!

– Знаете, Женя, – сказал Микоян, – эта жесткая критика, как ни парадоксально, на самом деле может иметь положительный эффект. Товарищи из политбюро, – Микоян решил аккуратно избегать упоминания фамилии Хрущева, – понимают, что где-то допустили некоторый перегиб. Больше вам скажу, товарищи из политбюро сожалеют о допущенной грубости в адрес деятелей культуры, и, я думаю, дело дойдет до того, что обиженным товарищам будут принесены извинения в той или иной форме. Если бы ваша работа, ваши стихи, книги писателей, картины художников не интересовали политбюро, никто бы вас не критиковал. Но политбюро все постепенно начинает понимать. Перемены в стране люди запомнят не по протоколам заседаний, а по стихам, песням, по картинам, по книгам. Протоколы останутся в архивах, а стихи и песни будут на устах у миллионов. Вот почему мы уделяем такое внимание работе деятелей культуры.

Евтушенко поправил галстук.

– Вы, Анастас Иванович, говорите «мы», – произнес он. – Но ведь я понимаю, эти «мы» все разные. Кроме того, – вдруг добавил Евтушенко, – Сталин тоже уделял внимание культуре. При нем уничтожили больше поэтов и писателей, чем за всю предыдущую историю России.

Анастас Микоян и Евгений Евтушенко в Центральном Доме литераторов в Москве в январе 1969 года

– Сталина больше нет, – ответил Микоян. – И он, надеюсь, никогда не вернется. При моей жизни точно, это я гарантирую. Но и вы, Женя, со своей стороны должны гарантировать, что никто из вас не будет писать хвалебные оды, фабриковать лживые фильмы, славить палачей, как это было совсем недавно. Тогда и при вашей жизни его не будет.

Евтушенко посерьезнел.

– Я такого гарантировать не могу, – сказал он. – Лизоблюды, приспособленцы, подхалимы найдутся всегда. Именно на них и опирается любая диктатура.

– Вот и клеймите их, – посоветовал Микоян. – Критикуйте подхалимов и приспособленцев. Критикуйте и наследников Сталина! Вы это умеете. Будьте на нашей стороне, помогайте исправлять ошибки и создавать новое общество. И тогда ни один член политбюро никогда вас не оскорбит, а если и осмелится, то это будет не в его пользу. Вы правильно делаете, что задаете острые вопросы.

Книга Евгения Евтушенко «Шестидесантники» с дарственной надписью автора Стасу Намину

Поэту явно понравилась похвала.

– Даю слово, Анастас Иванович, я бы никогда не полез к вам с острыми вопросами, если бы находил ответы у нашего литературного начальства и если бы не чувствовал, что именно вам их можно задавать. Но начальство в лучшем случае молчит, отмахивается. В худшем – травит и уничтожает, как это было с Пастернаком, Шостаковичем и многими другими. Тот случай с Пастернаком был вопиющим и многих напугал. Многие перестали верить власти, многие решили, что начинается возврат к прежним порядкам.

– Женя, – сказал Микоян. – Я, как и вы, считаю позором травлю Пастернака[472]. И вдобавок – политической ошибкой: мы дали козырь в руки нашим врагам. Но сейчас это все в прошлом. Что будет дальше, я не знаю. Наше с вами дело – продолжать начатое. Я уже говорил другим товарищам, повторю и для вас. Чтобы полностью изжить последствия провалов, допущенных при Сталине, нам нужно еще минимум лет пять, а лучше десять. Инерция велика, люди привыкли бояться, помалкивать и терпеть. Наша с вами задача – дать им свободу и убрать страх. Мы постараемся это сделать с политической стороны, а вы – со стороны искусства.

Ю. А. Гагарин, А. И. Микоян, Ф. Г. Козлов и Л. И. Брежнев на авиационном празднике на Тушинском аэродроме в начале 60-х гг.

2

Воспоминания Надежды Якуниной,

переводчика и преподавателя английского языка

«В конце 50-х – первой половине 60-х двое сыновей Анастаса Ивановича, Алексей и Вано, с семьями жили вместе с ним в одном из правительственных домов на Воробьевых горах. Дом был большой, двухэтажный, с полукруглой аркой над воротами. В таком же особняке рядом жила семья Хрущева. Эти дома были построены после ХХ съезда партии, когда было принято решение, что члены политбюро не будут жить в Кремле, как это было при Сталине. У Алеши с Нами было двое детей – Стасик и Ниночка, у Вани с Зиной тоже двое – Ольга и младший Анастас. Кроме них, с Анастасом Ивановичем жили две дочки его младшего сына Серго – Света и Карина. Их мама умерла от лейкемии, а сам Серго со старшим сыном Володей жил отдельно, но часто наведывался.

Анастас Микоян знакомит Фиделя Кастро с внуками. Представляет дочь Нами Нину, Стас в пилотке. 1963 год

Анастас Иванович любил всех внуков, но отношение к Стасику было особенным: “Я ничего не имею против моих русских невесток, хорошие женщины. Это выбор моих сыновей, но только один мой внук настоящий армянин!” Он гордился тем, что в Стасе течет “чистая” армянская кровь. Он в него интуитивно верил и уделял много внимания его воспитанию. Каждый год восьмого ноября дед устраивал праздничный обед в день рождения Стасика. За длинным нарядным столом собирались гости и вся детвора.

В апреле 1962 года в соседнем особняке после полета в космос жил Юрий Гагарин. Стас был очень впечатлен полетом и, узнав, что космонавт находится рядом, перелез через забор, чтобы его поприветствовать и передать ему сделанный своими руками подарок – склеенную из фольги ракету. Стаса хватились, искали и, когда узнали, что произошло, возмутились таким самовольством. А вердикт Анастаса Ивановича удивил всех: “Это не проступок, а поступок. И достойный!”

Рауль Кастро играет в бильярд с А. И. Микояном, Г. Л. Туманяном и Ар. И. Микояном. Библиотека Администрации Президента РФ

Стас не терпел никакого давления, любил свободу. Все делал молча и без лишних слов. В раннем детстве его первым учителем музыки был друг Нами Арно Бабаджанян, затем Нами решила сделать занятия более регулярными, и для занятий музыкой была приглашена крутая пианистка, но что-то у них не срослось. Однажды она приехала на урок, а Стас мгновенно исчез. Начался переполох. Его искали все домашние, бегая по дому, а охрана – по территории. Через полчаса пианистка уехала. Нами надо было ехать на работу, и мне доверили найти Стаса и побыть с ним. Вхожу в пустую комнату, где стоит рояль, а он вылезает из-под него со словами: “Надо соображать, где прятаться. Она за роялем сидела, а вы все по дому бегали”. Потом за ужином я рассказала Анастасу Ивановичу эту историю, и он, улыбнувшись, сказал: “Мозги работают, я бы, наверное, тоже так сделал, если бы не хотел, чтоб меня нашли”.

Стасик очень тянулся к деду. Когда Анастас Иванович вечером появлялся дома, мальчик всегда сидел где-то рядом. И за столом, даже когда взрослые беседовали о политике или о музыке, искусстве, сидел тихо, внимательно слушая. Ему все было интересно. А дед, конечно, это видел, но как будто не замечал его, только временами посматривал: неужели ему не скучно?

Анастас Микоян и Эрнест Хемингуэй на Кубе в 1960 году

А когда Анастасу Ивановичу удавалось выбраться на концерт или в театр, в мастерскую художников или скульпторов, он часто брал мальчика с собой. Несомненно, у Стаса должна была сохраниться какая-то особая душевная связь с дедом.

Анастас Иванович очень следил за занятиями Стаса английским языком. В то время это не было так популярно, как сейчас. Нами нашла учительницу, но надо было очень стараться, чтобы мальчику было интересно, – его трудно было заставить делать то, что ему не нравится. Я это знаю лично, так как я и была той учительницей, которая много лет почти ежедневно проводила с ним занятия английским. Я тогда только окончила институт… Постепенно Нами начала ко мне относиться почти как к члену семьи, и в результате мы подружились. Я, даже когда уже перестала заниматься со Стасом, принимала участие в его жизни, в его учебе в Суворовском училище, в его поступлении в Иняз и переводе в МГУ. Участвовала во всех его увлечениях – от собирания марок и кактусов до рок-музыки. Когда Стас записывал свою первую пластинку на фирме “Мелодия” со своей группой “Цветы”, он держал это в секрете, хотел сделать сюрприз семье. И тем более никому не рассказывал, что фамилия его на пластинке будет другой – Намин, в честь его мамы Нами. Первым делом он привез пластинку на дачу и показал деду. Анастас Иванович спросил: “А почему фамилия другая? Ты что, стесняешься своей фамилии?” На что Стас ответил: “Ну, ты представляешь, если будет группа Анастаса Микояна? Это же почти группировка!” Анастас Иванович весело рассмеялся, послушал две песни и сказал, что получилось красиво и романтично.

Анастас Микоян и Джерри Ли Льюис на встрече в Голливуде

Ко мне Анастас Иванович относился по-дружески, с доверием. Я сопровождала детей на театральные спектакли и цирковые представления, часто оставалась на обед или ужин за большим семейным столом. Узнав, что я дружу с прогрессивной театральной молодежью, Анастас Иванович заинтересовался этим, и мы стали часто вместе ходить на самые шумные премьеры.

Как-то Нами пришла с работы – она тогда работала в редакции журнала “Советская музыка” – и сказала, что ее попросили написать статью о спектакле по пьесе Брехта “Добрый человек из Сезуана”. За ужином, который обычно на даче у Анастаса Ивановича проходил за большим столом независимо от того, были гости или нет, Нами рассказывала об этом новаторском экспериментальном спектакле. “Давайте сходим на этот спектакль все вместе”, – предложил Анастас Иванович.

Анастас Микоян с невесткой Нами и внуками Стасом и Ниной на даче в Усове (Калчуга). 1964 год

Помню, что был понедельник, в Театре Вахтангова был выходной день. Студентам впервые дали возможность сыграть дипломный спектакль на сцене, на которой выступали великие актеры. В зале собралась вся театральная Москва. В партере мы увидели знаменитую Людмилу Целиковскую, которая общалась с гостями и вела себя как хозяйка события – она была женой молодого режиссера – героя вечера. Анастас Иванович заметил с улыбкой: “Только она могла пригласить так много известных людей, чтобы поддержать постановку”.

Принимали спектакль с большим интересом, шумно, с долгими аплодисментами, смотрелся он на одном дыхании, постановка была необычная. Во время антракта к нам подошел Рубен Николаевич Симонов, главный режиссер театра. Он рассказал, что постановщик спектакля – актер и преподаватель курса актерского мастерства Театрального училища им. Щукина при Театре Вахтангова, мало кому известный тогда Юрий Петрович Любимов. Микоян начал говорить с Симоновым о своих впечатлениях, о том, чем, по его мнению, эта пьеса отличается от других произведений Брехта, и очень точно сформулировал суть новаторства постановки. Я слушала, что говорил Анастас Иванович, и поражалась его глубоким знаниям истории театра и точности его суждений. Он говорил о Бертольде Брехте, авторе пьесы, которую он написал в 1941 году в Германии, как будто изучал его творчество всю жизнь, о его идее доброты, которая есть врожденное свойство любого человека.

А. И. Микоян за чтением

Зная Анастаса Ивановича, очень доброго и отзывчивого человека, много лет, мы понимали, что не случайно этот спектакль так впечатлил его. Когда мы прощались, он поблагодарил Симонова и заметил, что обязательно надо поддерживать талантливых молодых людей, в частности Юрия Любимова. Он сказал, что посоветует руководству Министерства культуры СССР обратить на него и этот спектакль серьезное внимание.

Под впечатлением от спектакля на следующий день он разговаривал с Екатериной Алексеевной Фурцевой, бывшей в то время министром культуры СССР, и посоветовал (а может, и попросил) посетить спектакль, а может, подумать о том, чтобы дать молодому режиссеру и его коллективу возможность для развития.

Анастас Микоян и Софи Лорен

Екатерина Алексеевна посмотрела спектакль и одобрила. Анастас Иванович впоследствии поддержал просьбу коллектива Театра Вахтангова о создании самостоятельного театра на основе новой молодой труппы Юрия Любимова.

Очень скоро труппа получила старое здание на улице Земляной Вал и уже 23 апреля 1964 года отмечала день рождения Театра драмы и комедии на Таганке под руководством Ю. П. Любимова.

И вот загадка Великого Разума – как Анастас Иванович Микоян, всю жизнь разбираясь в сложнейших проблемах экономики, промышленности и политики, так глубоко знал и чувствовал искусство и смог углядеть в преподавателе школы-студии Театра им. Вахтангова великого режиссера Юрия Любимова?! Мало того, что он сразу увидел его талант, он тут же решил помочь ему в создании собственного театра, а его ученикам обрести свой Дом. Бывшие студенты вырвались из студенческой аудитории в новый, свой собственный, современный театр, который позже гремел на всю Москву, страну и весь мир.

Анастас Микоян и Арам Хачатурян

Конечно, Юрий Петрович Любимов с большой благодарностью всю жизнь относился к Анастасу Ивановичу, всегда приглашал на премьерные спектакли, куда часто с нами ходил его внук, известный сегодня музыкант и театральный деятель Стас Намин, который уже тогда проявлял серьезный интерес к театру. А после спектаклей мы часто бывали у Юрия Петровича и его супруги Людмилы Васильевны Целиковской в их уютном и гостеприимном доме. Там Анастас Иванович встречался с Евгением Евтушенко, Андреем Вознесенским, произведения которых Любимов ставил на Таганке.

Евгений Евтушенко работал с Юрием Петровичем над своим спектаклем “Под кожей статуи Свободы”. У Жени было много проблем с Министерством культуры – чиновники по-своему читали его произведения, и им многое не нравилось. Евтушенко жаловался Анастасу Ивановичу, а тот всегда вступался за него и говорил нам, улыбаясь: “Помогать надо талантливым людям, бездарные сами пробьются”. А Женю, помню, успокаивал: “Вы талантливы и обязательно найдете пути, чтобы обойти острые углы своим творчеством, но не сдавайтесь – и победите”. В результате премьера спектакля Евтушенко состоялась, и был большой успех.

Однажды Любимов пригласил нас на свой новый премьерный спектакль, но попросил войти в театр через служебный вход. Дело в том, что театр стал настолько популярным, что приходилось прибегать к помощи милиции, чтобы толпа желающих попасть на спектакль не выломала двери.

Анастас Микоян с художником Рудольфом Хачатряном

Входим в театр, стоит вахтер и просит у всех нас входной билет. Анастас Иванович говорит:

– Меня пригласили.

– Вы кто, как ваша фамилия?

– Микоян.

– Папаша, вы о чем??? Когда к нам Микоян приезжает, то охрана окружает весь квартал.

Пришлось нам всем доказывать изумленному вахтеру, что это Микоян. Ведь у Анастаса Ивановича не оказалось никаких документов с собой.

Говорят, был случай, когда он так же, через кулисные коридоры, шел по театру и его резко остановила уборщица, которая мыла пол: “Ходят тут всякие!” Те, кто увидел это, начали объяснять уборщице, что это не тот случай, но Микоян сказал, что она делает свою работу и правильно говорит. Это было в его стиле – он не любил пафос и всегда держался очень скромно, особенно с простыми людьми.

Мы, те, кто его хорошо знал, удивлялись, что Анастас Иванович любил обычный цирк и на вопрос “почему?” отвечал: “Восхищаюсь смелостью и мужеством этих людей. Они демонстрируют нам возможности и физическое совершенство человека ”.

Анастас Микоян и Арно Бабаджанян

Очень любил своих внуков, а их было десять – пять девочек и пять мальчиков. Любил водить их на представления в цирк на Цветном бульваре и сидел вместе с ними. Никогда не забуду поход с ними в цирк. Заняли целый ряд. Все были счастливы и ели мороженое, а дедушка был счастливее всех. В антракте пошли за кулисы, и все разбежались. Мы с трудом находили их около клеток с дикими животными.

То, что я написала, связано в основном с театром, но Анастас Иванович был уникальной личностью, соединяющей в себе удивительные знания и ум и одновременно удивительную доброту ко всем людям, которые встречались на его пути. Много доброго и очень важного сделал этот человек, обладающий светлым, богатым умом и добрым, любящим сердцем».

11 июля 1964 года на 4-й сессии Верховного Совета Л. И. Брежнев был освобожден с поста председателя Президиума Верховного Совета СССР. Вместо Брежнева на этот пост заступил Анастас Микоян. В тот же день, 11 июля, был созван пленум Центрального комитета КПСС, чтобы утвердить решение сессии Верховного Совета.

Согласно стенограмме пленума, обсуждение смещения Брежнева и назначения Микояна прошло быстро и в спокойной обстановке под смех, шутки и аплодисменты, причем шутили и председательствовавший Хрущев, и Микоян, и Брежнев. Предложение об освобождении Брежнева выдвинул сам Хрущев. Видя в зале единодушие, он даже не поставил вопрос на голосование и перешел к текущей повестке. Однако, комментируя замену Брежнева на Микояна, Хрущев заговорил о повышении роли президиума Верховного Совета и о демократии: «Освободить одного и выдвинуть другого – это демократично. Вот, Анастас доволен!» (смех в зале)[473].

