Александр Васильевич Колчак родился 4 (по новому календарю, опережавшему старый в   то время на 12 дней – 16) ноября 1874 года[2]в Санкт-Петербурге в потомственной дворянской семье офицера морской артиллерии. Егo отец, Василий Иванович (к тому времени ему было 37 лет), ветеран Крымской войны, участник легендарной обороны Севастополя, вышел в отставку в 1889 году в чине генерал-майора, умер в 1913. Мать будущего адмирала, Ольга Ильинична (1855–1894), уроженка Одессы, происходила из дворянского рода Посоховых. Она умерла довольно рано, когда ее сыну было лишь 20 лет. У Александра была младшая сестра Екатерина (в замужестве Крыжанов- ская).

Дальним предком Колчака считается турецкий Колчак-паша («колчак» по-тюркски – «боевая рукавица»), комендант крепости Хотин на Днестре, в 1739 году, во время русско-турецкой войны, попавший в русский плен (по семейным преданиям, он был не природный турок, а выходец из боснийцев). Колчак-паша упоминается в оде М.В. Ломоносова на взятие Хотина: «Кто скоро толь тебя, Колчак, учит российской сдаться власти, ключи вручить в подданства знак и большей избежать напасти?..»

Будучи отпущен из плена после войны, Колчак-паша не вернулся в Турцию и осел в Галиции (Западной Украине). Его потомки перешли в христианскую веру. Предполагаемый внук или правнук Колчак-паши Лукьян Колчак был уже русским подданным и владел наделом земли в Херсонской губернии. Это прадед адмирала. К моменту рождения будущего Верховного правителя у Колчаков уже не оставалось земельной собственности, так что их можно отнести к «беспоместной», как тогда говорили, чисто служилой категории дворянства.

Генерал-майор Василий Иванович Колчак, отец А.В. Колчака

Фотограф Е.Л. Мрозовская

[Из открытых источников]

Ольга Ильинична Колчак (урожденная Посохова), мать А.В. Колчака

[Из открытых источников]

Начав свое образование в классической гимназии, Александр Колчак после 3-го класса (что соответствует 7-му классу современной средней школы) перевелся в Морской корпус – старейшее и основное военно-морское учебное заведение Российской империи (на стенах которого установлена его мемориальная доска), соединявшее курсы кадетского корпуса и военно-морского училища (в старших, гардемаринских классах). В выборе профессии сказалась семейная традиция: и отец, и дядья будущего Верховного правителя были военными. По воспоминаниям однокашников Колчака, уже в корпусе он выделялся не только выдающимися способностями, но и сильным характером, лидерскими качествами, умением подчинять себе людей. В старших классах он, интересуясь военным производством, изучал слесарное дело на Обуховском заводе, где работал его отец.

По окончании Морского корпуса в 1894 году Колчак был произведен в первый флотский офицерский чин мичмана. Ему было 20 лет, закончил учебу он вторым по успеваемости в своем выпуске.

После выпуска молодой офицер несколько лет прослужил на кораблях Балтийского флота – броненосном крейсере «Рюрик», легком крейсере «Крейсер», совершал плавания на Дальний Восток. В 1898 году он был произведен в лейтенанты. Из-за перехода на службу в Академию наук, о чем пойдет речь далее, Колчак пробудет в этом чине девять лет. Но здесь следует пояснить, что в русском императорском флоте офицерских чинов было меньше, чем в армии, и лейтенант флота соответствовал сухопутному штабс-капитану. Лейтенанты могли самостоятельно командовать кораблями средних классов (например, миноносцами).

Молодой Колчак всерьез увлекся изучением океанографии и гидрологии и в 1899 году опубликовал свою первую научную статью.

Один из начальников молодого Колчака, будущий адмирал Г.Ф. Цывинский вспоминал о нем в эти годы: «Это был необычайно способный и талантливый офицер, обладал редкой памятью, владел прекрасно тремя европейскими языками, знал хорошо лоции всех морей, историю всех почти европейских флотов и морских сражений»[3].

Знакомство в 1899 году с прославленным флотоводцем и ученым вице-адмиралом С.О. Макаровым, уходившим в плавание на ледоколе «Ермак» в Северный Ледовитый океан, послужило для Александра Колчака толчком к мечте о полярных путешествиях. В том же году он неожиданно получает предложение из Академии наук от известного полярника барона Эдуарда Васильевича Толля принять участие в организуемой им арктической экспедиции для исследования земель к северу от берегов Сибири, где предполагалось в те годы существование большой «Земли Санникова». Оказывается, работы молодого лейтенанта в журнале «Морской сборник» обратили на себя внимание барона.

Лейтенант А.В. Колчак в Полярной спасательной экспедиции

[Из открытых источников]

Вопрос о временном переводе с военной службы в распоряжение Академии наук был благополучно решен – в те времена для моряков это было явлением нередким. Барон Толль предложил лейтенанту руководить гидрологическими работами и по совместительству быть вторым магнитологом. Готовясь к экспедиции, Александр Васильевич некоторое время стажировался в Норвегии у знаменитого полярного путешественника Фритьофа Нансена.

Летом 1900 года экспедиция на шхуне «Заря» двинулась из Кронштадта по Балтийскому и Немецкому (Северному) морям через Ледовитый океан к берегам Таймырского полуострова. В своих отчетах об экспедиции барон Толль писал, что молодой Колчак «любовно предан своей гидрологии». Увековечивая заслуги Колчака, Толль назвал его именем открытый путешественниками остров близ побережья Таймыра (переименованный советскими властями в 1937 году в остров Расторгуева; лишь в 2005 году ему было возвращено историческое название). Именем своей невесты и будущей жены Колчак назвал открытый им мыс Софьи; этот мыс сохранил свое название.

Не найдя «Землю Санникова» (основные достижения экспедиции свелись к уточнению очертаний полуострова Таймыр, подробному описанию его побережья и открытию отдельных островов вдоль него, что послужило началом комплексного исследования арктических морей и суши), экспедиция в мае 1902 года разделилась на три группы. Поскольку из-за плотных льдов не удалось пройти к северу от Новосибирских островов на шхуне, весной 1902 года Толль принял рискованное решение с тремя спутниками пробиваться пешком на лыжах через остров Беннета. Вторая группа во главе с биологом А.А. Бялыницким-Бирулей направилась к острову Новая Сибирь, а третья во главе с Ф.А. Матисеном и А.В. Колчаком осталась на шхуне «Заря» (на которой до этого проходила вся экспедиция) у острова Котельный для продолжения исследований на месте, готовая выйти на помощь остальным группам, если те не вернутся в скором времени.

Начальник Русской полярной экспедиции барон Эдуард Васильевич Толль

[Из открытых источников]

В августе «Заря» вышла на поиски ушедших товарищей, от которых не поступало известий, но не сумела пробиться сквозь льды. В соответствии с инструкцией Толля на этот случай она вернулась в бухту Тикси на материк. Прибыв в Петербург в декабре 1902 года, Матисен и Колчак отчитались перед Академией наук о работе экспедиции и предложили организовать специальную спасательную экспедицию на поиски пропавшего Толля, от которого никаких сведений не поступало (группа Бирули самостоятельно добралась до материка).

Спасательную экспедицию, продолжавшуюся 7 месяцев на санях и на вельботе, организовал и возглавил весной 1903 года А.В. Колчак. Ближайшими его помощниками стали участник экспедиции Толля боцман Бегичев и политический ссыльный студент Оленин. В бухте Тикси близ устья Лены Колчак нанял группу туземцев – якутов и тунгусов (еще ранее к ним присоединились несколько архангельских поморов). В июле экспедиция из 17 человек с 10 нартами и вельботом, имея 3-месячный запас провизии, прибыла к Ледовитому океану. Дождавшись его частичного вскрытия, Колчак и его товарищи то под парусами, то работая веслами, то впрягаясь в лямки и перетаскивая нагруженное судно по льду, добрались за несколько недель до острова Беннета.

Здесь, у мыса Эммы, они нашли в камнях бутылку с записками, планом острова и указанием местоположения стоянки Толля. При переходе Колчак провалился в ледяную полынью. Тяготы полярных путешествий всю жизнь потом сказывались на его здоровье: их последствиями стали острый ревматизм и цинга (по воспоминаниям близко знавших его людей, к 1919 году у адмирала почти не осталось собственных зубов).

Рапорт мезенского уездного исправника архангельскому губернатору о подготовке лейтенантом А.В. Колчаком Полярной спасательной экспедиции, организованной для выяснения судьбы группы барона Э.В. Толля

29 января 1903

[ГААО. Ф. 1. Оп. 8. Т. 1. Д. 2323. Л. 96–97]

На острове Беннета путешественники обнаружили дневник Толля. Выяснилось, что он прибыл на остров летом 1902 года и, не имея достаточных запасов провизии, решил заняться охотой и перезимовать здесь. Но охота оказалась неудачной. Чтобы избежать голодной смерти, Толль и его спутники двинулись на юг, в сторону материка. Дальше их следы обрывались. Оставленные для них южнее запасы продовольствия остались нетронутыми. Сомнений не оставалось: группа погибла в пути при переходе с острова Беннета на остров Новая Сибирь[4].

Одновременно с поисками Толля экспедиция Колчака решала и исследовательские задачи. По возвращении ее на «Большую землю» Русское географическое общество оценило результаты экспедиции очень высоко. В 1906 году А.В. Колчак был награжден высшей наградой Императорского Русского географического общества – Константиновской золотой медалью. В постановлении о награждении говорилось: «Совет в заседании 30 января сего года присудил действительному члену общества лейтенанту Александру Васильевичу Колчаку за участие в экспедиции барона Э.В. Толля и за путешествие на остров Беннета, составляющее важный географический подвиг, совершение которого было сопряжено с большими трудностями и опасностью для жизни, – свою высшую награду – »[5]. Русское географическое общество возглавлял тогда знаменитый академик П.П. Семенов-Тян-Шанский. Также Колчак был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени.

В советское время по понятным причинам роль Колчака в полярных исследованиях замалчивалась. И даже великий советский ученый академик В.А. Обручев, описывая в своем романе «Земля Санникова» исторический доклад Колчака на заседании Русского географического общества, не посмел назвать открыто его фамилию…

Путешествия и наука могли стать главным жизненным призванием Колчака, если бы не Русско-японская война, о которой он узнал по прибытии в Якутск в конце января 1904 года. Война началась внезапным ночным нападением японского флота на русскую эскадру в Порт-Артуре. Уже через день Колчак обратился к президенту Академии наук великому князю Константину Константиновичу с просьбой отчислить его в распоряжение военно-морского ведомства.

Телеграмма лейтенанта А.В. Колчака президенту Санкт-Петербургской академии наук великому князю Константину Константиновичу о результатах спасательной экспедиции на поиски барона Э.В. Толля

10 декабря 1903

[СПбФ АРАН. Ф. 14. Оп. 1. Д. 43. Л. 74–75]

Перед отъездом на войну в Иркутске Александр Васильевич обвенчался с Софьей Фёдоровной Омировой, на два года моложе его, из дворян Подольской губернии (на Украине), воспитанницей Смольного института благородных девиц. Это была волевая женщина с непростым и независимым характером (во многом это в дальнейшем сказалось на ее сложных отношениях с мужем), хотя брак был по любви, и в первые годы молодых супругов соединяли самые искренние чувства. Мимолетное знакомство их состоялось еще в 1895 году, а предложение Колчак сделал Софье перед уходом в последнюю экспедицию. Как она вспоминала: «Колчак не говорил, что он меня любит, а просто сказал: “Я приехал Вас спросить: хотите быть моей женой?”»[6]. После венчания молодая жена в сопровождении свекра (отца Колчака) вернулась в Петербург, а муж в марте прибыл на войну, в Порт-Артур. Его сопровождал все тот же неизменный боцман Никифор Бегичев.

Софья Фёдоровна Колчак (урожденная Омирова), жена А.В. Колчака

[Из открытых источников]

Отношение вице-председателя Русского географического общества академика П.П. Семенова-Тян-Шанского морскому министру вице-адмиралу А.А. Бирилеву о награждении лейтенанта А.В. Колчака Константиновской медалью Академии

28 февраля 1906

[РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 5. Д. 2965. Л. 8а]

Телеграмма лейтенанта А.В. Колчака секретарю Русской полярной экспедиции В.Л. Бианки с просьбой получить у великого князя Константина Константиновича разрешение на брак с С.Ф. Омировой

27 февраля 1904

[СПбФ АРАН. Ф. 14. Оп. 1. Д. 43. Л. 97]

Телеграмма лейтенанта А.В. Колчака секретарю Русской полярной экспедиции В.Л. Бианки об уходе на Русско-японскую войну

28 января 1904

[СПбФ АРАН. Ф. 14. Оп. 1. Д. 43. Л. 83]

Сразу по прибытии Колчак явился к командующему флотом вице-адмиралу С.О. Макарову. А всего через несколько дней, 31 марта, он стал свидетелем гибели адмирала на подорвавшемся на мине и затонувшем флагманском броненосце «Петропавловск». Степана Осиповича Макарова Колчак считал своим учителем.

В Порт-Артуре он, пробыв недолго на крейсере «Аскольд», назначается командиром миноносца «Сердитый». За сравнительно недолгое время он успел отличиться: на поставленной экипажем его миноносца мине подорвался японский крейсер «Такасаго»[7].

В начале осени, когда основные боевые действия разворачивались уже на суше, больной ревматизмом Колчак назначается на берег командиром батареи морских орудий.

После капитуляции Порт-Артура в канун нового 1905 года Колчак попал в плен вместе со всем гарнизоном крепости. Война для него закончилась. В числе других пленных он был вывезен в Японию, в Нагасаки, а весной, еще до окончания войны, отпущен на Родину. В Петербурге медкомиссия признала его инвалидом и дала полугодичный отпуск для лечения на водах.

За героизм, проявленный на войне, Колчак был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость» с формулировкой «За отличия в делах против неприятеля в Порт-Артуре»[8], а также орденами Св. Станислава 2-й степени с мечами и Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость».

После лечения Колчак завершил отчеты об обеих полярных экспедициях и представил их в Академию наук. Их материалами живо интересовался сам президент Академии великий князь Константин Константинович. Они оказались настолько богатыми, что для их изучения и обработки была создана специальная комиссия Академии наук, проработавшая до 1919 года.

Имя Колчака приобретает широкую известность в научных кругах. Исследования двух экспедиций легли в основу его капитальной научной монографии «Лед Карского и Сибирского морей»[9], изданной Академией наук и в 1928 году переизданной Американским географическим обществом в сборнике «Проблемы полярных исследований», где были собраны работы свыше 30 наиболее известных полярных путешественников.

В этом фундаментальном труде Колчак открыл, что арктический ледовый пак совершает движение по часовой стрелке, причем «голова» этого гигантского эллипса упирается в Землю Франца-Иосифа, а «хвост» находится у северного побережья Аляски. Им был введен в научный оборот ряд новых океанологических терминов.

Шифротелеграмма наместника Дальнего Востока адмирала Е.И. Алексеева императору Николаю II о боевых операциях в гавани Порт-Артура с участием лейтенанта А.В. Колчака

6 сентября 1904

[РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3188. Л. 92–92 об.]

Письмо президента Академии наук великого князя Константина Константиновича морскому министру вице-адмиралу А.А. Бирилеву о предоставлении лейтенанту А.В. Колчаку возможности завершить обработку материалов Русской полярной экспедиции Э.В. Толля

8 декабря 1905

[РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 4. Д. 893. Л. 149–150 об.]

Обложка книги А.В. Колчака «Лед Карского и Сибирского морей»

Санкт-Петербург, 1909

[Из открытых источников]

Уже в 1906 году, после представления Академии официального отчета об экспедициях, Колчак возвращается на военную службу. Горечь и потрясение, пережитые им и многими другими патриотически настроенными молодыми офицерами от разгрома и фактической гибели родного флота в минувшую войну под Порт-Артуром и Цусимой, побудили их на основе собственного боевого опыта и с учетом уроков войны в целом к разработке программы возрождения флота и его коренной технической и организационной модернизации.

Поражение в войне с Японией было тем более унизительным, что по военному потенциалу Россия превосходила Японию, и даже немецкие военные специалисты считали, что, если бы война продлилась еще год-два, она окончилась бы победой России. В первоначальных поражениях сыграли роль недооценка противника (Япония первой среди стран Азии провела у себя масштабную модернизацию, на англо-американские кредиты оснастила свою армию и флот первоклассным новейшим вооружением), малочисленность русских войск на Дальнем Востоке, а потом войну пришлось прервать из-за вспыхнувшей в тылу революции 1905 года. По сути, в схожем положении оказались в 1941 году США, потерпевшие от Японии сокрушительное поражение при Перл-Харборе: тогда им потребовалось четыре года, чтобы мобилизовать весь свой гигантский военно-промышленный потенциал и разгромить Японию (к счастью для них, времена революций в США миновали). А одной из причин первых поражений американцев была все та же недооценка противника.

Так или иначе, война с Японией преподнесла русским морякам жестокий урок, и лучшие из них извлекли из него необходимые выводы. Одним из первых результатов настойчивых записок Колчака и его единомышленников стало создание в том же 1906 году Морского генерального штаба – специального органа по разработке оперативно-тактических, технических и организационных планов подготовки флота к войне. Наряду с ним сохранился и старый Главный морской штаб, по-прежнему ведавший кадровым составом флота и административно-хозяйственными вопросами.

Сразу же после образования Морского генерального штаба Колчак, в 1907 году произведенный в капитан-лейтенанты, а в 1908 – в капитаны 2-го ранга, получил назначение в него в качестве начальника статистического отделения. Вдруг он оказался, можно сказать, «не по чину», одной из центральных фигур в деле разработки программы возрождения флота[10]. Его талант блеснул новыми гранями. Как генератор идей и организатор он проявляет редкую энергию и оказывает большое влияние на офицерскую молодежь. Вокруг него группируется кружок единомышленников – молодых офицеров, прозванных в шутку «младотурками», который выступает вскоре с развернутой и обоснованной по всем статьям программой модернизации флота.

Параллельно капитан Колчак становится экспертом комиссии по обороне Государственной думы, возглавляемой лидером партии октябристов, энтузиастом развития военной мощи России А.И. Гучковым, выступает с докладами в этой комиссии и в различных общественных собраниях.

Было ясно, что одной из причин трагедии русского флота в войне с Японией явилась наша отсталость. Флот был большой, но корабли строились хаотично, без четкого плана, имели разнокалиберные орудия, слабую броню, плохо стреляли. В руководстве флота засели старые косные адмиралы, мыслившие отжившими категориями; по признанию самого Колчака, единственным светлым деятелем флота в доцусимский период был все тот же С.О. Макаров[11]. Боевая подготовка была далека от новых требований. Все эти обстоятельства во многом и привели к трагедии Порт-Артура и Цусимы.

В Морском генштабе, который моряки сокращенно называли «Генмор», Колчак возглавлял комиссию по изучению военных причин Цусимского разгрома. В частности, он пришел к выводу, что серьезной ошибкой русского командования было непринятие мер к нарушению радиосвязи у японцев, сыгравшей колоссальную роль в ходе боя.

Наиболее сложной проблемой после поражения в войне с Японией было восстановление материально-технической базы флота с использованием новейших достижений науки и техники в области кораблестроения, вооружения и технических средств. Но прежде надо было определить, какой флот нужен России. Единой точки зрения по этому вопросу не было. В печати и публичных выступлениях высказывались диаметрально противоположные мнения. Одни настаивали на приоритетном развитии стратегических, линейных сил флота, другие отдавали первенство минно-торпедным силам, третьи – строительству подводных лодок, четвертые вообще считали, что России, как континентальной державе, не нужен большой флот.

В противоположность сторонникам содержания для России лишь «малого» флота, достаточного для обороны побережий, Колчак выступал убежденным поборником строительства мощного линейного флота для выполнения широких стратегических задач на просторах Мирового океана.

С другой стороны, он не умалял и значения миноносного флота: Русско-японская война показала, что он является грозным и мобильным оружием и может успешно применяться не только в оборонительных, но и в наступательных операциях. Это прекрасно понимали и С.О. Макаров, который по праву считается основоположником тактики миноносного флота, и его ученики и последователи Н.О. Эссен и А.В. Колчак, которые впоследствии, в Первую мировую войну, широко использовали минно-торпедное оружие на Балтийском и Чёрном морях для решения тактических, оперативных и стратегических задач. Любопытно, что среди тогдашних единомышленников Колчака был и такой офицер, как будущий первый начальник морских сил Советской республики В.М. Альтфатер.

Докладная записка капитан-лейтенанта А.В. Колчака морскому министру адмиралу И.М. Дикову о судостроительной программе

28 июня 1907

[РГАВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1543. Л. 45–47 об.]

«Еще в 1907 году, – вспоминал позднее Колчак, – мы пришли к совершенно определенному выводу о неизбежности большой европейской войны… начало которой мы определяли в 1915 году»[12] (как видим, они ошиблись в прогнозах на год). И далее: «Эту войну я не только предвидел, но и желал, как единственное средство решения германо-славянского вопроса». Последняя фраза является немаловажным штрихом для характеристики мировоззрения Колчака как убежденного милитариста.

В программной статье «Какой нужен России флот», опубликованной в двух номерах «Морского сборника» 1908 года и прочитанной в виде доклада в четырех морских собраниях, Колчак выступал активным сторонником мощного океанского линейного флота для России, способного решать широкие военные задачи в открытых морях, при этом всемерно поддерживал строительство минного флота и одним из первых оценил значение подводных лодок и морской авиации, только начавших входить тогда в строй военных флотов. Не забывал он и о вожделенном для России Дальнем Востоке. Анализируя неутешительные итоги Русско-японской войны, Колчак писал: «Распространение России на берега Тихого океана, этого Великого Средиземного моря будущего, является пока только пророческим указанием на путь ее дальнейшего развития, связанный всегда с вековой борьбой… Минувшая война – первая серьезная борьба за берега Тихого океана – есть только начало, может быть, целого периода войн, которые будут успешны для нас только тогда, когда обладание этими берегами сделается насущной государственной необходимостью…»[13]

Депутат Государственной думы Н.В. Савич, сталкивавшийся с Колчаком по его работе в думской комиссии государственной обороны, в своих воспоминаниях выделял в нем «волю, настойчивость в достижении цели, умение распоряжаться, приказывать, вести за собой других, брать на себя ответственность» и отмечал, что «товарищи по штабу окружали его исключительным уважением, я бы сказал даже, преклонением; его начальство относилось к нему с особым доверием… Колчак… вкладывал в создание морской силы всю свою душу, всего себя целиком, был в этом вопросе фанатиком»[14].

Но путь к достижению поставленных целей был нелегким. Для осуществления судостроительной программы требовалась огромная сумма – более 300 млн рублей. В борьбе за ассигнование авторы программы во главе с Колчаком активно лоббировали ее в Государственной думе. Дело затормозилось и едва не сорвалось, когда морским министром в 1909 году на смену престарелому, но благосклонному к новым идеям адмиралу И.М. Дикову был назначен своенравный и недалекий адмирал С.А. Воеводский, который начал переделывать запущенную уже в действие программу. «На меня, – вспоминал Колчак, – это подействовало самым печальным образом, и я решил, что при таких условиях ничего не удастся сделать, и потому решил дальше заниматься академической работой. Я перестал работать над этим делом и начал читать лекции в Морской академии»[15]. Заметим, что сам Колчак не имел академического образования, и, приглашая его читать лекции, Морская академия учитывала его большой к тому времени научный авторитет как путешественника-исследователя и ученого.

Преподавательская деятельность в Морской академии продолжалась всего несколько месяцев. За это время он прочитал курс лекций по одной из важных областей военно-морского искусства – совместным действиям армии и флота. Этот курс явился первым теоретическим обобщением опыта проведения совместных операций армии и флота на приморских направлениях. Колчака можно назвать родоначальником теории подготовки, организации и проведения совместных операций армии и флота. Принципы, изложенные им в лекциях, послужили основой для дальнейшей разработки этой теории в советское время.

Он по-прежнему остро интересовался проблемами Севера и входил в комиссию по исследованию Северного морского пути – 8 тыс. километров от Архангельска до Анадыря через 5 морей Ледовитого океана: Белое, Карское, Норденшельда (ныне – Лаптевых), Восточно-Сибирское и Чукотское.

Капитан 2-го ранга А.В. Колчак

Фотографы А. Ренце и Ф. Шредер

1909

[Из открытых источников]

Эта задача имела огромное стратегическое и хозяйственное значение для России. В 1908 году Совет министров признал необходимым «в возможно скором времени связать устья Лены и Колымы с остальными частями нашего Отечества как для оживления этого обширного района Северной Сибири, отрезанного ныне от центра, так и для противодействия экономическому захвату этого края американцами, ежегодно посылающими туда из Аляски свои шхуны»[16].

Начальник Главного гидрографического управления генерал-майор А.И. Вилькицкий, работавший над воплощением этой идеи, предложил Колчаку одну из руководящих ролей в подготовке экспедиции. Вместе с Ф.А. Матисеном, ветераном экспедиции барона Толля, Колчак разработал ее проект. В нем предлагалось использовать стальные суда ледокольного типа, причем не такие, как макаровский «Ермак». Тот был рассчитан на ломку льда. Но плотный океанский полярный лед, в отличие от прибрежного, никакое судно ломать и колоть не может. Эффективнее была конструкция, рассчитанная на раздавливание льда под тяжестью веса корабля. Колчак и его друзья предложили строить корабли типа «Фрама» знаменитого Нансена, но в отличие от него не деревянные, а стальные. Проект такого типа ледокола (а фактически «ледодава») лег в основу дальнейшего развития ледокольного флота.

Отношение помощника начальника Николаевской морской академии капитана 1-го ранга А.В. Шталя капитану 2-го ранга А.В. Колчаку с приглашением прочесть курс лекций в Академии

26 сентября 1913

[РГАВМФ. Ф. 11. Оп. 1. Д. 56. Л. 41–41 об.]

По проекту Колчака и Матисена на Невском судостроительном заводе в Петербурге были построены два ледокола такого типа – «Таймыр» и «Вайгач» водоизмещением по 1200 тонн каждый. В 1909 году они были спущены на воду. Корабли были хорошо оснащены для проведения исследований и, считаясь военными, имели на вооружении пушки и пулеметы. Степень их надежности и непотопляемости оказалась настолько высокой, что они еще много лет служили исследовательским и спасательным целям и позволили сделать ряд научных открытий. Так, в 1913 году капитан 2-го ранга Борис Андреевич Вилькицкий (младший) открыл на них архипелаг Северная Земля (первоначально – Земля императора Николая II), а в 1914–1915 годах на них же проложил Северный морской путь. Экспедиция Вилькицкого стала последним великим географическим открытием в истории, и тем не менее она упорно замалчивалась в советское время. Причина проста: в годы Гражданской войны контр-адмирал Б.А. Вилькицкий служил у белых, командуя флотилией Северного Ледовитого океана, на которой в 1920 году были эвакуированы за границу разбитые остатки Северной белой армии Е.К. Миллера и вместе с которой эмигрировал он сам. Если бы не это, имя Вилькицкого красовалось бы в советских учебниках географии рядом с именами Беринга, Крузенштерна, Беллинсгаузена и Невельского. А чтобы как-то заполнить «вакуум» в отношении русских полярных путешественников, в СССР часто упоминалась лишь неудачная экспедиция к Северному полюсу лейтенанта Г.Я. Седова, имевшая гораздо более скромные результаты, но опять же по простой причине: Седову «посчастливилось» погибнуть еще до революции.

Что до судьбы построенных по проекту Колчака и Матисена кораблей, то ледокол «Вайгач» затонул в 1918 году, наскочив на подводную скалу в Енисейском заливе, зато «Таймыр» оставался в строю почти 30 лет и в 1938 году участвовал в снятии с льдины полярной станции «папанинцев».

Первоначально же, осенью 1909 года ледоколы направились из Петербурга через Суэцкий канал на Дальний Восток: «Вайгач» – под командой Колчака и «Таймыр» – Матисена. Летом 1910 года они прибыли во Владивосток, куда вскоре приехал и начальник экспедиции полковник И. Сергеев. На первое время задачи были поставлены ограниченные: пройти в Берингов пролив и обследовать его район, имея основным пунктом для съемок и астрономических наблюдений мыс Дежнева, а на зимовку вернуться во Владивосток. Основная часть программы откладывалась на следующий год. Задание было выполнено.

Но по возвращении во Владивосток Колчак получил внезапное предложение вернуться на службу в Морской генеральный штаб продолжить работу по проведению в жизнь судостроительной программы: министр Воеводский изменил свою позицию. После некоторого колебания Колчак ответил согласием и зимой приехал в столицу. Работы экспедиции продолжались уже без него. А вскоре пост морского министра занял дельный и энергичный адмирал И.К. Григорович, тоже ветеран Порт-Артура. Разработанная при участии Колчака программа модернизации флота обрела поддержку главы правительства П.А. Столыпина.

На этом непосредственная, столь плодотворная и значимая деятельность А.В. Колчака как полярного путешественника и исследователя закончилась. Но интерес к Северу он сохранил на всю жизнь. Так, в 1912 году он участвовал в обсуждении плана известной экспедиции Георгия Седова к Северному полюсу и подверг его критике за авантюризм, вообще выступая против затратной, хотя и сулившей престиж погони к полюсу, за практическое освоение доступных для плавания арктических морей. И уже в Гражданскую войну, будучи Верховным правителем и находясь в Сибири, он держал карту полярных исследований в своем рабочем кабинете и способствовал организации «белогвардейской», как ее именовали в советской литературе, Карской экспедиции Б.А. Вилькицкого и экспедиции полковника Котельникова на север Оби. При его правительстве был образован Комитет по исследованию и использованию Северного морского пути, наметивший планы дальнейших экспедиций.

По возвращении в Морской генеральный штаб Колчак возглавил один из ключевых его отделов, ведавший оперативной подготовкой к войне Балтийского театра военных действий, и параллельно занимался доработкой и «пробиванием» судостроительной программы. Теперь работа была более плодотворной, исчезли прежние препятствия. По этой программе строились корабли мощные, быстроходные, маневренные, с сильным вооружением определенных типов. Потом, уже во время войны, стали вступать в строй новейшие линкоры-дредноуты типа «Севастополь», эсминцы с паротурбинными двигателями типа «Новик» (лучшие в мире на тот период), новые подводные лодки типа «Барс» и первые подводные минные заградители типа «Краб». Кстати, буквально все линкоры, половина крейсеров и треть эсминцев советского Военно-морского флота, в 1941 году вступившего в Великую Отечественную войну, были построены именно по этой программе.

Аттестация капитана 2-го ранга А.В. Колчака за 1913 год

[РГАВМФ. Ф. 873. Оп. 10. Д. 409. Л. 1–2]

В осуществлении своей программы Колчак тесно сотрудничал с адмиралом Н.О. Эссеном (также героем Порт-Артура), с 1908 года командовавшим Балтийским флотом. В 1912 году Эссен предложил ему вернуться в действующий флот. К тому времени Колчак счел свои задачи по кораблестроительной программе выполненными, штабной работой стал тяготиться и на предложение Эссена дал согласие.

Колчак был переведен на Балтийский флот, где вступил в командование эскадренным миноносцем (эсминцем) «Уссуриец». Через год он назначается на должность флаг-капитана Балтийского флота, аналогичную сухопутной должности генерал-квартирмейстера, то есть начальника оперативного отдела штаба, и производится в капитаны 1-го ранга.

Командующий Балтийским флотом адмирал Николай Оттович Эссен

[Из открытых источников]

В воздухе уже пахло большой войной. Колчак как один из ближайших помощников командующего флотом целиком сосредоточился на подготовке к ней: разработке мер защиты, минирования и т. п. Время шло, и война неотвратимо приближалась…

К мировой войне вела складывавшаяся годами международная обстановка, порожденная столкновением интересов и устремлений ведущих европейских держав. В роли агрессора выступила развязавшая войну и давно готовившаяся к ней кайзеровская Германия, практически не успевшая к разделу мира на колонии и теперь стремившаяся к его переделу, сокрушению морской мощи Великобритании и к гегемонии на европейском континенте. Ее ближайшая союзница – Австро-Венгрия рассчитывала в результате войны подчинить себе Балканы, освободившиеся от власти одряхлевшей османской Турции. Стремления этих держав сталкивались с жизненными интересами Англии и Франции в их колониальных владениях и одновременно той же Франции и России – на европейском континенте (Россия и сама имела виды на Балканы, и не могла позволить воинственной Германской империи занять место наполеоновской Франции; Франция же, в свою очередь, жаждала реванша за разгром в войне 1870 года и возврата потерянных тогда Эльзаса и Лотарингии).

Таким образом, в этой войне Россия участвовала в союзе с западными демократиями против родственных ей по монархическому строю Германии и ее союзников. Для нее цели войны были по преимуществу оборонительными, хотя «попутно» она имела и собственные захватнические планы, прежде всего, на принадлежавшие Османской империи проливы Босфор и Дарданеллы – «ключи» к Средиземному морю и на Константинополь (Стамбул) – давнишнюю мечту русских императоров. Но поскольку Россия была еще недостаточно готова к войне, правительство Николая II до последнего прилагало усилия, чтобы избежать ее.

Воинственная кайзеровская Германия, согласно «плану Шлиффена», рассчитывала на «блицкриг» (молниеносную войну), предполагая сначала коротким мощным ударом разгромить Францию (насчет Англии немцы самоуверенно надеялись, что она сохранит нейтралитет) и рассчитывая, что пока «русский медведь» раскачается, его сумеет сдержать Австро-Венгрия, а затем всей мощью обрушиться на Россию и таким образом закончить войну в кратчайшие сроки. План рухнул в первый же месяц войны, когда Россия на удивление быстро провела мобилизацию и в разгар наступления немецких армий на Париж ударила по Германии вторжением в Восточную Пруссию, вынудив немецкое командование в самый ответственный момент перебросить часть войск из Франции против России. Война на два фронта обрекла Германию на поражение.

Никто не мог предвидеть, что война окажется небывало затяжной, кровавой и изнурительной, потребует мобилизации всех материальных и человеческих ресурсов ее участников, миллионных жертв и в итоге в корне изменит политическое и географическое лицо европейского континента, приведет к крушению четырех империй (Германской, Российской, Австро-Венгерской и Османской) и к коммунистической революции в России. Война, которую определенно предвидел Колчак, стала лично для него и трамплином для взлета, и временем крушения всех прежних жизненных устоев и планов.

Усилия «младотурок» в ходе подготовки к войне увенчались успехом: вступавшие в строй флота накануне и в ходе войны корабли (дредноуты, эсминцы, подводные лодки) были на уровне новейшей технической мысли и отличались превосходными тактико-техническими данными. Была приближена к современным требованиям боевая подготовка, корабли переведены на круглогодичную боевую вахту (раньше по старинке сохранялся со времен парусного флота обычай зимовать на берегу). Новые уставы расширили права и инициативу командиров, избавив их от прежней мелочной опеки Петербурга по любым вопросам. Был отменен пресловутый возрастной ценз, мешавший продвижению по службе флотской молодежи, в результате командный состав флота существенно омолодился и улучшился. Русская морская артиллерия по передовым методам своей стрельбы была признана лучшей в мире. Горькие уроки Русско-японской войны не прошли даром.

Морской министр (1911–1917) адмирал Иван Константинович Григорович

[Из открытых источников]

В целом по своему техническому оснащению и боевой подготовке моряков русский флот периода Первой мировой войны не уступал лучшим флотам мира. Британские адмиралы давали о нем превосходные отзывы. Но численно он оставался слабым по сравнению со своим противником: строительство большого линейного флота завершить не успели.

Учитывая это, русское военно-морское командование ориентировалось на максимальное применение минной войны с превосходящими силами противника. Защищенные густой полосой минных полей в Финском и Рижском заливах, корабли Балтийского флота периодически совершали дерзкие вылазки на морские просторы и ставили свои мины в водах противника, выводя из строя его корабли.

По сравнению с сухопутной армией, русские моряки оказались лучше подготовленными к войне. Во всяком случае, баланс боевых потерь на море в эту войну – как на Балтийском, так и на Чёрном – был в пользу России: ее флот потерял в боях 1 линкор, 1 крейсер, 11 эсминцев и 6 подводных лодок, в то время как противостоявшие ему немецкий и турецкий флоты – 7 крейсеров, 34 эсминца и 9 подводных лодок[17].

Адмирал Н.О. Эссен и его штаб по своему почину, не дожидаясь приказа из Петербурга, приступили к постановке 8 заградительных линий из тысяч морских мин. Когда работа уже была развернута, из Морского генерального штаба с опозданием пришла телеграмма-молния: «Ставьте минные заграждения». Через несколько часов было получено известие об объявлении войны. Упреждающие меры командования флотом оказались как нельзя более своевременными.

Поскольку главным противником на море для Германии была Великобритания, русскому флоту не пришлось в эту войну участвовать в больших сражениях, и вообще противник, вопреки ожиданиям наших моряков, оказался малоактивен. Это позволило нашим морякам самим перейти к активным вылазкам и минированию вражеских позиций. В деле ведения минной войны и постановки минных заграждений Колчак стал признанным мастером, а западные союзники считали его позднее лучшим в мире специалистом по минному делу.

Особенно проявил себя Колчак в этом качестве, вступив в командование минной дивизией Балтийского флота с сентября 1915 года. Еще в начале 1915 года он возглавил поход отряда эсминцев к Данцигской бухте. Время было зимнее, в море – масса льда, так что ему пригодился опыт плаваний в Арктике. В том году русские моряки под командованием Колчака выставили сотни мин в тылу у немцев – у Данцига (ныне Гданьск), Пиллау (современный Балтийск), острова Борнхольм, на которых начали подрываться немецкие корабли. Немецкое командование вынуждено было прекратить выход своих судов в море до тех пор, пока не будут найдены средства для борьбы с русскими минами.

Имя Колчака приобретает широкую известность за рубежом. Учиться у него тактике минной войны не стеснялись даже англичане, направившие на Балтику группу своих офицеров.

В мае 1915 года адмирал Н.О. Эссен (который, несмотря на немецкое происхождение, был большим патриотом России) скоропостижно умер. Его сменил вице-адмирал В.А. Канин, нерешительный и менее одаренный человек. В августе того же года немецкий флот, перейдя к активным действиям, прорвался в Рижский залив. Но минные заграждения сделали свое дело: противник потерял на наших минах несколько эсминцев, получили серьезные повреждения и некоторые крейсера. Из-за угрозы новых потерь немцы вскоре убрались восвояси. Это привело затем и к срыву наступления их сухопутных войск на Ригу, ибо оно не было поддержано флотом.

Письмо флаг-капитана Балтийского флота капитана 1-го ранга А.В. Колчака начальнику Военно-морского управления штаба 6-й армии капитану 2-го ранга В.М. Альтфатеру о постановках минных заграждений у побережья Германии

5 декабря 1914

[РГАВМФ. Ф. 11. Оп. 1. Д. 49. Л. 37–38 об.]

Письмо командующего Балтийским флотом адмирала Н.О. Эссена морскому министру адмиралу И.К. Григоровичу 13 марта 1915

[РГАВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 382. Л. 18–19 об.]

Осенью 1915 года немцы высадили десант на побережье Рижского залива. Противостояла им 12-я армия генерала Радко-Дмитриева. Используя корабельную и береговую артиллерию, Колчак силами своей минной дивизии подавил огонь батарей противника и сам высадил внезапный морской десант в тылу врага, вызвав в немецком стане большой переполох. В итоге операция закончилась для немцев неудачно. За нее Колчак был награжден высшим боевым орденом Святого Георгия Победоносца 4-й степени, как говорилось в приказе о награждении от 2 ноября 1915 года за подписью Николая II: «за выдающуюся боевую деятельность в течение настоящей войны, выразившуюся в разработке планов боевых операций, выполненных флотом Балтийского моря, а также за выказанные подвиги мужества и храбрости при действиях флота в Балтийском море, у берегов Германии и в Рижском заливе»[18]. Служивший под началом Колчака офицер Н. Фомин вспоминал: «Вечером флот оставался на якоре, когда из Ставки Верховного главнокомандующего была мною принята телефонограмма приблизительно такого содержания: “Передается по повелению Государя Императора: капитану 1 ранга Колчаку. Мне приятно было узнать из донесений командарма-12 о блестящей поддержке, оказанной армии кораблями под Вашим командованием, приведшей к победе наших войск и захвату важных позиций неприятеля. Я давно был осведомлен о доблестной Вашей службе и многих подвигах… награждаю Вас Св. Георгием 4-й степени. Николай. Представьте достойных к награде”… Ночью, когда Александр Васильевич заснул, мы взяли его тужурку и пальто и нашили ему георгиевские ленточки…»

Колчак не только руководил действиями дивизии, но и сам изобретал мины, разрабатывал методы и технику их постановки. После одной только операции по минированию Виндавы (ныне Вентспилс), совершенной ночью, быстро и незаметно для противника, подорвались на русских минах немецкий крейсер и несколько эсминцев[19]. Вот отзыв одного из сослуживцев о поведении Колчака в морских походах: «Щуплый такой, а в деле железобетон какой-то!.. Увидит в море дымок – сразу насторожится и рад, как охотник… Делает свое дело вдали от шумихи. Почти никогда не бывает на берегу, зато берег спокоен»[20].

Письмо временно командующего минной дивизией Балтийского флота капитана 1-го ранга А.В. Колчака начальнику Военно-морского управления штаба 6-й армии капитану 2-го ранга В.М. Альтфатеру о пленении отряда противника в ходе десантной операции

14 октября 1915

[РГАВМФ. Ф. 11. Оп. 1. Д. 49. Л. 29–30]

Указ императора Николая II о награждении капитана 1-го ранга А.В. Колчака за боевые заслуги орденом Св. Георгия 4-й степени

28 октября 1915

[РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 5. Д. 4095. Л. 2]

Письмо начальника минной дивизии Балтийского флота контр-адмирала А.В. Колчака флаг-капитану Морского штаба Верховного главнокомандующего капитану 1-го ранга В.М. Альтфатеру о бое с немцами при Готланде

16 июня 1916

[РГАВМФ. Ф. 11. Оп. 1. Д. 49. Л. 31–32 об.]

Высочайший приказ о производстве А.В. Колчака в вице-адмиралы и назначении командующим Черноморским флотом

28 июня 1916

[РГАВМФ. Сборник приказов и циркуляров о личном составе флота. Вып. 24. Июль 1916. Л. 329 об.]

Кроме того, по воспоминаниям капитана корпуса корабельных инженеров Вохановского, именно благодаря инициативе Колчака в годы войны на Балтийском флоте было ускорено строительство подводных лодок[21].

Мировая война стала поистине звездным часом для Колчака. Если прежде его продвижение в чинах шло медленно, то в годы войны оно стало стремительным. В апреле 1916 года ему присваивается чин контр-адмирала, а через каких-то два с половиной месяца, в конце июня – чин вице-адмирала и назначение командующим Черноморским флотом (с окладом в 22 тыс. рублей в год и дополнительным морским довольствием). И это – в неполные 42 года. Он оказался самым молодым из командующих флотами воюющих держав в ходе этой войны (даже знаменитый британский адмирал Д. Битти достиг соответствующего статуса лишь в 43 года).

Уже после отъезда Колчака на Черное море командующим Балтийским флотом в сентябре 1916 года был назначен вице-адмирал А.И. Непенин. Любопытно, что писал по этому поводу своей жене из могилевской Ставки Николай II: «Адмирал Непенин… друг черноморского Колчака… и обладает такой же сильной волей и способностями»[22].

Черноморский флот насчитывал свыше 40 тыс. офицеров и матросов, около 400 различных судов, включая 8 линкоров (линейных кораблей), 4 крейсера, 24 эсминца, 10 подводных лодок (среди них – первый в мире подводный минный заградитель «Краб»), не считая многочисленных вспомогательных судов[23]. Его главной базой был Севастополь. Одновременно с назначением командующим флотом Колчак получил приказ ехать в Ставку Верховного главнокомандующего для получения инструкций.

По прибытии в Могилев (Белоруссия), где располагалась Ставка, он явился к фактически возглавлявшему ее начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу М.В. Алексееву – одному из талантливейших генералов русской армии (пост Верховного главнокомандующего формально занимал сам Николай II). Алексеев разъяснил новому командующему запланированные Ставкой для Черноморского флота стратегические задачи. После Алексеева Колчака принял сам государь, в общих чертах подтвердивший указания своего начальника штаба. Основной его задачей ставилась блокада Босфорского пролива с целью подготовки совместно с армией к высадке десанта в самой Турции и захвату Константинополя (Стамбула), бывшего тогда ее столицей, что намечалось на весну 1917 года.

Командующий Черноморским флотом вице-адмирал А.В. Колчак

1916

[Из открытых источников]

На вопрос Колчака, почему именно его, служившего на Балтике, назначили командующим Черноморским флотом, генерал Алексеев сказал, что это общее мнение: по своим личным качествам он может выполнить операцию успешнее, чем кто-либо другой.

К прибытию Колчака на Черное море наша Кавказская армия, овладев Эрзерумом и Трапезундом, нуждалась в подвозе снаряжения и продовольствия морем из Новороссийска и Батума. Между тем эти порты и морские пути подвергались нападениям турецко-германского флота, с которыми наш флот не справлялся. Надлежало разрешить прежде всего эту проблему. Вместе с тем в перспективе (считалось – недалекой) маячила задача овладения Босфором и Дарданеллами.

Прибыв в Севастополь из Ставки 6 июля, Колчак принял Черноморский флот от адмирала А.А. Эбергарда. Буквально на следующий день он вывел флот в открытое море в полном составе под своим вымпелом и вслед за этим развернул энергичную деятельность по вытеснению германо-турецкого флота из Черного моря и минированию Босфора. Именно под командованием Колчака к осени 1916 года русский Черноморский флот установил полную блокаду Босфора, Россия добилась абсолютного господства на Черном море[24], и лишь после отставки Колчака летом и осенью 1917 года, в обстановке революционного развала страны, немцы и турки стали осмеливаться вновь прорываться через Босфор в Черное море. Колчак не просто завершил начатое его предшественником минирование Босфора, но буквально завалил его минами[25] (всего было выставлено более 2 тыс. мин). При нем на Черноморском флоте начал впервые формироваться авиационный отряд. За время деятельности на посту командующего Черноморским флотом Колчак был награжден высшими орденами – «звездами» Св. Анны 1-й степени с мечами и Св. Станислава 1-й степени с мечами. Произошедшая в феврале – марте 1917 года революция застала его в разгар подготовки планировавшейся русской Ставкой десантной операции через Босфор на Стамбул (и, породив совершенно другие проблемы, похоронила ее планы…).

При этом можно заметить, что в Первую мировую войну на русском военно-морском театре – как на Балтийском, так и на Чёрном морях – не было крупных морских сражений: на Балтике – ввиду превосходства немецкого флота, против которого русский флот был вынужден вести оборонительные действия, на Чёрном море – наоборот, по причине превосходства русского флота, вынуждавшего к оборонительным действиям противника, уклонявшегося от сражений с нашим флотом.

В целом же Черноморскому флоту сопутствовали большие успехи. Они были достигнуты и в таком сложном и новом деле, как борьба против подводных лодок противника. Имя адмирала Колчака приобрело всероссийскую известность. Особенно активно «пиарила» его (выражаясь современным журналистским жаргоном) популярная петербургская газета умеренно-правого патриотического направления «Новое время», хотя его самого порой раздражала и даже бесила известная склонность репортеров к «жареным сенсациям» и преувеличениям.

Отношение начальника Морского штаба Верховного главнокомандующего адмирала А.И. Русина начальнику штаба Верховного главнокомандующего генерал-лейтенанту А.И. Деникину о причинах отказа от Босфорской операции

25 апреля 1917

[РГАВМФ. Ф. 716. Оп. 1. Д. 250. Л. 55]

Приказ командующего Черноморским флотом вице-адмирала А.В. Колчака о формировании Черноморской воздушной дивизии

31 декабря 1916

[РГАВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 963. Л. 1–1 об.]

Докладная записка начальника Морского штаба Верховного главнокомандующего адмирала А.И. Русина морскому министру адмиралу И.К. Григоровичу с представлением командующего Черноморским флотом вице-адмирала А.В. Колчака к ордену Св. Анны 1-й степени с мечами

29 декабря 1916

[РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 5. Д. 4099. Л. 7]

Но черноморский период карьеры Колчака был отмечен и отдельными неудачами. Наиболее значительной из них была гибель флагманского линкора «Императрица Мария». Несчастье случилось в октябре 1916 года на Севастопольском рейде в результате пожара под носовой башней. Колчак сам руководил работами по локализации пожара, но спасти корабль не удалось: после очередного взрыва он опрокинулся и затонул. (40 лет спустя на том же самом Севастопольском рейде и при таких же маловыясненных обстоятельствах произошел взрыв флагманского линкора советского флота «Новороссийск»). Колчак был глубоко потрясен случившимся, какое-то время не мог есть и спать. Расследовавшая причины взрыва комиссия так и не пришла к единому мнению (несчастный случай или вражеская диверсия), но ни в коей мере не винила в произошедшем командующего. Вопреки встречающимся в СМИ сплетням о том, что Николай II якобы «не успел отдать под суд Колчака, когда произошла революция», на самом деле император сообщил адмиралу, что «не видит никакой его вины в гибели “Императрицы Марии”, относится к нему по-прежнему и повелевает спокойно продолжать командование»[26].

Но предоставим слово лучшим экспертам в данном вопросе – тогдашним русским адмиралам, современникам Колчака. Вот как оценивал его деятельность на Балтике контр-адмирал М.И. Смирнов: «Можно сказать, что история деятельности Колчака в Балтийском море есть история этого флота во время войны. Каждое боевое предприятие совершалось по планам, им разработанным, в каждую операцию он вкладывал свою душу, каждый офицер и матрос знал, что его ведет Колчак к успехам»[27]. Говоря о деятельности его на посту командующего Черноморским флотом, Смирнов называет Колчака «наиболее энергичным и активным адмиралом русского флота» и свидетельствует: «В течение трех месяцев нами было поставлено более 2 000 мин. Результат превзошел самые смелые ожидания. Неприятель потерял на наших минах 6 подводных лодок, и с середины ноября 1916 года до конца командования флотом адмиралом Колчаком ни одна подводная лодка, ни один неприятельский военный корабль, ни один пароход не выходил из Босфора в море. Подвоз угля в Константинополь из единственного турецкого угольного порта Зунгулдак, расположенного на берегу Чёрного моря, прекратился, и Турецкая империя начала чувствовать угольный голод… Потери наших транспортов за все время командования адмиралом Колчаком состояли в одном пароходе». Далее приводится подборка цитат: «Оценка боевой деятельности адмирала Колчака дана нашими противниками немцами…: “Колчак был молодой и энергичный вождь, сделавший себе имя в Балтийском море. С его назначением деятельность русских миноносцев еще усилилась… Подвоз угля был крайне затруднен. Угольный голод [в Турции] все более давил. Флот (немецко-турецкий. – В. Х.) был принужден прекратить операции… Постановка русскими морскими силами мин перед Босфором производилась мастерски… Можно было только удивляться ловкости и уверенности, с которыми русские сами избегали своих собственных раньше поставленных мин… Пришлось сократить железнодорожное движение, освещение городов, даже выделку снарядов. При таких безнадежных для Турции обстоятельствах начался 1917 год. К лету деятельность русского флота стала заметно ослабевать. Колчак ушел. Россия явно выходила из строя союзников, ее флот умирал. Революция и большевистский переворот его добили”». И заключает от себя: «Его правилом, как активного военного моряка, было нападать на врага, но он всегда умел взвешивать шансы успеха. В войне на море ему неизменно сопутствовало военное счастье, и операции, которые он вел, всегда были успешны. Не случись революции, Колчак водрузил бы русский флаг на Босфоре»[28].

Флагманский линкор Черноморского флота «Императрица Мария»

1916

[Из открытых источников]

Скептики могут сказать: конечно, ведь Смирнов был другом и ближайшим соратником Колчака (флаг-капитаном его штаба, затем начальником штаба, а в годы Гражданской войны – морским министром его правительства), вот и «восхвалял» его. Однако мнение Смирнова подтверждает контр-адмирал А.Д. Бубнов, служивший в тот период в Военно-морском управлении Ставки Верховного главнокомандующего: «Начиная с вступления адмирала А.В. Колчака в командование флотом до июня месяца 1917 года, когда он это командование покинул, ни одно неприятельское судно больше не появлялось на Черном море: весь турецко-германский флот, вернее его остатки, был “закупорен” в Босфоре. С тех пор никто больше не тревожил наших берегов, и нарекания на Черноморский флот прекратились. Установленное вследствие этого полное господство нашего флота на Черном море открывало и обеспечивало широкую возможность крупных наступательных операций… Все это показывает, сколь правильны были оперативные требования, которые верховное командование предъявляло Черноморскому флоту, и сколь целесообразны были решения о смене адмирала А.А. Эбергардта и назначении адмирала А.В. Колчака на его место. Для историка же это может послужить отличным примером влияния личности начальника на войне»[29].

А вот что писал вице-адмирал Д.В. Ненюков: «В Черном море вступление в командование адмирала Колчака вызвало громадное оживление. Энергичный адмирал, которого сразу прозвали железным за его неутомимость, заставил всех кипеть, как в котле»[30].

Предоставим также слово контр-адмиралу В.К. Пилкину, написавшему в эмиграции очерк «Два адмирала» о самых популярных русских адмиралах Первой мировой войны – А.В. Колчаке и М.К. Бахиреве: «В наружности его было что-то орлиное… взгляд был орлиный. Выражение лица было суровое. При этом неожиданно, удивительно приятная, мягкая веселая улыбка.

…Колчак был воином… Он не был спокойным и хладнокровным, как Бахирев. Большой недостаток в военном человеке. Но у него были качества, которых не было у Бахирева: была инициатива, была смелость замысла. Колчаком был задуман и приведен в исполнение ряд смелых и опасных операций, в которых он принимал почти всегда личное непосредственное участие. Немцы не хотели верить, что русские моряки на старых калошах – судах, принимавших участие еще в японской войне, современники которых у немцев давно уже стояли блокшивами в их портах, если не были разобраны – осмеливались в зимние ночи, пробиваясь через лед, выходить в море и под самыми неприятельскими берегами, на немецких путях сообщения ставить мины, на которых один за другим взрывались суда неприятеля. Во всех этих походах Колчак обнаруживал упорство и настойчивость в достижении поставленной цели… Доблесть Колчака не нуждалась в рекламе.

Волна недаром выносила Колчака все выше и выше, сперва командующим Черноморским флотом, потом Верховным правителем»[31].

При этом Пилкин совсем не идеализирует Колчака (в отличие от его друга Смирнова), признает и его недостатки: «Он был бешено вспыльчив… Репутация жестокости прилипла к Колчаку. “Александр Васильевич, – писал ему адмирал Непенин, – ты опять задумал какую-то операцию. Вспомни, какие праздничные дни стоят! Крови захотелось? Так я пришлю тебе барана, зарежь его на шканцах”… Но из песни слова не выкинешь, и Колчак не поднял, после потопления неприятеля, плававших и цеплявшихся за его миноносец немцев»[32].

И даже контр-адмирал С.Н. Тимирёв, муж возлюбленной Колчака Анны Тимиревой, служивший с ним на Балтийском флоте, признавал, что Колчак «обладал изумительной способностью составлять самые неожиданные и всегда остроумные, а подчас и гениальные планы операций»[33].

Наконец, предоставим слово противнику – немецкому контр-адмиралу: «Постановка минных заграждений у Босфора и Варны русскими морскими силами летом и осенью 1916 года явилась операцией во всех отношениях замечательной. По приблизительному подсчету ими было поставлено от 1 800 до 2 000 мин заграждения. Для выполнения этого задания они пользовались многими ночами, потому что лишь ночью им можно было приближаться к берегу. Их линии заграждений тянулись до самого очертания побережья вплотную к берегу и новые ставились так близко от прежде поставленных, что ловкость, отчетливость и уверенность, с которой русские избегали своих же, на малую глубину ранее поставленных мин, поистине достойна удивления»[34].

Разумеется, Колчак как личность и флотоводец импонировал далеко не всем. Из донесения его сослуживца А. Саковича: «Колчак… абсолютно не признает системы там, где без нее не обойтись, оттого, что он слишком впечатлителен и нервен, оттого, что он совершенно не знает людской психологии. Его рассеянность, легкомыслие и совершенно неприличное состояние нервов дают богатейший материал для всевозможных анекдотов»[35].

Но, думается, свидетельства пяти заслуженных русских и одного немецкого адмиралов, профессионалов крупного калибра и современников Колчака, «весят» несравненно больше, чем выпады единичных завистников, не говоря о сплетнях современных политически ангажированных злопыхателей. И неужели брошенный муж Тимирев, чья жена ушла от него в дальнейшем к Колчаку, имел больше оснований высоко оценивать его, чем они?

В эту войну начался легендарный роман адмирала с Анной Васильевной Тимиревой, имевший трагическую развязку зимой 1920 года в заснеженной Сибири. Они познакомились в 1914 году в Гельсингфорсе (ныне Хельсинки – столица Финляндии), который был тогда главной базой русского Балтийского флота. Красивая и обаятельная, умная и образованная молодая женщина, жена морского офицера (в дальнейшем – контр-адмирала) С.Н. Тимирева, дочь известного пианиста и дирижера, директора Московской консерватории В.И. Сафонова, была почти на 20 лет моложе Колчака. Вопреки расхожей легенде, Сергей Тимирев не был ни другом, ни подчиненным Колчака, а обычным знакомым по Балтийскому флоту – более того, вместе они никогда не служили (и, к стыду современных ханжей, контр-адмирал С.Н. Тимирев никогда не опускался до попытки как-то отомстить Колчаку и, как мы уже видели, в мемуарах имел мужество признать его достоинства как флотоводца).

Письмо сестры А.В. Колчака Е.В. Крыжановской брату

25 сентября 1912

[РГАВМФ. Ф. 11. Оп. 1. Д. 58. Л. 90–91 об.]

К тому моменту отношения адмирала с женой были уже достаточно сложными. Хотя он по инерции обращается к ней в письмах «Милая, дорогая, обожаемая моя Сонечка», а иногда с юмором «Моя милая адмиральша», и охотно делится впечатлениями о службе и о войне, в ряде писем военных лет все же сквозит раздражение. В частности, он постоянно упрекает жену в беспечности и расточительности: «Ты не умеешь обращаться с деньгами»[36]; «Я не могу вверять тебе свои сбережения, как это мне ни неприятно, но твое полное непонимание и неумение обращаться с деньгами составляет мое несчастье»[37]; «Я утратил всякую веру и не могу доверить тебе свои деньги, как бы я сам этого не хотел. Прошу не обижаться, т. к. ты сама знаешь, что я прав. Я высылаю все, что получаю, и забочусь, чтобы что-нибудь оставалось, и требую, чтобы ты жила по средствам, и знаю, что большинство живет на меньшие средства и как это неприятно для тебя»[38]; «Не скрываю негодование, что ты не могла найти время за истечение 10 дней, чтобы сообщить мне о здоровье Славушки»[39]. Местами посмеивается над ее ревностью: «Прежде всего о “моих” (!!?) дамах, кои меня не доведут до добра (siс). Позволю спросить, кто эти дамы, да еще ведущие меня к чему-то недоброму?»[40] Местами и шутит (в хорошем настроении), а в целом – в меру оживленная, в меру ворчливая переписка супругов-ровесников, давно женатых и очень разных по характеру и интересам. В основном их связывали привычка и дети, прежде всего родившийся в 1910 году сын Ростислав («Славушок»). Дочери Татьяна и Маргарита умерли в младенческом возрасте от болезней. По воспоминаниям жены адмирала, после смерти первой дочки Татьяны, нежно любимой им, Колчак мрачно сказал: «Когда я сдохну, положите меня рядом с ней»[41]. Сама Софья Федоровна позднее вспоминала об их семейных отношениях так: «Мы шли рука об руку, хотя и не в ногу, т. к. люди мы были разные»[42].

Местами деловые, местами сердечные письма Колчака жене бледнеют перед трепетно-романтичными письмами к Анне Тимиревой, полными возвышенных излияний, из которых видно, что адмирал был по-настоящему влюблен. Тимирева совершенно покорила сердце темпераментного адмирала: при всей своей жесткости и порой жестокости Колчак был человеком сентиментальным. Он не развелся с женой, не бросил семью, но сложившаяся жизненная ситуация «треугольника» стала фактом в его жизни. Завязалась любовная переписка, частично опубликованная в наши дни. В письмах он делился с возлюбленной не только чувствами, но и служебными заботами, своими взглядами. Эта переписка добавляет важные штрихи к мировоззрению будущего Верховного правителя – штрихи, через которые рельефно проступает облик патриота и вместе с тем милитариста, рыцаря войны, презирающего демократию. Мы еще вернемся к ним. Впрочем, судя по всему, до 1918 года отношения Колчака с Тимиревой носили еще чисто платонический характер, и обращались они друг к другу в письмах на «Вы», да и встречались еще эпизодически.

Письмо С.Ф. Колчак А.В. Колчаку

Декабрь 1912

[РГАВМФ. Ф. 11. Оп. 1. Д. 58. Л. 82–83]

То, что Александр Васильевич не был ангелом, видно и из переписки, и из цитированных выше отзывов его коллег и почитателей. Непривычно сегодня читать то, что он писал жене в начале войны: «Война для меня, ты знаешь, есть цель и смысл жизни»[43]. Хотя в то время подобные мистически окрашенные в духе средневекового рыцарства взгляды на войну еще были характерны для многих профессиональных военных. В другом письме он пишет: «Борьба Германии с Англией слилась с борьбой германизма со славянством. То, о чем я только мог мечтать, вдруг совершилось во всей натуральности»[44]. Местами ненависть к Германии и Австрии доходит до высшей степени: «Каждый народ верит, что он избран для наказания другого, потому и я верю, что немцам придет конец. Надо только, чтобы мы твердо решили довести дело до конца, искоренить проклятых немцев и стереть имя Австрии с лица земли вслед за Габсбургами, собачий сын которых (император Франц-Иосиф. – В. Х.) до сих пор не может околеть»[45]. В другом письме, описывая, как немцы стреляли по нашим морякам разрывными пулями, от которых тяжело умирали раненые, он мрачно добавляет: «Надо было видеть ужас пленных негодяев, когда им были показаны эти пули и сказано, что в случае находки у них они будут немедленно повешены. К сожалению, у пленных не было таких патронов, и пришлось их отправить в Ревель». И далее: «Подлый и отвратительный народ – он производит какое-то омерзительное впечатление гнусного скотства, вид пленных возбуждает только желание их повесить и ничего больше»[46]. «Я очень боюсь, что дело не доведут до конца. т. е. до разгрома проклятой Германии и основательного искоренения всей немецкой сволочи, начиная с Вильгельма и кончая двуногими прочими скотами, именуемыми немцами, австрийцами, болгарами и прочей мерзостью»[47].

Жестокий фанатик? Отнюдь. Мрачные тирады и увлекательные описания боев чередуются у него с подлинным юмором. К шедеврам такого юмора, легкого отношения к жизни можно отнести письмо к Анне Тимиревой из Севастополя 22 февраля 1917 года (буквально накануне революции): «Теперь я занялся новым делом: принимаю участие в бракосочетании дочери адмирала Фабрицкого вопреки церковным правилам, запрещающим это таинство в Великом посту. По этому случаю я с Веселкиным имел постоянный диспут с архиепископом Таврическим, епископом Севастопольским и ректором семинарии на тему о таинстве брака. После двух часов обсуждения этого вопроса я, опираясь на широкую эрудицию Веселкина в церковных вопросах, блестяще доказал, что брак, как таинство, с догматической и с канонической стороны может и должен быть совершен в любое время и что до проистекающих из него явлений церкви нет дела. Епископы, по-видимому, впали в панику, но разбить нас не могли и, когда я дошел до Оригена, – дали разрешение. Присутствуя на торжестве православия, я немного опасался, не буду ли предан анафеме, но все обошлось благополучно. К участию в совершении этого таинства я привлек еще адмирала Трубецкого и для вящего утверждения принял обязанности посаженного отца – полагаю, что теперь всякое сопротивление будет бесполезно»[48]. Кого-то такой юмор, возможно, покоробит. Но, в конце концов, соблюдение общепринятых церковных правил – вопрос степени и глубины личной веры, так что и здесь обличения и порицания можно оставить ханжам.