Из сказанного следовало, что действия по демократизации политической жизни в стране Хрущев связывал не со своими протеже Козловым или Брежневым, а с ветераном Микояном. Это означало, что Микоян был более активным сторонником демократизации, нежели Брежнев

Можно не сомневаться, что Л. И. Брежнев был сильно уязвлен фактом рокировки. Возможно, эта обида подтолкнула Брежнева к тому, чтобы примкнуть к зреющему заговору против Хрущева.

Поставив вопрос о замене Брежнева на Микояна, Хрущев упомянул и новую Конституцию, проект которой начали разрабатывать в январе 1962 года[474]. Организованная с этой целью конституционная комиссия состояла из нескольких подкомиссий. Анастас Микоян возглавил одну из них: подкомиссию по вопросам национальной политики и национального государственного строительства.

Согласно проекту новой Конституции, высшим – законодательным, распорядительным и контролирующим – органом власти в СССР должен был стать Верховный народный совет СССР (раздел 4, глава XIII, статья 146), который, в свою очередь, должен был избирать президиум Верховного народного совета в составе председателя президиума, первого заместителя, заместителей, секретаря президиума и членов президиума.

А. Н. Косыгин, Л. И. Брежнев и А. И. Микоян на трибуне мавзолея 1 мая 1965 года

Верховный Совет СССР – представительный орган власти, избираемый на Съезде народных депутатов. Эта структура была создана в момент принятия «сталинской» Конституции 1936 года и должна была реализовывать демократический принцип управления, при котором депутаты – представители народа – выбирались голосованием на местах и затем должны были представлять и отстаивать интересы своих избирателей. Однако в условиях единоличной диктатуры Сталина и всесилия партийных органов функции Советов свелись к чисто техническим, если не сказать декоративным. Советы депутатов существовали, но не имели никакого влияния на формирование текущего политического курса. Народные депутаты собирались только для того, чтобы одобрить, завизировать те или иные решения, принимаемые без них партийными и государственными иерархами.

Хрущев на словах выступал за демократизацию, за то, чтобы в управлении государством участвовали широкие слои населения, но на деле после 1957 года система власти в СССР имела ярко выраженную партийную направленность, а элементы демократии свелись к более активному участию профсоюзов и комсомола[475], притом что последнее слово всегда оставалось за Центральным комитетом партии.

Конституция СССР 1937 года. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

Возможно, Хрущев, и Микоян тоже, хотели, чтобы политическая, государственная система Советского Союза была хоть каким-то образом унифицирована с «западной» системой, основанной на безусловной власти выборных органов, чтобы европеец или американец не путался, пытаясь разобраться, чем председатель Совета министров отличается от председателя Верховного Совета, а тот – от председателя Президиума ЦК КПСС. По свидетельству самого Анастаса Микояна, перед назначением Хрущев доверительно беседовал с ним и поделился идеями о превращении Верховного Совета в полноценно действующий парламент.

– Почему буржуазия умнее нас? – спросил Хрущев. – У них парламенты создают впечатление участия народа в управлении. Это, конечно, фикция, но очень здорово показывает народу, что он может влиять, и даже решающим образом. Почему же наш парламент только штампует решения ЦК и правительства? Министры чихать хотели на наш парламент, а в Англии они отчитываются перед парламентом, отвечают на их запросы и т. д. Почему нам тоже не сделать так, чтобы Верховный Совет вызывал для отчета, пропесочивал бы их. Более того, он может и вносить предложения в правительство об изменении каких-то решений[476].

Анастас Микоян и Индира Ганди во время визита в Индию в 1964 году. Библиотека Администрации Президента РФ

К сожалению, Анастас Микоян не успел предпринять каких-либо решительных шагов к реформированию деятельности Верховного Совета: у него просто не осталось для этого времени. Через три месяца после назначения Микояна Хрущев был смещен. Новые хозяева Кремля отнюдь не горели желанием углублять и расширять социалистическую демократию. По выражению самого Микояна, «эти руководители оказались даже меньшими демократами, чем «полудиктатор» Хрущев»[477].

На должности председателя Президиума ВС СССР Микоян оставался почти полтора года, с 15 июля 1964-го по 9 декабря 1965-го, когда заявил о своей отставке в связи с достижением 70-летнего возраста. Новым главой Президиума ВС СССР стал Н. Подгорный.

Газета «Известия» от 16 октября 1964 года

После отставки Хрущева деятельность по разработке новой Конституции была надолго приостановлена, и вплоть до 1977 года страна жила по Основному закону, разработанному еще при Сталине в 1936 году.

2

После ухода Хрущева на высших постах в СССР оказались новые люди. Частично повторилась ситуация, возникшая после смерти Сталина. Чтобы продемонстрировать народу, да и всему миру, незыблемость политического курса и «сплоченность рядов», нужно было обязательно сохранить важные посты для самых опытных и авторитетных руководителей партии и правительства.

Микоян был единственным, кто пытался защитить Хрущева в момент его смещения, единственным, кто оппонировал Брежневу, Семичастному и Шелепину. Однако убрать Микояна заодно с Хрущевым никто не посмел.

Микоян оставался вторым лицом в стране: председателем президиума Верховного Совета (в конце 1965-го его на этой должности сменил Н. Подгорный), а в партийной иерархии – членом президиума ЦК.

Уровень работы как административно-государственной, так и партийной после ухода Хрущева и отстранения Микояна от реального управления резко снизился. Отношения Микояна с новыми коллегами по президиуму ЦК, в первую очередь с Брежневым, не сложились сразу. С точки зрения Микояна, Брежнев был «довольно безразличен к государственным делам»[478], попросту говоря, не любил работать.

Резкий гиперактивный Никита Хрущев фонтанировал идеями, едва не каждую неделю затевал новые проекты, преобразования, экономические и административные реформы. Новое руководство, избавившись от слишком энергичного и непредсказуемого лидера, предпочло оставить все как есть. «Дорогой Леонид Ильич» оказался обаятельным человеком, но неважным руководителем страны. Так начался застой и появилась тотальная коррупция в верхних эшелонах власти. В период правления Брежнева резко возросла роль идеологического аппарата, руководимого Сусловым.

Однако Анастас Иванович Микоян в свои 70 лет надеялся, что еще принесет пользу стране, созданной его усилиями. Часто мнение Микояна даже в брежневском правительстве оказывалось решающим, особенно в вопросах внешней политики и реабилитации граждан, репрессированных сталинским режимом. Этими вопросами он активно занимался до ухода на пенсию.

3РЕКОНСТРУКЦИЯ

1965 год. Май

Москва. Кремль

В Кремле собрались члены Президиума ЦК КПСС. Обсуждали агрессию США в Северном Вьетнаме и возможную реакцию СССР. Присутствовали под председательством Брежнева Суслов, Подгорный, Шелепин, Кириленко и другие. Но основными действующими лицами совещания были трое: Анастас Микоян – самый опытный дипломат СССР, неоднократно бывавший в Китае, Корее, на Дальнем Востоке, посещавший Вьетнам и лично знакомый с Хо Ши Мином; Родион Малиновский – министр обороны, в 1945 году руководивший Маньчжурской операцией и затем служивший после войны на Дальнем Востоке более десяти лет; председатель Совета министров СССР А. Н. Косыгин, не так давно, в феврале 1965 года, побывавший в Демократической Республике Вьетнам с официальным визитом[479].

На трибуне мавзолея без Хрущева

В отличие от этих троих Л. И. Брежнев был мало компетентен в вопросе и намеревался целиком положиться на мнение своих опытных коллег и товарищей.

Первым докладчиком был маршал Малиновский. Рассказав о текущей боевой готовности Вооруженных сил СССР, он перешел к причинам войны во Вьетнаме.

– У американцев есть стратегия, разработанная еще Эйзенхауэром. Они боятся, что, если коммунисты захватят Вьетнам, затем настанет черед Бирмы, Таиланда и Индонезии, а дальше – Японии, Австралии и Новой Зеландии. Эйзенхауэр называл это «принципом домино»[480]. Вот почему они лезут во Вьетнам.

– Верно, – ответил Микоян. – Но вы, Родион Яковлевич, не учитываете, что для американцев война – это прежде всего бизнес. Война позволит военным промышленникам получить миллиарды долларов. Я полагаю, именно поэтому они устранили Кеннеди. Он не хотел войны, не хотел платить за вертолеты и авианосцы. Противостояние коммунистической угрозе – это лишь повод, ширма, демагогия, а на самом деле там дело в деньгах.

Брежнев поморщился. Он не любил длительных совещаний.

– В том регионе, – сказал Брежнев, – основной игрок – Китай. Теперь у китайцев еще и бомба есть (испытания проведены 16 октября 1964 года. – Прим. авт.). Как мы полезем во Вьетнам, не учитывая позиции китайцев?

– Нет, Леонид Ильич, – возразил Микоян. – Нам следует разработать нашу собственную позицию без оглядки на китайцев.

Брежнев вдруг нахмурился и недовольно произнес:

– Это вы с Хрущевым так привыкли работать? «Без оглядки»? Так ведь он нам не пример! На словах был за мир, а сам чуть не развязал атомную войну! Нет уж, товарищ Микоян, давайте работать с оглядкой!

Микоян решил не отвечать на грубый выпад, повернулся к Малиновскому:

– Что вы предлагаете, Родион Яковлевич?

– Прежде всего, – сказал Малиновский, – не бояться новой войны. Армия находится в полной боеготовности. Мое мнение: в ответ на агрессию во Вьетнаме мы нанесем удар в другом месте – в Европе. Я готов отдать приказ создать активность в Восточной Германии и Венгрии, выдвинуть несколько дивизий к границам Западного Берлина. Для нас Европа самый взрывоопасный регион. Выдвинем танки и десантников. Назовем это учениями. Поиграем на нервах натовцев.

– А потом? – спросил Брежнев. – Еще один ядерный кризис?

Малиновский развернул плечи.

– Товарищ первый секретарь, западные правительства в отличие от нас всегда находятся под давлением общественного мнения, которое формируется газетами и телевидением. Наша цель – напугать европейского обывателя, дальше все пойдет само. Если американцы во Вьетнаме действуют нагло и уверены в безнаказанности, нам следует отвечать так же. Если выдвинем в Европе танки, мы не напугаем натовских генералов, но напугаем обывателей, это сработает.

А. И. Микоян и заместитель председателя ЦК КПК Чжоу Эньлай на трибуне мавзолея в 1964 году

– Ладно, – сказал Брежнев и повернулся к Косыгину. – Теперь ты скажи, Алексей Николаевич.

Косыгин прокашлялся.

– Северный Вьетнам ждет от нас помощи. Прежде всего вооружение – стрелковое и средства ПВО. Затем финансовая поддержка, ну и, наконец, политическая. В Ханое хорошо понимают наши сложности в отношениях с Китаем. В Ханое намерены строить отношения с китайцами самостоятельно, отдельно от отношений с Советским Союзом. Но вот что важно, товарищи. В ходе визита в Ханой у меня сложилось четкое понимание, что вьетнамские коммунисты не боятся войны с американцами, они готовы воевать, они готовы дать автоматы женщинам, старикам и детям. У меня сложилось впечатление, что они пойдут до конца. Соответственно, если Советский Союз выступает в роли мирового социалистического лидера, мы тоже должны быть готовы пойти до конца.

– То есть, – уточнил Брежнев, – ты согласен с тем, чтобы провести наземную операцию в Европе?

– Пока нет, – сразу ответил Косыгин. – Я воздержусь.

Микоян поднял руку.

– Товарищи! Я, как вы знаете, имею большой опыт работы с США и должен вам сказать, что их самоуверенность порой ни на чем не основана. Американцы считают себя бравыми парнями, непобедимыми воинами. На самом же деле они слабо понимают, что такое Индокитай, что такое Вьетнам, что такое Юго-Восточная Азия. Они не понимают ни специфики региона, ни азиатского менталитета. Вот товарищ Малиновский понимает – он воевал на Дальнем Востоке. Я тоже имею представление о том, как там все устроено, я там много раз был. Если американцы решатся на ввод наземных войск во Вьетнам, им конец. Они увязнут там, как в болоте. В связи с этим я считаю, что нам нужно помочь Вьетнаму, но только негласно, неофициально, оружием и деньгами. А на официальном уровне нам с американцами ссориться из-за Вьетнама не следует. Леонид Ильич сказал верно – главный игрок на этом поле Китай. Если мы начнем операцию в Европе, как предлагает товарищ Малиновский, мы сделаем китайцам дорогой подарок. Все усилия по разрядке напряженности между СССР и США, и мои усилия в том числе, будут напрасными. Наконец, последнее: ссора с американцами вовсе не будет означать для нас дружбы с китайцами[481].

Какое-то время все молчали.

– Что скажешь, товарищ министр? – спросил Брежнев Малиновского.

– Товарищ первый секретарь, мое отношение к китайцам вы знаете.

Брежнев засмеялся.

– Да уж, знаю. Хорошо помню, как ты им прочитал лекцию про Сталина!

Улыбнулся и Микоян: вспомнил ноябрь 1964-го.

Маршал Родион Малиновский хорошо относился к Хрущеву, в целом разделял его идеи по модернизации армии, но все же принял участие в его смещении. Вероятно, именно позиция Малиновского позволила антихрущевской группировке добиться успеха[482]. После отставки Хрущева влияние Малиновского увеличилось, хотя он так и не стал членом Президиума ЦК КПСС (с 1966-го – политбюро), да и отношения с Брежневым не заладились.

8 ноября 1964 года во время визита официальной китайской делегации в Москву Малиновский едва не устроил международный скандал. В беседах с Чжоу Эньлаем и Хэ Луном в присутствии иностранных, в том числе американских, корреспондентов сделал несколько резких выпадов против Мао Цзэдуна: «Мы свергли Хрущева, теперь вы, китайцы, свергайте Мао». «У меня красивая маршальская форма. Но я лучше буду носить телогрейку! Нашу форму на нас насобачил Сталин, а вашу форму на вас насобачил Мао!»[483]

Шокированный Чжоу Эньлай обратился с жалобой к Анастасу Микояну, которого знал много лет. В результате Микоян вынужден был его успокаивать, признавать, что Малиновский выступил излишне остро[484].

Майское совещание закончилось выступлением Микояна. Он сказал:

– Обозначать военную активность в Европе считаю преждевременным. Демонстрация военной силы не будет иметь эффекта, если не приведет к началу военных действий[485]. Наоборот, нам следует демонстративно дистанцироваться от вьетнамской войны, так мы сохраним баланс сил, сохраним статус-кво и в отношениях с Вашингтоном, и в отношениях с Пекином. А помощь Северному Вьетнаму мы окажем негласно.

На том совещании члены президиума ЦК так и не приняли решения. Впоследствии было проведено еще несколько совещаний. Косыгин, сначала колебавшийся, в конце концов встал на сторону Микояна и также возражал против акции устрашения в Европе.

Таким образом, можно утверждать, что по вопросу советского участия в войне во Вьетнаме у Брежнева не было своего мнения. «Вьетнамскую карту» разыграли Микоян, Малиновский и Косыгин. Малиновский на совещании в мае 1965-го и на последующих совещаниях выступал за решительные действия, провоцирующие США и Запад на эскалацию конфликта. Микоян и Косыгин придерживались принципиально иной точки зрения, считая, что СССР должен соблюдать формальный нейтралитет и ни в коем случае не обострять отношения с американской администрацией.

История подтвердила правоту позиции Микояна и Косыгина. Вторжение США в Северный Вьетнам не ухудшило отношения между двумя сверхдержавами, притом что негласно советские самолеты и военные летчики принимали в военных действиях активное участие. Как и рассчитывал Микоян, армия США и военно-промышленный комплекс заработали на войне миллиарды, но в конце концов война закончилась поражением и бегством американской армии, что привело к тяжелому кризису американского общества.

Советская пропагандистская брошюра против маоизма 1974 года издания. Библиотека Администрации Президента РФ/Фото А. Полосухиной

До сих пор война во Вьетнаме в сознании американцев является национальным позором, унесшим жизни десятков тысяч солдат.

4

8 апреля 1966 года на пленуме ЦК КПСС первый секретарь Л. И. Брежнев предложил собравшимся освободить А. Микояна от обязанностей председателя Президиума Верховного Совета СССР. Микоян остался только членом Президиума Верховного Совета СССР. Основанием для такого предложения было заявление самого Микояна, причина – состояние здоровья. Тогда же Брежнев предложил президиуму не выдвигать Микояна в новый состав политбюро. Брежнев сообщил, что это предложение было согласовано с самим Микояном и тот его одобрил. Предложение Брежнева было принято единогласно[486].

Издание речи А. И. Микояна «Советскому Союзу 50 лет». Библиотека Администрации Президента РФ/

Фото А. Полосухиной

5

В начале 1967 года секретарь ЦК КПСС, бывший председатель КГБ СССР и бывший заместитель Микояна в должности председателя президиума Верховного Совета А. Шелепин предпринял попытку втянуть Микояна в заговор, чтобы сместить Брежнева.