Одно из писем жене поясняет эту внешнюю противоречивость характера Колчака: «Я не люблю скуки и уныния и презираю моралистов тыла, нравоучающих о серьезности и важности переживаемого времени и несовместимости его с весельем. Для меня война – смысл и содержание жизни, и я ненавижу все то, что своим паскудным видом наводит уныние»[49].

Письмо А.В. Колчака А.В. Тимиревой

22 февраля 1917

[ГА РФ. Ф. Р-5844. Оп. 1. Д. 3а. Л. 2]

Отважный полярник и моряк, талантливый ученый и флотоводец, активно непоседливый, человек долга, харизматичный, властный, одновременно убежденный милитарист, беспощадный к врагам, иногда жестокий, притом человек широкой натуры, умевший веселиться и обладавший незаурядным чувством юмора – такой сложной, многосторонней натурой предстает нам Александр Васильевич Колчак со страниц своих писем и в воспоминаниях близко знавших его людей. Сложись иначе обстоятельства – и, вероятно, он утвердил бы русский флаг на Босфоре (в чем уверен был его друг М.И. Смирнов) и вошел бы в историю «только» как выдающийся флотоводец, полярник и ученый.

Но случилась революция… и в борьбе с ней, как ни парадоксально, как нельзя ярче раскрылись лучшие его качества.

Русская революция была порождена системным кризисом традиционных основ монархической государственности. Его истоки крылись в глубоких социальных сдвигах, вызванных освободительными реформами 1860-х годов, проведенными императором Александром II, и прежде всего отменой крепостного права и созданием демократической судебной системы, – реформами, вызванными к жизни, в свою очередь, объективно назревшими потребностями развития страны. За последующие полвека произошли кардинальные изменения структуры общества. Монархическая государственность, своим происхождением и традициями генетически связанная с дворянством, оказалась не вполне готова к этому.

В начале ХХ века экономика России переживала подъем и постепенно «догоняла» передовые страны Запада. Но глубокие социальные изменения: размывание сословий, упадок дворянства и нарастание экономической мощи предпринимательского класса (буржуазии) – требовали соответствующих изменений в политической и правовой системе. Поскольку эти изменения запаздывали, в этих сферах накапливались противоречия. В сложном комплексе социальных проблем главными были острый земельный вопрос и пережитки сословного строя. Эти вопросы были подняты первой русской революцией 1905 года, которую монархия сумела пережить благодаря реформам С.Ю. Витте и П.А. Столыпина. Самодержавный строй был умеренно ограничен парламентскими учреждениями и гражданскими свободами, сделан поворот к формированию массовой опоры монархии в лице крестьян-собственников, проведены серьезные реформы в рабочем вопросе, предприняты меры по повышению грамотности населения.

Но и эти реформы, в конечном счете, были половинчатыми, как и освободительные реформы Александра II. Проблемы не были до конца решены. Большинство крестьян продолжали страдать от малоземелья вследствие бурного демографического роста. Попытки П.А. Столыпина решить этот больной вопрос, не затрагивая помещичьего землевладения, не дали ожидаемого эффекта, да и программа переселения малоземельных крестьян в Сибирь была рассчитана на 20 лет. Росли и политические амбиции окрепшей буржуазии и либеральной интеллигенции. Старая государственная система все хуже справлялась с новыми задачами. А упадок религиозности, неизбежный при кризисе традиционного общества, лишал монархию сакрального ореола в глазах народа.

Кроме того, сам по себе вынужденный характер реформ, порожденных революционными событиями 1905 года (по сравнению с теми же реформами 1860-х годов, которые выглядели добровольным почином власти), не мог восстановить пошатнувшийся престиж монархии. Вскоре после гибели П.А. Столыпина, последнего крупного реформатора и сильного государственного деятеля в истории дореволюционной России, в канун мировой войны усилилась борьба придворных кланов и связанное с этим влияние Григория Распутина, под которое подпала и императрица Александра Федоровна. Упадок авторитета власти явился одной из немаловажных предпосылок революции 1917 года, накануне которой император Николай II оказался в политической изоляции.

«Последней каплей» стала Первая мировая война, к которой Россия с ее внутренними проблемами была морально не готова. Небывало затяжная и кровавая война принесла народу миллионные жертвы, ухудшение жизни в тылу, подчинила себе всю экономику, чего не бывало в войнах прошлых времен. При этом специфически «позиционный» характер нудной окопной войны без особых побед и поражений раздражал, а ее цели оставались непонятными малограмотным массам русского народа. В отличие от Германии и Франции, в России не было такой патриотически-пропагандистской обработки населения в духе подготовки к войне. Цели и смысл войны были понятны образованным людям, следившим за политикой и читавшим газеты. Что же касается полуграмотных народных масс, то тут впору вспомнить слова генерала А.А. Брусилова: «Сколько раз спрашивал я в окопах, из-за чего мы воюем, и всегда неизбежно получал ответ, что какой-то там эрц-герц-перц с женой были кем-то убиты, а потому австрияки хотели обидеть сербов. Но кто же такие сербы – не знал почти никто, что такое славяне – было также темно, а почему немцы из-за Сербии вздумали воевать – было совершенно неизвестно. Выходило, что людей вели на убой неизвестно из-за чего, то есть по капризу царя»[50]. В народе нарастало глухое недовольство, брожение, чему способствовала активная пораженческая пропаганда в тылу немецкой агентуры и партии большевиков.

В такой сложной обстановке усилившаяся чехарда министров лишний раз демонстрировала слабость власти, а делиться этой властью с буржуазно-либеральной оппозицией в лице Государственной думы император не желал. При внешнем спокойствии на фронте и в тылу, все сколько-нибудь опытные политики по ряду признаков предчувствовали приближение грозы. Правительство и двор демонстрировали непонимание всей серьезности ситуации.

Развязка наступила в феврале – марте 1917 года. Стихийно начавшиеся в 20-х числах февраля выступления рабочих в Петрограде за несколько дней переросли в вооруженные столкновения с полицией и революцию. На сторону восставших перешли войска Петроградского гарнизона, состоявшие из тыловых солдат, не желавших отправки на фронт (лучшие гвардейские части, охранявшие столицу в мирное время, находились как раз на фронте). 27 февраля правительство пало, а 2 марта находившийся на пути из Ставки в столицу Николай II под давлением высшего генералитета и Государственной думы отрекся от престола в пользу брата Михаила, который, в свою очередь, под влиянием той же Думы на следующий день отказался от принятия престола до созыва Учредительного собрания – будущего демократического парламента. Тысячелетняя монархия и трехсотлетняя династия Романовых рухнули в одночасье.

Лидеры Государственной думы сформировали Временное правительство, к которому и перешла власть и состав которого утвердил Николай II одновременно с актом отречения. Это придало свершившемуся перевороту видимость законности, и в таком виде его вынуждены были признать армия и страна. Даже искренние монархисты оказались в растерянности, и не случайно во всей русской армии лишь два генерала (граф Ф.А. Келлер и хан Г. Нахичеванский) заявили о непризнании отречения и выразили в телеграммах уже отрекшемуся императору готовность «подавить мятеж» (оба после этого были уволены из армии). Именно поэтому Февральский переворот был признан быстро и легко по всей стране, в отличие от последующего Октябрьского. В этом принципиальная разница между ними: Временное правительство, назначенное Николаем II, и Учредительное собрание, на волю которого положился великий князь Михаил Александрович в своем манифесте об отказе от престола, были формально легитимны, тогда как советскому правительству, созданному после Октябрьского переворота, никто власть не передавал, а утвердивший его создание II Всероссийский съезд Советов не был легитимным органом власти, в отличие от Учредительного собрания, которое не признало диктатуры большевиков и поэтому было ими разогнано.

Для военачальников, проникнутых великодержавным патриотизмом, главным оставалось доведение до победного конца войны. Опасение внутренней смуты во время войны явилось для них основным стимулом к признанию нового правительства.

Но с революцией ситуация в тылу и на фронте в корне изменилась к худшему. Отсутствие демократических традиций, политической культуры широких масс малограмотного населения (для примера: попробуйте дать свободу 5-летним детям), внезапный резкий переход от умеренно авторитарного монархического строя к опьяняющей безбрежной свободе привели к стремительному развалу государственности. В детстве я был удивлен, услышав от деда, что начало революции больше всего запомнилось ему, в то время мальчишке… грязью на улицах. На мой удивленный вопрос, какая связь между этим и революцией, дед пояснил просто: «Царя свергли, свобода, полицию разогнали. Раньше, если дворник свой участок не уберет, его городовой штрафовал. Теперь штрафовать стало некому, дворники работу забросили, как и большинство, стали пьянствовать да на митинги ходить».

Временное правительство, состоявшее из прославленных думских либеральных ораторов и политиков, лишенных, однако, опыта управления, в этой ситуации не сумело нащупать верные пути для наведения порядка, несмотря на неоднократную смену его персонального состава, оказалось под влиянием революционизированных «Советов рабочих и солдатских депутатов». Допущенные им с непростительным легкомыслием такие шаги, как «демократизация» армии, роспуск профессиональных правоохранительных органов, всеобщая амнистия и отмена смертной казни (в условиях войны!), дали толчок разгулу анархии, развалу государства и армии, за считанные месяцы преступность в стране выросла в 8 раз. Этим воспользовались большевики, развернувшие демагогическую агитацию за немедленный мир любой ценой и немедленное проведение самых радикальных социальных преобразований. В отличие от других партий, они умело приспосабливали свою пропаганду к низкому уровню сознания масс, используя и элементарные классовые инстинкты и разжигая социальную вражду (знаменитый лозунг «Грабь награбленное!»).

Демократическая интеллигенция, раньше сама много и красиво говорившая о благе народа как о высшем законе и своими действиями немало способствовавшая подготовке революции, но, в сущности, не знавшая и не понимавшая народной психологии, теперь оказалась в растерянности перед лицом разбушевавшейся стихии и не сумела противостоять разрушительной пропаганде демагогов и популистов. Даже такая демократическая и социалистическая по своему направлению газета, как омская «Заря», в годы Гражданской войны стоявшая в глухой оппозиции к правительству Колчака, вынуждена была тогда признать, что трагический поворот русской революции оказался возможен благодаря «безнациональности русской демократии, отсутствию в ней чувства Родины»[51].

В армии и на флоте началось быстрое разложение, чему в огромной степени способствовал пресловутый «приказ № 1» Петроградского «совдепа», по существу упразднявший традиционные формы воинской дисциплины и ограничивавший власть командиров выборными солдатскими комитетами (позднее его требования были закреплены печально известной «Декларацией прав солдата»). Армия начала стремительно разлагаться, митинговать. Все чаще солдаты и матросы отказывались выполнять приказы, дезертировали. В особенно разнузданных формах это проявилось на Балтийском флоте, на котором революция послужила сигналом к форменному бунту с кровавым самосудом над адмиралами и сотнями офицеров; в числе других был убит и командующий флотом вице-адмирал А.И. Непенин. (Между прочим, резкий контраст в этом отношении представляла Германия: там даже после поражения в войне и революции практически не было случаев самосудов над офицерами.)

За исключением наиболее революционизированных Балтийского флота и Петроградского гарнизона, остальные соединения русской армии и флота приняли революцию пассивно, в растерянном либо настороженном ожидании. Но последующие события разлагающе подействовали и на них.

Огромный интерес представляет позиция А.В. Колчака как будущего лидера Белого движения в дни Февраля. В советское время, когда российская монархия оценивалась как «реакционная», было принято клеймить белых сплошь «ярыми монархистами». Но времена изменились: сегодня образ монархии стал довольно популярен в обществе, а в условиях возросшей конфронтации с Западом гораздо более ругательным стало клеймо «либерала» (чаще всего используемое по ассоциации с реформами 1990-х, с классическим либерализмом имевших весьма мало общего). Коммунисты уловили изменившуюся конъюнктуру: сегодня они, наоборот, обвиняют белых в «либеральном западничестве», смешивая их при этом в одну кучу с Временным правительством 1917 года. За точку отсчета берут события Февраля 1917 года, которые в СССР трактовались как «буржуазно-демократическая революция», произошедшая вследствие массового и стихийного народного недовольства, а сегодняшние трубадуры СССР, напротив, представляют их как организованный переворот в результате заговора либеральной элиты и высшего генералитета. В их изложении события вкратце выглядят так: «слабого» царя предало его окружение, затем свергнувшие его заговорщики и либералы-масоны развалили страну, а большевики спасли ее от краха и «собрали» заново (хотя на самом деле пик развала пришелся как раз на первый период после Октября). Соответственно, белые в «новой» трактовке коммунистов предстают уже не монархистами, а «либералами-февралистами» и «предателями царя» (учитывая то, что в числе лиц, способствовавших его отречению и последующему аресту царской семьи, были и «отцы-основатели» Белого движения генералы М.В. Алексеев и Л.Г. Корнилов, хотя их поведение в те дни было продиктовано ситуацией и попыткой хоть как-то спасти монархию, а не заговором). О том, что большевики сами боролись против монархии много лет, при этом «скромно» умалчивается.

Очевидная нелепость этой бездоказательной версии состоит, во-первых, в том, что Февральские события начались внезапно, застав врасплох все политические партии, и это было вполне очевидным для их современников. Часть либералов во главе с лидером октябристов А.И. Гучковым действительно вынашивала до этого планы заговора и дворцового переворота, но события опередили их, да и сами эти планы больше были досужими интеллигентскими разговорами. Во-вторых, эти планы разделяли далеко не все либералы, многие из них (включая лидера кадетов П.Н. Милюкова) считали планы переворота во время войны опасной авантюрой. Что же касается генералов, единственным из них доказанным соучастником планов заговорщиков был занимавший скромную должность командира дивизии А.М. Крымов. Реакция генералитета на события была чисто ситуативной: после победы революции в Петрограде было очевидным, что подавить ее (учитывая 2-миллионное население мятежной столицы и 170-тысячный взбунтовавшийся вооруженный гарнизон запасных солдат) можно лишь сняв с фронта очень крупные массы войск, что грозило прорывом немцев и поражением в войне; к тому же, оставалась опасность и гражданской войны в тылу. Кроме того, главнокомандующие фронтами, убедившие императора Николая II отречься от престола, отнюдь не отказывали ему в повиновении (а, следовательно, не «изменяли присяге») – он сам обратился к ним за советом, и они честно высказали ему свое мнение, тем более что оставалась надежда сохранить монархию путем передачи престола другому лицу.

Вот как в действительности происходили события. Но сейчас иные договариваются до того, что Февральский переворот произошел «на деньги англичан», якобы желавших тем самым ослабить Россию и лишить ее плодов будущей победы в Первой мировой войне, хотя на деле в то время исход войны еще далеко не был ясен, и для Англии лишаться такого ценного союзника, как Россия, означало бы осложнить собственное положение и нести дополнительные затраты и жертвы (равно как немыслимо представить себе, чтобы тот же Черчилль задумал переворот в СССР где-нибудь в конце 1943 года). Наконец, отождествлять белых с Временным правительством нелепо хотя бы потому, что Белое движение как движение за сохранение российской государственности стало зарождаться именно при Временном правительстве и впервые проявило себя в форме Корниловского выступления, а последний глава этого правительства А.Ф. Керенский пользовался впоследствии всеобщей ненавистью белых как в годы Гражданской войны, так и в эмиграции.

Не будем разбирать эту версию более подробно – на это ушло бы много места и времени. Остановимся лишь на той ее части, что касается А.В. Колчака. В его отношении особо изощренные неосоветские пропагандисты вынесли «железный» вердикт: «предал царя, а потом изменил присяге Временному правительству» и вообще «в трудный момент удрал на Запад».

Между тем, Колчак был единственным из представителей высшего военного командования, кто в критические февральско-мартовские дни 1917 года не стал обращаться к императору с просьбой об отречении. Такую просьбу, по инициативе начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала от инфантерии М.В. Алексеева, высказали тогда – устно либо телеграфно – сам Алексеев, главнокомандующие всеми пятью фронтами действующей русской армии: генерал от инфантерии Н.В. Рузский (Северный фронт), генерал от инфантерии А.Е. Эверт (Западный фронт), генерал от кавалерии А.А. Брусилов (Юго-Западный фронт), генерал от инфантерии В.В. Сахаров (Румынский фронт) и генерал от кавалерии великий князь Николай Николаевич (Кавказский фронт), и по собственной инициативе – командующий Балтийским флотом вице-адмирал А.И. Непенин. Все, кроме одного: не послал телеграммы командующий Черноморским флотом вице-адмирал А.В. Колчак.

О событиях в Петрограде (захвате города революционерами и аресте царского правительства) он узнал 28 февраля, находясь в Батуме на совещании с главнокомандующим Кавказским фронтом великим князем Николаем Николаевичем, из телеграммы морского министра[52]. Вернувшись в Севастополь, он получил подтверждения по телеграфу от председателя Государственной думы и из Ставки Верховного главнокомандующего, после чего обратился к Черноморскому флоту и гарнизону Севастополя с приказом № 771, в котором писал: «Приказываю всем чинам Черноморского флота и вверенных мне сухопутных войск продолжать твердо и непоколебимо выполнять свой долг перед Государем Императором и Родиной»[53]. Как-то необычно для «заговорщика», не правда ли?

Даже 2 марта, после извещения генерала М.В. Алексеева о телеграфном опросе главнокомандующих фронтами и выражении их мнения за отречение императора, Колчак, в отличие от своего друга и коллеги – командующего Балтийским флотом вице-адмирала А.И. Непенина, решившегося послать такую же телеграмму от своего имени, ничего предпринимать не стал, заняв выжидательную позицию[54]. Лишь после получения официальных известий об отречении Николая II (а затем и его брата, великого князя Михаила Александровича) и передаче власти Временному правительству Колчак вместе с флотом присягнул этому правительству. Характерно, что в приветственной телеграмме правительству он ни слова не говорил о революции, как тогда стало модно, а лишь официально приветствовал новое правительство, выражая надежду, что оно доведет войну до победного конца[55].

Показательно, что современный исследователь истории отречения и судьбы царской семьи П.В. Мультатули в конце концов признал, что о какой-либо причастности Колчака к планированию переворота и участии в нем никаких документов нет[56].

Таким образом, «версия» об участии Колчака в заговоре и свержении царя рассыпается в прах. При этом, повторимся, двойное отречение Николая II и Михаила Александровича (первого – в пользу второго, а второго – до грядущего созыва Учредительного собрания) поставило в тупик даже искренних монархистов, ибо кого они в таком случае должны были защищать? В этой ситуации Временное правительство оставалось формально единственной законной властью, поскольку его состав утвердил одновременно с отречением Николай II (еще предполагая, что оно будет действовать при его брате в качестве императора). Поэтому правительству присягнула вся армия и вся страна, а не один Колчак.

Приказ командующего Черноморским флотом вице-адмирала А.В. Колчака о соблюдении спокойствия на флоте в связи с революционными событиями в Петрограде

2 марта 1917

[РГАВМФ. Ф. Р-342. Оп. 1. Д. 3. Л. 311]

Другой вопрос, каких политических взглядов придерживался будущий Верховный правитель? Был ли он монархистом, «либералом-февралистом» или кем-то еще? В своих показаниях следственной комиссии на допросе в Иркутске он вполне откровенно сказал, что до революции никакой политической деятельностью не занимался, как огромное большинство русских офицеров, воспитывавшихся на принципе «Армия вне политики», а монархию воспринимал как данность. Хотя и отмечал при этом свое отрицательное отношение к Распутину и к тому составу правительства, который существовал накануне революции, считая его неспособным довести войну до победы, и положительное отношение к Государственной думе, много способствовавшей, по его мнению, возрождению боевой мощи России после русско-японской войны, и лидеров которой он считал искренними патриотами[57].

Телеграмма командующего Черноморским флотом вице-адмирала А.В. Колчака начальнику Морского штаба Верховного главнокомандующего адмиралу А.И. Русину с запросом о переменах в системе управления государством

3 марта 1917

[РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1754. Л. 127]

Отчасти эти показания подтверждаются его письмами и воспоминаниями жены. При этом жена Колчака Софья Федоровна отмечала: «Александр Васильевич любил Государя»[58]. Вместе с тем, он иногда позволял себе критику правительства. Так, в письме жене от 25 сентября 1915 года он писал: «Министры у нас неважные, Дума и Совет также не вызывают восторга, внутренняя жизнь страны расстроена, и правительство бессильно наладить эту жизнь как следует – достаточно посмотреть на петроградские безобразия – экая мерзость»[59].

На допросе он отмечал, что «после свершившегося переворота стал на точку зрения, на которой я стоял всегда, – что я, в конце концов, служил не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего»[60].

Разумеется, до революции Колчак, как и всякий военный человек, не имел никакого политического опыта. Дилетантизм в этой области ему так и не удалось до конца изжить. Уже незадолго до смерти, на допросе, он обнаружил перед следователями удивительную для человека его масштаба наивность в некоторых вопросах. Так, главной причиной первой русской революции 1905 года он искренне считал негодование народа по поводу проигранной войны с Японией, очевидно смешивая причину с поводом[61]. Точно так же и главную причину революции 1917 года он видел в неумении власти довести до победного конца войну. При этом он усматривал «корень зла» не в косности и отсталости политической системы, а в отдельных лицах. Политические проблемы он рассматривал преимущественно с профессиональной точки зрения военного человека. Подобные высказывания послужили впоследствии созданию расхожего образа Колчака как абсолютного романтика и идеалиста – образа, ставшего особенно популярным сегодня, после развенчания прежнего мрачного образа кровавого антинародного диктатора. Но реальный Колчак был значительно сложнее этих одномерных образов. Дальше мы увидим, что при всем своем дилетантизме в политических вопросах тесное знакомство с ними в 1917–1919 годах в сочетании с выдающимся интеллектом помогли ему не только выработать политическую позицию, но и научиться лавировать – качество, необходимое для любого политика.

4 марта 1917 года в Севастополе произошел большой митинг. Колчак выступил на нем, говорил о необходимости сохранения дисциплины и доведения войны до победного конца. Успех выступления был полный, его сопровождали овации. Тут же был избран «Центральный военный исполнительный комитет», позднее влившийся в состав «Румчерода» – Объединенного совета депутатов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесского военного округа. Черноморский комитет возглавил меньшевик, участник восстания броненосца «Потемкин» в 1905 году Канторович. С советами, матросскими и солдатскими комитетами Колчак поначалу старался сотрудничать, и это первое время ему удавалось. Позднее он из тактических соображений не возражал против предложения о торжественном перезахоронении останков революционного лейтенанта П. Шмидта и даже участвовал в нем.

Главной своей задачей в новых условиях Колчак считал сохранение боеспособности флота, тем самым исполняя свой воинский долг. Но теперь для этого приходилось применять известную гибкость. То были первые в его жизни уроки политической деятельности.

Революционная стихия вызывала у него отвращение. В эти недели он пишет Анне Тимиревой: «Десять дней я почти не спал… Я сознавал, что за мной нет нужной реальной силы, кроме совершенно условного личного влияния на отдельных людей и массы; а последние, охваченные революционным экстазом, находились в состоянии какой-то истерии с инстинктивным стремлением к разрушению… Лишний раз я убедился, как легко овладеть истеричной толпой, как дешевы ее восторги, как жалки лавры ее руководителей»[62].

В первые месяцы революции ему удавалось удерживать Черноморский флот в подчинении, что представляло резкий контраст трагическим событиям на Балтийском флоте. Хотя и сюда вторглась разнородная митинговая, комитетская и партийно-политическая деятельность, но авторитет командующего первое время по инерции сохранялся. Колчак пытался освоиться в новой ситуации, не выпуская бразды правления флотом из своих рук. Справедливости ради, это сохранявшееся первое время после переворота относительное спокойствие объяснялось не только личным авторитетом Колчака, но и удаленностью Черноморского флота от революционной столицы и наводненных немецкими агентами балтийских портов, а также его большей боевой загруженностью. Колчак по мере сил и после Февральских событий продолжал активные действия, не допуская выхода в море кораблей противника и надежно блокируя Босфор. В первые же недели после переворота он вывел флот в полном составе в море, демонстрируя этим, что «революция революцией, а если противник попробует явиться в Чёрное море, то встретит там наш флот»[63]. Лишь с его уходом с поста командующего все вернулось «на круги своя»: корабли противника вырвались на оперативный простор и стали вновь бороздить Чёрное море, нападать на наши порты, корабли и транспорты.

В апреле 1917 года Колчак был вызван военным и морским министром А.И. Гучковым, с которым был знаком по работе в Государственной думе, в Петроград, а оттуда в Псков на совещание командующих сухопутными и морскими силами. Доклад Колчака о положении на Черноморском флоте произвел благоприятное впечатление.

В Петрограде Колчак встретился с председателем Государственной думы М.В. Родзянко, которому высказал опасение, что его флот может постигнуть та же участь, что и Балтийский, и советовался о средствах борьбы с разлагающей агитацией большевиков. Родзянко порекомендовал ему встретиться по этому вопросу с лидером правых меньшевиков, стоявших на революционно-оборонческих позициях, прославленным патриархом российской социал-демократии Г.В. Плехановым. Сам Плеханов вынес из встречи с Колчаком такое впечатление: «Храбр, энергичен, неглуп… Но в политике он, видимо, совсем невинен»[64]. Сам адмирал итоги беседы с Плехановым описывал так: «Я… сказал, что… обращаюсь к нему… с просьбой помочь мне, приславши своих работников, которые помогли бы бороться с этой пропагандой разложения… Плеханов обещал мне содействие в этом направлении, причем указал, что правительство не управляет событиями, которые оказались сильнее его»[65]. О том же Колчак просил и А.Ф. Керенского, и тот тоже обещал.

Из посещения Петрограда он вынес тяжелое впечатление, что «правительство бессильно»[66]. Выступая по возвращении на Чёрное море на собрании офицерского союза и делегатов армии, флота и рабочих с информацией о положении в стране и в столице, Колчак счел необходимым говорить предельно откровенно, обрисовал развал армии и жестко заявил, что в случае проигрыша войны Россия попадет в вековую зависимость от Германии. «Мы стоим перед распадом и уничтожением нашей вооруженной силы, – говорил он и прямо указывал на причину этого: – Старые формы дисциплины рухнули, а новые создать не удалось, да и попыток к этому, кроме воззваний, никаких, в сущности, не делалось…»[67] Речь Колчака была перепечатана всеми ведущими газетами.

Весной 1917 года выступления командующего флотом встречались еще шумными аплодисментами. Большевики тогда на Черноморском флоте заметного влияния еще не имели, руководящую роль играли эсеры и меньшевики (позднее – анархисты). Более того, когда в начале мая распространились слухи о возможном приезде в Крым В.И. Ленина, на делегатском собрании из 409 человек 340 голосовали против его приезда, 49 воздержались и лишь 20 высказались за. На этом основании ЦИК Севастопольского совета постановил не допускать приезда Ленина[68].

Несколько раньше, в конце апреля, Черноморский ЦИК постановил послать делегацию моряков Черноморского флота в поездку по стране с агитацией за продолжение войны. Делегация побывала в обеих столицах, на Балтийском флоте и на фронтах.

Казалось бы, усилия Колчака приносили свои плоды. Об его успехах в борьбе с противником и анархией писали в прессе. Слава и престиж адмирала росли. Но он понимал, что положение зыбко и неустойчиво. Кроме того, с отъездом делегации, общая численность которой превышала 300 человек, уехали наиболее патриотично настроенные матросы и солдаты. О степени анархии, воцарившейся к тому времени в России, красноречиво свидетельствует шифротелеграмма начальника штаба Черноморского флота капитана 1-го ранга М.И. Смирнова из Севастополя Колчаку в Петроград от 19 апреля 1917 года (когда он находился там по вызову Гучкова), в которой говорилось: «Общее мнение команд таково: если придется заключить мир с неприятельской демократией, свергнувшей монархов, то проливы должны быть нейтральными, не принадлежать никому, причем способ обеспечения свободы проливов должен быть установлен на мирной конференции, если же мир будет заключен с монархическими правительствами, то проливы должны быть наши»[69]. Остается удивляться еще, как в подобных условиях Колчаку удавалось столько времени удерживать свой флот в повиновении.

Наконец волна разложения докатилась и до Черноморского флота. В середине мая матросский комитет эсминца «Жаркий» потребовал отстранения от должности командира своего корабля. А.В. Колчак вынужден был вывести эсминец из состава действующих сил в резерв. Затем последовал инцидент с помощником начальника Севастопольского порта генералом Петровым, которого местный Совет бездоказательно обвинил в злоупотреблениях и потребовал от Колчака арестовать его. Адмирал с достоинством ответил, что даст санкцию на арест только официальному следствию, если оно обнаружит действительные признаки преступления. Тогда Совет самовольно арестовал генерала. В ответ на это Колчак, привыкший к безоговорочному исполнению своих приказов, обратился к правительству с прошением об отставке, видя, что реальной возможности противостоять бесчинствам распоясавшихся «совдепов» не остается.

Телеграмма командующего Черноморским флотом вице-адмирала А.В. Колчака военному и морскому министру А.И. Гучкову об отъезде в Петроград делегации матросов и солдат

30 апреля 1917

[РГАВМФ. Ф. Р-342. Оп. 1. Д. 3. Л. 160]

Для улаживания конфликта лично прибыл новый военный и морской министр А.Ф. Керенский. Колчак позднее вспоминал: «Керенский как-то необыкновенно верил во всемогущество слова, которое, в сущности говоря, за эти два-три месяца всем надоело… Я доказывал ему, что военная дисциплина есть только одна, что волей-неволей к ней придется вернуться и ему…»[70]

В сопровождении Колчака Керенский объезжал корабли, много выступал, демонстрировал напоказ свой демократизм, здороваясь за руку с матросами. Результатами поездки министр остался доволен: «Вот видите, адмирал, все улажено; теперь приходится смотреть сквозь пальцы на многие вещи; я уверен, что у вас не повторятся события. Команды меня уверяли, что они будут исполнять свой долг»[71]. В конце концов ему удалось убедить Колчака остаться на своем месте.

Но после отъезда Керенского положение не только не улучшилось, но продолжало ухудшаться. Этому в огромной степени способствовал приезд в конце мая делегации от Балтийского флота из большевиков и сочувствовавших им анархистов. Многие из делегатов были попросту переодетыми в матросскую форму партийными функционерами, которых Я. Свердлов лично инструктировал: «Севастополь должен стать Кронштадтом юга». Агитаторы упрекали моряков-черноморцев в потакании «царским» офицерам и адмиралам. После этого влияние офицеров стало быстро падать.

Начались и нападки персонально на Колчака. Распространялась сплетня о якобы имевшихся у него крупных помещичьих имениях, о том, что из-за них он будто бы кровно заинтересован в продолжении войны и т. п. Честному человеку, ничего не нажившему за все годы службы и не стремившемуся к обогащению, было оскорбительно слышать это. Большая часть личного имущества адмирала погибла в начале войны после обстрела немцами порта Либавы (Лиепая), где жила до войны его семья и откуда его жена вместе с семьями других офицеров поспешно эвакуировалась, в общей панике бросив все, что не могла увезти в своих руках. С тех пор, по словам самого Колчака, все его имущество заключалось в каюте в его чемоданах. На одном из митингов, отвечая на клевету, публично брошенную в его адрес, адмирал с иронией сказал: «Если кто-нибудь… найдет у меня какое-нибудь имение или недвижимое имущество, или какие-нибудь капиталы обнаружит, то я могу охотно передать, потому что их не существует в природе»[72]. Ответ произвел впечатление, и больше этот вопрос не поднимался.

Телеграмма командующего Черноморским флотом вице-адмирала А.В. Колчака военному и морскому министру А.Ф. Керенскому об усилении большевистской агитации в Севастополе

4 июня 1917

[РГАВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 117. Л. 42]

Однако обстановка продолжала накаляться. На митингах стали звучать требования разоружить офицеров. Один мичман, не выдержав травли, покончил с собой. 6 июня собрание матросских делегатов по инициативе большевиков (которых среди делегатов было уже немало) постановило отстранить от должности Колчака и его начальника штаба М.И. Смирнова и передать на рассмотрение судовых комитетов вопрос о целесообразности их ареста. Тогда Колчак прибыл на флагманский корабль линкор «Свободная Россия» (до революции называвшийся «Георгий Победоносец») и на глазах у построенной на палубе команды вынес из каюты свою золотую Георгиевскую саблю и выбросил ее в море.

Телеграмма командующего Черноморским флотом вице-адмирала А.В. Колчака военному и морскому министру А.Ф. Керенскому в связи с постановлением делегатского собрания матросов о разоружении офицеров

6 июня 1917

[РГАВМФ. Ф. 1311. Оп. 1. Д. 1. Л. 92]

Демонстративный жест адмирала, отказавшегося сдать оружие взбунтовавшимся матросам (на фоне многих других командующих, вынужденных бессильно потакать разнузданной вольнице), стал достоянием всех газет и произвел огромное впечатление в России и за границей. В глазах правых кругов, уже начавших искать выход в идее военной диктатуры, его имя приобретает еще большую популярность. Газета знаменитого петроградского журналиста Б.А. Суворина в те дни прямо писала: «Пусть князь Львов уступит место председателя в кабинете [министров] адмиралу Колчаку. Это будет министерство победы. Колчак сумеет грозно поднять оружие над головой немца, и кончится война! Наступит долгожданный мир!»[73] В конце июня в Петрограде Союз офицеров армии и флота поднес Колчаку золотую саблю взамен выброшенной с гравировкой «Рыцарю чести» и выразил ему официально «чувство глубокого уважения… Вашим гражданским мужеством»[74].

Телеграмма вице-адмирала А.В. Колчака в Главный комитет Союза офицеров армии и флота с благодарностью за поддержку

17 июня 1917

[РГАВМФ. Ф. Р-342. Оп. 1. Д. 2. Л. 287]

После этой истории Александр Васильевич отправил Временному правительству телеграмму с отказом от командования флотом и, передав его контр-адмиралу В.К. Лукину, съехал на берег. На запрос, разосланный делегатским собранием всем командам кораблей и береговым частям, как поступить с Колчаком, поступило только 4 резолюции за его арест и 68 – против[75]. На собрании была оглашена телеграмма, подписанная главой правительства князем Г.Е. Львовым и военным и морским министром А.Ф. Керенским, в которой говорилось: «Временное правительство требует… немедленного подчинения Черноморского флота законной власти… приказывает адмиралу Колчаку и капитану Смирнову, допустившим явный бунт, немедленно выехать в Петроград для личного доклада… временное командование Черноморским флотом принять адмиралу Лукину… возвратить оружие офицерам… Чинов, которые осмелятся не подчиняться сему повелению, немедленно арестовать как изменников Отечеству и революции и предать суду»[76].

Делегатское собрание подчинилось приказу правительства. Но это была лишь небольшая отсрочка агонии. На следующий день Колчак и Смирнов отбыли в Петроград. Знаменательно, что практически сразу после его ухода (о котором немцы узнали по агентурным данным), 12 июня у русских берегов появился немецкий крейсер «Бреслау», разгромивший на острове Фидониси маяк с радиостанцией и пленивший его гарнизон[77]. По этому поводу морские офицеры мрачно шутили: «Иной адмирал лучше пары дредноутов». Разложение Черноморского флота продолжалось. Позднее, в декабре 1917 года, его постигла та же печальная участь, что и Балтийский флот еще в начале марта: по нему прокатилась волна кровавых самосудов и офицерских погромов.

Адмирал тяжело переживал случившееся. Человек талантливый, энергичный, преданный своему делу и в то же время впечатлительный и нервный, он воспринял такой оборот событий как личную трагедию. Но наряду с горечью в его душе накапливается и ненависть. В те дни он откровенно писал Анне Тимиревой: «Я хотел вести свой флот по пути славы и чести… но бессмысленное и глупое правительство и обезумевший, дикий, неспособный выйти из психологии рабов народ этого не захотели… Мне нет места на Родине, которой я служил 25 лет»[78]. Эти строки очень важны для понимания его последующих настроений.

Доклад по прямому проводу председателя Севастопольского ЦИК К. Сафонова в Морской генеральный штаб о событиях, вызвавших уход А.В. Колчака

8 июня 1917

[РГАВМФ. Ф. 716. Оп. 1. Д. 277. Л. 280–283]

Прибыв в Петроград, на заседании правительства Колчак выступил с отчетом, где обрисовал положение флота и тенденции к его развалу. К изменившемуся в мае 1917 года составу правительства, тон в котором уже задавали социалисты во главе с А.Ф. Керенским, он относился критически. В заключение своего доклада он прямо и резко указал на неспособность правительства спасти флот как боевую силу в условиях, когда командный состав поставлен в «совершенно бесправное и беспомощное положение».

Доклад, по отзывам, произвел сильное впечатление. И хотя большинство министров не могли согласиться с главными выводами Колчака, отношение к нему было уважительным. К тому же, Колчак был далеко не единственным из военных, кто в это время подвергал правительство резкой критике за развал армии. С аналогичных позиций в эти месяцы выступали генералы М.В. Алексеев, Л.Г. Корнилов, А.И. Деникин, атаман А.М. Каледин.

По возвращении правительственной комиссии из Севастополя, пришедшей к выводу, что все действия его были правомерны, председатель комиссии министр юстиции А.С. Зарудный убеждал Колчака вернуться к командованию флотом. Это предложение он отверг.

Время шло, а боевой адмирал оставался не у дел. Нужно было искать какой-то выход из положения. Незадолго до этого в Россию прибыла специальная американская миссия во главе с сенатором Э. Рутом, направленная президентом США Вудро Вильсоном. Соединенные Штаты к тому времени (в апреле 1917 года) вступили в мировую войну как союзник России, и данная миссия призвана была решить вопросы координации совместных действий. Накануне наступившей для Колчака драматической развязки на Черноморском флоте в Севастополь приехал морской представитель этой миссии вице-адмирал Дж. Гленнон. Американцев интересовал план захвата турецких проливов. Но в силу быстро развивавшихся негативных событий на флоте поездка Гленнона в Севастополь оказалась безрезультатной.

Телеграмма временно управляющего Морским министерством В.И. Лебедева военному и морскому министру А.Ф. Керенскому о назначении вице-адмирала А.В. Колчака руководителем военно-морской миссии в США

25 июня 1917

[РГАВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 119. Л. 2]

Тем не менее американский адмирал был наслышан о Колчаке как о незаурядном и энергичном флотоводце и выдающемся специалисте в области минного дела. При личном знакомстве Александр Васильевич произвел на него впечатление. Вскоре в Петрограде Колчак получил от руководителей американской миссии приглашение приехать в Штаты с ответной миссией. Официальной ее целью выставлялся обмен опытом по минному делу и борьбе с подводными лодками, а основной и секретной, по некоторым данным – разработка плана десантной операции в Турцию через Босфор и Дарданеллы. Колчак не возражал, поскольку применения себе в России уже не находил. После этого руководители американской миссии обратились к Временному правительству с официальным запросом о его командировании в США.

К тому времени А.Ф. Керенский, ставший в июле главой правительства и ревниво относившийся к своей власти, по некоторым данным, стал опасаться растущей в кругах правой оппозиции и офицерства популярности находившегося в столице не у дел адмирала. Правые газеты создавали ему рекламу. Некоторые уже называли его имя в числе вероятных кандидатов на роль военного диктатора. В эти месяцы у него были встречи с видными деятелями правой оппозиции П.Н. Милюковым (лидером кадетов) и В.В. Шульгиным (известным монархистом), активистами правого «Республиканского центра».

Судя по всему, в этих условиях Керенскому было на руку предложение американцев, позволявшее под благовидным предлогом удалить опального адмирала за границу. Через некоторое время последовало официальное распоряжение правительства о его командировке со специальной миссией в США в сопровождении группы морских офицеров.

До отъезда адмирал стал невольным свидетелем июльских событий в Петрограде, связанных с большевистским восстанием матросов и солдат. Казалось бы, для правительства оно должно было послужить серьезным уроком. Но, как показали последующие события, должных выводов оно так и не извлекло…

В конце июля миссия Колчака отбыла из Петрограда через Норвегию и в начале августа прибыла в Лондон. Здесь Колчак задержался на две недели: знакомился с морской авиацией, подводными лодками, тактикой противолодочной борьбы, посещал заводы по военно-морскому производству и даже летал на разведку над морем. С британскими адмиралами у него сложились самые лучшие отношения, его доверительно посвящали в военные планы[79]. Общение с англичанами и американцами облегчалось тем, что Колчак превосходно говорил по-английски. Известность его была такова, что, как писал адмирал В.К. Пилкин, «проезжавшего через Лондон, его узнавали даже на улицах, и равнодушные ко всему, что не свое, англичане приветствовали Колчака»[80].

В конце августа миссия на британском корабле направилась в Канаду, а оттуда по суше прибыла в начале сентября в Нью-Йорк и Вашингтон. В США Колчак пробыл около двух месяцев, нанес визиты высшим официальным лицам – госсекретарю, военному и морскому министрам. В октябре его принял сам президент Вудро Вильсон. Внешне прием выглядел любезным. Но пока шло время, положение в России менялось к худшему.

Отчаянной попыткой спасти страну от хаоса и анархии стало выступление Верховного главнокомандующего генерала Лавра Георгиевича Корнилова в конце августа 1917 года. План Корнилова состоял в восстановлении единой власти в армии и стране, роспуске (или хотя бы ограничении полномочий) Советов и солдатских комитетов, запрете партии большевиков как изменнической и антигосударственной, восстановлении смертной казни на фронте и в тылу и разоружении окончательно разложившегося петроградского гарнизона. После колебаний Керенский принял этот план. Во исполнение его с фронта был снят и двинут на Петроград сохранивший надежность 3-й кавалерийский корпус генерала А.М. Крымова. Но в последний момент Керенский испугался возможности собственного отстранения от власти решительными генералами и распорядился об отмене движения войск на Петроград и об отставке Корнилова, что явилось полной неожиданностью. В этой ситуации Корнилов решил идти до конца и отказался исполнять распоряжения Керенского, обратившись с воззванием ко всем патриотам. В ответ Керенский объявил его мятежником и отдал приказ об его аресте. Скрывавшийся в Финляндии Ленин увидел в этой ситуации уникальную возможность для своей партии и настоял на поддержке Керенского (как менее опасного противника) против Корнилова. Забастовавшие железнодорожники остановили двигавшиеся к Петрограду эшелоны с корниловскими войсками, в которых появились большевистские агитаторы. В итоге выступление окончилось провалом и арестом Корнилова.

Результатом этих событий стало усиление влияния большевиков. Власть ускользала из рук Временного правительства, потерявшего поддержку правых кругов, группировавшихся вокруг Корнилова, и все более терявшего поддержку народных масс, подпадавших под влияние большевиков с их заманчивыми популистскими лозунгами. Развал государства прогрессировал. Поэтому интерес американцев к представителям России и планам совместных военных действий быстро угас, а с ним отпал и основной смысл миссии Колчака. Он был глубоко разочарован таким оборотом событий.

В итоге реальное содержание миссии свелось к частичному обмену опытом: Колчак по просьбе коллег-союзников консультировал слушателей американской Морской академии по минному делу, признанным мастером которого он был, а в качестве ответной любезности по приглашению морского министра США на его флагманском корабле наблюдал за маневрами американского флота.

Тем временем ситуация в России стремительно приближалась к развязке. Глава русской демократии и Временного правительства, знаменитый оратор и поначалу общий кумир народа и интеллигенции, Александр Федорович Керенский терял остатки авторитета и власти, утопая в бесплодных словоизлияниях. Как вспоминал впоследствии лидер кадетов П.Н. Милюков: «Выражением глаз, которые он фиксировал на воображаемом противнике, напряженной игрой рук, интонациями голоса, который то и дело, целыми периодами повышался до крика и падал до трагического шепота, размеренностью фраз и рассчитанными паузами этот человек как будто хотел кого-то устрашить и на всех произвести впечатление силы и власти в старом стиле. В действительности он возбуждал только жалость»[81]. Тем временем, министерская чехарда превзошла все рекорды последних лет царского режима: за 8 месяцев существования Временного правительства его состав сменился 4 раза!

Успеху большевистской пропаганды способствовала малокультурность широких народных масс. Не забудем, что 60 % населения России были неграмотны. Предводители армии, деловых кругов и даже либеральных партий видели единственное спасение от катастрофы в военной диктатуре. Но неудача выступления Л.Г. Корнилова, подавленного Керенским при помощи большевиков, похоронила эти надежды. Своей двусмысленной, путаной и колеблющейся политикой Временное правительство окончательно расчистило дорогу к власти большевикам.

Чтобы понять причины вспыхнувшей вскоре в России Гражданской войны, надо вспомнить все деяния советской власти в тот период. Это безбрежная социальная демагогия, лишение собственности имущих классов (вплоть до выселения из родовых домов и квартир или подселения «пролетарских семей»), грубая дискриминация и преследования их, попрание элементарных правовых норм «именем революции», террор по отношению к оппозиции, насилие над культурой и общественными науками, варварские гонения на религию, ломка всех национально-государственных устоев и обычаев. Большевики повторяли якобинцев Французской революции в политическом экстремизме и далеко превзошли их в экстремизме социальном, перейдя вскоре от уравнительного передела земли к полному уничтожению частной собственности.

Более того, по сути был возрожден сословный строй в наиболее уродливой и противоестественной форме «наизнанку»: представители «свергнутых эксплуататорских классов» и вообще «социально чуждые элементы» лишались избирательных прав (отсюда презрительная кличка «лишенец») и права на высшее образование (и такое положение сохранялось вплоть до «сталинской» конституции 1936 года). А насколько широко трактовалось понятие «чуждых элементов», судите сами: в 1920-е годы близкую знакомую моего деда не допустили к вступительным экзаменам в вуз из-за анкеты – дело в том, что ее отец был портной-кустарь, т. е. хоть и «трудящийся», но работавший не на государственной фабрике, а имевший при нэпе собственную мастерскую, т. е., по тогдашней терминологии, «представитель мелкой буржуазии». И таких «лишенцев» в стране было порядка девяти миллионов – бывшие дворяне, предприниматели, мелкие лавочники и ремесленники, представители духовенства, бывшие служащие царской полиции и жандармерии, зажиточные крестьяне («кулаки»), включая большую часть казаков… Большинство тех, кто до революции как раз составляли становой хребет государства.

Все это сопровождалось такими экспериментами периода «военного коммунизма», как частичная замена товарно-денежных отношений натуральным обменом и натуральной же оплатой труда по системе пайков, уравниловкой в зарплате и т. п. Это лишь усугубило хаос в экономике и привело к полной разрухе, рекордной гиперинфляции (деньги за период с 1917 по 1921 год обесценились более чем в 100 тыс. раз), рекордному падению промышленного производства – в 7 раз – за тот же период, голоду в городах. Дабы решить продовольственный вопрос, большевики не нашли ничего лучше, как подвергнуть деревню «продразверстке», подразумевавшей изъятие вооруженными «продотрядами» всех излишков зерна за грошовую компенсацию ничего не стоившими советскими деньгами (защитники большевиков лукаво возражают, что продразверстка-де фактически была введена еще царским правительством осенью 1916 году. «Забывают» только добавить, что «царская продразверстка» была куда более ограниченной и сопровождалась вполне реальной компенсацией за реальные «николаевские» рубли). Власть в деревне предоставили «комитетам бедноты» (комбедам), с помощью которых терроризировали зажиточное крестьянство. Но каков был результат? Не видя выгоды, крестьяне попросту стали сокращать объемы посевов, и продразверстка закончилась полным провалом. Позднее коммунисты научились по-своему хозяйствовать через сверхцентрализацию и жесткий контроль (так и не найдя, однако, естественных стимулов для развития экономики, кроме репрессивных). Но на том этапе они еще не умели и этого, и большевизм ассоциировался прежде всего с разрушением.

Помимо прочего, революция, развалившая армию, лишила Россию плодов общей союзнической победы в Первой мировой войне, обесценив одержанные победы, титаническое напряжение сил страны и миллионы человеческих жертв, приведя в марте 1918 года к позорному и унизительному сепаратному Брестскому миру (его кабальные условия были аннулированы в ноябре того же года, после победы союзников в войне, но воспользоваться плодами общей победы Россия уже не могла).

Ставя русской интеллигенции в вину то, что она своей безвольной политикой и приверженностью к «чистой демократии» сама расчистила дорогу к власти большевикам, известный либеральный профессор Н.В. Устрялов в 1919 году писал: «Окончательная победа над большевизмом – в окончательном преодолении русской интеллигенцией ее прошлого… в отказе от прежней системы идей, чувств и действий… Русская интеллигенция должна сказать большевизму: – Я тебя породила, я тебя и убью»[82]. Не случайно в период революции наблюдается отход либеральной интеллигенции от традиционного атеизма и поворот в сторону религии.

Немало говорилось и о том, что существенной идейной предпосылкой большевизма с его материалистическим культом была слабость духовных начал в среде самой интеллигенции, ее «фанатичное, религиозное преклонение перед материальной культурой и материальным прогрессом»[83]. Здесь уместно добавить, что в конечном итоге именно это впоследствии послужило главной причиной идейного краха коммунистов, поскольку созданная ими экономическая модель не выдержала исторического соревнования с либерально-рыночной экономикой Запада. Но до этого еще было далеко…

Впоследствии белогвардейская пресса признавала, что «мы платим неслыханную подать в виде большевизма за нашу политическую, экономическую и культурную отсталость»[84], говоря о том, что в западных странах с прочными демократическими традициями большевизм невозможен.

Беда в том, что интеллигенция, упустив власть в руки большевиков, не могла противопоставить им ни серьезной организации, ни воли к действию. Надежда устранить большевиков от власти мирным путем рухнула в январе 1918 года, когда они силой разогнали всенародно избранное Учредительное собрание, выборы в которые с треском проиграли, хотя они и проводились в ноябре 1917 года уже при их власти (большевики набрали всего 175 из 715 депутатских мандатов; абсолютную победу на выборах одержали эсеры). Ровно так же подавлялись и любые другие формы протеста: закрывались оппозиционные газеты, запрещались забастовки (отныне объявленные «саботажем», т. е. контрреволюционным преступлением), наиболее оппозиционная партия кадетов была объявлена партией «врагов народа».

Первые отрывочные вести об Октябрьских событиях докатились до Колчака в Сан-Франциско, куда он со своими спутниками выехал вскоре после приема президентом Вильсоном, когда решено было возвращаться на Родину. Вначале он не придал им серьезного значения. На полученную из России телеграмму с предложением выставить свою кандидатуру в Учредительное собрание от партии кадетов и группы беспартийных по Черноморскому флоту ответил согласием. Однако его ответная телеграмма опоздала.

По прибытии в Японию в ноябре 1917 года Колчака догнали уже неопровержимые известия о падении Временного правительства и захвате власти большевиками, а спустя некоторое время – о заключении перемирия и начале сепаратных (отдельно от союзников) мирных переговоров правительства В.И. Ленина с немцами и их союзниками в Брест-Литовске[85]. Эти известия были для него, как он отмечал потом, «самым тяжелым ударом». В дальнейшем последовало заключение ленинским правительством сепаратного и кабального Брестского мира на условиях, продиктованных Германией – мира, который Колчак расценивал как «полное наше подчинение Германии… и окончательное уничтожение нашей политической независимости»[86] (в более позднем издании протоколов его допроса – как «тяжкий удар независимости России»[87]).

Телеграмма управляющему Морским министерством контр-адмиралу М.В. Иванову о согласии А.В. Колчака на участие в выборах в Учредительное собрание по списку кадетской партии

8 октября 1917

[РГАВМФ. Ф. Р-2110. Оп. 1. Д. 13. Л. 75]

Адмирал тяжело переживал произошедшие события. «Быть русским, – писал он в это время, – быть соотечественником Керенского, Ленина… ведь целый мир смотрит именно так: ведь Иуда Искариот на целые столетия символизировал евреев, а какую коллекцию подобных индивидуумов дала наша демократия, наш “народ-богоносец”»[88].

В этом отношении характерно, что сам В.И. Ленин, трезво оценивая своих товарищей по партии, в одном из своих высказываний выразительно обмолвился[89], что в ней из каждых ста человек на одного «настоящего» большевика (то есть убежденного и умного) приходится 60 дураков (скажем мягче: оболваненных фанатиков) и 39 мошенников (иначе говоря, карьеристов и приспособленцев).

Перед Колчаком встал вопрос: что делать дальше? В его стране утверждается власть, которую он не признавал, считая изменнической, преступной и виновной в развале страны. Связывать служение Родине с большевиками для него было немыслимо.

В конце концов, по его собственному признанию, он пришел к решению не признавать сепаратного перемирия и заключившего его правительства и продолжить участие в войне с Германией, которую по-прежнему считал врагом России и одним из виновников случившейся катастрофы, в рядах союзных войск. Настроения адмирала ярко отразились в его письме к жене от 24 января 1918 года: «Не признавая предателей и убийц, управляющих Россией, я не могу принять проклятого мира, ими устраиваемого, и буду продолжать войну до конца»[90]. В итоге он уже в ноябре 1917 года обратился к британскому послу в Японии К. Грину с просьбой «довести до сведения английского правительства, что я предлагаю принять меня в английскую армию на каких угодно условиях»[91]. Напомним: Великобритания была союзницей России по Антанте в Первой мировой войне. Решение сложное, не бесспорное, и это понимал сам адмирал, иронически сравнивавший сам себя с «кондотьером» и писавший своей возлюбленной Анне Тимиревой: «В конечном счете, страшная формула, что я поставил войну выше Родины, выше всего…»[92] Но ни о каком «предательстве», в котором обвиняют Колчака неосоветские пропагандисты, здесь речи идти не может. Скорее, как предательство можно расценивать капитулянтскую позицию большевиков на переговорах с Германией – во всяком случае, именно так восприняло ее тогда подавляющее большинство русских патриотов. Если проводить исторические параллели, то роль В.И. Ленина в данной ситуации можно сравнить с ролью А. Петэна, подписавшего позорную капитуляцию Франции перед Германией в 1940 году, а роль А.В. Колчака – с ролью патриота Ш. де Голля, не смирившегося с национальным позором и вылетевшего в Англию и обратившегося ко всем патриотам с призывом к Сопротивлению.

Выбор именно Англии объяснялся наилучшими отношениями, сложившимися у А.В. Колчака за время заграничной поездки с представителями этой державы. Обращаться к Франции он не стал, по его собственным признаниям (судя по ранним изданиям протоколов допроса), потому что в общественном мнении этой страны сложилось превратное отношение ко всем русским как к «изменникам»[93], а к США – поскольку поездка туда и общение с американскими представителями привели его к выводу, что Америка заняла положение в отношении России, «исключающее возможность с нею работать»[94].

Просьба адмирала была передана английскому правительству. Ждать пришлось в Японии почти два месяца. Свободное время Колчак заполнял чтением древней китайской литературы по философским и военным вопросам (включая Конфуция), изучением китайского языка. Особое впечатление произвело на него творчество древнего китайского военного мыслителя Сунь Цзы, о котором он писал, что «перед ним бледнеет Клаузевиц». Привлекло адмирала и учение стоической буддийской школы Дзэн. Колчак придавал войнам в истории особое значение. С этой точки зрения он рассматривал и будущее России.

Письмо А.В. Колчака из Шанхая А.В. Тимиревой

30 января 1918

[ГА РФ. Ф. Р-5844. Оп. 1. Д. 1. Л. 87 об. – 89]

«Война проиграна, – писал он, – но еще есть время выиграть новую, и будем верить, что в новой войне Россия возродится. Революционная демократия захлебнется в собственной грязи или ее утопят в ее же крови. Другой будущности у нее нет. Нет возрождения нации, помимо войны, и оно мыслимо только через войну. Будем ждать новой войны как единственного светлого будущего (выделено мной. – В. Х.)[95]».

В другом месте читаем: «Война – единственная служба, которую я искренне и по-настоящему люблю. Война прекрасна, она всегда и везде хороша»[96].

Здесь мы вновь сталкиваемся с мистически окрашенными милитаристскими взглядами адмирала, – повторимся, взглядами, распространенными в то время в среде профессиональных военных (достаточно вспомнить подобные высказывания прославленного немецкого фельдмаршала Г. фон Мольтке).

Изучение военного искусства Древнего Востока наталкивает его на символы в виде старинного оружия самураев. В Японии он приобрел клинок, сделанный известным средневековым мастером. Одинокими вечерами он разглядывал клинок у тлеющего камина и видел в его отблесках живую душу древнего воина…

Милитаристские взгляды адмирал высказывал и раньше, и позже. Он «с радостью» встретил начало войны с Германией, считая ее неизбежной и необходимой. Факт остается фактом: по своему мировоззрению будущий Верховный правитель белой России был ярко выраженным милитаристом.

Во всяком случае, к идее «дружбы народов» адмирал относился не только насмешливо и скептически, как к утопии, но и презрительно. «Будем называть вещи своими именами, – пишет он в другом письме, – …ведь в основе гуманности, пацифизма, братства рас лежит простейшая животная трусость»[97]. Для понимания его мировоззрения это высказывание весьма показательно.

При этом в письмах к любимой женщине он остается сентиментален и полон самых нежных излияний. Как связать это воедино с жестокими высказываниями апологета войны и поклонника самурайской философии? Но в этом – весь Колчак: при всей своей суровости, подчас жестокости, которым он придавал мистическую окраску (с учетом этого, его трудно назвать истинным христианином), он остается одухотворен, порывист и эмоционален во всех проявлениях.

Полны нежности и ответные письма Анны Васильевны Тимиревой к нему. Пронеся любовь к адмиралу через десятилетия тяжелых лагерных испытаний, она уже на склоне лет мысленно обращалась к нему стихами:

Ты ласковым стал мне сниться,Веселым, как в лучшие дни.Любви золотые страницыЛистают легкие сны…

В канун нового 1918 года Колчак получил, наконец, ответ правительства Великобритании о принятии его на службу и о направлении на Месопотамский фронт. Путь в Месопотамию (территория современного Ирака) лежал морем через Индийский океан. Из-за нехватки в условиях войны пассажирского транспорта двигаться приходилось медленно, подолгу задерживаясь в промежуточных портах. В Сингапуре, куда Колчак прибыл в марте 1918 года[98], его настигло извещение от британского генерального штаба, что ввиду изменившихся на Месопотамском фронте обстоятельств надобность в его услугах отпала. Вместе с тем, по просьбе русского посла[99] в Китае князя Н.А. Кудашева, представлявшего антибольшевистские политические круги на Дальнем Востоке, ему рекомендовали вернуться на Дальний Восток, где эти круги считали крайне желательным его участие в формировании вооруженных сил для борьбы с большевиками[100].

На этом «британская служба» Колчака закончилась, так и не начавшись. Излюбленные современными поклонниками СССР сплетни о том, будто бы он «принял присягу британской короне» и затем «прибыл в Россию как британский военнослужащий», являются абсолютным вымыслом. Причем данный вымысел не только не подтверждается ни одним документом, но и категорически опровергается всеми последующими действиями адмирала на посту Верховного правителя, о которых мы будем говорить в свое время.

По приезде в Пекин адмирал встретился с князем Кудашевым, который сказал ему, что в условиях начинающейся в России Гражданской войны задача состоит в формировании против большевиков вооруженной силы на Дальнем Востоке. Адмирал дал согласие на сделанное предложение. Ареной формирований предполагалась Китайско-Восточная железная дорога, построенная русскими к 1903 году и с тех пор управлявшаяся престарелым генералом Д.Л. Хорватом, с центром в Харбине.

Войдя в состав правления КВЖД с подчинением ему всех вооруженных сил в полосе отчуждения железной дороги, Колчак подчинялся Хорвату. С апреля 1918 года он приступил в Харбине к выполнению своей задачи и сразу столкнулся с атмосферой разложения, междоусобной борьбой различных сил и давлением Японии. Готовя интервенцию, преследуя при этом исключительно свои цели по освоению богатств края, японские представители были заинтересованы лишь во вспомогательных, подконтрольных им русских отрядах типа атамана Г.М. Семенова (который, по словам самого Колчака, находился «всецело в руках японцев»[101]) и всячески противодействовали созданию в этом регионе крупных самостоятельных русских вооруженных сил. Видя «неподатливость» Колчака, японцы стали всевозможно препятствовать его деятельности. В письме тому же Н.А. Кудашеву 30 мая 1918 года он прямо пишет, что «в обстановке Харбина работать почти невозможно», и «основанием этого положения является деятельность японцев»[102].

С Хорватом у него отношения также не сложились. Стремившийся сделать собственную политическую карьеру, дряхлый генерал видел во властном, деятельном и популярном адмирале опасного соперника. У Колчака к избегавшему определенности, лавирующему генералу складывалось неуважительное отношение, по словам А.В. Тимиревой, за глаза он называл его «старой шваброй»[103].

Кроме того, в Харбине сложилась такая обстановка разложения, взаимных дрязг и склок соперничавших между собой группировок, что сделать в ней что-либо, не имея реальной власти, было практически невозможно. Позднее Колчак вспоминал, что в Харбине он не встречал двух людей, которые хорошо отзывались бы друг о друге. Общий упадок отражался и на отношении местного китайского населения к русским, которых в то время в Харбине было не меньше, и хотя город находился на территории Китая, до революции в нем, как и по всей линии КВЖД, хозяйничали русские, а китайцы считались людьми второго сорта, их именовали презрительной кличкой «ходя», тогда как русских и других «господ» белой расы сами китайцы подобострастно называли «капитана» (от слова «капитан»). Теперь же роли поменялись. Видя послереволюционное бытовое разложение и пьянство, охватившее русскую среду, осмелевшие китайцы нередко били русских и приговаривали: «Мы теперь капитана, вы теперь ходя». «Какое же это правительство, – иронически говорил Колчак в интервью одной из сибирских газет, – которое может выселить каждый китайский городовой?!»[104]

Для выяснения позиции Японии он поехал в Токио в июле 1918 года. Здесь адмирал добился встречи с высшими генералами японского Генштаба, но общего языка они не нашли. Японцы не были настроены особенно считаться с русскими интересами на Дальнем Востоке в обстановке начинавшегося развала России. Они решили не пускать его обратно в Харбин и под предлогом отдыха и лечения задержали в Японии почти на два месяца. Впрочем, он и сам уже понял, что в Харбине ему делать нечего. К тому же здоровье было расшатанным, особенно нервы, и лечение оказалось кстати.

Но вернемся к Колчаку. Поначалу он намеревался через Дальний Восток проехать на Юг России и там вступить в Добровольческую армию, возглавляемую (после гибели генерала Л.Г. Корнилова) генералами М.В. Алексеевым и А.И. Деникиным. Что касается роли западных держав, то можно сказать однозначно: да, Антанта поддерживала Колчака, когда он пришел к власти, но выдвинули его все-таки отечественные, русские антибольшевистские силы – более того, как мы увидим, никакого участия в перевороте, который привел адмирала к власти, державы Антанты не принимали, вопреки расхожему советскому мифу.

Осенью 1918 года все его помыслы сосредоточились на возвращении в Россию с тем, чтобы принять непосредственное участие в борьбе с большевиками. В сентябре 1918 года он выехал из Японии во Владивосток.

Первое время адмирал жил в Омске прямо в железнодорожном вагоне, но вскоре перебрался в город. В дальнейшем он поселился в особняке купца Батюшкина на берегу Иртыша, где и жил вплоть до эвакуации города.

Омск, хотя и был уже тогда одним из крупнейших городов Сибири, но по российским меркам был достаточно провинциален и насчитывал до революции 130 тыс. жителей. (Для сравнения: в Петрограде накануне революции проживало 2 млн человек, в Москве – 1 млн 600 тыс., в Варшаве – 800 тыс., в Одессе и Киеве – по 600 тыс.[119]) Но, будучи важным железнодорожным узлом, к тому же расположенным в крае со значительной долей казачьего населения, сыгравшего активную роль в свержении советской власти, он притягивал многих беженцев из Европейской России после Октября.

Разговоры о необходимости диктатуры становились все настойчивее по мере военных поражений Директории: в сентябре 1918 года пали Казань и Симбирск, в октябре – Самара. 5 ноября с Колчаком встретился В.Н. Пепеляев, который сообщил ему, что «Национальный центр» обсуждал вопрос о нем как о кандидате в диктаторы, втором после генерала М.В. Алексеева. Адмирал заявил, что разделяет идею необходимости диктатуры, но дипломатично отдал первенство Алексееву, как бывшему Верховному главнокомандующему, и заметил, что готов даже в случае его смерти (о которой собеседники еще не знали, но которая уже произошла) подчиниться А.И. Деникину как его преемнику. В заключение Колчак веско сказал: «Но, если будет нужно, я готов принести эту жертву. Однако форсировать события не надо»[120]. Тем самым адмирал предупреждал об осторожности. Таким образом, он был осведомлен о планах заговорщиков и не возражал против предлагаемой ему роли. Конечно, конкретная дата переворота могла быть ему неизвестна – но и только.