В первые годы после назначения Брежнева на должность первого секретаря ЦК КПСС в высших эшелонах партии открыто говорили о том, что Брежнев – временная фигура и что по лидерским качествам Брежнев сильно уступает энергичному 49-летнему Шелепину[487]. Шелепин тяготел к реформаторской деятельности, был не прочь поиграть в демократа, ходил без охраны, выступал против того, чтобы на демонстрациях граждане несли транспаранты с его портретами.

К «группе Шелепина» принадлежали председатель КГБ В. Семичастный, председатель Гостелерадио СССР Н. Месяцев, глава агентства печати «Новости» Б. Бурков, первый секретарь Московского горкома КПСС Н. Егорычев и другие, в основном работавшие с Шелепиным еще со времен его руководства ЦК ВЛКСМ.

В июне 1962 года Шелепин вместе с Микояном принимал участие в событиях в Новочеркасске, а спустя два года стал одним из инициаторов отстранения Хрущева – по некоторым источникам, именно он возглавил заговор. Теперь Шелепин по той же схеме решил убрать и Брежнева, но ему требовался надежный союзник.

Неизвестно, куда повернулась бы история СССР и всего мира, если бы Анастас Микоян принял предложение Шелепина. Тот рассчитывал, что Микоян, как наиболее авторитетный ветеран-тяжеловес, первым выступит с решительной критикой Брежнева.

Осторожные, искушенные в интригах заговорщики сделали Микояну предложение не напрямую, а через Серго Микояна – младшего сына Анастаса Ивановича. В обмен на поддержку Шелепина Анастасу Микояну обещали возвращение на самый верх – пост члена президиума ЦК. Ответ Микояна заговорщикам должен был сообщить также Серго Микоян.

– Передай им так, – ответил Микоян. – Я не на стороне Брежнева. И его самого, и его людей не поддерживаю. Но это политический вопрос. С какой программой выступает Шелепин? В чем суть его плана? Пусть собирает пленум ЦК и делает заявление, а я, как коммунист, выслушаю, подумаю и проголосую. Но голосовать буду опять же из политических соображений, а не из личных и, разумеется, не ради карьеры![488]

В результате вместо Микояна «пробный шар» против Брежнева выкатил Н. Егорычев. 20 июня 1967 года на пленуме ЦК Егорычев выступил с резкой критикой Брежнева, поставив ему в вину главным образом неумелое руководство Вооруженными силами и подрыв обороноспособности. Однако заговор провалился, и группировка Шелепина была разгромлена. Лишились своих кресел, были удалены на политическую периферию и Шелепин, и Семичастный, и Егорычев, и остальные.

Микоян ко всем этим событиям не имел прямого отношения, хотя, возможно, если бы захотел, смог бы при удачном стечении обстоятельств примкнуть к группе Шелепина, добиться смещения Брежнева и возвратиться к руководству страной.

6

После ухода Хрущева с политической арены деятельность по десталинизации советского общества была резко свернута. Основным инициатором «реванша сталинистов» выступил М. Суслов, а его верным помощником стал не кто иной, как академик П. Поспелов, директор Института марксизма-ленинизма и один из соавторов доклада Хрущева на XX съезде.

По инициативе Суслова был наложен запрет на все публикации антисталинского характера. Выход книг, осуждающих и анализирующих преступления Сталина, уже готовых к печати, был приостановлен. Выпуск мемуаров и воспоминаний резко ограничили, монополию на их публикацию под жестким контролем цензоров и редакторов получили лишь два издательства: Госполитиздат и Воениздат. Жестко цензурировали даже воспоминания маршала Жукова. Соратника Микояна А. Снегова пытались преследовать и исключить из партии. Под видом домработницы к нему внедрили сотрудницу КГБ[489]. Стараниями Суслова и с одобрения других членов высшего руководства «хрущевская оттепель» завершилась новыми заморозками.

В сентябре 1970 года глава КГБ Андропов представил в ЦК письмо, основанное на материалах агентуры 5-го управления КГБ. В письме было сказано, что поэт А. Твардовский, главный редактор журнала «Новый мир», в частной беседе возмущался попытками «обелить Сталина»[490].

В этой обстановке Микоян продолжал твердо придерживаться выбранного им курса на десталинизацию общества и восстановление справедливости в отношении невинно репрессированных. После своей отставки Микоян вплоть до последних лет жизни занимался вопросами реабилитации необоснованно репрессированных граждан, возглавлял Совещание по лишению и восстановлению в правах на награды при Президиуме Верховного Совета СССР. Работа Совещания регламентировалась «Положением об орденах Союза ССР» и предусматривала восстановление в правах на награды в том числе «при прекращении уголовного дела (реабилитации)»[491]. Только за четыре года, с 1966 по 1970-й, Совещание под руководством Микояна рассмотрело более 3,5 тысячи дел. В правах на награды восстановлено более 1,1 тысячи реабилитированных граждан.

Первая книга мемуаров А. И. Микояна «Дорогой борьбы» 1971 года издания. Библиотека Администрации Президента РФ/ Фото А. Полосухиной

Но даже Микояну, с его огромным авторитетом, пришлось столкнуться с цензурой и давлением идеологического аппарата. С 1965 года Микоян работал над книгой воспоминаний «Дорогой борьбы». Книга была посвящена раннему периоду политической биографии автора. Последнее описанное событие – съезд народов Закавказья, проходивший в Баку в 1920 году.

О том, что Микоян пишет мемуары, знал даже Брежнев, он упомянул об этом в разговоре с П. Шелестом[492]. Очевидно, факт написания мемуаров Микояна беспокоил и Брежнева, и Суслова, и прочих членов кремлевского синклита, поскольку в тот же самый период, с августа 1966-го, свою книгу начал надиктовывать и отставленный Хрущев[493]. Намерение Хрущева опубликовать воспоминания с многочисленными упоминаниями Сталина встревожило всю политическую верхушку страны. Дошло до того, что рукописи Хрущева пытались изъять обманом и судьбой мемуаров Хрущева занимался лично председатель КГБ Андропов.

В мемуарной, по нынешним временам нейтральной и осторожной, книге Микояна цензоры тщательно проверяли каждое слово. Появились даже уничижительные и оскорбительные рецензии[494]. Опубликовав в 1971 году первый том воспоминаний, Микоян затем продолжил работу и диктовал воспоминания еще семь лет, вплоть до последних дней жизни.

А. И. Микоян в Барвихе в апреле 1972 года. Библиотека Администрации Президента РФ

Мемуары Хрущева попали на Запад нелегально и были впервые опубликованы в США в 1970–1974 годах (затем переведены более чем на 15 языков). Появление книги бывшего советского лидера произвело сенсацию. Наученные горьким опытом, новые руководители СССР пытались контролировать Анастаса Ивановича Микояна, и с этой целью КГБ поставил под свой контроль (фактически завербовал) секретаршу и стенографистку Микояна, ранее работавшую в секретариате Микояна. Все, что диктовал Анастас Иванович, мгновенно попадало на стол кураторов из КГБ. Постепенно Анастас Иванович, пожилой человек, попал в бытовую и психологическую зависимость от своей секретарши, которая еще в 1965 году сумела восстановить Микояна против Хрущева, а затем предпринимала попытки изолировать его и поссорить с собственной семьей.

В результате этих перипетий другие члены политбюро и президиума ЦК, имевшие явные и неявные намерения оставить после себя мемуары, отказались от своих планов. В настоящее время существуют только две книги авторизованных воспоминаний, подготовленные высшими руководителями СССР эпохи Сталина и Хрущева: книга Никиты Хрущева и книга Анастаса Микояна.

После смерти Анастаса Ивановича сотрудники КГБ вывезли из его дома весь архив и все рукописи.

Однако главным бичом советского общества эпохи Брежнева стал вовсе не жестокий идеологический диктат и не подавление инакомыслия. С подачи и благословения высшего руководства страны, прежде всего лично Брежнева, в короткие сроки свершилось беспрецедентное морально-нравственное разложение партийной и государственной номенклатуры. Повсюду процветала коррупция и кумовство. Обычаи и привычки, немыслимые во времена Сталина или Хрущева, стали нормой. Безусловно, коррупция и элементы разложения имели место во все периоды истории СССР (в частности, можно вспомнить историю с вывозом трофейных предметов роскоши советскими генералами из побежденной нацистской Германии), но такого размаха, как в 70-е годы, это никогда не имело.

Микоян не скрывал своей неприязни к новому стилю руководства, да и лично к Брежневу. В свою очередь Брежнев так же относился к Микояну – негативно. По выражению переводчика В. Суходрева, «это была неприязнь посредственности к яркой, одаренной личности»[495].

Тот же Суходрев был свидетелем примечательного эпизода, случившегося в 1975 году, во время приезда в СССР премьер-министра Великобритании Гарольда Вильсона, когда Брежнев показал свою мстительность и бескультурье. На завтраке в Кремле Вильсон выступил с речью и несколько раз упомянул Микояна, вспомнил с большой теплотой их совместную работу в области развития торговых отношений между СССР и Великобританией. Вильсон и Микоян были знакомы с 40-х годов. Сам Анастас Иванович, разумеется, на завтраке не присутствовал, он давно уже был пенсионером.

По окончании мероприятия референты спросили Брежнева, оставлять ли упоминание о Микояне в газетном и телевизионном отчете о встрече с Вильсоном. Брежнев ответил: «Микояшку убрать!» На следующий день сотрудники английского посольства изучили публикации в советской прессе и сообщили Вильсону, что упоминания о Микояне вырезаны. Вильсон был расстроен.

А. И. Микоян на отдыхе в Пицунде

Ранее, в 1970 году, Вильсон уже бывал в СССР и тогда попросил устроить ему встречу с Микояном. Эту встречу пришлось согласовывать в ЦК, поскольку лидеры Советского Союза после ухода на пенсию уже не вели никакой общественной деятельности и не появлялись на публике, в отличие, например, от президентов США. В данном случае частный визит Вильсона к Микояну все же был согласован. За машиной, в которой Вильсон отправился на дачу к Микояну, неотступно следовал второй автомобиль с английскими журналистами. Более того, Вильсон также принял советского переводчика Виктора Суходрева за английского репортера, который обманом пробрался в машину, чтобы присутствовать на встрече Вильсона и Микояна.

Эти случаи доказывают, что интерес западной элиты к личности Анастаса Ивановича оставался высоким даже спустя годы после его ухода с политической арены и этот интерес раздражал новых руководителей страны, которые хотели бы вычеркнуть Микояна из истории. Они понимали, что люди будут сравнивать их с прежними лидерами СССР, и это сравнение будет не в их пользу.

С советской писательницей Мариэттой Сергеевной Шагинян, маршалом Иваном Христофоровичем Баграмяном и братом Артемом Ивановичем, выдающимся авиаконструктором.

На даче А. И. Микояна. Вторая половина 60-х годов

Система, которую Микоян строил всю жизнь, стала разваливаться изнутри при откровенном попустительстве новых лидеров. Хищения, очковтирательство, некомпетентность, лень, сибаритство, легкомыслие, безответственность, равнодушие поразили политическую элиту СССР, подобно раковой опухоли.

С тяжелым сердцем Микоян, переваливший на восьмой десяток, наблюдал за тем, как начинает шататься здание, возведенное, казалось, на века на прочнейшем фундаменте.

7

Последние годы Анастаса Ивановича Микояна описаны очевидцами, которым нельзя не доверять, – его ближайшими родственниками. Все, что происходило, они видели своими глазами, непосредственно участвовали, включая и меня, автора этой книги.

По моей просьбе члены семьи и близкие Анастасу Ивановичу люди составили небольшие воспоминания. Все они написаны в 2021–2022 годах, когда эта книга готовилась к печати, и публикуются здесь впервые. Разумеется, они фрагментарны, но зато полны интереснейших деталей, никому из историков не известных. Это взгляд изнутри, особый ракурс. И в этом, наверное, их главная ценность.

Мы все, родственники и близкие, видели, как проходили последние годы жизни Анастаса Ивановича. Он был уже очень слаб, и приставленная к нему брежневской властью дама – Нина Ивановна Кадоло – должна была контролировать его работу над воспоминаниями, все контакты и встречи. Постепенно, пользуясь тем, что она была с ним постоянно, а родственники приезжали лишь в воскресные дни, она смогла настолько жестко его изолировать от семьи, что мы практически почти перестали общаться. Она делала все, чтобы никто не приезжал к нему на дачу, как это было раньше, – аргументировала плохим самочувствием Анастаса Ивановича. Но даже когда мы приезжали, она не всегда позволяла ему спускаться вниз, чтобы с нами увидеться. Он был одинок и слаб и явно уже смирился с такими обстоятельствами своей жизни или ее концом.

Почему-то никто из нас, родственников, и даже сыновья Анастаса Ивановича не могли ей противостоять. Ее образ однозначно ассоциируется у меня с надсмотрщицей в сумасшедшем доме – старшей медсестрой из фильма Милоша Формана «Пролетая над гнездом кукушки».

Мне рассказывал мой двоюродный брат Анастас, что его отец Иван Анастасович однажды все-таки спросил своего отца, как он терпит рядом такую страшную даму, и дед ответил ему, грустно улыбнувшись: «А ты мог бы ее заменить?» Видно, помимо своих служебных обязанностей, вверенных ей КГБ, она действительно ухаживала за дедом и помогала ему как сиделка или медсестра. Говорили, что он сам ее выбрал для помощи в работе над воспоминаниями, так как она работала у него в секретариате около тридцати лет и он хорошо ее знал, а уже после этого КГБ дал ей задание контролировать и максимально изолировать его. В результате, когда дед ушел из жизни, родственники узнали об этом последними, и, когда сыновья и внуки приехали на дачу, весь второй этаж, где он жил, был практически пуст. Не только его книги, рукописи, но и безделушки, сувениры, стоявшие на полках, и даже одежда были вывезены. Оказалось, что его буквально не в чем хоронить. Понятно, что КГБ интересовала его работа, его воспоминания, рукописи, документы, ну а все остальное могло интересовать только Нину Ивановну.

Вано, Степан, Анастас, Алексей и Серго Микояны. На стене – портреты Владимира и Ашхен Лазаревны

Недавно я случайно обнаружил ее воспоминания, точнее интервью, которое она дала обозревателю журнала «Коммерсантъ-Власть» Евгению Жирнову, и для меня было большой неожиданностью увидеть ее совсем в другом свете. Оказалось, что она была не только неглупой женщиной, но и имела свое довольно глубокое и объективное мнение по поводу тех людей в руководстве страны, кого она видела и с кем ей пришлось работать (она была стенографисткой). Во всяком случае, ей хватило мужества довольно честно рассказать об этом и по-человечески тепло охарактеризовать Микояна. Мне стало понятно, почему дед выбрал ее для помощи в написании воспоминаний. Мы, родственники, видели в ней лишь жесткую и холодную надсмотрщицу, выполняющую задание властей, а оказалось, она была намного глубже и тоньше. А может быть, дед действительно чувствовал себя с ней комфортно, и ему не было так одиноко в последние месяцы жизни.

Я вспомнил этот период жизни деда много позже, в начале 2000-х, когда в США, в Голливуде, делал фестиваль русской культуры и одним из наших гостей был великий писатель-фантаст Рэй Брэдбери, книгами которого я зачитывался в юности. Получилось так, что мы с ним подружились, и он часто приглашал меня к себе домой. Он жил один, убирать дом и ухаживать за ним приезжала одна дама, но выглядело это очень формально, она явно была ему чужая. При этом у него были родственники, но жили они в других городах и с ним общались мало. Я тогда увидел в глазах великого мыслителя и философа Брэдбери примерно то же выражение, которое было в глазах у моего деда в последние годы жизни. Смирение и грусть, которые очень трудно осознать, понимая всю силу, глубину и величие этих личностей. Но, похоже, именно личности такого масштаба сталкиваются с подобным, когда приходит их срок.

Из воспоминаний Нины Кадоло

(цитаты по материалу «Коммерсантъ-Власть»,

Евгений Жирнов, 27.03.2006)

«Наша семья жила в Москве, на Арбате. В августе 1941 года моего папу призвали в армию. Он сказал: “Дочурка, я ухожу на фронт. Вернусь или нет, я не знаю. Тебе нужно приобрести профессию. Я оформил тебя на курсы стенографии и машинописи”. Училась я тогда в восьмом классе и параллельно со школой начала ходить на занятия в учебный комбинат при районном отделе народного образования. Учеба мне нравилась, я даже дома вечерами выписывала стенографические знаки, поэтому училась на “отлично”.

Потом к нам на курсы приехала инструктор из отдела кадров Совнаркома. Она поговорила со мной и назвала день, когда мне нужно будет прийти в Кремль на собеседование. Стращали меня серьезно. Сказали, что дисциплина строжайшая, никаких лишних разговоров, никаких излишеств в одежде, прическа скромная, объяснили, как вести себя с руководством. И сказали, что для начала возьмут меня секретарем-стенографисткой. Примерно месяц чекисты проверяли меня и мою семью.