В то же время очевидно, что в подготовке переворота он лично не участвовал, – это подтверждается всеми мемуаристами. В дни, предшествовавшие этому, Колчак отбыл в поездку на фронт для личного ознакомления с армией и ее командным составом. Из бесед с общественными, политическими и военными деятелями как в Омске, так и на фронте адмирал окончательно уяснил, что Директория не пользуется никаким авторитетом, особенно в армии.

Раздражение военных против Директории нарастало по мере усиления межпартийной распри в правительственном лагере. Незадолго до описываемых событий на банкете, устроенном Директорией в честь союзников, произошел скандал. Группа казачьих офицеров в нетрезвом виде потребовала от оркестра исполнения монархического гимна «Боже, Царя храни!». При этом чиновника министерства, не вставшего при исполнении царского гимна, обозвали «паршивым эсером».

В эти дни стало известно о победе стран Антанты над Германией и ее союзниками и окончании мировой войны 11 ноября 1918 года. Поездка была прервана, по воспоминаниям сопровождавшего Колчака английского полковника Джона Уорда, уведомлением о необходимости срочно вернуться в Омск. Источник уведомления Уорд не называет. Надо полагать, оно исходило от заговорщиков из Ставки. На обратном пути Колчак встретился с генералом В.Г. Болдыревым. На вопрос адмирала о положении в Омске Болдырев ответил легкомысленно: «Идет брожение среди казаков, в особенности говорят о каком-то перевороте, выступлении, но я этому не придаю серьезного значения»[121]. Вернулся Колчак в Омск вечером 17 ноября – всего за несколько часов до переворота.

В городе было неспокойно. К адмиралу в тот вечер заходили офицеры из Ставки и казачьих полков. Велись уже прямые разговоры о смене власти и о том, что он должен принять на себя роль диктатора. От предложений лично возглавить переворот Колчак уклонился. «У меня армии нет, я человек приезжий, – говорил он, – и не считаю для себя возможным принимать участие в таком предприятии»[122]. Все же он соблюдал осторожность.

Но, не объединившись формально с заговорщиками, Колчак и не выдал их, хотя к нему заходил в тот же вечер сам глава Директории Н.Д. Авксентьев. По своим взглядам он симпатизировал им, но считал необходимым соблюсти хотя бы видимость законности.

Ударную силу заговора составляли военные, в том числе чуть ли не все офицеры Ставки во главе с генерал-квартирмейстером (по-нынешнему – начальником оперативного отдела) Ставки полковником А.Д. Сыромятниковым. Наиболее активную роль играли казачьи офицеры. Политической «пружиной» заговора были упоминавшийся кадетский эмиссар В.Н. Пепеляев и близкий к правым кругам министр финансов Директории И.А. Михайлов. В их планы были вовлечены часть министров, видные деятели предпринимательского сообщества.

Об участии в организации переворота английской военной миссии, о чем утверждала советская пропаганда, никаких документов нет. В основном эти зыбкие утверждения базировались на голословных обвинениях со стороны их французских коллег, выдвинутых впоследствии, после краха Белого дела, когда большинство причастных к нему, в том числе и союзные представители, стали искать «виноватых» между собой. Тогда бывший глава британской военной миссии при правительстве Колчака генерал А. Нокс печатно обвинил представителей французской военной миссии во главе с генералом М. Жаненом в пустых амбициях и нерадивости, нанесших вред общему делу. После того, как адмирал отказал Жанену в командовании русскими войсками в Сибири (о чем будет сказано ниже), между ними сложились натянутые отношения, в отличие от его британского коллеги А. Нокса, добросовестно исполнявшего свои обязанности, что заставляло Жанена подозревать адмирала в «особых отношениях» с англичанами. В дальнейшем Жанен, как известно, санкционировал подчиненным ему чехам выдачу А.В. Колчака повстанцам в Иркутске, нарушив данные ранее гарантии безопасности, что вызвало возмущение не только среди белых, но и осуждение за рубежом. Пытаясь как-то оправдаться и, наоборот, переложить всю ответственность на англичан, Жанен в ответ обвинил Нокса и англичан в поддержке «реакционного и антидемократического» режима Колчака и в том, что они якобы и привели адмирала к власти. Так возникла эта версия, охотно подхваченная советской пропагандой. Но никаких фактов, подтверждающих это, нет – доказано лишь, что офицеры британской военной миссии были поставлены в известность о планах заговорщиков и гарантировали им свое невмешательство. Остальное – чистые домыслы, основанные на хороших отношениях Колчака с англичанами и на том, что в период его пребывания у власти офицеры английской миссии теснее других сотрудничали с ним и наиболее добросовестно помогали ему. Но это было уже после переворота, а не до него.

В этом отношении особенно эксплуатировалась фраза главы британской военной миссии генерала Альфреда Нокса, встречавшегося с Колчаком еще в Японии и после этой встречи доносившего своему начальству, что «нет никакого сомнения в том, что он является лучшим русским для осуществления наших целей на Дальнем Востоке». В глазах советских пропагандистов это служило одним из аргументов в пользу версии о режиме Колчака как «ставленника Антанты». Все это грубое упрощение, как и прямая фальсификация факта, что якобы Колчак прибыл в Сибирь вместе с Ноксом (эта ложь попала даже в Большую советскую энциклопедию). На самом деле Нокс еще долго оставался во Владивостоке. Другое дело, что он по заданию своего правительства зондировал почву в русских военных и политических кругах на предмет выяснения перспектив и методов борьбы с большевиками; никакого отношения к перевороту в Омске, произошедшему через два месяца, это не имело.

Могут возразить: британская секретная служба всегда работала «чисто», не оставляя следов. Но среди офицеров британской миссии не было ни одного сотрудника спецслужб, более того, единственным специалистом по России был упомянутый генерал А. Нокс. Остальные совершенно не ориентировались во внутренних русских делах; их наивность доходила до уверенности, что в борьбе против Колчака, которого они считали мудрым политиком и «либералом», большевики «коварно объединились» не с кем-нибудь, а… с монархистами! (См. мемуары полковника Дж. Уорда[123].)

Что же, спросят, англичане были так слепы? Нет, просто Колчак, когда этого хотел, умел быть обаятельным и убедительным, особенно ему это было нетрудно с людьми, искренне ему симпатичными, а он всегда симпатизировал англичанам. Так что скорее не англичане его использовали, а наоборот, он их использовал.

Более того, документы раскрывают нам, что переворот А.В. Колчака стал полной неожиданностью для англичан, как и для других держав Антанты. По свидетельству английского историка П. Флеминга, первая реакция официального Лондона на известие о перевороте была близка к панике[124]. Бывший управляющий МИДом Директории и Колчака Ю.В. Ключников констатировал, что союзные державы были испуганы в первые дни после переворота, когда «после дождя приветствий, который был раньше, наступило молчание»[125]. Колчаковский генерал К.В. Сахаров вспоминал: на другой день после переворота глава британской военной миссии генерал А. Нокс «встретил меня очень взволнованно и сказал, что теперь будет плохо, что союзники могут даже прекратить помощь»[126]. Впоследствии Нокс свидетельствовал, что «переворот был проведен… без предварительного оповещения Великобритании и без какого-либо соучастия с ее стороны»[127]. Более того, западные историки сообщают, что правительство Великобритании 14 ноября 1918 года уже приняло решение признать де-факто Директорию, но составить текст обращения и опубликовать его до переворота не успело[128]. Это по сути подтверждает телеграмма советника колчаковского МИДа Гровса тому же Ключникову от 19 ноября 1918 года (на другой день после переворота), в которой он сообщал, что политические представители Антанты – верховный комиссар Великобритании сэр Ч. Эллиот и заместитель верховного комиссара Франции граф Д. де Мартель – хотя и отнеслись к известию о перевороте «вполне спокойно», но «присовокупили, что (далее выделено мной. – В. Х.) признание Директории было совершенно близко к осуществлению, что теперь потребуется опять время, чтобы державы признали новое правительство»[129]. Те же слова фактически повторил в беседе с самим Ключниковым 23 ноября в Омске верховный комиссар Франции Реньо (сохранилась запись этой беседы)[130]. Все эти выкладки убедительно опровергают подхваченную советской пропагандой версию генерала М. Жанена о причастности британской военной миссии к перевороту как конспирологическую.

Телеграмма советника МИД на Дальнем Востоке В.Э. Гровса управляющему МИД Ю.В. Ключникову о реакции союзников на переворот

19 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. Р-200. Оп. 1. Д. 306. Л. 4–5]

Телеграмма поверенного в делах в Англии К.Д. Набокова управляющему МИД Ю.В. Ключникову о реакции английского правительства на переворот

25 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. Р-200. Оп. 1. Д. 306. Л. 11]

Роли между участниками заговора были четко распределены: назначены связные, исполнители, каждый отвечал за свой участок. Ненадежные воинские части были заблаговременно под разными предлогами выведены из города. На генерала Р. Гайду возлагалась нейтрализация чехов. В.Н. Пепеляев «вербовал» министров и общественных деятелей. Один из офицеров был приставлен наблюдать за выехавшим на фронт главнокомандующим В.Г. Болдыревым, чтобы не допустить «утечки» к нему информации. Все было готово…

Переворот произошел в ночь на 18 ноября 1918 года. Непосредственными исполнителями были командиры казачьих частей в Омске полковник В.И. Волков, войсковые старшины И.Н. Красильников и А.В. Катанаев. Пароль у участников переворота был «Ермак»[131]. Около 300 казаков во главе с офицерами окружили дом, где остались на ночное заседание глава Директории Н.Д. Авксентьев, член Директории В.М. Зензинов и товарищ министра внутренних дел Е.Ф. Роговский. Кроме них, был арестован той же ночью в гостинице заместитель члена Директории А.А. Аргунов. Все это были эсеры, представлявшие демократическое лицо власти.

Из воспоминаний бывшего члена Директории В.М. Зензинова: «Вечером 17 ноября… мы мирно беседовали за чаем и уже собирались расходиться по своим домам, когда вдруг в половине первого ночи в передней квартиры Роговского неожиданно раздался топот многочисленных ног и к нам с криками “руки вверх!” в комнату ворвались несколько десятков офицеров с направленными на каждого из нас револьверами и ружьями. Под угрозой немедленного расстрела они запретили нам двигаться с места и заявили нам троим, что мы арестованы. На наш вопрос, кто осмелился дать им приказ об аресте законного правительства, они отвечать отказались. Большинство из них были пьяны и сильно возбуждены»[132].

К тому времени Директория находилась в изоляции. Ни одна воинская часть омского гарнизона не выступила в ее защиту. Батальон охраны Директории, состоявший в основном из эсеров, был разоружен. По свидетельству офицера этого батальона, опубликованному эсеровской газетой[133], прибывшие арестовывать Директорию офицеры сказали начальнику караула, будто присланы «сменить охрану». Тот заподозрил неладное, но, видя, что силы неравны, уступил, однако тайком послал гонца в казармы батальона на вокзал. Командир было поднял батальон по тревоге, но тут подоспел отряд участников переворота. После предупредительного пулеметного залпа батальон охраны, потеряв одного человека, сдался; у них отобрали оружие и вскоре отпустили.

Примиренчески настроенных членов Директории – беспартийного премьер-министра П.В. Вологодского и кадета В.А. Виноградова аресту не подвергли. Пятый член Директории – генерал В.Г. Болдырев находился на фронте как главнокомандующий.

Из позднейших показаний А.В. Колчака на допросе следственной комиссии в Иркутске: «О совершившемся перевороте я узнал в 4 часа утра на своей квартире. Меня разбудил дежурный ординарец и сообщил, что меня просит к телефону Вологодский (председатель Совета министров. – В. Х.). Было еще совершенно темно. От Вологодского я узнал по телефону, что ночью около 1–2 часов были арестованы члены Директории… Около 6 часов Совет министров собрался»[134].

Хотя падение Директории и предвидели, большинство подчиненных ей министров, поставленных перед фактом ареста ее членов, были все-таки растеряны. Заседание повел премьер-министр П.В. Вологодский. После того, как В.А. Виноградов в знак протеста сложил с себя полномочия члена Директории, ситуация упростилась. Директория была признана фактически несуществующей. Совет министров взял власть в свои руки и постановил избрать военного диктатора с передачей ему всей полноты власти. Как писал позже министр И.И. Серебренников, «я лично убежден, что, если бы в этот момент Совет министров принял бы какое-либо другое решение, он был бы немедленно распущен или, вернее, просто разогнан теми же силами, кои совершили переворот»[135].

Поскольку кандидатура Колчака была предложена на тайное голосование, он с заседания на время «выборов» удалился. В итоге 13 из 14 голосов было подано за него и 1 – за отсутствовавшего генерала В.Г. Болдырева[136].

Постановление Совета министров Временного Всероссийского правительства о принятии на себя всей полноты власти

18 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 5. Д. 5. Л. 2]

Указ Совета министров о производстве вице-адмирала А.В. Колчака в адмиралы

18 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 5. Д. 5. Л. 4]

В итоге Совет министров передал Колчаку диктаторскую власть с присвоением титула Верховного правителя России (первого и последнего в ее истории). Одновременно он становился Верховным главнокомандующим и был произведен из вице-адмиралов в «полные» адмиралы[137].

Официальное обоснование и формулировка переворота в принятых Советом министров и опубликованных в тот же день документах звучали так: «Вследствие чрезвычайных событий, прервавших деятельность Временного Всероссийского правительства (т. е. Директории. – В. Х.), Совет министров… постановил принять на себя всю полноту государственной власти»[138].

Постановление Совета министров о передаче власти адмиралу А.В. Колчаку с присвоением ему звания Верховного правителя

18 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 5. Д. 5. Л. 3]

Верховный правитель России адмирал А.В. Колчак

[Из открытых источников]

И тут же, в следующем документе: «Ввиду тяжкого положения государства и необходимости сосредоточить всю полноту верховной власти в одних руках, Совет министров постановил: передать временно осуществление верховной государственной власти адмиралу Александру Васильевичу Колчаку, присвоив ему наименование Верховного правителя»[139].

Принятое наспех в тот же день «Положение о временном устройстве государственной власти в России»[140] определяло в общих чертах компетенции Верховного правителя как временного диктатора и Верховного главнокомандующего, соединявшего всю полноту гражданской и военной власти. Этот документ, написанный (по воспоминаниям одного из его авторов) наспех «на коленке» двумя кадетскими юристами и политиками – профессорами Г.К. Гинсом и Г.Г. Тельбергом и прозванный «конституцией 18 ноября», оговаривал, что указы Верховного правителя подлежат скреплению Советом министров (в отличие от его же приказов как Верховного главнокомандующего, выпускавшихся непосредственно). Но практического значения эта оговорка не имела, поскольку Совет министров (как мы увидим ниже) превратился при Колчаке в сугубо технический, служебно-исполнительный орган, тем более, что «Положение о временном устройстве государственной власти» наделяло Верховного правителя правом абсолютного вето.

Положение о временном устройстве государственной власти в России

18 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 5. Д. 5. Л. 1]

Приказ А.В. Колчака о своем вступлении в должность Верховного правителя

18 ноября 1918

[РГАВМФ. Ф. Р-1772. Оп. 3. Д. 7. Л. 52]

Запись разговора по прямому проводу А.В. Колчака с генерал-лейтенантом В.Г. Болдыревым о событиях переворота

19 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. 10055. Оп. 2. Д. 7. Л. 38–43]

Указание министра внутренних дел А.Н. Гаттенбергера о недопущении публичного обсуждения переворота

18 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. Р-147. Оп. 8. Д. 1А. Л. 2]

Председателем Совета министров остался занимавший эту должность при Директории беспартийный, близкий к кадетам сибирский адвокат Петр Васильевич Вологодский (в прошлом – сибирский областник). Для Колчака он являлся компромиссной фигурой и служил символом легитимности его режима (будучи по убеждениям умеренным демократом, на историческом заседании после ареста Директории он подал было в отставку вслед за В.А. Виноградовым, но после уговоров согласился остаться). Мягкий по характеру, Вологодский при Колчаке окончательно потерял самостоятельную роль. Наиболее активными деятелями правительства были в разное время И.А. Михайлов, В.Н. Пепеляев, И.И. Сукин, Г.Г. Тельберг и Г.К. Гинс.

Своим приказом А.В. Колчак объявил о вступлении в верховное командование вооруженными силами и освобождении от этой должности генерала В.Г. Болдырева. Последний находился в Уфе на банкете, когда его вызвал к прямому проводу адмирал и сообщил о произошедшем перевороте. Растерянный генерал забормотал что-то об угрозе новой гражданской войны, но Колчак резко оборвал его: «Генерал, я не мальчик! Я взвесил все и знаю, что делаю. Благоволите немедленно выехать из Уфы»[141]. После колебаний Болдырев подчинился.

В правительственной декларации от 20 ноября необходимость перехода к диктатуре обосновывалась четырьмя факторами: а) чрезвычайным напряжением борьбы с большевиками; б) трудностями формирования и обеспечения армии; в) покушениями на власть «справа» и «слева»; г) отсутствием единства власти и растущим произволом на местах.

Все эти акты новой власти, наряду с официальным обращением А.В. Колчака к населению, были спешно доведены до населения и армии. В тот же день Колчак приказал освободить из-под стражи арестованных членов Директории. Через два дня они были высланы за границу и погружены в поезд, который вывез их в Китай.

Тем все и кончилось. В обществе отнеслись к перевороту кто безучастно, а кто и радостно, уповая на установление твердой власти, по которой так стосковался средний российский обыватель тех дней. Так бесславно закончила свое существование очередная «всероссийская» демократическая власть. Можно сказать, что она повторила судьбу Временного правительства А.Ф. Керенского, но в обратном направлении: если первое было свергнуто большевистским переворотом «слева», то вторая – военным переворотом «справа».

Обращение Верховного правителя адмирала А.В. Колчака «К населению России»

18 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 1. Д. 125. Л. 1]

Первостепенной задачей новоявленного Верховного правителя было добиться признания своей власти как населением и армией, так и другими белогвардейскими правительствами на окраинах России и западными державами. Обращение Колчака «К населению России», опубликованное на следующий день после переворота, гласило:

«18 ноября 1918 года Всероссийское Временное правительство распалось. Совет министров принял всю полноту власти и передал ее мне, адмиралу Русского флота Александру Колчаку.

Приняв крест этой власти в исключительно трудных условиях Гражданской войны и полного расстройства государственной жизни, объявляю:

Я не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности. Главной своей целью ставлю создание боеспособной армии, победу над большевизмом и установление законности и правопорядка, дабы народ мог беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, и осуществить великие идеи свободы, ныне провозглашенные по всему миру.

Призываю вас, граждане, к единению, к борьбе с большевизмом, труду и жертвам.

Верховный правитель адмирал Колчак»[142].

Чтобы сгладить впечатление от «незаконности» произошедшего переворота в общественном мнении, Колчак предпринял маневр. Было официально приказано «выявить» виновных в аресте Директории и предать их суду[143]. Перед судом предстали исполнители – казачьи офицеры полковник В.И. Волков, войсковые старшины И.Н. Красильников и А.В. Катанаев. Уже на следующий день после переворота министр юстиции официально информировал общественность об их «явке с повинной» и о сделанном ими заявлении, что «сообщников» они не имели, а руководствовались исключительно патриотическими соображениями. Красильников, правдоподобия ради, даже отдал своим казакам приказ, «чтобы никто не выступал на его защиту, если он будет арестован, судим и расстрелян»[144]. На суде обвиняемые выдвинули версию, будто арестованные ими члены Директории сами участвовали в некоем «заговоре партии эсеров» с целью «переворота слева» (доля правды в отношении «заговора эсеров» была: одним из непосредственных поводов к ускорению переворота стал вызвавший возмущение в правых кругах, формально незаконный призыв председателя съезда членов Учредительного собрания В.М. Чернова к партии эсеров создавать свои военные организации).

Приветственное обращение группы общественно-политических организаций к Верховному правителю адмиралу А.В. Колчаку

27 декабря 1918

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 7. Д. 2. Л. 21–22]

Военный суд, состоявшийся всего через 3 дня после событий, оправдал всех троих обвиняемых, и Колчак утвердил этот приговор. Адвокатом выступал известный кадетский лидер В.А. Жардецкий. Для соблюдения внешних приличий их на время перевели из Омска в другие места службы, где они вскоре были повышены в чинах в знак благодарности. Этим инцидент официально был исчерпан.

Впоследствии, в ответ на распространившиеся в заграничной прессе разноречивые толки о причинах и содержании переворота 18 ноября, колчаковское правительство выступило с официальным заявлением, в котором охарактеризовало свергнутую власть Директории как «неделовую», лишенную политического единства и раздираемую партийной борьбой, обвиняло ее бывших руководителей-эсеров в узкопартийных интригах, привнесении политической деятельности в армию (по печальному образцу 1917 года) и попытках создания эсеровской партийной военной организации[145].

Реакция в Сибири, на Урале и Дальнем Востоке на омский переворот была в основном благоприятной. Премьер-министр П.В. Вологодский в своем дневнике отмечал, что «переворот не вызвал общественного сочувствия к Директории», а его «участники прослыли за героев»[146]. Слишком многие желали установления твердой власти. В адрес Верховного правителя посыпались многочисленные приветствия от местных органов власти, общественных организаций, воинских соединений и частей, отдельных граждан.

Из телеграммы Всероссийского совета съездов торговли и промышленности организациям предпринимателей на местах: «Торгово-промышленный класс уже давно на своих съездах единодушно заявляет, что путь к возрождению России лежит в создании сильной, единоличной национальной Верховной власти. Совет съездов ныне горячо призывает вас оказать новой власти самую дружную поддержку и принять участие в деятельной работе по созданию экономической мощи страны и устранению царящей в ней разрухи». Ему вторил съезд судовладельцев Сибири. Приветствуя Колчака как «испытанного, доблестного вождя русского флота», съезд заявлял: «Только единоличная власть, опирающаяся на боеспособную армию и государственно мыслящие группы русского общества, может восстановить погибшую русскую государственность и защитить национальные интересы России»[147].

Предпринимательский класс не просто безоговорочно поддержал Колчака, но восторженно приветствовал его. Из телеграммы торгово-промышленного союза освобожденной от большевиков Перми А.В. Колчаку: «Земной поклон и глубокую благодарность прими от нас, твоих сограждан, первый гражданин и собиратель Земли Русской»[148].

На первой же встрече Колчака с представителями общественности предприниматели и кооператоры в порыве восторга кричали: «Да здравствует русский Вашингтон!»[149] Любопытно, что этот клич первым подал бывший революционер-народоволец А.В. Сазонов, на старости лет сделавшийся мирным сибирским кооператором и злейшим врагом большевиков.

О всемерной поддержке правительства А.В. Колчака заявила кадетская партия. Объективно оценивая причины падения Директории, а равно и Временного правительства А.Ф. Керенского в 1917 году, корни которого либералы (да и наиболее трезвые правые социалисты) справедливо, хотя иной раз и с горечью, усматривали в неготовности российского общества к демократии, в дряблости и рыхлости российской демократической власти, томская «Народная газета» писала: «Та почва, на которой демократия строила свое здание, дала трещину – и все провалилось»[150]. Коалиция партий, констатировала газета, невозможна там, где партийная борьба достигла накала непримиримости.

Приветствовала факт переворота и армия, в том числе казачество. В числе первых признали Колчака, послав в Омск соответствующие телеграммы, влиятельный атаман Оренбургского казачьего войска А.И. Дутов и неоднократно упоминавшийся генерал Д.Л. Хорват. Сразу же заявило о своей поддержке переворота войсковое правительство Сибирского казачьего войска. Уральский казачий круг сначала обратился к Колчаку за разъяснением его политических целей и после подтверждения им намерения созвать после войны всероссийское Национальное собрание послал ему свое приветствие.

Циркулярная телеграмма управляющего МИД Ю.В. Ключникова послам и посланникам о событиях в Омске

19 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. Р-200. Оп. 1. Д. 306. Л. 1–2]

Сложнее было с чехами, но и здесь все обошлось. Чехословацкий Национальный совет во главе с Б. Павлу и В. Гирсой выступил с заявлением, в котором в сдержанной форме выражался протест против переворота, как «нарушающего начала законности». Но командир чехословацкого корпуса генерал-майор Ян Сыровы разослал по войскам телеграмму, в которой распорядился сохранять нейтралитет, отнеся события 18 ноября к внутренним российским делам, и запретил в войсках политическую пропаганду под угрозой военно-полевого суда.

Сам Колчак, в свою очередь, очень резко отреагировал на выступление чешских политиков, заявив им в лицо, что их мнение как иностранцев, к тому же бросивших фронт после окончания войны с Германией, для него неинтересно. А белогвардейская пресса напомнила чехам, что до капитуляции Германии и ее союзников они сами являлись нарушителями формальной законности, изменившими воинской присяге подданными Австро-Венгерской монархии[151].

Западные державы, как свидетельствуют донесения русских послов (и как отмечалось выше), в первые дни после получения известий о перевороте несколько насторожились. Правда, их представители в Сибири видели всю слабость демократической Директории и предпочитали лицезреть вместо нее твердую власть, но тревожили слухи о реакционно-монархических устремлениях организаторов переворота, усердно распространявшиеся эсерами.

Доля правды в этом была. Белые офицеры вообще в основной массе отличались монархическими симпатиями, и те из них, кто привел Колчака к власти, не составляли в этом отношении исключения; распевание царского гимна «Боже, Царя храни!» на офицерских застольях было почти традиционным. Но их предводители были более дальновидны и осторожны.

Благоприятная в целом реакция сибирского общества на переворот и последовавшие официальные выступления Верховного правителя, рассчитанные на международное общественное мнение и в обтекаемой форме заверявшие в отсутствии «реставрационных» намерений, успокоили союзников. Верховного правителя посетили руководители зарубежных миссий, поздравляли и выражали удовлетворение. Но при этом как истые представители западных демократий, они не забывали в дипломатичной форме выражать надежды своих правительств на восстановление в России в дальнейшем, после победы над большевиками, принципов демократии. Вот характерная выдержка из письма британского верховного комиссара в Сибири сэра Ч. Эллиота к А.В. Колчаку от 19 января 1919 года: «Ввиду того, что Ваше Высокопревосходительство приняли на себя верховную власть в Омске, Великобританское правительство желает выразить свое горячее сочувствие всем усилиям к установлению свободного русского государства на твердых основах общественного доверия» (выделено мной. – В. Х.)[152].

Аналогичным было послание представителя Франции Реньо. Эти отклики союзников не были обычными дипломатическими реверансами. Характерно в этом отношении признание полковника британской военной миссии Дж. Уорда: «Я, демократ, верящий в управление народа через народ, начал видеть в диктатуре единственную надежду на спасение остатков русской цивилизации»[153]. Столь велико было разочарование Запада в потенциале русских демократических партий.

Распространено мнение, будто бы именно диктатура и, в частности, колчаковский переворот 18 ноября 1918 года в Омске, свергнувший демократическую Директорию, во многом погубили «Белое дело», разрушив коалицию с демократическими партиями и тем самым «сузив» политическую опору белых. Увы, это не так. Как уже говорилось, Директория повторила на Востоке России в 1918 году «в миниатюре» печальный опыт Временного правительства России 1917 года, т. е. все той же «керенщины». Ее так же раздирали межпартийные противоречия между кадетами, эсерами, меньшевиками и другими, все более расходившимися между собой, так что от реальной коалиции к осени 1918 года осталась фикция. Слишком разными были их взгляды и цели: социалисты во главе с эсерами продолжали упрямо верить в лозунги «чистой демократии» и стремились проводить социалистические эксперименты (хоть и в гораздо более умеренном виде, чем большевики), кадеты же были убежденными противниками этих экспериментов и с учетом плачевного опыта Временного правительства Керенского пришли к выводу о преждевременности демократии в тогдашних российских реалиях и о диктатуре как единственном выходе из сложившейся ситуации. Переворот лишь завершил и «узаконил» распад этой непрочной коалиции, единственным связующим звеном которой была борьба с большевиками. Сами бывшие члены свергнутой Директории в своем заявлении признавали, что устранившие ее заговорщики, «немногочисленные, но сильные своей сплоченностью», победили «на фоне пассивного населения и обессиленных рядов демократии»[154]. Отсутствие сколько-нибудь серьезных массовых протестов против переворота лишний раз это подтверждает.

В целом, нельзя не согласиться с утверждением тогдашних сибирских кадетов, отказавшихся от фетишизации демократии и признавших: «Наиболее полезное и нужное для народа государственное и общественное устройство – то именно, которое соответствует данному, а не выдуманному уровню его общественного и культурного быта и политического развития (выделено мной. – В. Х.)… Примерка сшитой не по плечу и бестолковыми портными государственно-правовой одежды была русским народом испытана в 1917 году (т. е. при Временном правительстве. – В. Х.). Так или иначе, он эту одежду сбросил»[155].

Повторялся опыт Французской революции, где демократическую Директорию (само название которой так неудачно позаимствовали русские демократы в 1918 году) сверг в результате военного переворота 1799 года Наполеон. Демократическое движение в роли «третьей силы» российской Гражданской войны оказалось наиболее слабым и организационно аморфным, будучи свергнуто (и в дальнейшем раздавлено «красным террором») в масштабах всей России «левой» диктатурой большевиков, а затем на Востоке России – «правой» диктатурой белых. Так обычно и бывает в экстремальных исторических ситуациях. Это признавал и большевистский вождь В.И. Ленин, относившийся к белым как к серьезным противникам (известна его фраза: «Колчак и Деникин – единственные серьезные враги советской власти»), в отличие от третируемых им социалистических демократов.

При этом сохранилась коалиция с относительно немногочисленными, наиболее правыми группами социалистов – такими, как партия энесов (народных социалистов), правым крылом сибирских автономистов-областников во главе с Г.Н. Потаниным, а также совсем малочисленными, наиболее правыми группами партий эсеров («Воля народа» Б.В. Савинкова и В.Л. Бурцева) и меньшевиков («Единство», состоявшее из последователей Г.В. Плеханова). Эти группы отличало то, что, при общей демократической настроенности и умеренно критическом отношении к диктатуре и политике колчаковского правительства, они все же считали его «меньшим злом» по сравнению с большевиками и поэтому поддерживали его, хотя и подвергали критике, в том числе в своих печатных изданиях (а некоторые, как Савинков и Бурцев, и вовсе встали на позицию безоговорочной поддержки диктатуры). Стараниями кадетов эти, наиболее правые и конструктивные группы социалистов были объединены в т. н. Омский национальный блок под фактическим руководством кадетов и привлечены к сотрудничеству.

Открытые выступления против переворота со стороны защитников свергнутой демократии (прежде всего из рядов партии эсеров) были единичными и довольно быстро были подавлены. Эсеровские и социал-демократические (меньшевистские) газеты расценили переворот как реакционный, как «первую ступень восстановления монархии, первый шаг к полной и неприкрытой реставрации»[156], язвительно называли Колчака «Александром Четвертым»[157]. В «Заявлении членов Всероссийской Директории о государственном перевороте в Омске в ночь с 17 на 18 ноября 1918 г.», опубликованном высланными за границу бывшими членами Директории, говорилось: «Переворот совершен не населением, которое молчало, а кучкой людей, давно тесно спаянной, сговорившейся между собой и в тиши заговора подготовившей преступный план переворота… Это немногочисленные правокадетские и торгово-промышленные круги, в тесном контакте с монархическими офицерскими кружками и с частью бывшего Сибирского правительства… Немногочисленные, но сильные своей сплоченностью, на фоне пассивного населения и обессиленных рядов демократии, заговорщики избрали орудием переворота офицерские круги»[158].

Центрами сопротивления «слева» стали съезд членов Учредительного собрания в Екатеринбурге и «совет управляющих ведомствами» в Уфе. Съезд членов Учредительного собрания готовил возобновление деятельности этого разогнанного большевиками парламента к началу 1919 года. С ним в Екатеринбурге находилось и руководство партии эсеров во главе с Виктором Черновым – председателем Учредительного собрания.

Обращение съезда членов Учредительного собрания об организации сопротивления перевороту Колчака

18 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 12. Д. 30. Л. 5]

Уже утром 19 ноября съезд на пленарном заседании принял воззвание «Ко всем народам России» с призывом к борьбе за устранение «кучки заговорщиков». В планах были формирование и посылка в Омск отряда войск. Но на призыв не откликнулись ни солдаты, ни рабочие, раньше предоставлявшие вооруженную дружину для охраны съезда. Колчак отдал приказ о роспуске съезда и об аресте его руководителей, включая самого Чернова.

Воззвание делегации эсеров и членов Учредительного собрания к солдатам с призывом к восстанию против «буржуазной диктатуры Колчака»

5 декабря 1918

[ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 2. Д. 327. Л. 3]

Но пока по городу распространялись прокламации эсеров с призывами к восстанию, вечером того же дня отряд офицеров и солдат из прибывшего с фронта 25-го Екатеринбургского полка горных стрелков, не дожидаясь приказа Колчака, ворвался в гостиницу «Пале-Рояль», в которой проживали члены Учредительного собрания, разоружил эсеровских предводителей и учинил погром. Был смертельно ранен депутат Муксунов. 19 человек во главе с В.М. Черновым были арестованы.

Генерал Р. Гайда, командовавший войсками в этом районе, выполнил приказ Колчака, правда, не в полной мере. Учитывая настроения чехов, сочувственно относившихся к «учредиловцам», он через два дня распорядился освободить арестованных и выслать в Челябинск, где основу гарнизона составляли чехи. При их помощи многим видным эсерам и меньшевикам, включая самого В.М. Чернова, удалось скрыться. Но в дальнейшем некоторых из них задержали и вновь арестовали.

Офицеры, учинившие налет на депутатов до приказа свыше, во исполнение воинской дисциплины сами подали формальные рапорты о предании их военному суду. Естественно, в сложившейся ситуации судить их никто не стал. Более того, за преданность полк был награжден именем Колчака и с тех пор именовался: 25-й Екатеринбургский адмирала Колчака полк горных стрелков (интересно, что последним командиром этого полка был родной старший брат известного советского кинорежиссера Сергея Герасимова – Борис Аполлинариевич Герасимов). Зато по делу ЦК партии эсеров, возглавившей сопротивление перевороту, было возбуждено следствие.

В Уфе против переворота выступил «совет управляющих ведомствами», представлявший собой бывший самарский Комуч (Комитет членов Учредительного собрания), после отступления из Поволжья оставшийся «правительством без территории», к тому же утративший полномочия после создания объединенной Директории и продолжавший существовать на правах общественной организации, во главе с председателем Комуча эсером В.К. Вольским. В своей телеграмме премьеру П.В. Вологодскому «совет управляющих ведомствами» требовал восстановления «законной» власти, в противном случае угрожая ему именем «врага народа», и разослал эту телеграмму автономным правительствам областей и казачьих войск, а также чехам. Уфимцы пытались договориться с генералом В.Г. Болдыревым, но не преуспели в этом: после колебаний тот все же подчинился Колчаку. 30 ноября Верховный правитель отдал приказ об аресте уфимских «мятежников». Не получив никакой поддержки, большинство из них во главе с самим Вольским успели скрыться. Так бесславно закончились две попытки защитить свергнутую демократическую власть в Екатеринбурге и Уфе.

Телеграмма-ультиматум Совета управляющих ведомствами при Комитете членов Учредительного собрания (Комуч) организаторам переворота

19 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. 10055. Оп. 2. Д. 7. Л. 20–20 об.]

Чтобы предотвратить попытки вооруженных выступлений против новой власти, Колчак 23 ноября издал приказ населению сдать имеющееся на руках оружие, за исключением охотничьих ружей. На хранение револьверов и пистолетов (кроме наганов, в которых нуждалась армия) требовалось персональное разрешение местных военных властей, которое, понятное дело, могло выдаваться далеко не каждому. В начале декабря за попытки нелегальной борьбы с новым режимом по распоряжению Колчака были вновь произведены аресты членов Учредительного собрания.

Тем не менее, вооруженные выступления против власти все же последовали. В ночь на 23 декабря 1918 года большевики подняли в Омске восстание. Они захватили тюрьму, железнодорожный мост через Иртыш и пригород Куломзино. Колчаковская контрразведка была осведомлена о подготовке восстания и накануне приняла своевременные меры, арестовав штаб заговорщиков, чем существенно облегчила власти усмирение восстания. Восстание было жестоко подавлено в тот же день частями омского гарнизона: по официальным данным, 277 повстанцев было убито на месте, 166 расстреляны по приговору военно-полевых судов[159].

При этом от самосуда офицеров погибли освобожденные повстанцами из тюрьмы депутаты Учредительного собрания в количестве 8 человек – Барсов, Брудерер, Лиссау, Локтев, Марковецкий, фон Мекк, Саров и Фомин (полноправным членом Учредительного собрания среди них был один Н.В. Фомин, остальные были в числе кооптированных В.М. Черновым «для кворума» в период пребывания съезда членов Учредительного собрания в Екатеринбурге), хотя эти люди в восстании не участвовали, а после его усмирения по приказу властей добровольно вернулись в тюрьму. Остальные находившиеся в тюрьме депутаты после усмирения восстания были отпущены на свободу.

Как бы то ни было, самосудная расправа с членами Учредительного собрания произвела неблагоприятный для Колчака резонанс, хотя и произошла вопреки его запоздавшему приказу о невыдаче арестованных из тюрьмы без особого распоряжения. Поэтому официальное правительственное сообщение о событиях 23 декабря в Омске было двойственным: с одной стороны, оно выражало благодарность войскам за исполнение своего долга при подавлении восстания, с другой – заверяло общественность в расследовании фактов незаконных самосудных расправ. Была создана следственная комиссия на высоком уровне[160], но ее работа окончилась в целом безрезультатно: виновники хотя и были найдены, но от наказания им удалось ускользнуть. Видимо, не в интересах правительства было портить отношения с преданными режиму офицерами.

После этих событий основная масса эсеров и меньшевиков на Урале и в Сибири, подобно большевикам, переходит к подпольной антиправительственной деятельности. После переворота 18 ноября заседавший в Уфе ЦК партии эсеров принял резолюцию, гласившую: «Партийные организации должны вернуться к методам и формам работы, практиковавшимся при самодержавном режиме, объявив беспощадную борьбу не на жизнь, а на смерть режиму единоличной диктатуры, не отступая ни перед какими способами борьбы»[161]. Под «способами борьбы» подразумевался и традиционный для эсеров политический террор.

Основная часть эсеров и меньшевиков после переворота Колчака на время даже прекратила борьбу с большевиками, считая белогвардейскую диктатуру большей опасностью, чем большевистскую. В одной из эсеровских деклараций говорилось: «В настоящее время наша партия занимает новую позицию – соглашения с Советским правительством… Мы намерены вести борьбу против всех правительств, кроме советского, образовавшихся в пределах России»[162]. Такую позицию заняли и председатель Партии социалистов-революционеров и Учредительного собрания В.М. Чернов, и бывший председатель Комуча В.К. Вольский. Среди меньшевиков на такую же позицию стал один из крупнейших лидеров партии Ю.О. Мартов.

После этого колчаковское правительство формально запретило деятельность партии эсеров и объявило ее местные организации распущенными. Либералы квалифицировали поступок эсеров как «предательство лучших народнических идеалов», «Каноссу г-на Чернова». Даже газета «Заря», главный рупор умеренных социалистов Сибири, возмущенно осудила поведение соглашателей с большевиками. Тем самым они оказали существенную помощь большевикам, поведя за собой часть сочувствовавших им рабочих (в частности, железнодорожников) и крестьян.

Очень любопытен для характеристики их взаимоотношений с большевиками следующий эпизод. В 1919 году группа левых эсеров по заданию своего ЦК направилась для подпольной работы в тыл Колчака. По дороге их арестовала ЧК. Узнав, куда и зачем они следуют, чекисты отпустили эсеров, но взяли с них слово, что по возвращении в Советскую Россию они добровольно явятся в тюрьму, и для гарантии оставили одного из них заложником. Таково было подлинное отношение большевиков к новоиспеченным «союзникам»…

Впоследствии эта поддержка эсерами и меньшевиками большевиков вышла им «боком». Стоило большевикам укрепиться у власти и одержать победу в Гражданской войне, как они преспокойно разгромили недавних «союзников». Недаром белая пресса в 1919 году иронически писала об этом «союзе»: «Усилить большевиков они по своему ничтожеству не могут»[163], невольно отдавая при этом дань уважения большевикам за их волю и решительность. Газета «Свободная Пермь» устами профессора Н.В. Устрялова (впоследствии – идеолога «сменовеховцев») говорила, что эсеры не выдержали исторического экзамена ни на звание государственников, ни на звание революционеров, будучи лишены как «созидательного пафоса», так и «подлинного революционного дерзновения»[164]. По поводу их союза с большевиками кадетская «Сибирская речь» иронизировала: «Сатана, уходя из России, собирает в одну коробку свои хитрые игрушки» – и отмечала, что эсеры ненавистны всем жаждущим порядка и, наоборот, слишком «пресны» для тех, кто «обожжен соблазнами большевизма»[165]. Вообще белая и либеральная печать не жалела красочных эпитетов для эсеров: их обзывали «политическими гермафродитами», «выкидышами русской революции», «мыльными пузырями», «партией обезьяньего народа бандерлогов» (помните «Маугли» Киплинга?). Данная белогвардейской прессой характеристика союза эсеров с большевиками как «политического самоубийства» эсеров оказалась пророческой…

Презрительное отношение белых и поддерживавших их партий к «соглашателям» из среды эсеров и меньшевиков красноречиво выражено в приказе командующего Омским военным округом от 10 мая 1919 года, в котором говорилось: «Человек, который как тросточка гнется то вправо, то влево, то против большевиков, то за них – это дрянь еще большая, чем большевик»[166].

Парадоксально, но такое же отношение к ним преобладало и среди самих большевиков. В статьях и речах В.И. Ленина можно найти массу убийственно саркастических высказываний по поводу «жалких соглашателей». Например, такое: «Этих мещанских Нарциссов – меньшевиков, эсеров, беспартийных – настоящая деловая буржуазия сотнями одурачивала и прогоняла во всех революциях десятки раз во всех странах. Это доказано историей. Это проверено фактами. Нарциссы будут болтать. Милюковы и белогвардейщина будут дело делать»[167]. В свою очередь, известный советский полководец М.В. Фрунзе писал: «…Кто может быть нашим достойным противником? Только не слюнтяй Керенский и подобные ему, а махровые черносотенцы. Они способны были бить и крошить точно так же, как на это были способны мы»[168] («махровыми черносотенцами» большевики стереотипно называли белых, противопоставляя их демократам).

Другая часть эсеров выдвинула лозунг: «Ни Ленин, ни Колчак!», в соответствии с которым надлежало на территории, занятой белыми, бороться против белых, а на занятой красными – против красных (почти по принципу батьки Ангела из памятного художественного фильма «Адъютант его превосходительства»: «Бей белых, пока не покраснеют, бей красных, пока не побелеют!»). Разумеется, ничего хорошего от такого распыления сил и позиции «между молотом и наковальней» демократические силы получить не могли и не получили.

С противоположной стороны, «справа», поначалу отказался признать власть Колчака поддерживаемый японцами забайкальский казачий атаман Г.М. Семенов. Конфликт вылился в приказ Колчака об аресте Семенова и учреждение комиссии по расследованию его деятельности[169], но арестовать его не удалось, ибо за ним стояли японские дивизии (при этом японцы были настолько лицемерны, что объясняли это своей заботой о «сохранении мира», а явные факты своего покровительства атаману назвали «провокационными слухами»). Но, не дав в обиду своего ставленника, японцы все же повели себя дипломатично и заставили Семенова подчиниться Колчаку. В урегулировании конфликта принял участие глава французской военной миссии генерал М. Жанен. В свое оправдание Семенов заявил, будто был «неправильно информирован» о событиях 18 ноября в Омске и о программе Верховного правителя, и официально признал его власть. После этого приказ А.В. Колчака о его аресте, изданный 1 декабря 1918 года, 25 мая 1919-го был официально отменен.

В ответ на это Семенов верноподданно телеграфировал адмиралу: «Получив сегодня, 27 мая, по телеграфу приказ № 176 (снимавший с Семенова обвинения. – В. Х.), счастлив донести Вашему Высокопревосходительству, что Ваше справедливое решение ликвидировало последние шероховатости общегосударственной работы по воссозданию великой, единой и неделимой России. Всецело и безусловно признавая и подчиняясь Российскому правительству, возглавляемому Вами как Верховным Правителем, доношу, что я и вверенные мне войска с прежним пылом горячей и беззаветной любви к Родине будем продолжать свое бескорыстное служение ей под руководством и начальствованием нашего Верховного Главнокомандующего»[170].

Остальные казачьи атаманы с самого начала признали его власть. Другое дело, что в условиях огромной протяженности территории и только формировавшегося еще аппарата власти реальный контроль над окраинами был затруднен, что позволяло наиболее беззастенчивым из атаманов (таким, как тот же Семенов, Б.В. Анненков, И.П. Калмыков) творить произвол (характерный штрих: на двери купе своего штабного вагона Семенов повесил выразительную табличку: «Без доклада не входить, не то выпорю»). Между тем, войска Семенова, довольно значительные по своей численности, так и не прислали на фронт ни одного полка. Семенов мотивировал это «нехваткой средств» и отвлечением сил на борьбу с красными партизанами в тылу. Колчак учредил следственную комиссию по расследованию многочисленных жалоб на противозаконные действия Семенова, но ее работа так ничем и не закончилась. «Атаманщина» оставалась серьезной язвой в организме сибирского белогвардейского режима. Сам Колчак в конфиденциальной беседе с американским дипломатом Гаррисом в марте 1919 года признавал, что «его правительство не может контролировать положения на Дальнем Востоке»[171].

Телеграмма генерала от инфантерии Н.Н. Юденича о признании верховной власти адмирала А.В. Колчака

7 июня 1919

[ГА РФ. Ф. Р-341. Оп. 1. Д. 79. Л. 78]

Однако в целом налицо был факт укрепления власти после переворота. Прекратились бесконечные междоусобицы не подчинявшихся друг другу правительств и «областных дум», умерились партийные распри, была выстроена единая «вертикаль» управления сверху донизу, воспрянула духом армия.

Большой интерес в этом отношении представляет свидетельство враждебной стороны. Один из видных большевистских деятелей, председатель Сибирского ревкома И.Н. Смирнов в период колчаковской диктатуры доносил В.И. Ленину: «В Сибири контрреволюция сложилась в правильно организованное государство с большой армией и мощным разветвленным госаппаратом (выделено мной. – В. Х.)»[172]. Даже делая скидку на субъективность этого отдельно взятого мнения, нельзя не заметить, что оно во многом ломает стереотипы о «внутренней гнилости» государственного организма белых и о «политической бездарности» Колчака, и уж совсем ложные параллели между бессильным Временным правительством Керенского и белогвардейской диктатурой.

Телеграмма заместителя председателя Временного правительства Северной области П.Ю. Зубкова Верховному правителю адмиралу А.В. Колчаку о признании его правительства всероссийским

30 апреля 1919

[ГА РФ. Ф. Р-16. Оп. 1. Д. 19. Л. 211]

Несомненно одно: переворот 18 ноября был объективно подготовлен всем ходом предшествующих событий. Как бы подводя черту под ними, солидная уфимская (впоследствии переехавшая в Екатеринбург) газета «Отечественные ведомости» писала в первые дни после произошедшего: «Внутренняя логика вещей… с фатальной неизбежностью вела нас к диктатуре»[173].

Для многих сами собой напрашивались исторические аналогии. Так, иркутская кадетская газета «Свободный край» напоминала: «История дает нам немало примеров, говорящих за то, что от революционных бурь переход к народовластию совершается через… диктатуру. Так было в Англии при Кромвеле, так было во Франции при Наполеоне»[174]. Выражая мнение правых и кадетских кругов и призывая не пугаться диктатуры, газета заключала: «Как бы далеко ни отстояла диктатура от истинного народоправства, она все же ближе к нему, чем стадия “углубления революции”, ведущая прямой дорогой к анархии и полному государственному развалу». В другой статье та же газета сравнивала погибшую эсеровскую революционную демократию с «декадансом», а Белое движение – с «Ренессансом без реставрации» (которой так опасались представители этой демократии)[175].

Оценивая позднее значение событий 18 ноября, омская газета «Наша заря» вспоминала: «Фронт начал крепнуть. Снабжение его самым необходимым становилось с каждым днем лучше и лучше. Жизнь прифронтовой полосы упорядочивалась. Население получило уверенность в завтрашнем дне и стало поддаваться организации. Движение неприятеля было остановлено»[176].

Все это не замедлило положительно сказаться и на отношениях Востока с другими белыми армиями, вскоре объединившимися вокруг него, и с иностранными державами.

Переворот Колчака ускорил и завершил процесс политической консолидации Белого движения в масштабах всей России. В рамках этого процесса важнейшим стало официальное признание правительства А.В. Колчака в качестве общероссийского остальными белыми армиями и регионами России, отказавшими в таком признании предшествовавшей Колчаку Директории.

Позицию этих кругов емко выразили те же «Отечественные ведомости»: «Всякая временная власть, которая образуется в Москве, всякая военная сила, которая войдет в ее стены, будет носителем и пропагандистом верховной власти адмирала Колчака и никого иного – до того момента, когда в Москву… прибудет сам Верховный правитель, окруженный преданными ему сибирскими войсками и сопровождаемый транспортами хлеба». В этих условиях, указывала далее газета, задача общественно-политических организаций и прессы – содействовать утверждению «общегосударственного и международного значения Верховного правителя… путем организации общественного мнения и соответствующей агитации»[177].

На рубеже мая – июня 1919 года о своем подчинении А.В. Колчаку как Верховному правителю России официально заявили командовавшие отдельными белыми армиями генералы Е.К. Миллер на Севере и Н.Н. Юденич на Северо-Западе. Приказом Верховного правителя они получали статус генерал-губернаторов и командующих вооруженными силами в их регионах.

Но наибольшее значение имело соответствующее признание, сделанное тогда же возглавлявшим на Юге Добровольческую армию, а после подчинения ему донского казачества в начале 1919 года – главнокомандующим Вооруженными силами Юга России генералом А.И. Деникиным. Хотя подчинение Колчаку далось Деникину нелегко. С одной стороны, переворот 18 ноября устранил идейные расхождения, существовавшие между белым Югом и демократической Директорией. Но, с другой стороны, армия Деникина была не просто второй по значению после Восточного фронта белой армией (а впоследствии и превзошла его), но главное – была исторически первой из белых армий, будучи основана признанными «отцами» Белого движения Л.Г. Корниловым и М.В. Алексеевым. И многие в окружении Деникина считали, что это дает ему, как непосредственному преемнику этих генералов, определенное моральное право на первенство в Белом движении. При этом внешне – в переписке, выступлениях, официальных документах – Колчак и Деникин неизменно демонстрировали взаимное уважение. Забегая вперед, скажем, что оно подчеркивалось и позднее, когда все дело уже рухнуло, в материалах допроса А.В. Колчака и в мемуарах А.И. Деникина. Оба были примерно равновеликими фигурами и не опускались, к их чести, до попыток принизить значение друг друга.

Но в скрытой форме определенное соперничество имен между ними, свойственное как политикам, так и военным вождям, все-таки было. Деникин, по всей видимости, болезненно перенес тот факт, что союзники способствовали выдвижению на первый план Колчака, пришедшего, по сути, «на готовое», в то время как Деникин вел борьбу непрерывно, еще начиная с Корниловского «мятежа» (активным участником которого он был), и всего добивался собственными боевыми успехами.

Уже 11 января 1919 года бывший министр иностранных дел Российской империи Сергей Дмитриевич Сазонов, исполнявший аналогичные функции при правительстве Деникина и находившийся в Париже, направил А.В. Колчаку телеграмму: «Признаем верховную власть, принятую Вашим Превосходительством, в уверенности, что Вы солидарны с основными началами политической и военной программы Добровольческой армии»[178]. После такой декларации Сазонов был официально назначен министром иностранных дел «объединенного» Российского правительства Колчака (оставаясь в Париже, откуда руководил деятельностью русских послов за границей).

Это произвело известное впечатление. Правительство Франции изъявило Колчаку свое удовлетворение единением Востока с Югом и назначением Сазонова, пользовавшегося авторитетом в дипломатических кругах Антанты. Несколько позже было образовано и объединенное военное представительство Колчака и Деникина за границей (тоже в Париже) под руководством известного генерала Д.Г. Щербачёва, координировавшего деятельность русских военных миссий.

Однако Деникин поначалу счел заявление Сазонова поспешным и не подтвердил его от своего имени. Несмотря на обмен любезностями и установление контактов (осуществлявшихся с помощью пробиравшихся через линию фронта гонцов), Деникин довольно долго тянул с официальным подчинением Колчаку, скорее стремясь рассматривать такие контакты как равноправные. Со своей стороны, Колчак, по всей видимости, болезненно воспринимал такое отмалчивание. А в феврале 1919 года лидер кадетского «Национального центра» М.М. Фёдоров, находившийся в расположении деникинской армии и входивший в состав Особого совещания (игравшего роль правительства при Деникине) открыто высказал в прессе мнение, что именно власть Деникина имеет больше исторических прав претендовать на роль всероссийской.

Листовка «Россия возрождается»

24 июня 1919

[ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 2. Д. 478. Л. 16]

Лишь когда стало ясно, что правительства держав Антанты рассматривают Колчака как ведущего лидера Белого движения и будут вести переговоры по основным вопросам именно с ним, Деникин внял настойчивым уговорам политиков и дипломатов и ради консолидации сил скрепя сердце заявил о подчинении ему.

Из приказа А.И. Деникина по армиям Юга от 30 мая 1919 года:

«Спасение нашей Родины заключается в единой Верховной власти и нераздельном с нею едином Верховном командовании.

Исходя из этого глубокого убеждения, отдавая свою жизнь служению горячо любимой Родине и ставя превыше всего ее счастье, я подчиняюсь адмиралу Колчаку как Верховному правителю Русского государства и Верховному главнокомандующему Русских армий.

Да благословит Господь его крестный путь и да дарует спасение России»[179].

С тех пор, соблюдая военную субординацию, все свои письма Колчаку Деникин писал в форме рапортов подчиненного начальнику, начиная их со слова «доношу Вашему Высокопревосходительству». Сделав психологически непростой для себя шаг, Деникин, тем не менее, в дальнейшем неукоснительно следовал ему, как честный солдат, не допуская каких-либо интриг. Даже когда власть Колчака пошатнулась под ударами Красной армии, а Деникин к тому времени, напротив, одерживал одну победу за другой, направленная им в Париж в ноябре 1919 года делегация официально уведомляла Верховного правителя: «Нижеподписавшиеся уполномочены доложить, что главнокомандующий Вооруженными силами Юга России испрашивает указаний Верховного правителя о порядке дальнейшего осуществления государственной деятельности в областях, подчиненных главнокомандующему и через него Вашему Высокопревосходительству»[180].

После официального подчинения А.И. Деникина Колчак немедленно ответил ему приветственной телеграммой с выражением благодарности и 17 июня официально назначил Деникина своим заместителем, но – только как Верховного главнокомандующего. Одновременно он издал указ, ограничивавший полномочия Деникина. Ввиду большой территориальной удаленности его армий, ему предоставлялась широкая самостоятельность в вопросах местного управления, военного командования и ведения сношений с союзниками. Но вопросы общей политики, как внутренней, так и внешней, земельный вопрос и финансовую политику Колчак оставлял в своей исключительной компетенции.

Приказ Верховного главнокомандующего адмирала А.В. Колчака о создании единой русской армии совместно с А.И. Деникиным

25 июня 1919

[ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 2. Д. 479. Л. 46–46 об.]

Указ Верховного правителя адмирала А.В. Колчака о назначении главнокомандующего Вооруженными силами Юга России генерала А.И. Деникина заместителем Верховного главнокомандующего

24 июня 1919

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 4. Д. 6. Л. 150]

При этом сохранились свидетельства очевидцев: Колчак выражал тревогу, что в случае, если Деникин возьмет Москву, то красные всей силой обрушатся на сибирские армии. Все-таки каждый из них, несомненно, мечтал опередить друг друга и первым принять лавры победителя большевиков. В общем, это было обычное для военных вождей соревнование в успехах, в целом не мешавшее общему делу.

К тому же, официально заявив о подчинении Колчаку ради консолидации сил, по существу Деникин, ввиду отдаленности занимаемых им территорий от сферы действий Колчака, сохранил фактическую самостоятельность и в военно-оперативных действиях, и в управлении занятыми землями. Хотя режимы и армии Верховного правителя и главнокомандующего Югом строились примерно по единой схеме и имели одинаковую социально-политическую программу, реально единой власти не было, да и не могло быть ввиду отдаленности территорий каждого из них друг от друга. В пик успехов Колчака, когда весной 1919 года он подходил к Волге в направлении Казани и Самары, Деникин еще воевал далеко на юго-западе в Донбассе и на Дону; а в разгар побед Деникина, когда осенью 1919 года он шел на Тулу в направлении на Москву и подступал к Саратову на Волге, Колчак уже отступил за Урал (и даже в июне, когда Деникин только что перерезал Волгу в Царицыне, Колчак уже отступал, да и от Царицына до Уфы расстояние немалое). Поэтому выдвинутое позднее главным оппонентом (а затем и преемником) Деникина бароном П.Н. Врангелем в его адрес обвинение, что в момент решающих боев Колчака на подступах к Волге Деникин не направил своих усилий на соединение с ним, трудно признать справедливым – в силу таких расстояний вряд ли этого можно было достичь.

Крайне слабой была и координация действий, во многом из-за отсутствия прямой телеграфной связи: как правило, телеграммы от Колчака Деникину и обратно шли кружным путем через весь земной шар, блуждая по 2–3 дня в один конец, а иногда не доходили вовсе[181] (о гонцах, пробиравшихся через две линии фронта и территорию красных по 2–3 месяца, нечего и говорить). Срочные радиограммы можно было отправлять только с единственной французской радиостанции в Омске, по согласованию с военным представителем Франции М. Жаненом (русские радиостанции были небольшого радиуса действия, а вторая крупная радиостанция – американская – находилась во Владивостоке[182]).

Трудно сравнивать Колчака и Деникина: это были фигуры примерно равного масштаба, каждый со своими плюсами и минусами. А.В. Колчак был более многогранной личностью: флотоводец, полярный путешественник и ученый, моряк и Верховный правитель, и жизненный путь его был более ярким, романтичным (особенно если прибавить волнующую драматическую историю любви с А.В. Тимиревой), а позднее трагическая гибель создала ему ореол мученика в глазах белой эмиграции. Наконец, он был официальным главой Белого движения, Верховным правителем, и в этом качестве его первенство признал и сам Деникин. Он имел самую большую по численности из белых армий (в разгар успехов – почти 350 тыс., из них до 20 тыс. офицеров, против 150 тыс. у Деникина на пике побед последнего), занимал громадную территорию от Тихого океана почти до Волги, включавшую Дальний Восток вплоть до КВЖД, огромную Сибирь, Урал и часть Туркестана (практически весь современный Казахстан с его «старой» и «новой» столицами). Будучи дилетантом в военно-сухопутном деле, вместе с тем, как администратор и политик Колчак проявил себя значительно сильнее и дальновиднее Деникина (в чем это проявлялось конкретно, будет рассказано в следующих главах). Наконец, Верховный правитель располагал золотым запасом империи, захваченным В.О. Каппелем у большевиков в Казани еще в августе 1918 года. Не случайно поэтому, что интерес к личности Колчака в исторической литературе и у современников выше.

Но не следует преуменьшать и роль Антона Ивановича Деникина. Да, он не был столь разносторонен, это был «чистый» военный до мозга костей, зато как специалист в своей области в Гражданскую войну он оказался более на своем месте, чем Колчак, который был дилетантом в военно-сухопутных вопросах, и внес несравненно больший личный вклад в военные операции. Биография его не столь ярка и драматична, но на склоне лет в ней был замечательный штрих – проявленный Деникиным в годы Второй мировой войны беззаветный патриотизм, когда он, находясь на оккупированной нацистами территории Франции, отказался сотрудничать с ними и, несмотря на старые счеты с советской властью, предпочел полуголодное существование сделке с Гитлером. Деникин не был официальным вождем Белого движения, но имел армию, хотя и численно меньшую, зато отличавшуюся более высокими боевыми качествами, цветом русского офицерства, лучшую из всех армий Гражданской войны (особенно выделялись легендарные Корниловская, Марковская и Дроздовская дивизии), что позволяло ему побеждать красных почти полтора года (с июня 1918 по октябрь 1919 года) меньшими силами, тогда как на колчаковском фронте успехи или неудачи колебались в основном в зависимости от того, на чьей стороне (у красных или у белых) был на данный момент численный перевес. В чисто военном отношении деникинские Вооруженные силы Юга России (и прежде всего их ядро – Добровольческая армия) сыграли более выдающуюся и интересную роль в Гражданской войне, чем колчаковские войска и значительно дольше «продержались» (хотя это объяснялось не столько личными талантами Деникина как полководца, сколько кадровым составом самой армии). Наконец, хотя они занимали меньшую территорию (820 тыс. кв. км против 15,6 млн у Колчака), но она была стратегически не менее важной, а по численности населения и большей (42 млн чел. против 34 млн у Колчака[183], по причине редкого населения необъятных просторов Сибири): в период пика успехов (октябрь 1919) – Северный Кавказ, Крым и Новороссия с Одессой, большая часть Украины с Киевом и Харьковом, Донбасс, Дон, часть нижнего Поволжья с Царицыном (ныне Волгоград), Центрально-Черноземные губернии России (Курск, Воронеж, Орел). Слабым местом Деникина было другое: как отмечали многие очевидцы, побывавшие как на колчаковской, так и на деникинской территории и имевшие возможность сравнивать, тыл Деникина был организован значительно хуже, чем у Колчака[184], и это при том, что и у Колчака он оставлял желать лучшего.

К слабым сторонам того и другого можно отнести дилетантизм (порой доходивший до наивности) в вопросах политики и гражданского управления (увы, русская армия не породила своего Наполеона или де Голля), ограниченность и местами нечеткость политической программы, слабость пропаганды, что в конечном итоге предопределило их поражение, сравнительную узость мировоззрения, свойственную военным людям вообще, определенную негибкость взглядов (Деникин хотя и был несколько либеральнее Колчака и не страдал такой «манией милитаризма», но был не менее бескомпромиссным великодержавным националистом, а с собственными министрами обращался столь же авторитарно, как и Верховный правитель). Хотя, как уже отмечено выше, в этой сфере (прежде всего в общей организации тыла, транспорта, мобилизационного аппарата, спецслужб) Колчак все же проявил себя сильнее и предприимчивее Деникина, который кроме армии практически ничем не занимался (да и в ней не сумел своевременно наладить мобилизационный аппарат, из-за чего его армия при более густонаселенном тыле численно уступала колчаковской).

В целом как личность Колчак представляет, пожалуй, больше интереса. Хотя авангардом Белого движения была все-таки деникинская армия.

И все же, при всех отмеченных нюансах, значение формального подчинения Деникина и других региональных белых лидеров Колчаку нельзя недооценивать. Несмотря на разделявшие их пространства, не позволявшие осуществлять координацию боевых действий и реальную единую власть, было достигнуто главное: морально-политическое единство Белого движения, на основе единой (сложившейся в первой половине 1919 года) социально-политической программы и с единым признанным вождем. Это не подлежит сомнению, а циркулирующие порой в неосоветских кругах сплетни о якобы имевшей место «взаимной вражде» между ведущими лидерами Белого движения лишены всяких оснований.