Нами с дочерью Ниной и Анастасом Ивановичем в Консерватории в 1970 году

В июне 1942 года приняли на работу. Нам объясняли, что ни в коем случае нельзя попадаться на глаза высоким руководителям. Видишь, что идет Сталин, нужно спрятаться, хоть в мужской туалет, хоть куда. Но я один раз все-таки оплошала. Политбюро, как правило, начинались в полночь. Я почему-то вышла из кабинета не вовремя. Видимо, не рассчитала время или решила, что все уже прошли. И нос к носу сталкиваюсь со Сталиным. Охранник его опешил, я – тоже. Наверное, мой испуг Сталина развеселил, и он добродушно смотрел на меня. Я запомнила его глаза – карие, почти черные. Еще увидела, что на правой щеке у него две оспинки, а на левой – одна. Я про эту встречу никому ничего не рассказывала. За неосторожное слово можно было пострадать.

Был, например, такой случай. Нам не советовали попадаться на глаза Берии – из-за его неравнодушного отношения к женщинам. Одна наша сотрудница встретила его в коридоре. Он обычно в холодную погоду, когда шел на улицу, закутывал лицо шарфом по самое пенсне. Лаврентий Павлович прошел мимо, ничего не сказал. Но через несколько минут ее вызвал к себе начальник охраны Берии полковник Саркисов. Потом она рассказывала, как за ней прислали машину, как она была у Берии в особняке, что подавали на ужин и все прочие детали. Пропала она после этого мгновенно. Куда, как – мы не знали и не спрашивали. Мне трудно судить, часто или редко такое случалось. Но такое бывало.

Работала у нас великолепная стенографистка. Хорошо писала и имела потрясающую память. Когда об этом стало известно, ее вызвали к руководству и спрашивают: “Вот вчера вам диктовали материал. Вы помните, о чем там говорилось?” Она сказала, что, конечно, помнит. И повторила все дословно. На следующий день ее в Кремле не было.

В аппарате Совнаркома отдельными отраслями занимались отделы и группы. Меня назначили в группу торговли, занимавшуюся снабжением фронта и населения. К нам поступало огромное количество документов – докладов, писем, телеграмм. Я сидела за столом, и меня за кипами бумаг не было видно. Мы каждый документ регистрировали и писали на карточке, прикалывавшейся к документу, его краткое содержание. Ведь руководству прочесть такое количество почты было немыслимо.

Нас все время учили. Проводили какие-нибудь курсы, занятия. И потом, нашу работу постоянно проверяли. У нас в Управлении делами Совнаркома была, например, инструктор по делопроизводству, которая приходила и контролировала, что и как мы делаем. День был ненормированным. Никаких выходных, отгулов и отпусков у нас во время войны не было. Приходили мы к девяти утра, а уходили, когда все члены Политбюро разъезжались с дачи Сталина с совместного ужина, а это случалось не раньше четырех часов утра. Правда, во время ночной работы нас бесплатно поили чаем с сушками.

Меня постоянно вызывали, чтобы продиктовать какой-либо документ или решение. И как-то меня вызвали к Алексею Николаевичу Косыгину, он тогда был зампредом Совета министров СССР и министром легкой промышленности. Он готовился к выступлению на каком-то крупном совещании, и почему-то в его секретариате не оказалось стенографистки. К нему отправили меня. Все шло гладко до момента, когда он сказал слово “контейнер”. Я слышала его в первый раз, не знала, как оно пишется, и остановилась. Он посмотрел на меня, объяснил мне, что это такое, и мы продолжили. Я думала, что после этого вернусь к себе в группу. Но когда ему потребовалось диктовать в следующий раз, он попросил прислать меня. А вскоре, в феврале 1949 года, меня перевели в секретариат Косыгина. Он был требовательным, но спокойным и, главное, исключительно порядочным человеком. Я уже не первый год работала в Кремле и знала обстановку в секретариатах других зампредов. Каганович, говорили, был очень жестким, мог за ошибку ударить своего помощника по лицу. Стенографистки, секретари его очень боялись. А Косыгин и Микоян, когда я у них работала, ничего подобного себе не позволяли.

Анастас Микоян с пятью внучками и собакой Тимошей, которая прожила в семье у Нами 17 лет. 1969 год

Анастас Микоян в 60-е годы

У Косыгина проходило большое совещание по снабжению, на котором присутствовал Микоян. Такие совещания всегда писать было трудно. Все горячатся, перебивают друг друга. А записывать Микояна было особенно тяжело. Речь у него была правильная, логичная, литературная, но говорил он с очень сильным акцентом. Но я ведь работала в группе торговли, знала всю проблематику и поняла, о чем он говорит. Так что все записала. И вскоре меня назначили на работу в его секретариат. Он всегда очень много работал сам и своим примером заставлял работать всех вокруг. Если он в чем-то сомневался, то советовался со знающими людьми. У него в приемной всегда толпился народ. Тридцать-сорок человек в день было его нормой. Он все время старался найти наилучшие решения. Он рассказывал мне потом, как в начале войны распорядился отправить эвакуированный из западных районов хлеб в Ленинград. Хранить его там было негде, и Микоян предложил ссыпать зерно в подвалы домов. В случае бомбежек и пожаров в домах сгорел бы только слой в пять сантиметров, а остальное могло идти в пищу. Но Жданов дал телеграмму Сталину о том, что Микоян заваливает город хлебом. Анастасу Ивановичу позвонил Сталин и спросил: “Ты что там хулиганишь?” Вот так Ленинград и остался в блокаду без хлеба.

Анастас Иванович говорил мне, что он в присутствии Сталина сказал, что не одобряет какое-то принятое решение. После этого его перестали приглашать к Сталину на дачу. Когда все члены политбюро шли в кинозал в Кремле, его не звали. Он говорил, что ждал ареста каждый день, но никому не показывал вида. Мы в аппарате, во всяком случае, ничего не замечали.

Хрущев был не очень симпатичным человеком, иногда грубым. Анастас Иванович не показывал вида, но внутренне Хрущева не воспринимал. Я не раз присутствовала при таких ситуациях. Анастас Иванович диктует мне текст своего предстоящего выступления. Вдруг по “вертушке” звонит Хрущев (звук у “вертушки” громкий, в кабинете все слышно) и спрашивает: “О чем ты собираешься сказать?” Микоян объясняет, что хочет затронуть вопросы, которые ему уже докладывал и которые тот одобрил. “А знаешь что, не надо, – говорит Хрущев. – Я сам об этом скажу!” Я видела, что Микояну это заимствование его мыслей было неприятно. Не нравилась ему и причастность семьи Хрущева к государственным делам. Анастас Иванович рассказывал мне, что во время отдыха на юге они с Хрущевым принимали иностранную делегацию. Во время обеда Хрущев начал рассказывать о наших успехах в сельском хозяйстве. Потом повернулся к жене и спросил: “Матушка, сколько зерна мы собрали в прошлом году?” Раздражала Анастаса Ивановича и манера Хрущева скоропалительно, без достаточной проработки принимать решения.

Мало кто знает, как и почему провалился заговор Молотова, Маленкова и Кагановича в 1957 году. Хрущев сумел тогда собрать своих сторонников на пленум ЦК и удержался у власти. Помог ему Анастас Иванович. Он раскрыл заговор и доложил о нем Хрущеву. А когда Хрущева снимали в 1964 году, Микоян сказал, что Хрущева надо разгрузить, но оставить у руководства партии.

Анастас Микоян с невесткой Нами, внучками Ольгой, Светланой, Ниной и Кариной и внуком Стасом. 1971 год

В 1964 году Хрущев назначил Микояна председателем Президиума Верховного Совета СССР. По сути, первым лицом государства. Анастас Иванович противился назначению на этот пост. Он долго сопротивлялся, приводил разные аргументы. Но Хрущев сказал ему: “Иди, царствуй!” Вокруг Микояна всегда все кипело. А тут протокольные мероприятия, однообразные заседания. К тому же ему очень не понравилась работа аппарата президиума Верховного Совета. Он привык к активной деятельности. А вялая работа в Верховном Совете произвела на него тяжелое впечатление. Не сразу сложились деловые отношения и с начальником секретариата президиума – Константином Устиновичем Черненко. Прежде чем приступить к работе, Анастас Иванович лично обошел все службы президиума, поговорил буквально с каждым сотрудником, а позже написал обширную записку в ЦК КПСС о положении дел: у него сложилось впечатление, что “это застоялое болото”. А ведь до него председателем президиума был Брежнев. К Микояну вскоре пришла группа товарищей, человек семь, во главе с зампредом Совмина и членом президиума ЦК Дмитрием Степановичем Полянским. Они настойчиво уговаривали Анастаса Ивановича отозвать записку, чтобы не осложнять отношений с Брежневым. Но Микоян этого не сделал.

Брежнев избавлялся от Микояна шаг за шагом. В декабре 1965 года его освободили от должности председателя президиума, а в марте 1966 года вывели из состава политбюро. Все выглядело прилично, Микоян сам не раз говорил, что в семьдесят лет уйдет на пенсию. Но его сняли сразу после дня рождения и назначили только членом президиума с обязанностью наблюдать за двумя комиссиями – по восстановлению наград и по помилованию. А в 1967 году решили оформить ему пенсию. Это решение не оформлялось, как тогда говорилось, в советском порядке. Но Анастасу Ивановичу серьезно ухудшили материальное обеспечение. Его лишили права покупать продукты на спецбазе, которое было даже у его детей. Но он расстраивался не из-за этого. У него не стало любимого дела.

К нему на прием по-прежнему шло много людей. Даже больше, чем раньше. С личными просьбами, по делам снабжения, торговли, пищевой промышленности. И всем он давал советы, кому-то звонил. Приезжали иностранцы, помня те времена, когда Анастас Иванович отвечал в президиуме ЦК за международные дела. Помню, к нему пришел американский миллиардер Арманд Хаммер – мужик в русской шапке и ободранном пальто. Беседовали о покупке США советского газа. Микоян посоветовал ему строить хранилища, подсказал, как можно было бы организовать транспортировку газа. Но прежнего объема работы это не заменяло. И он стал чаще диктовать мне свои воспоминания.

Он начал, наверное, в конце 1950-х. Когда появлялось свободное время, он звал меня и рассказывал какие-то памятные для него эпизоды, описывал людей, с которыми ему пришлось работать, – Сталина, Жданова и других. Я печатала эти надиктовки в единственном экземпляре, и они хранились в сейфе Анастаса Ивановича в Кремле. А после вывода из политбюро он решил заняться воспоминаниями всерьез. Он позвонил Суслову и спросил: “Как на это посмотрят товарищи?” Суслов долго не перезванивал, но затем сообщил, что ЦК не возражает.

Архивами Анастас Иванович почти не пользовался. Там уточнялись только некоторые даты. Он все диктовал по памяти и с удовольствием вспоминал события юности. Диктовки не прекращались даже во время отдыха на юге. Работа шла успешно, первая книга вышла в 1971 году. Анастас Иванович разослал ее всем видным деятелям страны. Брежневу экземпляр с дарственной надписью отвозила я сама.

При подготовке следующего тома начались придирки в Политиздате. Там постоянно спрашивали: “Почему он все время пишет “я видел”, “я разговаривал”? Это ведь нескромно”. Какие-то эпизоды полностью выбрасывались из книги. При этом редакторы давали понять, что делают эти замечания не по своей инициативе. Вторая рукопись, насколько я помню, была по объему больше первой книги, а в итоге стала на треть меньше. Ее выпустили без иллюстраций, и поэтому вторая книга вышла маленькой и невзрачной. Но Микоян не опустил руки. Он был не такой человек. Перенес он это крайне тяжело, но не переставал очень активно работать над продолжением воспоминаний, много диктовал. Ему все больше мешала болезнь. Ухудшение наступило после того, как его в 1976 году на съезде вывели из состава ЦК. Он ведь стал членом ЦК еще при жизни Ленина и очень дорожил тем, что входит в руководство партии. Ему оставили только небольшой кабинет в Кремле. Но оставаться без дела он не мог ни на час. Я возила ему в больницу или на дачу письма, готовые части рукописи, сообщения ТАСС. Он без работы просто не мог.

Ему делали сложнейшие обследования в больницах Четвертого Главного управления, но точный диагноз – рак надпочечников – поставили, когда болезнь была на последней стадии и уже ничего нельзя было сделать. Врачи мне сказали, что эта болезнь возникает чаще всего, когда человек морально угнетен. Он ушел из жизни в октябре 1978 года. А сразу же после кончины Анастаса Ивановича у нас изъяли и рукопись, и все материалы. Только из Кремля вывезли два грузовика с папками».

Из воспоминаний Нами Микоян

«После вынужденного ухода на пенсию он жил на предоставленной ему последней даче по тому же шоссе, после Успенского, не доезжая совхоза “Горки‐10”. Уютная деревянная двухэтажная дача, недалеко река, место ему очень нравилось. Он говорил: “Хотели меня наказать, а мне в моем возрасте еще лучше – открытое место без елей и сырости, и речка рядом”.

На даче зимой он жил один – летом внуки были с ним, а зимой приезжали только на выходные. Потом все повзрослели, появились свои интересы. Сыновья и невестки приезжали все реже. Когда Анастас Иванович начал писать мемуары, КГБ к нему приставил сотрудницу из его бывшей канцелярии Нину Ивановну. Она, как бы помогая Анастасу Ивановичу, печатала под диктовку его воспоминания, контролируя их и передавая копии соответствующим органам, и старалась настроить его против всех членов семьи, чтобы сохранить свое на него влияние. Было очевидно, что она связана с госбезопасностью. Когда он умер, для похорон нужно было взять с дачи его одежду, но оказалось, что ничего из его личных вещей не осталось, так же как и денег, которых у него в принципе не было, но в те дни не нашлось даже на цветы – дом был просто пуст. Последней там была Нина Ивановна с какими-то людьми. Тут уж все до банальности просто и понятно».

Воспоминания Владимира Степановича Микояна

«Со дня смерти моего деда, Анастаса Ивановича Микояна, прошло уже почти сорок четыре года. Мне в тот год исполнилось 32. Я хорошо его помню. Он был человек, безусловно, выдающийся, мудрый, многоопытный и многогранный. Поэтому, вспоминая здесь лишь отдельные эпизоды общения с ним и не претендуя, естественно, на сколько-нибудь полный портрет, я признаюсь, что мне бы очень хотелось написать намного больше. Мой двоюродный брат Стас собрал в этой книге много фактов, документов и воспоминаний разных людей об Анастасе Ивановиче. Надеюсь, мои слова добавят штрихи к его портрету.

Вся наша большая семья – сыновья Анастаса Ивановича, их жены и мы, внуки, – по-моему, все без исключения любили его и, конечно, безмерно уважали. Для меня, как и для других внуков, жизнь на его даче в дни школьных каникул всегда была праздником, особенно когда он тоже был там, а не на работе. В первую очередь потому, что он был человек очень теплый, добрый и искренне любил нас. Конечно, иногда он мог быть строгим, но мне кажется, что чаще он бывал строг со своими сыновьями, чем с внуками.

Нами со своими детьми и Анастасом Ивановичем на даче в Усове (Калчуга), 1969 год

В выходные, обычно по воскресеньям, на даче проходили традиционные семейные обеды. Тогда приезжал и кто-то из старших, и за столом могло быть человек пятнадцать, а то и двадцать. Причем, понимая, что и у его сыновей, и даже у нас, внуков, уже могут быть свои друзья, он позволял их тоже приглашать за воскресный семейный стол. Хотя мой дед был членом Политбюро и председателем Президиума Верховного Совета СССР, то есть президентом СССР, а в прошлом – министром пищевой промышленности, никаких особенных блюд на столе не было. Один или два – на выбор – простых супа, овощи, всегда была зелень, рыба, мясо бывало на столе не часто. Он с детства не привык есть мясо, так как в горах, где он рос, это был особый деликатес. Впервые он попробовал его только в Баку, и его организм так и не привык к нему как к основному блюду. На столе был всегда белый армянский сыр лори или грузинский сулугуни, мацони, красное лобио и маслины. На всю компанию могло быть две бутылки вина, белого и красного сухого, часто грузинского. Крепких напитков на столе не помню. Как-то я спросил у него: “Дедушка, а какое твое самое любимое блюдо?” – “Жареная картошка”, – ответил он, подумав всего одну секунду.

Я тогда мечтал купить мотоцикл и сказал ему об этом. Ну, хорошо, ответил он. Заработай хотя бы одну треть сам, а остальное я тебе добавлю. И после второго курса университета в летние каникулы я устроился работать проводником на поезд Москва – Владивосток. Дед очень гордился этим и своим гостям говорил: “Мой внук – полупроводник”. Чувство юмора у него было замечательное. Вот еще анекдот, который он любил рассказывать: “В Тбилиси к чистильщику обуви подошел мужчина. По обуви чистильщик понял, что человек не местный, и спросил его, откуда он. “Из Ленинграда”, – ответил приезжий. “Ленинград? А как этот город раньше назывался?” – “Петроград”. – “Слушай, а у вас там в 17-м году заварушка была. Чем кончилась, а?” И заразительно смеялся.

Хорошо известно, что в последние полгода-год жизни Сталина мой дед был у него в опале. Разногласия нарастали давно и по разным причинам. У Микояна и Сталина были диаметрально противоположные точки зрения на крестьянство. Сталин не любил крестьян и давил их экономически и политически, а дед, будучи сам из крестьянской семьи, прекрасно понимал их проблемы и защищал их интересы. Кроме того, у Сталина вызывали раздражение дружеские и партнерские отношения, которые выстраивал Микоян со всем миром, включая враждебный Запад. Со слов отца знаю, что его жизни тогда угрожала реальная опасность, реальная настолько, что на работе в ящике стола он держал заряженный пистолет. Чтобы успеть застрелиться, если придут арестовывать. В таких случаях следствия и приговора уже не было и семье репрессии не угрожали.