Прежде чем раскрывать содержание «Белой идеи» и ее применение на практике, надо понять, от кого она исходила, и кто ее поддерживал (в одной из предыдущих глав мы лишь тезисно дали общие контуры расклада сил, сложившегося после большевистского переворота в России). Социальную базу белых на Востоке России составляли предпринимательские круги («буржуазия» по тогдашней терминологии), офицерство, казачество Оренбургского, Уральского, Сибирского, Забайкальского и более мелких казачьих войск, малочисленное в восточных регионах страны дворянство, чиновничество, консервативно-патриотическая и либеральная интеллигенция (идейно сомкнувшиеся в этот период на платформе либерального консерватизма и великодержавного патриотизма под эгидой партии кадетов), духовенство, наиболее зажиточные слои коренного сибирского крестьянства, не знавшие помещиков и обладавшие большим количеством земли (в среднем больше даже, чем донские и кубанские казаки – соотношение земли на душу населения у них см. в примечании)[185]⁸⁵, квалифицированные уральские рабочие, пострадавшие от большевистской уравниловки в зарплате, беженцы из-за Волги от большевиков. Феноменальный факт, тщательно замалчивавшийся в советское время: среди лучших, наиболее отборных частей армии А.В. Колчака, отличавшихся исключительно высокими боевыми качествами, были Ижевская и Воткинская дивизии, состоявшие из уральских рабочих-добровольцев. Работавшие на оружейных заводах, высококвалифицированные и до революции получавшие хорошую зарплату, от советской власти с ее «уравниловкой» в годы «военного коммунизма» они понесли лишь ущерб и в августе 1918 года подняли знаменитое Ижевско-Воткинское восстание. Продержавшись три месяца, они затем вынуждены были отступить и влились в армию Колчака, где, как уже было сказано, составили две отборные добровольческие дивизии.

Ударную роль в Белом движении при Колчаке, как и на деникинском Юге, играли офицерство и казачество. Против были настроены железнодорожные рабочие (наиболее распропагандированные большевиками), крестьяне-«новоселы» (столыпинские переселенцы), завидовавшие коренным богатым сибирским «старожилам», развращенные «армейской демократией» солдаты 1917 года, демократические круги интеллигенции в лице партий эсеров и меньшевиков, имевших влияние в земствах, кооперативах и профсоюзах.

Богатый материал о настроениях тех и других дают многочисленные донесения местных властей, сводки органов контрразведки и государственной охраны. Основная масса крестьянства оставалась инертной. Крестьяне были недовольны взиманием податей (налогов), которые деревня фактически перестала платить в период революционного хаоса 1917–1918 годов, и мобилизациями на войну, смысл которой основная масса рядового населения Сибири плохо понимала. Ряд мемуаристов справедливо отмечали, что Гражданская война на востоке страны, ускоренная восстанием чехов, началась здесь преждевременно, когда население еще не успело почувствовать на себе всю тяжесть большевистского владычества. Не случайно с началом отступления армий Колчака первыми стали разлагаться части, состоявшие из сибиряков, и наоборот, наиболее упорными оказались части из волжан и уральцев, успевших более основательно ощутить на собственной шкуре «прелести» большевистской власти.

Таким образом, с одной стороны, власть Колчака сложилась на более социально благоприятной почве, чем, например, власть А.И. Деникина на Юге, где была гораздо более острая социальная поляризация населения, особенно между помещиками и крестьянами и между предпринимателями и рабочими; к тому же здешнее казачество не страдало, в отличие от донского и особенно кубанского казачества на Юге, автономистскими амбициями. И это признавали лидеры антисоветского Национального центра, говоря, что «армия адмирала Колчака, зародившаяся на крепкой почве Сибири, среди однородного по составу и здорового по духу сибирского населения… поставлена в лучшие условия борьбы, чем армия Юга, стесненная в своем движении местными сепаратистскими течениями»[186].

Кроме того, территориальное положение белых на Востоке было более стабильным, чем на Юге, где территория, занимаемая белыми, сначала стремительно расширялась, а затем так же резко сужалась, и в результате так и не сложился полноценный государственный и военный аппарат управления (и это, между прочим, было причиной большей численности армии Колчака по сравнению с деникинской, при том, что Деникин занимал более густонаселенные территории – нормальный мобилизационный аппарат в его армии так и не был сформирован). На Востоке у Колчака он сложился.

Бытует стереотипное мнение, что Сибирь традиционно была не только экономически, но и политически отсталой сравнительно с Европейской Россией. Это не совсем так. Сибирское население, несмотря на невысокий процент интеллигенции (до революции за Уралом был лишь один вузовский центр – Томск), еще при монархии отличалось относительной независимостью и пассионарностью, что объяснялось и меньшим удельным весом государственной бюрократии, и отсутствием пережитков крепостничества (искони отсутствовавшего здесь), более свободным образом жизни, наконец, определенным идейным влиянием политических ссыльных.

С другой стороны, как уже говорилось, основная масса сибирского населения плохо понимала смысл войны, поэтому с наступлением военных неудач начали развиваться дезертирство и партизанское движение в тылу. Кроме того, в армии Деникина был более высокий процент кадрового офицерства, что делало ее более боеспособной.

В последнее время в просоветской публицистике широко распространился миф, будто в Гражданскую войну большинство офицеров воевало в Красной армии против белых якобы «из патриотических соображений», признав советскую власть «подлинно народной», при этом приводятся взятые с потолка цифры и т. п. Это чистейший вымысел. И самое забавное, что в СССР роль офицеров-«военспецов» в формировании Красной армии и в Гражданской войне длительное время, наоборот, всячески затушевывалась: популяризировались либо представители большевистской партии (вроде М.В. Фрунзе и К.Е. Ворошилова), либо «самородки из народа» (типа С.М. Будённого, В.К. Блюхера и В.И. Чапаева). Лишь в позднем СССР, на волне хрущёвской «оттепели» стали отдавать должное и «военспецам» из царских офицеров. В современную же эпоху, учитывая возросшую популярность дворянства и монархии, коммунисты и их сторонники ударились в обратную крайность: стремясь провести преемственность между «лучшими традициями царской России» и советским периодом (хотя после Октября советская власть полностью отказалась от какого-либо правопреемства от старой России, и о традициях патриотизма вспомнила лишь к концу 30-х годов на фоне краха идеи «мировой революции» и провала Коминтерна в борьбе с фашизмом), они теперь, наоборот, пытаются представить дело так, будто русское офицерство как патриотический слой общества было в большинстве своем за советскую власть, а не за «ставленников интервентов Антанты».

В реальности все было с точностью до наоборот. О несостоятельности мифа о белых как «ставленниках Антанты» здесь уже говорилось, а более подробно этому вопросу посвящена одна из последующих глав. Что касается большевиков, то именно они, с их интернациональными идеями и полным отрицанием (в тот период!) патриотизма и национальных традиций, с их беспримерно позорным сепаратным Брестским миром с Германией, отдавшим ей огромные территории страны и обязавшим выплачивать контрибуцию, рассматривались абсолютным большинством патриотов России в то время как предатели и даже как немецкие ставленники (что, справедливости ради скажем, было тоже преувеличением). Что же до численного соотношения офицеров русской армии, служивших у белых и у большевиков, то даже советский исследователь А.Г. Кавтарадзе определял их округленно как 100 тыс. у белых и 75 тыс. у красных из всех 250 тыс. офицеров (остальные 75 тыс., по его мнению, уклонились от участия в Гражданской войне либо дезертировали из обеих армий). Современный историк С.В. Волков дает по своим подсчетам следующее соотношение: из примерно 320 тыс. офицеров дореволюционной русской армии около 170 тыс. (более 50 %) служили у белых, 50 тыс. (15 %) – у красных, 35–40 тыс. всячески уклонялись от участия в Гражданской войне либо дезертировали из обеих армий, столько же оказались в армиях бывших национальных окраин России (в основном Польши), 20 тыс. были истреблены, не успев принять участия в Гражданской войне, и 5 тыс. сразу эмигрировали либо не вернулись из-за границы, где служили в годы Первой мировой войны в бригадах русского экспедиционного корпуса во Франции и Салониках[187]. О конкретных цифрах можно спорить, но обратного (о якобы численном превосходстве «красных» офицеров над белыми) никто из профессиональных историков не утверждает. Иначе у красных не было бы, несмотря на весь их мобилизационный аппарат, такого катастрофического дефицита командных кадров, что дивизиями и корпусами зачастую командовали вчерашние солдаты и унтер-офицеры вроде Будённого и Чапаева.

При этом среди белых офицеров был высокий процент добровольцев (а это гораздо более сильная мотивация), среди красных же «военспецов» таковых были единицы (в большинстве своем карьеристы вроде М.Н. Тухачевского, использовавшие возможность сделать стремительную карьеру именно благодаря острому дефициту профессиональных командных кадров у красных), подавляющее большинство служили по мобилизации, при этом достаточно частыми были случаи их перехода на сторону белых. И это понятно: тогдашние идеи и конкретные действия большевиков, разрушавших историческую Россию и разжигавших социальную рознь («классовую борьбу») во имя химеры «мировой революции» (при этом в числе прочих натравливали и солдат на офицеров еще при Временном правительстве, целенаправленно разваливая армию ради захвата власти), были абсолютно чужды менталитету, настроениям и традициям русского офицерства.

Если офицерство было организующей силой Белого движения, а казачество – наиболее массовой его социальной опорой, то главной его политической опорой и в известном смысле «кузницей Белой идеи» выступала кадетская партия. Парадокс, но факт: из флагмана либеральной демократии, которым эта партия была до 1917 года, уже к концу 1918 года она превратилась в идеолога и трубадура военной диктатуры. Не случайно основная часть кадетского ЦК во главе с князем П.Д. Долгоруковым (традиционный лидер партии П.Н. Милюков очутился в Париже) в годы Гражданской войны сосредоточилась на деникинском Юге с центром в Екатеринодаре. На колчаковском Востоке был образован Восточный отдел ЦК партии во главе с В.Н. Пепеляевым, которого после вхождения в состав правительства Колчака сменил А.К. Клафтон (у белых действовало правило, согласно которому министры являлись формально беспартийными). Все трое названных лидеров были впоследствии расстреляны большевиками.

Разумеется, в формировании «Белой идеи» участвовали и представители распавшихся после Февральских событий 1917 года монархических партий («черносотенцев», октябристов и др.) и деловых предпринимательских кругов, имевших свои корпоративные организации (Советы съездов представителей торговли и промышленности, военно-промышленные и биржевые комитеты), но наиболее показательной в этом отношении является идейная эволюция кадетской партии. Поиски новой идеологии начались почти сразу же после Февральских событий, на фоне, с одной стороны, крушения традиционной российской государственности, с другой – полного фиаско российской либеральной демократии с февраля по октябрь 1917 года (в лице Временного правительства), не сумевшей противостоять разгулу анархии, нарастанию хаоса и как итог – победе большевизма. Зародышем «Белой идеи» можно считать программу Л.Г. Корнилова в ходе августовских событий 1917 года, поддержанную офицерством, предпринимателями и правыми политическими кругами от монархистов до кадетов. Корниловское выступление с полным основанием можно считать предшественником Белого движения.

Сближение кадетов с осколками монархических партий, в том числе идейное, началось уже в мае – июне 1917 года на фоне явного бессилия Временного правительства. Одним из его проявлений стал вопрос об унитарном или федеративном устройстве государства. Среди кадетов не было единой позиции по этому вопросу, до революции между ними выделялись как сторонники унитаризма, так и федерализма. В Сибири это было осложнено сильным движением местных «областников», выступавших за широкую автономию Сибири в рамках единого Российского государства. Однако уже на I Сибирском областном съезде в Томске 8–17 октября 1917 года кадеты подвергли идею федерализма резкой критике. Один из них, И.А. Некрасов (не путать с его однофамильцем, известным кадетским лидером Н.В. Некрасовым), резонно указывал, что исторически федерации (в США, Германии и др. государствах) возникали как объединения ранее разрозненных областей, обратных же примеров история не знает[188]. Он говорил, что в России с ее авторитарными традициями федерализм, при котором интересы разных регионов могут расходиться друг с другом и с интересами государства в целом, приведет к хаосу и распаду государства (что отчасти подтвердилось при реализации этого принципа в годы горбачёвской «перестройки»). Основной аргумент областников, что автономия Сибири приведет к более плодотворному для нее использованию богатств края, Некрасов парировал напоминанием о том, что и культурно, и политически Сибирь никогда не противостояла России, а наоборот, тянулась за ней и подвергалась ее влиянию. В дальнейшем основная масса российских (а не только сибирских) кадетов твердо становится на платформу унитарного государства.

Куда более разительным стал поворот кадетов в 1917–1918 годах с позиций парламентской демократии к поддержке военной диктатуры. На том же I Сибирском областном съезде кадетский делегат от Сибирского казачьего войска полковник Е.П. Березовский, говоря о стремлении копировать западные демократические формы, заявил: «Нельзя народу навязывать формы государственного устройства, может быть, совершенные, но не отвечающие его потребностям, ему еще непонятные даже»[189]. На фоне современных событий в Афганистане после ухода американских войск звучит более чем актуально…

Уже тогда разочарование вызывала полная недееспособность государственного аппарата при демократическом режиме Временного правительства. Как писала одна из кадетских газет, «милиция поглощает средства впятеро и вдесятеро больше старой полиции, не исполняя и десятой доли ее работы»[190]. Там же говорилось: «Все требуют средств и помощи от государства, отказываясь платить ему какие бы то ни было налоги, наивно думая, что для государственных нужд достаточно экспроприировать десятки тысяч богачей. Все стремятся только к одному: как можно больше получать и как можно меньше работать, не отдавая себе отчета, откуда же эти средства возьмутся». В одной из статей затягивание революционной стихии образно сравнивалось с затягиванием родов акушеркой[191]. Один из лидеров сибирских кадетов и будущий деятель колчаковского правительства В.Н. Пепеляев писал в дневнике: «Право должно располагать силой, иначе оно – не право… и все эти рассуждения вроде: противопоставить силу права праву силы – не что иное, как сентиментальная фразеология»[192]. Уже в конце июля 1917 года IX съезд кадетской партии высказался за жесткие меры по восстановлению порядка в стране и дисциплины в армии, за единовластие правительства и единоначалие в войсках, ограничение полномочий Советов и солдатских комитетов, а в случае их сопротивления – за роспуск и силовые меры подавления, предвосхищая по сути программу Л.Г. Корнилова.

Происходило понемногу отрезвление кадетов от типичного для старой русской интеллигенции преклонения перед народом. Кадетская пресса писала: «Более полустолетия русская интеллигенция воспевала народ в стихах и прозе как нечто бесконечно доброе, чистое, светлое, могучее… и вот лик этот понемногу начал проявляться… Это бесконечное варварство, дикость, злоба, беспощадность и бессмысленность… Жгут на кострах Толстого, Герцена, Достоевского, исчезают с лица земли культурные хозяйства… Господа интеллигенты-народники, покаемся всенародно – это наш грех… ибо и в Священном Писании сказано: не сотвори себе кумира… Пора понять, что народу нужно просвещение, нужна дисциплина, нужно руководство честное, твердое, а… не потворство его страстям»[193].

Кадеты среди первых поняли всю опасность большевизма. Если еще в апреле 1917 году П.Н. Милюков и центральный кадетский орган газета «Речь» благодушно приветствовали вернувшегося из эмиграции В.И. Ленина как «главу одной из крупнейших и уважаемых политических партий», то всего два месяца спустя кадетская пресса уже называла большевиков «наглыми хамами», «социал-хулиганами», «низменными демагогами», «кучкой авантюристов» и призывала применить к ним «настоящий уголовный суд»[194]. Не случайно после Октября кадетская партия первой попала под удар и специальным декретом Совнаркома от 28 ноября 1917 года была объявлена партией «врагов народа» [195].

Между прочим, сравнивая российских социалистов (в том числе и демократических – эсеров, меньшевиков) с западными, те же кадеты подмечали, что на Западе социалистические партии росли и развивались в легальных условиях парламентаризма и профсоюзов, поэтому «вопросы государства, права, чувство законности были им не чужды», тогда как в России «социализм родился и вырос в интеллигентском подполье. Власть гнала его нещадно». Поэтому он «развивался с душой привычного бунтовщика», лишенный «опыта государственной и общественной работы», ненависть к царскому правительству «заслоняла для него Русское государство», вследствие чего патриотизм чужд русскому социалисту, так как «он – гражданин мира и занят осчастливить все человечество»[196].

Именно поэтому либералы, дискредитировавшие себя во Временном правительстве, сами пришли к мысли о передаче власти военным. Уже в июне 1917 года лидер кадетов П.Н. Милюков негласно вел через Союз офицеров армии и флота первые зондирующие переговоры с А.В. Колчаком (только что ушедшим с Черноморского флота) на эту тему[197]. После отъезда Колчака в загранкомандировку на роль диктатора намечают Л.Г. Корнилова.

Впервые в это время проявилась и такая черта, характерная для кадетов во всю последующую эпоху Гражданской войны, как ставка на офицерство, «ныне попранное и оплеванное» социалистами[198]. А позднее, в процессе формирования антибольшевистских армий они выступали за безоговорочное изгнание политики из армии, разложившей ее в 1917 году, цитируя в этой связи классика французской либеральной политической мысли Альфонса де Ламартина: «Армия, которая рассуждает, подобна руке, которая стала бы думать»[199].

Огромное разочарование вызвал у кадетов не столько даже предвиденный ими крах Временного правительства, сколько разгон большевиками Учредительного собрания в январе 1918 года, оказавшегося неспособным защитить себя и привлечь на свою сторону сколько-нибудь серьезное массовое сопротивление. В феврале 1918 года кадетский ЦК выносит резолюцию: «1. …Учредительное собрание… не было в состоянии осуществить принадлежавших ему функций и тем выполнить задачу восстановления в России порядка, и потому возобновление его деятельности должно быть сочтено нецелесообразным и ненужным… (здесь и далее выделено мной. – В. Х.) 2. Становится неотложно необходимым установление в той или иной мере сильной единоличной власти. 3. Только после установления нормальных условий жизни власть эта созовет свободно избранное Учредительное собрание»[200]. Как сформулировал в те дни видный кадетский лидер В.А. Жардецкий: «Может быть, государство Русское ближайших столетий будет весьма далеким от тех широких надежд, в которых мерещилось нам его будущее в марте 1917 года. Но это несравненно лучше, нежели если оно умрет совершенно. И мы можем спасти Россию только при условии, если поймем, что нам не по пути с ее врагами, с ее мстительными пасынками – социалистами. Пусть они – потомки Иуды Искариота – идут презренным путем своего духовного предка»[201]. Здесь знаменательно не столько даже враждебное отношение ко всем уже социалистам (а не только к большевикам), сколько готовность отказаться от излюбленной кадетами парламентской демократии для России на долгой период, возможно, столетия. Сами кадеты признавали по этому поводу: «Это признание – величайшая скорбь для партии… упорно отстаивающей принципы либерализма и парламентаризма», но это – «неотвратимое требование момента»[202]. Как писал виднейший сибирский кадет профессор Н.В. Устрялов, «великими разочарованиями заплатила партия за предметные политические уроки, преподанные ей, как и всей русской интеллигенции, жизнью»[203]. По этому поводу правая пресса ядовито писала: «Господа кадеты после их шума, крика во всех четырех думах о вреде так называемых исключительных положений заявляют себя ярыми сторонниками таковых. Вылив в свое время целые ушата на дореволюционную власть за ее мероприятия по наблюдению за правильным ходом дел в земских, городских самоуправлениях, господа кадеты считают теперь правительственный контроль над самоуправлениями необходимым… Зная историю кадетской партии, не следует только удивляться, если под влиянием изменившегося политического ветра начнутся новые покаяния, извинения в смысле нетвердости, эластичности своих взглядов. Господствующая партия представляет собой удивительное сочетание Хлестакова со Смердяковым, иногда прямо-таки затруднительно определить, где начинается самообман и кончается обман»[204].

Краеугольным камнем расхождения между либералами и революционными демократами (социалистами) стало отношение к Февралю и его бесславным итогам, глубоко переосмысленное кадетами и оставшееся по-прежнему восторженным у эсеров и меньшевиков. За временный отказ от демократических лозунгов выступает на Южнорусской конференции кадетской партии (январь 1918 года) сам П.Н. Милюков, за отказ от идеи всеобщего избирательного права в условиях малограмотности и политической незрелости народа (по опыту выборов в Учредительное собрание, на которых победили эсеры) – другой видный кадетский лидер В.А. Маклаков[205]. Свою резолюцию о необходимости единоличной власти выносит торгово-промышленный съезд в Уфе в октябре 1918 года (уже незадолго до колчаковского переворота)[206].

На горьком опыте событий 1917 года кадеты приходят к выводу о необходимости «внепартийного» правительства: «Коалиция, построенная на сотрудничестве людей, остающихся в различной партийной зависимости, не может воплощать собою правительство. Это скорее конференция делегатов, уходящих каждые полчаса за кулисы, чтобы испросить инструкции от своих партийных комитетов… Дело партии работать над организацией общественного мнения и вести борьбу на этом просторном пути; но внутри правительства нет места ни партийной борьбе, ни партийной зависимости»[207].

Знаменательным с точки зрения «правения» кадетов, ранее отличавшихся традиционным для русских либералов равнодушием к вопросам религии, стал произошедший на IX партийном съезде в конце июля 1917 года поворот в сторону церкви. Если раньше партийная программа предусматривала отделение церкви от государства, то в новой ее редакции говорилось о православной церкви как об одном из государственных институтов публично-правового характера, помощь которому со стороны государства будет оказываться как господствующей в нем религии[208]. «Мост от интеллигента к крестьянину лежит через религию», – образно писала уже в период Гражданской войны кадетская пресса[209]. Довольно прозрачно кадеты пропагандировали и ту функцию церкви, которую еще Вольтер называл «уздой для народа»: «Церковь – фактор, организующий дух народа, делающий народ дисциплинированным, лишенным свойств зверя»[210].

Об изменении настроений либеральной интеллигенции красноречиво констатировалось в одной из сводок колчаковской военной разведки: «Прежние сторонники Михайловского и Чернышевского стали теперь последователями Достоевского и Владимира Соловьёва. Прежние космополиты стали националистами, атеисты стали православными, антимилитаристы – милитаристами»[211].

В земельном вопросе те же кадеты, ранее критиковавшие П.А. Столыпина за разрушение крестьянской общины, теперь сами приходят к выводу о его правоте: «При капиталистическом строе разложение земельной общины и замена ее частной земельной собственностью – дело неизбежное»[212]. А на Сибирском съезде агрономов в июне – июле 1917 года представитель кадетов Н.Н. Диго впервые заявил, что не меньшее значение, чем наделение крестьян землей (запасов которой все равно не хватит на всех в условиях роста населения – даже полный раздел помещичьих земель, составлявших менее ¹/₅ в общем объеме земли в России, мог лишь частично и временно решить вопрос «земельного голода»), имеет развитие технической агрокультуры, поскольку ресурсы экстенсивного развития сельского хозяйства исчерпаны[213]. Полемизируя с эсерами, кадеты отмечали, что замена частной собственности на землю ее арендой у государства лишит крестьян права свободно распоряжаться ею, а значит, снизит стимул к труду, сам же факт бесплатной передачи помещичьей земли в пользование крестьян обесценит ее в глазах населения и приведет к небрежному отношению[214].

При этом в вопросах финансово-экономической политики в целом кадеты по-прежнему стояли на либеральных позициях, предполагающих минимум вмешательства государства в экономику без крайней необходимости.

Являясь по сути и по форме военной диктатурой, белая власть – в противоположность большевикам, принципиально отказавшимся от правопреемства по отношению к старому Российскому государству – восстановила преемственность в законодательстве и в государственной символике и традициях: бело-сине-красный флаг-триколор, несколько видоизмененный герб, на котором монархические регалии – короны над головами двуглавого орла, скипетр и держава – были заменены крестом Святого Константина с девизом «Сим победиши» и мечом в лапах орла (также был изменен рисунок орла: в отличие от дореволюционного и полностью копирующего его нынешнего, орел изображался не с распластанными крыльями, а с расправленными вширь: сравните фотографии самого Колчака в адмиральском мундире с орлами на погонах до революции и в годы Гражданской войны); петровскую Табель о рангах с ее 14 классами (как в отношении военных и военно-морских, так и гражданских чинов, за исключением придворных); наградную систему орденов, связанных с национальными святыми (помимо этого, учреждались и новые боевые знаки, отражавшие события Гражданской войны: «За освобождение Сибири» и позднее «За Великий сибирский поход»); традиционную форму одежды чиновников и военных; знаки различия чинов и званий, и прежде всего погоны, являвшиеся основным внешним отличием белой армии от красной (характерное прозвище белых красными – «золотопогонники»; впрочем, что касается остальной формы одежды, то из-за нехватки собственного обмундирования одеваться нередко приходилось в поставляемые союзниками английские френчи и т. п.); трехцветные кокарды; строгую дисциплину (вплоть до официального восстановления дореволюционного воинского устава 1869 года и даже телесных наказаний розгами или шомполами в военное время, восстановленных еще в Первую мировую войну для военного времени) и чинопочитание в армии (вплоть до старорежимного титулования генералов «ваше превосходительство»), за немногочисленными исключениями вроде монархического гимна «Боже, Царя храни!» (временно замененного патриотической песней «Коль славен» на музыку Д.С. Бортнянского[217]) или чересчур архаичного титулования офицеров «благородиями».

Вместе с тем, учитывая изменения народной психологии после революции, командование пресекало факты неуставного самоуправства и рукоприкладства по отношению к солдатам, характерные для царской армии (известен случай, когда был разжалован в рядовые тыловой прапорщик, в пьяном виде ударивший солдата за неотдание чести). Создавалась некая видимость близости командования к солдатам при опоре на унтер-офицерский состав. В пасхальные апрельские дни 1919 года газеты писали: «В первый день Святой Пасхи Верховный правитель принимал у себя на квартире поздравления с праздником от фельдфебелей и вахмистров частей Омского гарнизона».

Был восстановлен официальный дореволюционный принцип «армия вне политики», характерный для большинства армий мира. В одном из первых своих приказов по армии от 21 ноября 1918 года А.В. Колчак запрещал в войсках политическую деятельность и «взаимную партийную борьбу, подрывающую устои Русского государства и разлагающую нашу молодую армию»[218]. Военнослужащим запрещались участие в политических партиях, собраниях и манифестациях, работа в периодической печати (за исключением военных изданий с разрешения начальства). Правда, в условиях Гражданской войны эти меры выглядели несколько парадоксально, если учесть, что именно офицерство стало не только ударной, но и организующей силой Белого движения, и сами лидеры этого движения во главе с Колчаком и Деникиным были военными.

Постановление Совета министров об учреждении ордена «Освобождение Сибири»

17 июня 1919

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 5. Д. 23. Л. 290]

Одновременно в крупных гарнизонах были учреждены отделы внешкольного образования и воспитания солдат[219] (до революции этому вопросу уделялось крайне недостаточное внимание, весь процесс воспитания солдат сводился к примитивным занятиям «словесностью», которые проводили сами малограмотные унтер-офицеры). На основе добровольных пожертвований по призыву правительства удалось собрать 30 тыс. книг, из которых комплектовались передвижные и стационарные библиотечки воинских частей[220].

Все это в противовес большевикам, создававшим новое, другое по самой идеологии и основам государство, и потому принципиально не пользовавшимся символами старого. Соответственно этому, белая власть принимала на себя в качестве правопреемника и все обязательства Российской империи и Временного правительства – как внешние (международные договоры, долги по внешним займам), так и внутренние (связанные с охраной собственности, выплатами пенсий и льгот и т. п.).

Были установлены формула присяги, которую приносили перед лицом Сената как высшего судебного учреждения сам Верховный правитель и члены правительства, форма поминовения государственной власти на церковных службах (подробнее об этом мы расскажем в следующей главе).

Принципиальное значение приобрел вопрос о легитимности власти А.В. Колчака, претендовавшей на роль всероссийской и признанной в этом качестве другими региональными белыми правительствами. Разумеется, она выглядела весьма относительной, поскольку была создана переворотом, но следует учесть, что после разгона большевиками Учредительного собрания формально и стопроцентно легитимной власти в России не было вообще. Если источниками формальной легитимности Временного правительства, созданного Февральской революцией, были акты об отречении от престола императора Николая II (в пользу брата Михаила), о назначении им же (при отречении) Временного правительства и об отказе великого князя Михаила Александровича от принятия престола до решения Учредительного собрания, то созданная Октябрьским переворотом советская власть никакой легитимности не имела. Тот факт, что ее признал II Всероссийский съезд Советов 26 октября 1917 года, ни о чем не говорит – Советы рабочих и солдатских депутатов на тот момент имели статус обычных общественных организаций, не наделенных законодательной властью. Таковой властью наделялось всенародно избранное на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права Учредительное собрание, которое не признало диктатуру большевиков и на первом же заседании потребовало от них восстановить демократические свободы, коалиционное многопартийное правительство, прекратить произвол и преследования оппозиции. Именно поэтому Учредительное собрание было разогнано на второй день своего существования, 6 января 1918 года, правительством большевиков как «контрреволюционное».

Власть же А.В. Колчака хотя и опиралась на переворот 18 ноября 1918 года, но формально ее источником был передавший ему власть Совет министров, назначенный Директорией (власть которой была признана съездом уцелевших депутатов Учредительного собрания) и признавший факт ее «распада» по непредвиденным обстоятельствам (в результате переворота, непосредственные исполнители которого прошли формальную процедуру суда, прежде чем были оправданы с учетом обстоятельств, вызвавших их действия).

Но и это не все. Высшим судебным учреждением и хранителем законности и права в России при Временном правительстве оставался Сенат, унаследованный от дореволюционного периода и признавший его власть. Этот же Сенат накануне своего разгона большевиками в ноябре 1917 года успел признать советскую власть «лиц, именующих себя народными комиссарами», «незаконной» и «преступной»[221]. Этот же Правительствующий Сенат в лице наличных членов, собранный вновь в январе 1919 года при Колчаке, признал его власть законной (подробнее об этом расскажем в следующей главе).

Так или иначе, даже с точки зрения формально-юридической власть Российского правительства А.В. Колчака была относительно легитимной по сравнению с советской властью.

Как уже говорилось, Белая идея по своей сути представляла синтез консерватизма (в смысле учета национально-исторического опыта, менталитета и традиций) и либерализма (в смысле применения идей общечеловеческого прогресса к этим реалиям). Этот синтез, как поиск «золотой середины», родился, с одной стороны, по причине крушения традиционной российской монархической государственности, с другой – на фоне бесславного краха демократической власти Временного правительства.

В самых общих чертах политическая и социальная программа белых, сформулированная в декларациях Колчака и Деникина в первой половине 1919 года, сводилась к следующим основным положениям:

1. В политическом вопросе: на текущий момент, до полной победы над большевиками – военная диктатура, при сохранении преемственности в законодательстве и символике от дооктябрьского Российского государства (в каких-то элементах – от дофевральского, в каких-то – от Временного правительства; подробнее рассмотрим это в следующей главе), при опоре на национальные традиции и православную церковь. Насколько умеренно авторитарная военная диктатура белых отличалась по содержанию и методам от тоталитарной диктатуры большевиков – увидим далее.

На будущее предполагался созыв на основе всеобщего и равного избирательного права нового Национального Учредительного собрания; старое, разогнанное большевиками Учредительное собрание (возрождения которого добивались эсеры и их союзники), белые не признавали из-за его левизны и демократизма под предлогом того, что оно было избрано «в обстановке народной смуты», а в свете последующих событий и утратило свою легитимность. В ранних изданиях протокола допроса А.В. Колчака следственной комиссии в Иркутске содержится его убийственная фраза: «Я считал, что если у большевиков и мало положительных сторон, то разгон этого Учредительного собрания является их заслугой, что это надо поставить им в плюс»[222]. С аналогичным презрением об этой демократической «говорильне» отзывался и большевистский вождь В.И. Ленин. При этом при правительстве А.В. Колчака, имевшего в глазах всей белой России статус общенационального, была создана и работала подготовительная комиссия по выборам в новое Национальное Учредительное собрание, в конце концов разработавшая детальный проект закона о выборах (подробнее о нем – также в следующей главе). Предполагалось, что это собрание и определит будущий государственный строй России.