После смерти Сталина множество людей захотели пройти мимо его гроба. Выстроилась гигантская очередь. У сыновей Анастаса Ивановича была возможность пройти в траурный зал без очереди, и мой отец Степан Анастасович Микоян этой возможностью воспользовался. А затем решил пройти мимо гроба еще раз и вечером похвастался своему отцу, что прошел мимо гроба Сталина даже два раза. “Ну и дурак!” – сказал ему мой дед.

Нами Микоян с мужем Алексеем и родителями мужа

В августе 1968 года СССР ввел войска в Чехословакию. Теперь я знаю, что дед был против этого, так же как и в 1956-м, когда подобное решение принималось в отношении Польши и Венгрии. Когда же войска были введены – официальная версия, как обычно, состояла в том, что об этом просило чехословацкое правительство, – он подал в отставку. Как-то во время одного из обедов я спросил деда, сколько членов чехословацкого правительства высказали такую просьбу. В наступившей тишине, слегка смутившись, что было ему не очень свойственно, он ответил: “Один”. Несмотря на то, что мне тогда было немногим больше двадцати, он не относился ко мне свысока, говорил со мной и на другие острые темы и иногда, очевидно, опасаясь прослушки, предлагал выйти погулять и поговорить на улице.

Как-то один из моих друзей участвовал в демонстрации у горкома комсомола в Москве. Лозунг демонстрантов был “Отпусти мой народ домой!”. После этого на собрании в институте, где мы вместе работали, моего друга исключили из комсомола, а затем, на другом собрании, и из членов профсоюза – и лишь один из ученых голосовал против. На комсомольском собрании я воздержался, остальные были за исключение. Я рассказал об этом деду, и он сказал, что я был неправ, потому что в уставе комсомола есть принцип демократического централизма. Согласно этому принципу, если большинство что-то поддерживает, то отдельные члены комсомола не должны высказываться против. А тот ученый, который голосовал против, имел полное право так делать.

До последних своих дней Анастас Иванович сохранял ясность рассудка, но память, особенно о недавних и не столь важных для него событиях, все-таки стала хуже. Последние год-два он уже редко ездил в Кремль, хотя формально за ним там сохранялся кабинет, проводил почти все время на даче. Мы виделись все реже и реже, потому что, когда он начал работать над книгой воспоминаний, якобы для помощи в качестве секретаря и, конечно, не без указания соответствующих органов к нему была приставлена бывшая сотрудница его аппарата Нина Ивановна Кадоло, которая очень старалась оградить деда от общения с родными».

Воспоминания Ольги Ивановны Микоян

«Дедушка – это самый дорогой и уважаемый человек в моей жизни. Писать о нашем счастливом детстве не буду. Скажу только, что с самого нашего рождения и до окончания школы мы (десять его внуков и внучек) проводили много времени у дедушки на даче – на старой Зубаловской даче в Усове. Наши родители, а потом и мы все фактически там выросли. Сначала жили там постоянно, а в школьные годы – в выходные и каникулы. Когда окончили школу и поступили в институты, мы тоже старались приезжать как можно чаще. А в брежневские времена, когда новое руководство перевело деда на другую дачу – в “Горках‐2”, то каждое воскресенье мы обязательно и с удовольствием приезжали и сидели за огромным обеденным столом. Это была многолетняя традиция – собирать всю семью за большим столом, и мы с удовольствием это вспоминаем.

Теперь о моих институтских годах, когда я неожиданно лично столкнулась с уникальными знаниями и памятью дедушки. Выбранная мною специальность предполагала изучение предметов о народном хозяйстве нашей страны (где добываются те или иные полезные ископаемые, где растет, к примеру, гречиха и какая у нее урожайность). Так вот, готовясь к сдаче экзаменов по этим предметам, я могла практически не открывать учебники. Дедушка обладал поистине потрясающими знаниями в этой области. Мы сидели с ним часами, и он по памяти рассказывал мне, где сажают пшеницу и гречиху, какая урожайность с гектара у этих культур и т. д. А также где и сколько добывается различных полезных ископаемых. Это была просто фантастика! Кстати, на лекциях в институте нам рассказывали о профессиональных знаниях Анастаса Ивановича. Говорили, что он мог выступать с докладом в течение четырех часов без конспектов, используя статистические данные, цифры и проценты, которые мало кто знал наизусть даже среди специалистов.

Анастас Микоян с внучками. Пицунда, 1967 год

В 70-е и 80-е годы я часто встречала людей, которые раньше работали с дедушкой, и всегда было очень приятно слышать восхищенные оценки и позитивные воспоминания, причем было видно, что люди говорят искренно. Однажды, когда я была в командировке на выставке в Осаке (Япония) в 1980 году и работала в офисе, меня позвали в переговорную. Там в это время директор нашей экспозиции принимал начальника полицейского округа, на территории которого находилась выставка. Для меня это было полной неожиданностью, и я не понимала, зачем меня туда зовут. Каково же было мое удивление, когда, увидев меня, начальник полицейского округа г. Осака встал и сказал, что он работал в охране моего дедушки во время его официального визита в Японию в 1961 году, и рассказал о своих самых положительных и по-человечески добрых впечатлениях от А. И. Микояна. Я ответила ему, что дедушка нам много с восхищением рассказывал о Японии и особенно об удивительных людях, живущих в этой прекрасной стране.

Анастас Микоян со своим внуком Стасом Наминым

Дедушка постоянно находился и находится рядом со мной на протяжении всей моей жизни. Даже сейчас на работе я несколько раз в день хожу мимо стенда, посвященного 60-летию нашей компании, смотрю на фотографии и вспоминаю его добрую улыбку и удивительно живые и теплые глаза. Но он был живым и теплым человеком не только дома, но и на работе. На одной из фотографий он в 1960 году открывает выставку “Инпродмаш” в Москве, а на другой вместе с Фиделем Кастро – первую советскую выставку в Гаване тоже в 1960-м.

И еще не могу не написать о том, какой он был простой и родной (не только для близких, но и для гостей) человек вне работы. Он очень любил общаться с простыми людьми, которые встречались ему случайно во время долгих пеших прогулок за городом (он любил гулять от дачи и до Москвы-реки – это примерно 7–10 километров в одну сторону).

Нами и Алексей с сыном Стасом и дудукистом Дживаном Гаспаряном на похоронах Анастаса Ивановича Микояна. Москва, Дом ученых, 1978 год

Каждый день утром он ездил на “Чайке” с дачи на работу в Кремль. Он, наверное, был единственным в руководстве страны, кто регулярно подбирал голосующих на дороге людей и довозил до города. Не забуду, как несколько человек, живущих рядом с дорогой, по которой дедушка, уже будучи на пенсии, проезжал каждый день в одно и то же время, пользовались его отзывчивостью. Они прекрасно знали, что, если в машине есть хоть одно свободное место, он даст водителю указание остановиться. По дороге он с ними разговаривал, расспрашивал, как они живут. Я сама нередко была свидетелем таких разговоров, находясь в машине.

И последнее, о чем хочу написать, – как мне с ним было легко и просто общаться. Он понимал меня лучше, чем мои родители. С ним можно было поделиться даже личными проблемами и получить мудрый совет.

Стас Намин с отцом у могилы деда на Новодевичьем кладбище

Я провела на даче у дедушки все лето со своим шестимесячным ребенком. Ему нравилось, как я воспитываю сына, не балуя его. Он всегда считал, что девочек можно и побаловать немного, а мальчиков надо воспитывать строже, но только лаской.

Заканчивая свои короткие воспоминания, я не могу не сказать то, о чем часто думаю: мне очень повезло родиться в семье такого чудесного человека – великого политического деятеля и талантливого дипломата и одновременно такого теплого и простого, любящего людей человека. Было большим счастьем жить рядом с ним, иметь возможность учиться у него отношению к людям, дипломатии и еще многому другому, а самое главное – учиться на его примере, как нужно относиться ко всем людям и что такое любовь в самом широком человеческом смысле этого слова».

Воспоминания Анны Исаевой

И ветер, и дождик, и мглаНад холодной пустыней воды.Здесь жизнь до весны умерла,До весны опустели сады.Я на даче один…(И. Бунин)

«Мне было всего 17 лет, когда Стас познакомил меня со своим дедом, Анастасом Ивановичем Микояном. О том, кто такой Микоян, я знала лишь из школьных учебников, а Стас особо о нем не рассказывал. Мы приехали к нему на дачу в “Горки‐10”. Поздняя осень, холодно, сыро. Участок на краю обрыва над Москвой-рекой, большой дом с множеством комнат, обставленных казенной мебелью, в основном под белыми льняными чехлами. Чисто и пусто, ощущение заброшенности и… одиночества.

Анастас Иванович к тому времени уже был полностью отстранен от работы, лишен возможности заниматься любимым делом, что для такого активного человека, что называется, смерти подобно. Единственное, что у него не отняли, – это работу над книгой воспоминаний, которой он посвящал оставшееся в его распоряжении время. Он был уже тяжело болен, но с радостью нас принял.

Нас усадили за огромный стол, видавший лучшие времена, – многолюдные воскресные семейные обеды и шумные дружеские застолья. Я страшно стеснялась и за все время, кажется, не проронила ни слова. И постоянно чувствовала, что он наблюдает за мной. С трудом передвигаясь, Анастас Иванович тем не менее вышел на улицу проводить нас. Прощаясь, взял мою руку, задержал в своих ладонях, внимательно посмотрел мне в глаза – пронизывающий насквозь взгляд, не по возрасту молодой и ясный, – прищурился, улыбнулся. Потом что-то шепнул Стасу, и мы уехали. Он сказал: “Хорошая девочка. Женись”».

8

21 октября 1978 года Анастас Иванович Микоян скончался в возрасте 82 лет и 10 месяцев. Вот рассказ Нами Микоян о его похоронах:

«Правительство хотело похоронить Анастаса Ивановича без шума. Обычно людей такого ранга провожали из Колонного зала и хоронили на Красной площади. (Для сравнения – в Кремлевском некрополе захоронены: Ф. Козлов – в 1965 году, К. Ворошилов – в 1969-м, С. Буденный – в 1973-м. Хрущева при этом похоронили в 1971 году, как и Микояна, на Новодевичьем кладбище. – Прим. авт.) Но Брежнев распорядился не устраивать демонстрации. Предоставили для прощания зал Дома ученых на Кропоткинской улице (Пречистенке), а хоронить его решили на Новодевичьем кладбище рядом с матерью, братом, женой и сыном.

Семейный участок Микоянов на Новодевичьем кладбище.

Фото С. Баталиной

Несмотря на откровенное принижение его роли как государственного деятеля СССР, семья была счастлива такому решению, зная, что и сам Анастас Иванович это бы тоже одобрил.

Так как из ЦК в Министерство культуры пришло указание не приглашать оркестр, я позвонила своему старинному другу, дудукисту Дживану Гаспаряну, который был тогда на концертах в Москве, и попросила его сыграть у гроба Анастаса Ивановича. Пусть он уйдет под звуки родных напевов…

Брежнев и все руководство страны приходить в Дом ученых не собирались. Однако, получив огромное количество телеграмм с соболезнованиями от многих глав правительств крупнейших стран мира, после звонков из посольств с вопросами, куда и когда можно прийти выразить свое уважение выдающемуся государственному деятелю (у всех свежа была в памяти его роль в развязке узла между Москвой, Кубой и США), правительство срочно распорядилось прислать оркестр, придать соответствующую форму похоронам. Приехал сам Брежнев и, естественно, его “сотоварищи”.

На похороны пришло очень много людей, но еще больше в зал Дома ученых не попало. Ближайшие улицы были переполнены народом, и очередь стояла по всей Кропоткинской, которая была оцеплена милицией».

Анастас Микоян ушел несломленным, не проигравшим ни одной политической битвы, человеком твердых принципов, колоссального авторитета и колоссального опыта, верным сторонником демократических принципов руководства, убежденным интернационалистом, выдающимся экономистом-практиком, крупнейшим за всю историю СССР хозяйственником, великим мастером международной дипломатии – одним из тех, кто создавал Историю XX века.

Через год с небольшим после смерти Анастаса Микояна, 25 декабря 1979 года, Советский Союз ввел войска в Афганистан. Через два года в Москве была проведена Олимпиада‐80, и ее успех стал наивысшей точкой развития СССР и началом его конца. Через четыре года скончался Л. И. Брежнев.

Через семь лет страну возглавил М. С. Горбачев, ставший в определенном смысле антиподом Иосифа Сталина. Если Сталин всеми силами укреплял государство, построив империю, но не думал о его гражданах, то Михаил Горбачев положил все силы для обеспечения прав и свобод граждан в ущерб имперским интересам. А в 1991 году Б. Н. Ельцин отобрал у Горбачева власть, разделив СССР на отдельные страны, став президентом России и оставив Горбачева президентом несуществующей страны.

Нами Микоян, хорошо знавшая Горбачева, в своей книге «Своими глазами с любовью и печалью…» дает такую характеристику:

«По какой-то не очень понятной для меня причине у нас в стране не все понимают и ценят Горбачева. По-видимому, есть какие-то претензии и к нему, и к тому сложному времени. Но, наверное, оценивать его надо, прежде всего сравнивая с другими руководителями страны, и тут придется согласиться с фактами. Он не начал ни одной войны, а, наоборот, остановил войну в Афганистане, выведя оттуда наши войска; он не сажал в тюрьмы инакомыслящих, а освободил политических заключенных – Сахарова и других; он не разрушал церкви и не запрещал религию, а отпраздновал 1000-летие христианства на Руси и впервые за 70 лет сделал вероисповедание свободным; он был честным человеком, не воровал у своего народа, и при нем не было коррупции; он не развалил советское государство, а хотел его сохранить, преобразив и осовременив, сделать его демократическим. И это именно он дал нашим людям реальную свободу – свободу слова, свободу передвижения, свободу частного предпринимательства и все остальные свободы, которые должен иметь человек в цивилизованном обществе. Он остановил холодную войну, изменил отношение всего мира к нашей стране и нашему народу. Начал разоружение на планете, что, наверное, является реальным и неоценимым вкладом в историю всего человечества. Разве этого мало, чтобы его уважать?»

Анастас Микоян и Михаил Горбачев не встречались лично, по крайней мере, у нас нет таких свидетельств. Но есть документ – стенограмма круглого стола 15 декабря 1995 года, посвященного 100-летию со дня рождения А. И. Микояна. В мероприятии, помимо Горбачева, участвовали 15 историков, государственных и общественных деятелей, включая О. Трояновского, Г. Боровика, С. Микояна, Ю. Жукова и других. М. С. Горбачев выступил дважды, открыл заседание и затем подытожил общее мнение:

«Да, это было трудное время. Оно корежило людей. Очень и очень многие современники и товарищи Микояна погибли. И я думаю – Серго Анастасович, и как сын, и как историк, достаточно глубоко и объективно ответил на вопрос, почему Микоян не разделил их печальную судьбу. Для нас же сегодня крайне важен и другой вывод, вытекающий из всех выступлений. Принципиальный, убежденный, ответственный и внутренне независимый человек даже в сложнейших условиях и в самые тяжкие времена может вести дело, которое служило бы людям, народу, добру. Да, как один из членов руководства страны Микоян несет ответственность за все то, что происходило в нашей стране. Ее несут все. Но мера ответственности у каждого своя. Она строго индивидуальна. Не он инспирировал репрессии и не он инсценировал открытые процессы. Многие детали, услышанные сегодня, скорее говорят о том, что они претили Микояну. И он, если и не мог воспрепятствовать массовым репрессиям, то, во всяком случае, старался уклониться от соучастия в них. Слишком мало? Это спустя полвека или век хорошо сидеть на мягком диванчике и глубокомысленно поучать историю. Хорошо, а главное – безопасно. Но время есть время. Нельзя выскочить из него. А когда живешь в конкретном времени – это всегда сложно, это требует и нравственных сил, и огромной мудрости. Я говорю это как человек кое-что уже переживший. Я думаю, что нынешний круглый стол – это среди прочего и наш долг. Причем не только перед теми, кто ушел, но и теми, кто приходит в эту жизнь. Они должны знать нашу историю такой, какая она есть, и знать людей, которые ее творили. Надеюсь, что сегодня, отметив 100-летие Анастаса Ивановича Микояна, свой долг мы исполнили»[496].

9

Последним по времени крупным мероприятием, посвященным памяти А. И. Микояна, стала международная научная конференция, прошедшая в Ереване 29 ноября 2021 года, когда эта книга уже готовилась к печати. С приветственными словами выступили: А. А. Мелконян – академик НАН РА, Ю. М. Суварян – академик НАН РА, С. П. Копыркин – посол РФ в РА, Ю. Ф. Дедов – замначальника пограничного управления ФСБ РФ в РА, В. В. Карапетян – генеральный директор МКДЦ «Дом Москвы» в Ереване и другие. Доклады сделали историк Н. К. Сванидзе, К. Г. Хачатрян – заместитель директора Института истории НАН РА и другие. Был впервые организован публичный показ документального фильма «Анастас Микоян, интервью для кинолетописи» (режиссер А. Косачев, 1975). Выступления армянских историков носили острый, полемический характер, однако ни один из них не дал негативной оценки политической деятельности А. И. Микояна.

Интересно, что полковник Ю. Дедов полностью подтвердил факт посещения А. И. Микояном расположения 40-го Октемберянского (Армавирского) пограничного отряда в 1937 году, что косвенно подтверждает нашу версию о неофициальных переговорах Микояна и М. Кемаля Ататюрка, изложенную в восьмой главе этой книги.

Примечательным также представляется большой доклад Н. К. Сванидзе, которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к Сталину и его ближайшему окружению. Вот выдержки из этого доклада:

«Анастас Иванович возглавлял Комиссию по реабилитации жертв политических репрессий сталинских. Соответственно, он реабилитировал моего деда Николая Самсоновича. <…>

Я хочу поговорить как о человеке. Понятно, что это очень видный, крупномасштабный, глобального масштаба, это очевидно. Но об этом, я думаю, известно хорошо. Известно, какие высокие посты занимал. Он сыграл главную роль в решении продовольственной проблемы во время войны.

Он как дипломат был очень силен. Шестьдесят второй год, когда мир был на грани ядерной катастрофы и Микояну было поручено разрешить проблему, он справился просто блистательно, проявив мудрость человеческую, опыт дипломатический.

В 49-м году он общался с руководителем Китайской революции Мао Цзедуном. Очень сложные переговоры, очень непростые, масштабные люди. Микоян на них произвел впечатление.

Он же мирил Советский Союз с Югославией, что было очень сложно, потому что пути Югославии и Союза здорово разошлись после Второй мировой войны. <…>

Период сталинского владычества – жестокий период, в том числе для отношений приближенных к Сталину. Представьте себе, у Молотова арестовали жену, у Кагановича – брата, у Калинина – жену. Эти люди ходили на заседания политбюро, на работу, обнимались со Сталиным. Приходилось терпеть эти унижения, как они это переносили? Я не могу себе представить, чтобы Микоян, если бы, не дай бог, была арестована Ашхен Лазаревна, обнимался со Сталиным… Этот человек сумел сохранить чувство собственного достоинства, он оставался мужчиной.

Он не был жесток. Он посмел возразить Сталину, когда речь шла о депортации чеченского народа, чечено-ингушского… Конечно, он не пошел прямо наперекосяк, не стал с ним жестко спорить. Но в мягкой форме, а это была огромная смелость, возразил, сказал, что депортация кавказских народов вызывает недовольство мировой общественности. И, конечно, попал в опалу. <…> Он любил людей, жалел людей.

Я уважаю этого человека, потому что он жалел крестьян и подставлял себя под риск. <…>

Он никогда не говорил ничего грубого и оскорбительного. Уже в период “оттепели” он выступал за разоблачение культа личности. Он поддержал Хрущева, он и Хрущева не сдал, когда наступил Октябрьский пленум 1964 года. Он никого не сдавал, он не был предателем».

10ДОСЬЕ

«Мои помощники собирали материал о правилах и нормах парламентской жизни в буржуазных странах. Я даже поручил им собрать материал по статусу президента в тех разных странах, где он есть. Хрущев одобрил мою идею обдумать вопрос о переименовании председателя президиума в президенты. Соответственно, каждый республиканский глава Верховного Совета становился бы президентом у себя в республике и вице-президентом СССР. Это должно было импонировать республикам, поднять их статус».

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. —

М.: Вагриус, 1999. С. 408.

«Особенно следует сказать о том, что в подготовленном варианте нового Основного закона страны место Верховного Совета СССР в общей системе власти выглядело очень весомо. Это позволяет говорить о планах его превращения из чисто декоративного в один из реальных центров власти. Примечательно, что в преддверии принятия новой Конституции должность председателя Президиума Верховного Совета СССР получил А. Микоян – самый ближайший и доверенный соратник Хрущева. Однако этот вариант Конституции так и не был принят из-за событий октября 1964 года».

Пыжиков А. В. Хрущевская «оттепель». —

М.: Олма-Пресс, 2002. С. 248.

«15 июля 1964 года… радиостанция “Би-би-си” передала: “Из назначения Микояна явствует, что пост председателя Президиума Верховного Совета СССР будет теперь иметь гораздо большее значение. Такой энергичный и активный человек, как Микоян, вряд ли удовлетворится исключительно почетным постом. Ожидают, что он будет и впредь играть ведущую роль в определении советской политики”».

РГАСПИ. Ф. 84. О. 3. Л. 332. Л. 6.

«Серость и цинизм, низкий политический уровень большинства президиума ЦК и секретарей ЦК делали для меня бессмысленным продолжение работы в такой команде. Я им тоже уже казался, скорее всего, “инородным телом” и был не нужен. Сам Брежнев оказался человеком без своего мнения».

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. —

М.: Вагриус, 1999. С. 415.

«Стефан Могилат, который многие годы был помощником А. Я. Пельше… вспоминал: “При Брежневе вообще снизился уровень нравственных требований. Широкое распространение получило пьянство. Зимним холодом повеяло на обычную человеческую честность и порядочность. Зато прямо-таки летний сезон открылся для разного рода проныр и любителей поживиться за казенный счет. А в постыдной роли их защитников выступали подчас сам Брежнев и его подручный Подгорный…”»

Млечин Л. М. Брежнев. – М.:

ИД «Аргументы недели», 2019. С. 246.

«Известно множество примеров спокойного отношения Брежнева к людям, которые заботились о личном обогащении, нарушая законы и моральные нормы. Коррупция в брежневские времена приобрела широчайший характер. <…> Наступил момент, когда вся советская элита практически перестала работать и занялась устройством своей жизни».

Млечин Л. М. Брежнев. – М.:

ИД «Аргументы недели», 2019. С. 247.

«Он (Брежнев. – Прим. авт.) не был привычен к большому объему работы и постоянным нагрузкам, да и не любил трудиться <…>. А когда он устранил всех соперников, утвердился, ему и вовсе расхотелось трудиться. Зачем? Ему хотелось только получать удовольствие от жизни».

Млечин Л. М. Брежнев. – М.:

ИД «Аргументы недели», 2019. С. 316.

Нам представляется важным сказать еще несколько слов об истории воспоминаний Анастаса Ивановича Микояна.

Микоян начал постепенно отходить от активной административно-политической деятельности с 1966 года и примерно в это же время начал писать воспоминания – предполагалось три или даже четыре тома.

По совпадению в этот же период писал свои воспоминания и Н. Хрущев. Важно повторить, что после отставки Хрущева процессы десталинизации в СССР были заморожены. Сталина перестали критиковать – проще и надежнее было просто вычеркнуть его из истории. Члены политбюро пытались отговорить Хрущева от работы над книгой (см. У. Таубман. «Хрущев»). Тем не менее воспоминания были закончены, и в 1970 году сокращенный их вариант опубликовал журнал «Тайм». В высшем руководстве СССР это вызвало скандал, закончившийся для Хрущева сердечным приступом. В это же самое время Микоян закончил работу над первым томом своих воспоминаний «Дорогой борьбы» и готовил к печати второй том.

Первый том вышел в 1971 году, второй – в 1974-м. Эти книги посвящены раннему периоду биографии Микояна и охватывают время от его рождения до 1924 года, то есть в них нет ни слова о Сталине и тем более о Хрущеве. В какой момент начата работа над воспоминаниями о событиях времен Сталина и Хрущева, остается неизвестным.

Портрет А. И. Микояна работы Стаса Намина.

Холст, масло, 2015 год

В книге Микояна «Так было» почти 1,5 млн знаков. На создание такого текста должно было уйти не менее четырех-пяти лет ежедневной упорной работы. Мы знаем со слов Серго Микояна, что книга «Так было» готовилась к печати в 1978 году и стояла в планах издательства. Но как только Микоян скончался, выход книги был отменен по приказу Суслова. Впервые она была опубликована только в 1999 году.

Известно, что секретарша и стенографистка Микояна Нина Ивановна Кадоло сотрудничала с КГБ, самовольно правила текст и, вероятнее всего, подробно информировала обо всем своих кураторов или даже выносила из дома Микояна скопированные страницы.

Разумеется, Микоян знал о скандале с публикацией мемуаров Хрущева. Зачем тогда он в это же время писал свою книгу, подробно рассказывая о Сталине и Хрущеве? Рассчитывал, как Хрущев, опубликовать свою книгу на Западе? Вряд ли. Микояну было известно, что Хрущева «прорабатывали» в Кремле, обвиняли в идеологической диверсии и унижали. Микоян на это пойти не мог, да и вообще подобные игры были не в его правилах. Ответ может быть только один. Он вовсе не рассчитывал на скорую публикацию, а работал для будущих поколений. Поэтому рассказывал и о Сталине, и о Хрущеве нелицеприятно, давал свой анализ без оглядки на возможных редакторов, рецензентов и цензоров и знал, что однажды ветер переменится. Микоян пережил несколько смен политического курса и прекрасно понимал, что и брежневские времена когда-нибудь закончатся, курс будет снова изменен – тогда-то, возможно, его книга и дойдет до читателя.

Книга А. И. Микояна «Так было». Библиотека Администрации Президента РФ/ Фото А. Полосухиной

Почему же тогда его труд готовился к печати в 1978-м? Тут тоже ответ напрашивается. Отказать Микояну Суслов не мог – они слишком давно знали друг друга, но зато он мог банально тянуть время, ожидая смерти Микояна, которая развязала бы ему руки. Так и вышло.

В нашем распоряжении находится фотокопия документа из Общего отдела ЦК КПСС за подписью референта Блинковой от 25 декабря 1979 года, где упоминается уничтожение документов из личного архива Микояна, как «не имеющих ни практического, ни исторического значения». Перечень включает 987 документов общим объемом 12 460 листов.

Анастас Микоян скончался 21 октября 1978 года. Архив его был изъят сотрудниками КГБ в первые же часы после смерти и затем внимательно изучался в течение года, прежде чем было принято решение об уничтожении его части, возможно, важнейшей.

2

Мы изучили широкий круг источников, начиная с архивных документов, рассекреченных в новейшее время, и заканчивая расследованиями журналистов. По прошествии десятилетий возникла необходимость в переоценке роли Микояна в истории СССР. Сейчас мы видим, насколько велика была заслуга Микояна в благополучном разрешении Карибского кризиса 1962 года, спасении человечества от ядерного пожара. Мы видим, что Микоян, являясь одним из ближайших соратников Сталина на протяжении без малого трех десятилетий, пытался сгладить последствия неудачных реформ в области сельского хозяйства и производства продовольствия. Мы видим, какие усилия ему пришлось предпринять во время Великой Отечественной войны, организовывая поставки вооружений и продовольствия в рамках программы ленд-лиза. Мы видим, что он фактически предотвратил советское вторжение в Польшу в 1956 году и всеми силами пытался предотвратить такое же вторжение в Венгрию. Мы знаем, что он первым из кремлевских руководителей высшего звена установил продуктивные рабочие контакты с Мао Цзэдуном и Хо Ши Мином. И это только верхушка айсберга: многие документы, касающиеся дипломатических миссий Микояна, до сих пор засекречены. Масштабы деятельности Микояна действительно колоссальны и в будущем еще потребуют отдельного описания, документального и художественного.

Микоян оставил свой созидательный след в США, на Кубе, в Китае и Северной Корее, в Индии, Афганистане, Вьетнаме, Мексике, в Индонезии и десятках других стран. Он был единственным человеком в высшем руководстве СССР, компетентным в вопросах развития Дальнего Востока (Тихоокеанской России), стратегически важной для СССР территории, обеспечивающей выход к Тихому океану с его неисчислимыми ресурсами.

История семьи Микояна неразрывно связана с историей российской авиации. Брат Анастаса Микояна Артем Иванович – один из ведущих советских авиаконструкторов, старший сын Микояна, Степан Анастасович, испытывал реактивные истребители, созданные его дядей Артемом. Авиаконструктором также стал Вано Анастасович – младший сын Анастаса Ивановича. И средний сын, Алексей Анастасович, также отдал военной авиации всю жизнь.

А. И. Микоян в рабочем кабинете

Наконец, Микоян вместе с Хрущевым после смерти Сталина решился на радикальное обновление внутренней политики, на обновление партии, осудил сталинизм, добился реабилитации сотен тысяч невинно осужденных, возвращения переселенных народов на места исторического проживания, приложил усилия к разрядке международной напряженности.

Документы и свидетельства, нами изученные и процитированные в этой книге, свидетельствуют о том, что Микоян посвятил свою жизнь созидательной деятельности, строительству нового общества, основанного на социальной справедливости, социальных гарантиях и демократических принципах управления.

В высшем руководстве СССР были и другие люди, столь же инициативные, энергичные и талантливые, как Микоян. Такими людьми можно считать, например, Серго Орджоникидзе, друга Сталина, наркома тяжелой промышленности, или Николая Вознесенского – главу Госплана. Они, как и Микоян, входили в политбюро, обоим Сталин очень доверял, но оба погибли: первый застрелился, второй был казнен.

Если бы Сталин прожил еще пять лет, он бы казнил и Микояна и подверг бы репрессиям всю его семью, жену и четверых сыновей и, скорее всего, брата Артема, как в предыдущие годы репрессировал семьи Орджоникидзе и Вознесенского и еще многие тысячи других семей.

Смерть Сталина парадоксальным образом превратила Микояна из мертвеца в одного из лидеров новой страны, и он прожил эту новую, чудом дарованную ему жизнь с честью и с блеском. Восхождение к вершинам мировой политики свершилось спустя много лет после того, как умер Сталин. И по всему выходит так, что Микоян действительно прожил три эпохи и почти четыре десятилетия продержался на верхнем этаже мировой политики.

История ХХ века – хорошо изученная область исторической науки. ХХ век оставил без преувеличения миллионы свидетельств, архивных документов, фото- и киноматериалов. До сих пор живы и многие очевидцы тех или иных событий, живы их дети и внуки, бережно хранящие память о деяниях предков. Однако парадоксальным образом ни один, даже самый масштабный и фундаментальный исторический труд по истории ХХ века, истории СССР, истории КПСС, истории Второй мировой войны и т. д. не может считаться всеобъемлющим и окончательным, поскольку часть важнейших архивных документов до сих пор засекречена, и, следовательно, всей правды мы, живущие в ХХI веке, пока знать не можем. Например, еще ждут своего часа исследования взаимоотношений Кемаля Ататюрка с руководством СССР.

А. И. Микоян на пенсии

А. И. Микоян на рабочем месте

Наша книга написана в рискованном жанре беллетризованной биографии, или документальной драмы. Ленин у нас назван Лениным, Сталин – Сталиным, Хрущев – Хрущевым, Микоян – Микояном. Серьезные профессиональные историки ставят этот жанр под сомнение. Однако до нас в том же жанре успешно трудились многие писатели – от Ю. Семенова до Л. Млечина.

Мы не претендуем на окончательную истину, однако всеми силами избегаем и голословных утверждений. Всякий раз, вынося суждение, мы стараемся ссылаться на авторитетные источники и архивные документы.

Мы попытались создать человеческий портрет Анастаса Микояна и с этой целью применили метод художественной реконструкции, частично выйдя из области исторической науки в область fiction, вымысла, и сделали это сознательно, чтобы оживить сухой набор фактов, известных историкам, но мало востребованных широким кругом читателей. Впервые в истории России мы попытались рассказать о Микояне живым языком, воссоздать живые детали его важнейших деяний. Огромным подспорьем в такой работе послужили воспоминания членов семьи Анастаса Микояна.

При том, что мы, как любые авторы подобных исследований, во многом субъективны, наша цель – создание максимально объективной, непредвзятой картины недавнего прошлого, основанной прежде всего на фактах и документах, развенчание мифов и откровенной лжи, критика излишне политизированных и завиральных гипотез, иными словами – восстановление исторической справедливости по отношению к людям, сделавшим так много для своего народа и государства. Надеемся, что эта книга представит читателю много новой и даже неожиданной информации о Микояне и о времени, в котором он жил и работал. Мы попытались ответить на вопрос, кем был А. И. Микоян, что было для него главным и что он сделал за свою жизнь.

Фотокопия перечня уничтоженных документов из архива А. И. Микояна в РГАСПИ.Фото И. Селиванова

Авторы благодарят за помощь в работе над книгой: Государственный архив Российской Федерации, Российский государственный архив социально-политической истории, Российский государственный архив кинофотодокументов, Центральный пограничный архив ФСБ, Архив Президента РФ, Библиотеку Администрации Президента РФ, Российский государственный архив новейшей истории, Национальный архив Армении, Архив МИД РФ, Авченко Василия Олеговича, Анисоняна Григория Юрьевича, Аршакяна Григора Михаеловича, Бабаяна Самвела Андраниковича, Данилова Александра Анатольевича, Григорьева Владимира Викторовича, Зверева Германа Станиславовича, Зубова Андрея Борисовича, Карапетяна Ваграма Вардкесовича, Мирзояна Гамлета Ашотовича, Павлова Михаила Юрьевича, Сванидзе Николая Карловича, Соснову Елену Всеволодовну, Яковлева Егора Николаевича, Шамазова Илью Фердалисовича.

Микоян А. И. Дорогой борьбы. – М.: Политиздат, 1971. С. 25.

Анастас Иванович Микоян. Фильм-интервью для кинолетописи. Центрнаучфильм. Творческое объединение Орбита. Режиссер А. Косачев. 1975.

Микоян С. А. Воспоминания военного летчика-испытателя. – М.: Центрполиграф, 2014. С. 10.

Арлазоров М. С. Артем Микоян. – М.: Молодая гвардия, 1978. Гл. 1.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне эпохи. – М.: Международные отношения, 2010. С. 18.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 16–17.

Микоян А. И. Дорогой борьбы. – М.: Политиздат, 1971. С. 15.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 17.

Там же. С. 75.

Нами Микоян. Своими глазами с любовью и печалью. – SNC Publishing, 2018. С. 163.

Микоян А. И. Дорогой борьбы. – М.: Политиздат, 1971. С. 34.

Анастас Иванович Микоян. Фильм-интервью для кинолетописи. Центрнаучфильм. Творческое объединение Орбита. Режиссер А. Косачев. 1975.

Микоян А. И. Дорогой борьбы. – М.: Политиздат, 1971. С. 56.

Рой Медведев. Ближний круг Сталина. Соратники вождя – М.: Эксмо, Яуза. 2005. С. 28.

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 91. Л. 200.

Микоян А. И. Дорогой борьбы. М: Политиздат, 1971. С. 40.

Микоян А. И. Дорогой борьбы. – М.: Политиздат, 1971. С. 32, 33, 37.

Анастас Иванович Микоян. Фильм-интервью для кинолетописи. Центрнаучфильм. Творческое объединение Орбита. Режиссер А. Косачев. 1975.

Ирина Глущенко. Общепит. Микоян и советская кухня. – М.: ВШЭ, 2005. С. 17.

Анастас Иванович Микоян. Фильм-интервью для кинолетописи. Центрнаучфильм. Творческое объединение Орбита. Режиссер А. Косачев. 1975.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 22.

Там же. С. 22.

Анастас Иванович Микоян. Фильм-интервью для кинолетописи. Центрнаучфильм. Творческое объединение Орбита. Режиссер А. Косачев. 1975.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне эпохи. – М.: Международные отношения, 2010. С. 19.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 23.

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 343. Л. 1.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 30.

Дубинский-Мухадзе И. М. Шаумян. М: Молодая гвардия, 1965. С. 238.

Там же. С. 115.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 40.

Там же. С. 32.

Там же. С. 16–17.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне эпохи. – М.: Международные отношения, 2010. С. 20.

Там же. С. 20.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 34.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне эпохи. М.: Международные отношения, 2010. С. 20.

Муханов В. М. Кавказ в переломную эпоху (1917–1921). – М.: Модест Колеров, 2019. С. 37–39.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 39.

Дубинский-Мухадзе И. М. Шаумян. – М.: Молодая гвардия, 1965. С. 287.

Рой Медведев. Окружение Сталина. – М.: Молодая гвардия, 2006. С. 137.

Баберовски Й. Враг есть везде. Сталинизм на Кавказе. М.: РОССПЭН, 2010. С. 129; Безугольный А. Ю. Бакинская коммуна и ее армия: социалистические цели – националистические средства // Вестник Евразии. 2006. С. 104–131.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне эпохи. – М.: Международные отношения, 2010. С. 21.

Там же. С. 21.

Там же. С. 20.

Микоян А. И. Дорогой борьбы. – М.: Политиздат, 1971. С. 142.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 43.

Там же. С. 45–46.

Михайлов В. В. Российские и британские вооруженные соединения в сражениях против турок при обороне Баку в 1918 г. // Клио. 2006. № 113. С. 196–207.

Рой Медведев. Окружение Сталина. – М.: Молодая гвардия, 2006. С. 137.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 49.

Дубинский-Мухадзе И. М. Шаумян. – М.: Молодая гвардия, 1965. С. 316.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 53.

Там же. С. 55.

Микоян А. И. Дорогой борьбы. – М.: Политиздат, 1971. С. 205.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне эпохи. – М.: Международные отношения, 2010. С. 21.

Рой Медведев. Окружение Сталина. – М.: Молодая гвардия, 2006. С. 137.

Микоян А. И. Дорогой борьбы. – М.: Политиздат, 1971. С. 225.

Неотвратимое возмездие. Сборник // Дело об убийстве бакинских комиссаров / Н. Смирнов. – М.: Воениздат, 1979.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне эпохи. – М.: Международные отношения, 2010. С. 22.

Анастас Иванович Микоян. Фильм-интервью для кинолетописи. Центрнаучфильм. Творческое объединение Орбита. Режиссер А. Косачев. 1975.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 84–86.

Там же. С. 77.

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 77. Л. 138–140.

Арлазоров М. С. Артем Микоян. – М.: Молодая гвардия. 1978. Гл. 1.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 100.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне эпохи. – М: Международные отношения, 2010. С. 23.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 100.

Данилкин Л. А. Ленин. Пантократор солнечных пылинок. – М.: Молодая гвардия, 2017. С. 653.

Анастас Иванович Микоян. Фильм-интервью для кинолетописи. Центрнаучфильм. Творческое объединение Орбита. Режиссер А. Косачев. 1975.

Данилкин Л. А. Ленин. Пантократор солнечных пылинок. – М.: Молодая гвардия, 2017. С. 654.

Анастас Иванович Микоян. Фильм-интервью для кинолетописи. Центрнаучфильм. Творческое объединение Орбита. Режиссер А. Косачев. 1975.

Данилкин Л. А. Ленин. Пантократор солнечных пылинок. – М.: Молодая гвардия, 2017. С. 644, 645.

Анастас Иванович Микоян. Фильм-интервью для кинолетописи. Центрнаучфильм. Творческое объединение Орбита. Режиссер А. Косачев. 1975.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 103.

Там же. С. 104.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне эпохи. – М.: Международные отношения, 2010. С. 23.

Документальный фильм «Первый съезд народов Востока», 1920.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 107.

Документальный фильм «Первый съезд народов Востока», 1920.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне эпохи. – М.: Международные отношения. 2010. С. 23.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 109.

Чуев Ф. И. 140 бесед с Молотовым. Второй после Сталина. – М.: Родина, 2019. С. 266.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 112.

Чуев Ф. И. 140 бесед с Молотовым. Второй после Сталина. – М.: Родина, 2019. С. 272.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 114.

Свирин М. Броня крепка. История советского танка. 1919–1937. – М.: Яуза, Эксмо, 2007.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 126.

Там же. С. 123.

Неотвратимое возмездие. Сборник // Дело об убийстве бакинских комиссаров / Н. Смирнов – М.: Воениздат, 1979.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 123.

Там же. С. 124.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 125.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 131.

Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя. – М.: АСТ. CORPUS, 2013. С. 101–102.

Рой Медведев. Окружение Сталина. – М.: Молодая гвардия, 2006. С. 138.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 131.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 134.

Скорик А. П., Тикиджьян Р. Г. Донцы в 1920-х годах. Очерки истории. – Ростов-на-Дону: СКНЦ ВШ ЮФУ, 2010. С. 15.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 138.

Микоян С. А. Воспоминания военного летчика-испытателя. – М.: Центрполиграф, 2014. С. 25.

Там же. С. 33.

Скорик А. П., Тикиджьян Р. Г. Донцы в 1920-х годах. Очерки истории. – Ростов-на-Дону: СКНЦ ВШ ЮФ, 2010. С. 90.

Вармеев Ю. Война в Чечне. 1925 г. – Военное обозрение. topwar.ru. 5.10.2013.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 170.

Там же. С. 163.

Там же. С. 171.

Рыбас С. Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2020. С. 176.

Скоркин К. В. Обречены проиграть. Власть и оппозиция 1922–1934. – М.: ВивидАрт, 2011. С. 65.

Рыбас С. Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2020. С. 213.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, С. 167.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения. 2010. С. 23.

Рыбас С. Ю. Сталин. – М.: Молодая гвардия, 2020. С. 212.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 168.

Там же. С. 169.

РГАСПИ. Ф. 84. ОП. 2. Д. 1. Л. 1–3.

РГАСПИ. Ф. 84. ОП. 3. Д. 300. Л. 4.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 179.

Там же. С. 182.

Там же. С. 184.

ГИА г. Москвы. Ф. 954. Оп. 1. Д. 25. Л. 8–116.

Рыбас С. Ю. Сталин. – М.: Молодая гвардия, 2020. С. 275.

Чуев Ф. И. Сто сорок бесед с Молотовым. Второй после Сталина. – М.: ООО «Издательство Родина», 2019. С. 302.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 191.

Рыбас С. Ю. Сталин. – М.: Молодая гвардия, 2020. С. 276.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 193.

РГАСПИ Ф. 84 Оп. 2. Д. 6. Л. 26.

РГАСПИ Ф. 84. Оп. 1. Д. 133. Л. 106.

Журнал «Советская торговля». № 45–46, 1928. С. 9.

Жуков Ю. Н. Сталин: операция «Эрмитаж». – М.: Вагриус, 2005. С. 18.

Там же. С. 142.

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 6. Л. 107.

Жуков Ю. Н. Сталин: операция «Эрмитаж». – М.: Вагриус, 2005. С. 18.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999.

Рыбас С. Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2020. С. 297.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 210.

Там же. С. 233

Рыбас С. Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2020. С. 326.

Микоян А. И. Так было. – М.: Вагриус, 1999. С. 87.

Там же. С. 224

Там же. С. 340

Микоян С. А. Воспоминания военного летчика-испытателя. – М.: Центрполиграф, 2014. С. 28.

Назаренко Н. Н., Башкин А. В. Экспорт зерновых начала 30-х гг. ХX в. в контексте голода 1932–1933 гг. Новейшая история России, № 3. 2016. С. 105–118.

Баранов Е. Ю. Демографические последствия голода начала 30-х годов в СССР (историографический аспект) // V Уральский демографический форум. – Екатеринбург, 2014. С. 253–260.

«Известия», 12 апреля 1940 г. Постановление Совета Народных Комиссаров Союза ССР и ЦК ВКП(б) от 11 апреля 1940 г. «Об обязательных поставках зерна и риса государству колхозами и единоличными хозяйствами» (п. 10).

Ефремов Л. Н. Запись речи И. Сталина на Пленуме ЦК КПСС 16.10.1952. Дорогами борьбы и труда. – Ставрополь. 1998. С. 12–16.

Сталин И. В. Сочинения. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1952. Т. 7. С. 132.

Федоров А. Человек, накормивший Советский Союз. Портал фонда «Русский мир», 25.11.2015.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 196.

Осокина Е. А. Иерархия потребления: О жизни людей в условиях сталинского снабжения, 1928–1935 гг. – М.: МГОУ, 1993. С. 79–81.

Павлов М. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения, 2009. С. 75.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 198.

Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 30-е годы. – М.: РОССПЭН, 1996. С. 159.

Глущенко И. Общепит. Микоян и советская кухня. – М.: ИД ВШЭ, 2015. С. 27.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 233.

Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927–1941. – М.: РОССПЭН, 1999. С. 90.

РГАСПИ Ф. 82. Оп. 2. Д. 568. Л. 42–43.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 198.

Глущенко И. Общепит. Микоян и советская кухня. – М.: ИД ВШЭ, 2015. С. 83.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 201.

Там же. С. 204.

Глущенко И. Общепит. Микоян и советская кухня. – М.: ИД ВШЭ, 2015. С. 97.

Митин Д. 60-летие мороженого в России. Коммерсант, № 187. 30.10.1997.

Глущенко И. Общепит. Микоян и советская кухня. – М.: ИД ВШЭ, 2015. С. 293.

Там же. С. 95.

Вахрин С. Камчатка. Рыбацкая летопись полуострова. – Петропавловск-Камчатский, 2018. С. 169.

Там же. С. 171.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 204.

Глущенко И. Общепит. Микоян и советская кухня. – М.: ИД ВШЭ, 2015. С. 133.

Газета «Правда». 22 января 1936 г.

Аллилуева С. И. 20 писем к другу. – М.: Вся Москва, 1989. Гл. 7.

Приказ НКВД № 00447 от 30 июля 1937 г. АП РФ, 3–58–212, л. 55–78.

РГАСПИ. Фонд 17, опись 171, дела 409–419.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 1 71. Д. 242. Л. 173–174.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 385.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 580. Л. 10.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 385.

Там же. С. 386.

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953). – М.: Новый хронограф, 2008.

На страже южных рубежей. 95 лет. 40-й Октемберянский пограничный отряд. 1924–2019. Документальный фильм. 2019.

Тарасов С. Почему не состоялась встреча между Сталиным и Ататюрком. 11 ноября 2019 г. regnum.ru

Мирзоян Г. Советские правители Армении. – М.: ЮниПресс, 2012. С. 448.

Романенко К. К. Спасительный 1937-й. Как закалялся СССР. – М.: Эксмо, 2012. Гл. 7.

Мирзоян Г. Советские правители Армении. – М.: ЮниПресс, 2012. С. 144.

Там же. С. 148.

Фуад Сеферов. Medya Günlüğü: Почему они не встретились? 07.01.2020. inosmi.ru

Жирнов Е. Коммерсант-Власть, № 10 от 14.03.2016.

Варткез Арцруни. К истории советско-турецких отношений и дружбы большевиков с Ататюрком. – Ноев Ковчег. № 10–11, июнь 2015 г.

Дацишина М., Сорокин А. Документы «Особой папки» о международном военном сотрудничестве СССР в 1930-е годы // Родина. 01.11.2020. № 11. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 531. Л. 45–47.

Миллер А. История советско-турецких отношений. – Исторический журнал, № 10–11, ноябрь 1941, C. 100–109 № 1447002144.

Сообщение советской печати о визите в СССР министра иностранных дел Турции Рюштю Араса и министра внутренних дел Турции Шюкрю Кая. 17 июля 1937 г. // Известия, № 166 (6328), 17 июля 1937 г.

Вильям Сароян. Гала-банкет в честь Микояна. Рассказ. 1966. russia-armenia.info

Мирзоян Г. Советские правители Армении. – М.: ЮниПресс, 2012. С. 13.

Там же. С. 14.

РГАСПИ. Ф. 17. О. 3. Д. 994. Л. 17.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения, 2009. С. 94.

Речь А. Микояна 20.12.1937. Видео.

Журнал «Коммерсантъ-Власть» № 50 от 17.12.2012. Евгений Жирнов. С. 64.

Хлевнюк О. В. Лубянка. Сталин и главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938 гг. – М.: Материк, 2004. С. 214.

РГАСПИ. Фонд 17. О. 171. Д. 409–419.

Микоян С. А. Воспоминания военного летчика-испытателя. – М.: Центрполиграф, 2014. С. 37.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 224.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. О. 6. Д. 3. Л. 420–423. Заявление арестованного Н. И. Ежова в Следственную часть НКВД СССР. 24 апреля 1939 г.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 212.

Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя. – М.: АСТ. CORPUS, 2013. С. 216.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 214.

Известия ЦК КПСС. 1989, № 7. С. 114–121.

ЦВМА. Ф. 3. О. 1. Единица хранения 769, 1264.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 385.

Боннэр Е. Г. Дочки-матери. – М.: АСТ, 1991.

О катынской трагедии и ее жертвах. Заявление Государственной думы РФ 26.11.2010.

РГАСПИ. Ф. 17. О. 166. Д. 621, Л. 130.

РГАСПИ. Ф. 17. О. 166 Д. 621 Л. 135.

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным. 1924–1953 гг. – М.: Новый хронограф, 2008.

Микоян С. А. Воспоминания военного летчика-испытателя. – М.: Центрполиграф, 2014. С. 195.

Сталин И. В. Сочинения. – Тверь: Северная корона, 2004. Т. 17. С. 135, 136.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 9.

Микоян С. А. Воспоминания военного летчика-испытателя. – М.: Центрполиграф, 2014.

Чунтулов В. Т. Экономическая история СССР. – М.: Высшая школа, 1987.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 236.

Там же. С. 225.

Там же. С. 227–229.

Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя. – М.: АСТ/Corpus, 2019. С. 254.

Чуев Ф. И. 140 бесед с Молотовым. Второй после Сталина. – М.: Родина, 2019.

Рыбас С. Ю. Сталин. – М.: Молодая гвардия, 2020. С. 553.

Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя. – М.: АСТ/Corpus, 2019. С. 254.

Рыбас С. Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2020. С. 546.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М: Международные отношения, 2010. С. 113.

Там же. С. 118.

Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя. – М.: АСТ/Corpus, 2019. С. 258.

Рой Медведев. Окружение Сталина. – М.: Молодая гвардия, 2006. С. 145.

Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя. – М.: АСТ/Corpus, 2019. С. 259.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения. 2010. С. 129.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 250.

РГАСПИ. Ф. 84. Оп 1. Д. 8. Л. 134.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 250.

Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя. – М.: АСТ/Corpus, 2019. С. 281.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 256.

Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя. – М.: АСТ/Corpus, 2019. С. 246.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 258.

Рыбас С. Ю. Сталин. – М.: Молодая гвардия, 2020. С. 607.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения. 2010. С. 136.

Куманев Г. А. Говорят сталинские наркомы. – Смоленск: Русич, 2005. С. 3.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения. 2010. С. 140.

Там же. С. 140.

Куманев Г. А. Говорят сталинские наркомы. – Смоленск: Русич, 2005. С. 10.

Рой Медведев. Окружение Сталина. – М.: Молодая гвардия, 2006. С. 145.

Рыбас С. Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2020. С. 645.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 305.

Куманев Г. А. Говорят сталинские наркомы. – Смоленск: Русич, 2005. С. 21.

РГАСПИ. Ф 17. О. 3. Д. 1046. Л. 20–21.

Рыбас С. Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2020. С. 631.

Там же. С. 630.

РГАСПИ. Ф 644. О. 1. Д. 14. Л. 3.

РГАСПИ. Ф. 84. О. 1. Д. 92. Л. 89.

РГАСПИ. Ф. 84. О. 3 Д. 115. Л. 147.

Рыбас С. Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2020. С. 631.

РГАСПИ. Ф. 558. О. 11. Д. 765. Л. 83–84.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 269.

Там же. С. 301.

Там же. С. 269.

Студебекер – автомобиль победы. warspot.ru. Владимир Нагирняк. 03.08.18.

РГАСПИ. Ф. 84. О. 1. Д. 138. Л. 84.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 325.

Куманев Г. А. Говорят сталинские наркомы. – Смоленск: Русич, 2005. С. 12.

Куманев Г. А. Говорят сталинские наркомы. – Смоленск: Русич, 2005. С. 22.

Микоян С. А. Воспоминания военного летчика-испытателя. – М.: Центр-полиграф, 2014. С. 92.

Там же. С. 104.

Там же. С. 99.

Там же. С. 112.

Афанасьев А. А. На гребне волны и в пучине сталинизма. – РосКонсульт, 2003. С. 191–192.

ЦАМО РФ. Ф. 22067. О. 0211025. Д. 0003. Л. 37.

Нами Микоян. Своими глазами с любовью и печалью. – SNC Publishing, 2018. С. 134.

Там же. С. 138.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения. 2010. С. 188.

Микоян С. А. Воспоминания военного летчика-испытателя. – М.: Центр-полиграф, 2014. С. 142.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения. 2010. С. 211.

Яковлев Н. Н. ЦРУ против СССР. – М.: Правда, 1983.

Сахаров А. Д. Воспоминания: в 2 т. – М.: Права человека, 1996. Том 1. Гл. 15.

РГАСПИ. Ф. 644. О. 1. Д. 414. Л. 3–5 об.

РГАСПИ. Ф. 644. О. 1. Д. 418. Л. 193–194.

РГАСПИ. Ф. 644. О. 1. Д. 419. Л. 103–104.

Боков Ф. Е. Первые мирные дни Берлина. – Военно-исторический журнал, 1976, № 7.

Крюков Д. Н. Гражданское управление на Южном Сахалине и Курильских островах 1945–1948 гг. (очерки и воспоминания). Сахалинская и Курильская историческая библиотека. Краеведческий бюллетень. № 1–3, 1993.

Там же. С. 32.

Там же. С. 18.

Кузнецов Д. А. Организация охраны правопорядка и борьба с преступностью на Южном Сахалине (1945–1950). Сахалинский государственный университет. С. 102.

Крюков Д. Н. Гражданское управление на Южном Сахалине и Курильских островах 1945–1948 гг. (очерки и воспоминания). Сахалинская и Курильская историческая библиотека. Краеведческий бюллетень. № 1–3, 1993.

Авиационная энциклопедия в лицах. – М.: Барс, 2007. С. 654.

История Дальнего Востока. – РАН, Дальневосточное отделение, Дальнаука, 2009. Том 3. Книга 4. С. 51.

Там же. С. 73.

Микоян С. А. Воспоминания военного летчика-испытателя. – М.: Центрполиграф, 2014. С. 245.

Там же. С. 244.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 367.

Там же. С. 340.

Рыбас С. Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2020. С. 751.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения. 2010. С. 220.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 343.

Там же. С. 342.

Панцов А. В. Мао Цзэдун. – М.: Молодая гвардия, 2007. С. 72.

Там же. С. 114.

Там же. С. 114.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения. 2010. С. 215.

Панцов А. В. Мао Цзэдун. – М.: Молодая гвардия, 2007. С. 136.

Там же. С. 137.

Отчет А. И. Микояна о беседах с руководителями КПК в 1949 году. 22 сентября 1960 г. АП РФ. Ф. З. О. 65. Д. 606. Л. 1–17. Опубл.: Ледовский А. М. СССР и Сталин в судьбах Китая: документы и свидетельства участника событий, 1937–1952. – М.: Памятники исторической мысли, 1999. С. 54–65.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 374.

Чуев Ф. И. 140 бесед с Молотовым. Второй после Сталина. – М.: Родина, 2019.

Рыбас С. Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2020. С. 813.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 374.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 374.

Рыбас С. Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2020. С. 814.

Там же. С. 815.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения. 2010. С. 294.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 399.

Рыбас С. Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2020. С. 830.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 379.

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И. В. Сталине. – М.: АП "Новости", 1988. С. 210–216.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 369.

Там же. С. 374.

Рыбас С. Ю. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2020. С. 844–845.

Там же. С. 846.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 384.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения. 2010. С. 249.

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы в трех томах. Том 1. С. 15; РГАНИ. Ф. 3. О. 8. Д. 20. Л. 31.

Наумов В. П. Н. С. Хрущев и реабилитация жертв массовых репрессий / Вопросы истории. 1997. № 4. С. 19–36.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 278.

Пыжиков А. В. Хрущевская «оттепель». – М.: Олма-Пресс, 2002. С. 43.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 278.

Микоян С. А. Алексей Снегов в борьбе за «десталинизацию» / Вопросы истории, 2006. № 4. C. 69–84.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 389.

Микоян С. А. Алексей Снегов в борьбе за «десталинизацию» / Вопросы истории, 2006. № 4.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 391.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 81.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 391.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 296.

Там же. С. 318.

Там же. С. 292.

Постановление Президиума ЦК КПСС о Маленкове Г. М. 29 и 31 января 1955 г.

Микоян С. А. Алексей Снегов в борьбе за «десталинизацию» / Вопросы истории, 2006. № 4.

Первое слово правды: Доклад Комиссии ЦК КПСС Президиуму ЦК КПСС по установлению причин массовых репрессий против членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных на XVII съезде партии. 9 февраля 1956 г. – М., 2020. С. 7–8.

Пыжиков А. В. Хрущевская «оттепель». – М.: Олма-Пресс, 2002. С. 43. С. 25.

Там же. С. 23.

РГАНИ. Ф. 1. О. 2. Д. 14. Л. 71.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 301.

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. В 3-х томах. Том 1. Март 1953 – февраль 1956. – М., 2000. С. 15, 792.

Там же. С. 31–33.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 394.

Саид Эминов. Я поеду туда, где мой народ. magas.bezformata.com

Реабилитация народов и граждан. 1954–1994. Документы. – М., 1994.

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. В 3 томах. Том 1. Март 1953 – февраль 1956. – М., 2000; Т. 2. Февраль 1956 – начало 80-х годов. – М., 2003.

РГАНИ. Ф. 89. О. 61. Д. 13. Л. 6.

Постановление Верховного Совета СССР о выводах и предложениях комиссий по проблемам советских немцев и крымско-татарского народа. 28.11.1989. № 645–1.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 394.

Микоян С. А. Алексей Снегов в борьбе за «десталинизацию» / Вопросы истории, 2006. № 4.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 361.

Там же. С. 295.

Панцов А. В. Мао Цзэдун. – М.: Молодая гвардия, 2007. С. 152.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 370.

ГАРФ. Ф. Р‐5446. О. 98с. Д. 717. Л. 2–3.

Балканский А. Ким Ир Сен. – М.: Молодая гвардия, 2011. С. 41.

Панцов А. В. Мао Цзэдун. – М.: Молодая гвардия, 2007. С. 150.

Селиванов И. Эпоха ХХ съезда. Международная деятельность А. И. Микояна в 1956 г. – СПб.: Алетейя, 2021. С. 287.

Балканский А. Ким Ир Сен. – М.: Молодая гвардия, 2011. С. 41.

Там же. С. 41.

Селиванов И. Эпоха ХХ съезда. Международная деятельность А. И. Микояна в 1956 г. – СПб.: Алетейя, 2021. С. 387.

Там же. С. 267–273.

Там же. С. 325.

Там же. С. 166.

Там же. С. 329.

ГАРФ. Ф. Р‐5446. О. 120. Д. 1237. Л. 10–11, 13.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 323.

Селиванов И. Эпоха ХХ съезда. Международная деятельность А. И. Микояна в 1956 г. – СПб.: Алетейя, 2021. С. 350.

Там же. С. 354.

Там же. С. 345.

Венгерский кризис 1956 г. в контексте хрущевской оттепели, международных и межблоковых отношений. – М., СПб.: Нестор-История, 2018. С. 72.

Там же. С. 31.

Там же. С. 23.

Там же. С. 354.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 325.

Стыкалин А. С. Имре Надь. Своевременная биография. / Неприкосновенный запас, 2007. № 6.

Селиванов И. Эпоха ХХ съезда. Международная деятельность А. И. Микояна в 1956 г. – СПб.: Алетейя, 2021. С. 363.

Там же. С. 361.

Венгерский кризис 1956 г. в контексте хрущевской оттепели, международных и межблоковых отношений. – М., СПб.: Нестор-История, 2018. С. 353.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 340.

Селиванов И. Эпоха ХХ съезда. Международная деятельность А. И. Микояна в 1956 г. – СПб.: Алетейя, 2021. С. 364.

Венгерский кризис 1956 г. в контексте хрущевской оттепели, международных и межблоковых отношений. – М., СПб.: Нестор-История, 2018. С. 50.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 328.

Стыкалин А. С. Имре Надь. Своевременная биография. / Неприкосновенный запас, 2007. № 6.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 396.

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы / Под ред. акад. А. Н. Яковлева; сост. Н. Ковалева и др. – М.: МФД, 1998.

Архив музея ГУЛАГа.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 397.

Пыжиков А. В. Хрущевская «оттепель». – М.: Олма-Пресс, 2002. С. 75.

А. Сушков. Президиум ЦК КПСС в 1957–1964 гг.: личность и власть. – Екатеринбург: УрО РАН, 2009. С. 40.

Там же. С. 40.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 397, 398.

Пыжиков А. В. Хрущевская «оттепель». – М.: Олма-Пресс, 2002. С. 79.

А. Сушков. Президиум ЦК КПСС в 1957–1964 гг.: личность и власть. – Екатеринбург: УрО РАН, 2009. С. 65.

Там же. С. 82.

Там же. С. 93.

Там же. С. 96.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 402.

А. Сушков. Президиум ЦК КПСС в 1957–1964 гг.: личность и власть. – Екатеринбург: УрО РАН, 2009. С. 107.

Там же. С. 94.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 402.

А. Сушков. Президиум ЦК КПСС в 1957–1964 гг.: личность и власть. – Екатеринбург: УрО РАН, 2009. С. 94.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 406.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 402.

А. Сушков. Президиум ЦК КПСС в 1957–1964 гг.: личность и власть. – Екатеринбург: УрО РАН, 2009. С. 95.

Суходрев В. М. Язык мой – друг мой. От Хрущева до Горбачева… – М.: ТОНЧУ, 2008.

См. Материалы XXII съезда КПСС.

Четверикова А. Вирусолог Михаил Чумаков. – rg.ru

Микоян С. А. Анатомия карибского кризиса. – М.: Academia, 2006. С. 129.

USA Armenian Life Magazin, February 9–19, 2018.

Микоян С. А. Анатомия карибского кризиса. – М.: Academia, 2006. С. 241.

Там же. С. 272.

Там же. С. 302.

Алексеев А. И. Карибский кризис. Как это было // Международные вопросы: события и люди / Сост. Н. В. Попов. – М.: Политиздат, 1989. С. 157–172.

Шифротелеграмма А. Микояна в ЦК КПСС № 1762–1775 от 08.11.1962. С. 2.

Алексеев А. И. Карибский кризис. Как это было // Международные вопросы: события и люди / Сост. Н. В. Попов. – М.: Политиздат, 1989. С. 157–172.

Микоян С. А. Анатомия карибского кризиса. – М.: Academia, 2006. С. 258.

Шифротелеграмма А. Микояна в ЦК КПСС № 1762–1775 от 08.11.1962. С. 3–4.

Там же. С. 7.

Там же. С. 13.

Там же. С. 14

Деркачев M. A. Особое поручение. – Владикавказ: Ир, 1994. С. 65.

Там же. С. 65.

Алексеев А. И. Карибский кризис. Как это было // Международные вопросы: события и люди / Сост. Н. В. Попов. – М.: Политиздат, 1989. С. 157–172.

Микоян С. А. Анатомия карибского кризиса. – М.: Academia, 2006. С. 17, 47.

Там же. С. 54–74.

Там же. С. 349.

Там же. С. 305.

Там же. С. 363.

Там же. С 373.

Запись беседы А. И. Микояна с президентом США Дж. Кеннеди 29 ноября 1962 г. ЦК КПСС, Общий отдел, документ № П1849. С. 1.

Там же. С. 4.

Там же. С 7.

Там же. С. 8.

Там же. С. 17.

Микоян С. А. Анатомия карибского кризиса. М.: Academia, 2006. С. 393.

Пыжиков А. В. Хрущевская «оттепель». – М.: Олма-Пресс, 2002. С. 64.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 563.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 404.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 567.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 404.

Козлов В. А. Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе (1953 – начало 1980-х гг.). – М.: РОССПЭН, 2010.

Исторический архив. № 4. С. 145–162.

Пихоя Р. Г. Почему Хрущев потерял власть // Международный исторический журнал. 2000. Март – апрель № 8.

Козлов В. А. Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе (1953 – начало 1980-х гг.). – М.: РОССПЭН, 2010.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 404.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 567.

Там же. С. 567.

Деркачев М. А. Особое поручение. – Владикавказ: Ир, 1994. С. 16.

Щекочихин Ю., Фомин В. Это было в Новочеркасске. // Литературная газета, 21.06.1989.

TIME Magazine, July 13, 1959.

Бурлацкий Ф. М. Вожди и советники: О Хрущеве, Андропове и не только о них… – М.: Политиздат, 1990. С. 266.

Микоян С. А. Алексей Снегов в борьбе за «десталинизацию». // Вопросы истории, № 4, 2006.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 398; Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 667.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 655.

Там же. С. 659.

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. – М.: Вече, 2019. С. 204.

Леонид Брежнев в воспоминаниях, размышлениях, суждениях. – Ростов-на-Дону, 1998. С. 197. Цит. по: Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения. 2010. С. 394.

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. – М.: Вече, 2019. С. 244.

АП РФ. Ф. 3. О. 67. Пакет 223.

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. – М.: Вече, 2019. С. 246.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 31.

Пихоя Р. Г. Советский Союз: история власти. 1945–1991. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000. С. 235.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян: политический портрет на фоне советской эпохи. – М.: Международные отношения. 2010. С. 399.

Эрнст Неизвестный. Говорит Неизвестный. – Посев, 1984. С. 186.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 572.

Евтушенко Е. А. Собрание сочинений. – М.: Эксмо, 2015. Т. 4. С. 6.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 415.

Стенограмма июльского, 1964 г. Пленума ЦК КПСС.

Пыжиков А. В. Хрущевская «оттепель». – М.: Олма-Пресс, 2002. С. 238.

Там же. С. 70.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 408.

Там же. С. 409.

Там же. 409.

Зусманович Д. Советско-американские отношения и война во Вьетнаме. 1964–1968 гг. – М.: Алгоритм, 2016. С. 32.

Там же. С. 25.

РГАСПИ. Ф. 84. О. 3. Д. 116. Л. 17.

Соколов Б. Маршал Малиновский. – М.: Новый хронограф. 2016. С. 139.

Там же. С. 139.

Там же. С. 140.

РГАСПИ. Ф. 84. О. 3. Д. 116. Л. 17.

РГАНИ. 3. 62. 138. 58.

Млечин Л. М. Брежнев. – М.: ИД «Аргументы недели», 2019. С. 36.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 416.

Микоян С. А. Алексей Снегов в борьбе за «десталинизацию». // Вопросы истории, № 4, 2006.

Млечин Л. М. Брежнев. – М.: ИД «Аргументы недели», 2019. С. 155.

Колесников Г. А., Рожков А. М. Ордена и медали СССР. – М.: Воениздат, 1974. С. 23.

РГАСПИ. Ф. 666. О. 1. Д. 26. Л. 98.

Таубман Уильям. Хрущев. – М.: Молодая гвардия, 2008. С. 681.

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. – М.: Вагриус, 1999. С. 419.

Суходрев В. М. Язык мой – друг мой. От Хрущева до Горбачева… – М.: ТОНЧУ, 2008.

Стенограмма круглого стола, посвященного 100-летию со дня рождения А. И. Микояна 15 декабря 1995 года. – М.: Апрель‐85, 1996.