Таким образом, белые вожди и идеологи уклонялись от прямой постановки лозунга монархии или республики; такая позиция получила название «непредрешения», т. е. окончательное решение вопроса о будущей форме власти официально как бы передавалось на волеизъявление народа. Хотя ядро Белого движения – офицерство – было, как уже говорилось, настроено в основном монархически, их предводители (и Колчак, и Деникин, и другие), частично и сами сохранившие симпатии к монархии (а некоторые, как В.О. Каппель, М.Г. Дроздовский, М.К. Дитерихс, А.П. Кутепов и другие – и откровенный пиетет к ней), учитывали тот факт, что монархическая идея в предреволюционные годы и за время революции была сильно дискредитирована в глазах широких масс народа (миф о том, что крестьянство сохраняло монархические иллюзии, лишен всяких оснований – это уже гораздо позднее, в годы сталинской коллективизации ОГПУ регистрировало наличие ностальгии по монархии среди значительной части крестьянства – т. е. когда большевики окончательно «взяли за горло» и стали отбирать землю, русский мужик вспомнил добром «батюшку-царя», но в первые годы после революции, получив вожделенную помещичью землю и вернувшись с надоевшей, непонятной ему мировой войны, он не испытывал никакой ностальгии). Даже казачьи станицы, прежняя опора монархии, в своих наказах времен Гражданской войны высказывались против нее. О крестьянах и рабочих и говорить нечего. Бывший царский премьер-министр (в 1911–1914 годах) граф В.Н. Коковцев, поэтесса Марина Цветаева и другие современники отмечали, что к известию о расстреле Николая II рядовые обыватели отнеслись либо с черствым равнодушием, либо даже со злорадством, редко можно было встретить сочувствие. Что касается прессы, то в ней признаком «хорошего тона» в эти годы стало осуждать монархию по поводу и без повода, что переходило всякие границы разумного: получалось, что все выдающиеся завоевания России, в том числе культурные, были осуществлены вопреки власти Романовых, а все негативное (экономическая отсталость, малограмотность народа и т. п.), наоборот, вменялось ей в вину.

Был ли сам Колчак монархистом? Сведения на этот счет противоречивы (о чем говорилось и в предыдущих главах). Некоторые его соратники, как адмирал М.И. Смирнов и генерал К.В. Сахаров, в эмиграции отвечали на этот вопрос утвердительно; генерал М.К. Дитерихс отрицал это. Сам адмирал на допросе следственной комиссии говорил, что после Февральского переворота не верил в возможность восстановления монархии («Ясно было уже, что монархия наша пала, и что возвращения назад не будет… Для меня было ясно, что восстановить прежнюю монархию невозможно, а новую династию в наше время уже не выбирают»[223]). В ранних изданиях его допроса приводятся также его слова: «Я не могу сказать, что монархия – единственная форма, которую я признаю»[224]. По всей видимости, этот вопрос не был для него принципиальным, т. е. он допускал возможность существования России как в форме монархии, так и в форме республики.

В свете этого позиция «непредрешения» была призвана объединить в рядах белых как монархистов, так и республиканцев, за исключением подавляющего большинства сторонников социалистических идей, своей приверженностью к социализму и «чистой демократии» слишком расходившихся с белыми. (Лишь на самом заключительном этапе Гражданской войны, в июле 1922 года генерал М.К. Дитерихс во Владивостоке провозгласил целью восстановление монархии. По сути, это был жест отчаяния: терять к тому времени было все равно уже нечего, все было испробовано; но и это не помогло. И лишь в эмиграции этот лозунг приняли остальные белые – в массе своих активных организаций, да и то тут же раскололись по вопросу о кандидатуре монарха на «кирилловцев» и «николаевцев». Терять им к тому времени было тем более уже нечего).

Некоторые исследователи почему-то считают, что такая «расплывчатость целей» лишала широкие массы понимания задач Белого движения. На самом деле, эти задачи достаточно четко проявлялись в практической политике белых (о чем мы поведем речь в следующей главе). В конце концов, вопрос о монархии или республике был далеко не главным (сильно ли отличается современная монархическая Великобритания от республиканской Франции?), и в любом случае было ясно, что даже при возможности возрождения монархии она будет лишь в конституционном варианте британского типа. В результате Первой мировой войны рухнули последние «классические», авторитарные монархии в Европе – Российская, Германская и Австро-Венгерская. В таких условиях даже искренним монархистам было ясно, что возрождение монархии в прежнем виде невозможно. Формула же «непредрешения» по сути обеспечивала сплочение в рядах Белого движения как монархистов, так и умеренных республиканцев (кроме демократических социалистов типа эсеров и меньшевиков), оставляя данный вопрос открытым и предохраняя от раскола. Хотя и следует признать в какой-то степени, что тезис «непредрешения» не давал четкой позитивной цели, способной сплотить вокруг себя.

Белые вожди прекрасно понимали, что какие-то завоевания революции, начиная с Февраля 1917 года, признать все равно придется, потому что историю невозможно повернуть вспять. Было бы нелепо и фантастично, например, пытаться восстанавливать такой уничтоженный революцией пережиток старины, как сословное неравенство (и без того постепенно отмиравшее еще при монархии). Они признавали, что уничтожение сословного неравенства имело безусловно положительное общенациональное значение (в противовес большевикам, создавшим уродливый «сословный строй наизнанку» с поражением в правах «представителей свергнутых эксплуататорских классов» – как широко трактовался этот термин на практике, мы уже видели). Так же нелепо было бы отменять введенный большевиками 8-часовой рабочий день. С другой стороны, принципиальное неприятие у белых вызывали такие дискредитированные жизнью новшества Временного правительства, как имевшая катастрофические последствия «демократизация армии» и уступки сепаратистским элементам национальных окраин.

Хотя, тем не менее, при белых режимах все партии, за исключением большевиков, имели легальность и право голоса (через газеты и различные муниципальные и общественные организации), сохранялась (хоть и в ограниченном виде) свобода печати. При этом на местном уровне при белых сохранялись выборные органы самоуправления – земские (в губерниях и уездах) и городские.

2. В национальном вопросе – восстановление «единой неделимой России» (главный боевой клич белых армий – «За единую неделимую Россию!») в дореволюционных имперских границах 1914 года. Исключение делалось для одной лишь Польши в этнических границах, независимость которой была признана еще Временным правительством в марте 1917 года. При этом, однако, белые придерживались взгляда на необходимость воссоединения с Россией западноукраинских земель Галиции, после распада Австро-Венгерской империи вошедшей в состав Польши, и добивались от союзников по Антанте исполнения принятых в 1915 году обязательств по передаче России по окончании Первой мировой войны проливов Босфор и Дарданеллы, принадлежавших Турции и дававших выход в Средиземное море. Что касается остальных национальных окраин бывшей Российской империи, то белые соглашались лишь рассмотреть вопрос о предоставлении наиболее значительным из них местного автономного самоуправления без права «самоопределения» и отделения от России. В полную противоположность большевикам, провозгласившим «право наций на самоопределение» и рассматривавших его как тактическую уловку в борьбе за мировую коммунистическую революцию. Между прочим, подобная великодержавная национальная программа белых вызывала у них серьезные трения с союзниками по Антанте, которые не были заинтересованы (после победы над Германией) в возрождении нового сильного игрока на мировой арене и склонны были признать независимость не только Польши, но и Финляндии, и Прибалтики (подробнее об этом см. ниже). Великодержавная программа Белого движения не представляла собой чего-то исключительного: это был еще век колониальных империй, и даже такие оплоты европейской демократии, как Великобритания и Франция, не собирались отказываться от своих многочисленных колоний по всему миру – распад колониальной системы и признание на уровне ООН права наций на самоопределение произошли значительно позже, после Второй мировой войны.

3. В экономике: а) возврат конфискованной большевиками собственности (частных промышленных и торговых предприятий, банков, недвижимости и проч.) прежним законным владельцам при сохранении дарованного большевиками 8-часового рабочего дня и прав профсоюзов (было бы нелепо отбирать эти социальные блага у рабочих); б) либерально-рыночная экономика при минимальном вмешательстве государства, со свободой предпринимательства и конкуренции, но с установлением реальных прожиточных минимумов и адресной помощи государства малоимущим.

4. В земельном вопросе: частичный возврат земель помещикам при установлении максимальных норм землевладения и постепенной выплатой компенсации им за те земли, что останутся у крестьян, либо за счет государства, либо за счет самих крестьян (по сути, это представляло собой выполнение еще дореволюционной программы кадетской партии, только в обратном направлении, поскольку большевики уже разделили между крестьянами помещичьи земли). Такой компромисс был призван удовлетворить интересы как помещиков, так и крестьян. Впоследствии мы увидим, почему он не имел успеха и, более того, стал одной из главных причин поражения белых, оттолкнув от них большинство крестьян.

В обстановке режима военной диктатуры А.В. Колчак стоял на вершине пирамиды власти и в соответствии с уже цитировавшимся «Положением о временном устройстве государственной власти в России» как Верховный правитель и Верховный главнокомандующий соединял в своих руках высшую военную и гражданскую власть. Причем, если его указы как Верховного правителя подлежали хотя бы формальному скреплению Советом министров (в реальности не было ни единого случая, когда Совет министров не утвердил бы его указ), то его приказы как Верховного главнокомандующего вообще не подлежали ничьему обсуждению и «скреплению».

Харизматичная личность А.В. Колчака очаровала многих либералов и близких к ним деятелей. Премьер-министр П.В. Вологодский отмечал в дневнике, что адмирал «подкупает своим благородством и искренностью»[227]. Ему вторил один из лидеров кадетов, впоследствии – идеолог «сменовеховцев» профессор Н.В. Устрялов, записывая впечатления о Верховном правителе: «Трезвый, нервный ум, чуткий, усложненный. Благородство, величайшая простота, отсутствие всякой позы»[228]. «Честнейшим и искреннейшим русским патриотом в лучшем смысле этого слова и человеком кристальной душевной чистоты» назвал его правый областник И.И. Серебренников[229]. Главный трубадур диктатуры кадет В.А. Жардецкий писал (в письме Н.И. Астрову): «Личные качества адмирала совершенно исключительны – это прежде всего крупнейшая одаренность, одновременно воин и ученый с широким политическим кругозором и тщательным в европейском смысле образованием. Высокий моральный строй и железная воля, которая выступает с беспощадностью в критические минуты. Его декларация – в существе его живые убеждения. Силою нравственной личности своей он покоряет всех, с кем соприкасается»[230]. Ему вторил (в письме М.М. Фёдорову) сенатор А. Новиков: «Образованный, культурный, государственный, высокой честности, А.В. Колчак наиболее приспособлен для роли верховного главы демократического государства»[231]. Даже министр труда меньшевик (социал-демократ!) Л.И. Шумиловский, впоследствии расстрелянный большевиками, на суде имел мужество сказать: «Я считал его безукоризненно честным человеком. И ни одного факта, который бы разбил мою веру в него, за весь последующий период мне не удалось узнать»[232].

Идеологи колчаковского режима считали политически необходимым в условиях Гражданской войны создание культа личности Верховного правителя. Как вспоминал управляющий МИДом И.И. Сукин, участники переворота, «считая себя связанными до конца с личностью выдвинутого ими героя, стали сознательно его возвеличивать… Внешними знаками почтения, атрибутами власти и приказания мы подчеркивали его авторитет и делали это сознательно, рассматривая Колчака как дорогое детище нашего национального дела… развился даже несколько искусственный пиетет к личности Верховного правителя, ее украшали легендами, старались сделать как можно более привлекательной и обаятельной»[233]. Кадетская печать развернула широкую рекламу «русскому Вашингтону». «Сибирская речь» писала о нем как о «мужественном борце за Россию, государственном деятеле со взглядами широкими, с умом напряженным, с сердцем, бьющимся живой любовью к России»[234]. А вот эпитеты из статьи журналиста С.А. Ауслендера под названием «Верховный правитель»: «Адмирал Колчак – почти что образ из сказки, высокой, изящной… великий интеллигент минувшей войны… знамя единой России… образ богатой и сложной культуры нашего народа… живое достояние своего народа… знамя достоинства, чести и культуры России»[235]. В газетных статьях, выступлениях и обращениях либеральных общественных организаций Колчака именовали «титаном», «витязем», «собирателем Земли Русской». Те же газеты создавали широкую рекламу колчаковским генералам, особенно Р. Гайде, А.Н. Пепеляеву и В.О. Каппелю. В особенности усилилось прославление личности Колчака после победоносного весеннего наступления его армий в 1919 году. Его называли уже не просто «русским Вашингтоном», но «великим вождем Земли Русской»[236]. В мае 1919 года Омское общество любителей изящных искусств постановило воздвигнуть прижизненный памятник адмиралу (на конкурсе победил проект И.Д. Шадра[237], впоследствии, по иронии судьбы, создавшего статую В.И. Ленина на Земо-Авчальской ГЭС). В свою очередь, Ленин объявил Колчака главным врагом Советской республики и призвал напрячь все силы в борьбе с ним.

Постановление Совета министров о флаге и брейд-вымпеле Верховного правителя

9 мая 1919

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 5. Д. 23. Л. 60]

Временной столицей Колчака и его правительства почти до конца оставался Омск. Показательно, что белые не ставили на будущее целью возврат столицы в Петроград. Москва воспринималась всеми как естественный геополитический центр, «сердце» России. Более того, во всех речах и выступлениях членов правительства и самого Верховного правителя звучали фразы о том, что приступать к всенародным выборам в новое Национальное собрание следует непосредственно после взятия Москвы.

На Востоке раньше начал формироваться аппарат гражданского управления – в июне – июле 1918 года, в то время как на Юге – поздней осенью 1918 года, и то формирование его так и не было закончено, поскольку тыл Деникина вначале стремительно расширялся, а в дальнейшем так же стремительно сужался. Поэтому адмирал Колчак унаследовал доставшийся ему от Директории аппарат власти и лишь усовершенствовал его в рамках диктатуры.

Главным органом исполнительной власти при Верховном правителе был Совет министров, в состав которого входили: 1) председатель Совета министров (в просторечии премьер-министр), 2) министр внутренних дел (в отличие от современного МВД, по дореволюционной модели возглавлявший не только силовые правоохранительные органы, но и контролировавший деятельность губернаторов), 3) управляющий Министерством иностранных дел (постоянным министром иностранных дел правительств Колчака и Деникина, как уже говорилось, был находившийся в Париже С.Д. Сазонов, занимавший этот пост еще в Российской империи в 1910–1916 годах), 4) военный министр (власть которого в условиях военного времени была ограничена властью Верховного главнокомандующего, а министр занимался в основном вопросами комплектования и снабжения армии), 5) морской министр (хотя настоящего морского флота на Востоке, в отличие от деникинского Юга с его Черноморским флотом, не было; в реальности морской министр ведал речными флотилиями и небольшой морской Сибирской флотилией на Дальнем Востоке), 6) министр финансов (в подчинение которого входили также казначейство и Госбанк), 7) министр юстиции (по дореволюционной традиции одновременно исполнявший функции современного генерального прокурора), 8) министр народного просвещения (включавшего все виды учебных заведений от начальных до высших), 9) министр путей сообщения (в то время заведовавший всеми видами транспорта, находившимися в государственной собственности), 10) министр торговли и промышленности (опять же, ведавший только госпредприятиями, а для частных устанавливались лишь общие правила деятельности), 11) министр земледелия (по аналогичной схеме по сельскому хозяйству), 12) министр продовольствия и снабжения (в условиях товарного дефицита времен Гражданской войны эта должность была исключительно важной, и до Колчака это были два отдельных министерства, но после прихода к власти он объединил их в одно с целью сокращения бюрократического аппарата), 13) министр труда (заведовал, как и сейчас, рабочим вопросом), 14) главноуправляющий по делам вероисповеданий (регулировал отношения государства с различными религиозными конфессиями), 15) управляющий делами Совмина (в руках которого находились ведение протокольной части и руководство техническим аппаратом правительства). Как видим, Колчак еще предпринимал меры по упрощению бюрократической структуры: он не только объединил два министерства продовольствия и снабжения в одно, но и ликвидировал Министерство почт и телеграфов, присоединив его к МВД. Особняком стоял находившийся в ранге министра государственный контролер (эта должность была сделана несменяемой ради придания ему относительной независимости).

Резиденция А.В. Колчака в Омске («дом Батюшкина» на берегу Иртыша)

[Из открытых источников]

Совет министров, располагавшийся в Омске в бывшем дворце генерал-губернатора (при Временном правительстве именовавшемся «Домом свободы»), при Колчаке играл, по сути, совещательную и служебно-исполнительную роль. Адмирал единолично назначал и смещал с постов министров. Правительство выполняло черновую работу по подготовке законопроектов, докладывая Верховному правителю лишь одобренные большинством министров результаты, без изложения «особых мнений» и разногласий. Роль правительства ослаблялась недостаточно сильной фигурой его главы Петра Васильевича Вологодского, которого характеризовали как «человека с ослабевшей волей, уступчивого, мягкого, неяркой индивидуальности», который «встал лицом к лицу с адмиралом, человеком горячего темперамента, легко и быстро впадающим в гнев и так же быстро потухающим, человеком с военными предрассудками и твердо определившимися предрасположениями»[238]. Наиболее влиятельными министрами в разные периоды были министр финансов Иван Андрианович Михайлов (фактически возглавлял правое крыло правительства, уволен в отставку в августе 1919 года), министр внутренних дел Виктор Николаевич Пепеляев (с мая 1919 года, в прошлом лидер сибирских кадетов, по своей политической роли в правительстве фактически сменивший Михайлова, после отставки Вологодского в ноябре 1919 года – премьер-министр), управляющий МИДом Иван Иванович Сукин (с декабря 1918 по ноябрь 1919 года), управляющий делами Совмина (до августа 1919), позднее министр юстиции (с мая по ноябрь 1919) и вице-премьер (с июля по ноябрь), профессор права Георгий Густавович Тельберг (в прошлом видный кадет правого направления, один из соавторов «конституции 18 ноября» совместно с Г.К. Гинсом) и управляющий делами Совмина (с августа по ноябрь 1919) профессор Георгий Константинович Гинс (умеренный кадет). Хотя по «конституции 18 ноября» Совет министров (за отсутствием выборного представительного органа) формально являлся не только исполнительным, но и законодательным органом, его реальный вес резко упал по сравнению с периодами Сибирского правительства и Директории.

Гораздо большую, хотя и полуофициальную политическую роль играл созданный сразу же после прихода к власти А.В. Колчака Совет Верховного правителя в составе пяти ключевых министров (внутренних дел, иностранных дел, финансов, премьер-министр и управляющий делами)[239], оказывавший решающее влияние на текущую политику. По должности в него входили премьер П.В. Вологодский, в разное время – сменявшие друг друга министры внутренних дел А.Н. Гаттенбергер, В.Н. Пепеляев, управляющие Министерством иностранных дел Ю.В. Ключников, И.И. Сукин, министры финансов И.А. Михайлов, Л.В. фон Гойер, управляющие делами Совета министров Г.Г. Тельберг, Г.К. Гинс. На практике мало считавшийся с Советом министров Колчак, все-таки не имевший опыта в вопросах гражданского управления, прислушивался к мнению Совета Верховного правителя. Если проводить условные параллели с советской властью, то Совет Верховного правителя играл при Колчаке роль своеобразного «Политбюро». Достаточно сказать, что этот Совет собирался 2–3 раза в неделю вместе с самим Верховным правителем[240], в то время как остальные министры имели доступ к нему лишь раз в неделю. Многие важные, принципиальные вопросы решались адмиралом после обсуждения с Советом Верховного правителя не только в обход Совета министров (путем чрезвычайных указов), но даже без его уведомления. Нередко сами министры узнавали об этих решениях из газет[241].

При этом большинство министров были деятелями провинциального масштаба, не имели всероссийской известности; единицы, подобно В.Н. Пепеляеву, успели до революции побывать депутатами Госдумы. Относительно лучше, по воспоминаниям современников, работали министерства земледелия, финансов, путей сообщения, Госконтроль, постепенно улучшалась (с приходом Пепеляева и Тельберга) работа министерств внутренних дел и юстиции.

В целом, в отличие от самого А.В. Колчака, большая часть его окружения не пользовалась достаточным авторитетом. Горячий поклонник Колчака английский полковник Дж. Уорд писал: «У меня существует полное доверие к характеру адмирала, но пигмеи, которыми он окружен, то и дело вставляют палки в колесницу государства. Тут нет ни одного, кому я бы доверил управление мелочной лавкой, а не только государством… Мелкие кляузы личного соперничества и прибыльных интриг занимают все их время»[242]. Впрочем, он оправдывал Колчака тем, что «пионер всегда ограничен в выборе подходящего материала».

Что касается лично Колчака, то, как отмечал тот же И.И. Сукин, «его политическое мировоззрение сводилось к весьма немногим, но зато резко очерченным убеждениям, в которые он до конца свято верил… Никакие соображения или аргументы политической целесообразности не могли его заставить, например, согласиться на отделение от России тех или иных ее окраин»[243]. Интересна характеристика правительства и лично Колчака, данная деятелем Национального центра А.С. Белоруссовым-Белецким (в письме М.М. Фёдорову), отмечавшим, что «воссоздан весь государственный аппарат, но… связи с населением, со страной нет. Правительство никто не знает, его творческая деятельность никому не известна и вообще крайне слаба… Совета министров нет… Разработанной и продуманной идеологии у них нет… правительство кустарное и провинциальное»[244]. Исключение автор делал для министерств внутренних дел и юстиции, работу которых оценивал позитивно. Еще ранее он писал тому же адресату: «Верховный правитель пользуется общественным доверием и возбуждает личные к себе симпатии. По всей вероятности, это мудрый и твердый государственный деятель. Беда в том, что государственный аппарат начал складываться до него… Сам Колчак очень чуток, понимает дефекты существующего и ищет общественной опоры. Между ним лично и широкими общественными кругами уже создались сердечные связи». В связи с этим Белоруссов считал необходимым помочь ему «эмансипироваться от здешних калифов на час»[245]. Но по мере нарастания военных неудач он сообщал, что Колчак «дурно окружен реакционным офицерством» во главе с «совершенно никчемным» начальником штаба Д.А. Лебедевым, в этом окружении, по его словам, «господствует настроение реакционно-мстительное, презрительное к общественности, жидобойное, сильно развито пьянство»[246].

В недостатках правительственного аппарата сказывалась бедность Сибири интеллектуальными ресурсами, о которой писал председатель Восточного отдела ЦК кадетской партии А.К. Клафтон Н.И. Астрову в июле 1919 года: «Если бы не беженцы с Урала, Волги, то Сибирь не могла бы создать и того, что есть… Сюда надо срочно присылать лучшие силы, чтобы они могли руководить общественной и государственной жизнью»[247].

Сказывался на работе правительства и характер военной диктатуры. Военные различных рангов вмешивались в гражданские дела на всех уровнях. Против такого положения протестовали многие администраторы и часть либеральной прессы, указывая на некомпетентность военных в ряде вопросов. Позднее, в июне 1919 года по многочисленным жалобам на произвол был создан Комитет по обеспечению порядка и законности в управлении, призванный координировать действия военных и гражданских ведомств; в него вошли министр внутренних дел, военный министр и министр юстиции[248]. В официальных документах неизменно подчеркивалась необходимость законности в действиях властей всех уровней. Еще в декабрьском циркуляре 1918 года о взаимодействии военных и гражданских властей Колчак отмечал, что «в пределах нормальной жизни военные начальники не должны вмешиваться в деятельность гражданских властей и в сферу их компетенций»[249]. Но кардинально изменить ситуацию не удалось. Впрочем, характерный для Гражданской войны произвол на местах наблюдался и у красных, только в других формах.

Централизация власти еще более усилилась после тяжелых поражений армии Колчака летом 1919 года, сопровождавшихся отступлением за Волгу и Урал. По его указу от 7 августа Совету Верховного правителя предоставлялись дополнительные широкие полномочия по организации обороны. В городах начали реквизировать для нужд армии автомобили и экипажи.

Пресса нередко критиковала правительство за склонность к трафаретным декларациям, не всегда подкреплявшимся реальными делами, бюрократизм и громоздкость – черты, присущие и старым российским госструктурам. «Наш административный аппарат, – писала омская “Наша заря”, – как и старый (т. е. царский. – В. Х.), успел превратиться в своего рода государство в государстве»[250]. В июле 1919 года группа демократически настроенных членов Государственного экономического совещания (о котором речь еще пойдет) в докладной записке А.В. Колчаку указывала: «Деятельность центрального правительства не подчиняется какой-нибудь определенной программе. Она случайна и зависит часто от скрытых безответственных влияний… Разросшийся аппарат… не имеет живой связи со своими представителями на местах», что ведет к произволу «отдельных агентов власти». В записке отмечались «несогласованность действий между всеми ведомствами», вмешательство военных властей в сферу гражданского управления, вследствие чего «население начинает выражать сомнение в преимуществах власти Временного Российского правительства перед властью большевиков». Авторы записки подчеркивали, что перечисленное – не «проявление чьей-либо злой воли», а «следствие слабости власти и оторванности ее от населения»[251]. При этом государственные структуры формировались как всероссийские, для обслуживания всей страны. Многочисленные учреждения заполняли люди не всегда квалифицированные, порой попросту уклонявшиеся от фронта. Лишь осенью 1919 года, уже в обстановке военных поражений, госаппарат был сокращен почти на 40 % для высвобождения сил на фронт[252]. Но эта мера существенно запоздала.

Нельзя забывать и о том, что мутная волна революции вынесла на поверхность разнообразную «накипь», размножила типы политических хамелеонов. Не забуду рассказ моего деда об их соседе в Томске, офицере колчаковской контрразведки, ушедшем с отступающей колчаковской армией, которого дед четверть века спустя, уже после Великой Отечественной войны, неожиданно встретил (уже под другой фамилией) в качестве… председателя райисполкома! о таких красноречиво писала омская газета «Заря»: «Умеренные при монархии, многие из них после Февральского переворота сделались крайне левыми и приняли самое деятельное участие в развале фронта и разрушении государства… поспели перекраситься во все цвета радуги до крайнего интернационализма включительно», а теперь «эти господа вновь начали надевать на себя тогу государственности»[253]. Вечно актуальные строки…

Местами, впрочем, проводились в жизнь и реальные либеральные принципы. Так, органы Госконтроля, в соответствии с принципом разделения властей, были сделаны независимыми от правительства и несменяемыми. Закон о независимом государственном контроле был введен в действие с 1 июня 1919 года.

После колчаковского переворота партийный облик Российского правительства изменился с уклоном «вправо». Ранее кадетов в нем насчитывались единицы, но при Колчаке уже к лету 1919 года они составляли половину министров (7 из 15) – хотя, как уже говорилось, со вступлением в должность все министры формально объявляли о выходе из своих партий. Кадетами были 3 из 5 перечисленных выше наиболее влиятельных деятелей колчаковского правительства – В.Н. Пепеляев, Г.Г. Тельберг и Г.К. Гинс. Программные установки правительства А.В. Колчака (как и А.И. Деникина) разрабатывались при участии кадетских идеологов.

С другой стороны, поскольку колчаковское правительство приобрело во всех уголках белой России значение и авторитет Всероссийского, в нем возрос удельный вес «пришлых» министров, не бывших выходцами из Сибири. Если на момент переворота 18 ноября коренные сибиряки или люди, связанные с Сибирью длительной работой, составляли в правительстве ³/₄, то уже к лету 1919 года их оставалось менее половины.

В эмиграции и в среде сочувствующих Белому движению современников распространено мнение, будто лишь барон П.Н. Врангель первым из белых вождей поставил вопрос о первоочередности (прежде возрождения «единой и неделимой» России) создать «хотя бы на клочке Русской земли» такие условия, которые показали бы народу лучший уровень жизни, чем при большевиках. Это не так, о чем свидетельствует хотя бы телеграмма А.В. Колчака британскому военному министру сэру Уинстону Черчиллю от 16 сентября 1919 года: «В случае, если бы борьба затянулась на предстоящую зиму, перед нами встанет, кроме военного дела, еще и другая трудная и важнейшая, по моему убеждению, задача – создать такие условия жизни в освобожденных уже частях России, которые удовлетворили бы острые экономические нужды населения и дали ему облегчение в переживаемых испытаниях»[254]. Показательно, что за полтора месяца до катастрофы на фронте, за которой последовало падение белой столицы, адмирал (видимо, окрыленный успехами А.И. Деникина на Юге) был не просто уверен в конечной победе, но полагал, что она может произойти до зимы, в ближайшие месяцы, и лишь на случай ее «затягивания» планировал перейти к крупным мероприятиям социально-экономического характера. Таким образом, в данном случае можно говорить лишь о запаздывании верных идей и решений, но не об их отсутствии. Недостаток политического опыта Колчаку отчасти компенсировали природный интеллект и здравый смысл. Он вполне освоил практичную линию поведения в таких вопросах, как, с одной стороны, методы диктатуры и беспощадность в борьбе с большевизмом в условиях Гражданской войны, с другой – осторожность в сочетании с твердостью в отношениях с союзниками, понимание необходимости демократических деклараций и завоевания симпатий широкой общественности, сочетание репрессий с пропагандой. Все это опровергает распространенное мнение о Колчаке, возникшее с легкой руки генерала барона А.П. Будберга, аттестовавшего адмирала в своем дневнике как «вспыльчивого идеалиста, полярного мечтателя и жизненного младенца» (при том, что самого Будберга иронически оценивали другие белые мемуаристы как желчного «диванного» критика, собирателя «слухов и сплетен»[255]). Другой вопрос, что в стремительно менявшихся условиях Гражданской войны полноценное формирование Белой идеи так и не было завершено, и большевикам по ряду причин удалось «переиграть» белых. Но в этом вина далеко не только одного Колчака.

Главным органом заграничного представительства белых было Русское политическое совещание в Париже, в которое входили бывший премьер-министр Временного правительства, кадет князь Г.Е. Львов (председатель), министр иностранных дел императорского правительства (сохранивший эту должность при белых правительствах, как координатор внешней политики) С.Д. Сазонов, один из лидеров кадетов В.А. Маклаков, лидер солидаризировавшейся с белыми правосоциалистической партии энесов Н.В. Чайковский и занявший сходную позицию бывший эсер Б.В. Савинков. Такой состав был призван обеспечить в глазах Запада видимость многопартийного демократического представительства. Русское политическое совещание вело активную работу на Западе, направленную на признание союзниками именно правительства А.В. Колчака в качестве всероссийского. Совещание функционировало до 19 июля 1919 года, когда князь Львов известил правительство Колчака, что в связи с подчинением всех белых правительств ему, означавшим их формальное объединение, «Политическое совещание в Париже прекращает деятельность»[256].

Другими органами зарубежного представительства были признававшие власть А.В. Колчака все русские посольства, военные миссии (деятельность последних объединял в Париже начальник объединенного военного представительства генерал от инфантерии Д.Г. Щербачёв, в прошлом главнокомандующий Румынским фронтом старой русской армии) и пресс-центры, главный из которых находился в том же Париже во главе с бывшим эсером В.Л. Бурцевым, блестящим журналистом, перешедшим на позиции активного сотрудничества с колчаковским режимом. Ни одно из русских посольств и военных миссий за рубежом не признало Октябрьского переворота и советской власти. Правда, своеобразие их статуса в годы Гражданской войны состояло в том, что после Октября Запад (вплоть до официального признания СССР в 1920–1930-е годы) не признавал никакого российского правительства, занимая в ходе Гражданской войны позицию наблюдателя.

Гражданскую власть на местах при Колчаке осуществляли назначавшиеся им и непосредственно подчиненные министру внутренних дел управляющие губерниями и областями (аналоги бывших царских губернаторов) и подчиненные им управляющие уездами (те и другие были переименованы вскоре после колчаковского переворота из губернских и уездных комиссаров, каковое название сохранялось при демократической власти летом и осенью 1918 года, а теперь было признано пережитком революции, особенно скомпрометированным при большевиках[257]). Выборную власть сохраняли с 1917 года атаманы казачьих войск, находившиеся в ранге губернаторов. Это, однако, не создавало особой помехи, поскольку казаки (за исключением упоминавшегося забайкальского атамана Г.М. Семёнова, да и то лишь на первом этапе) отличались высокой лояльностью в отношении белой власти и служили одной из основных ее опор. В прифронтовой полосе назначались подобные царским генерал-губернаторам (тоже существовавшим в приграничных регионах) главные начальники краев (таких краев было всего 3 – Уральский, Самаро-Уфимский и Южноуральский), которым подчинялись управляющие входившими в их состав губерний[258]. Впрочем, уже в апреле – мае 1919 года эта должность была упразднена[259], за счет чего в прифронтовой полосе была усилена власть военного командования.

При этом на местах продолжали действовать выборные органы самоуправления: в регионах – земства (распространенные на Сибирь при Временном правительстве) – губернские, уездные и волостные (последние были также учреждены в 1917 году), а в городах – городские думы и управы. Еще при Временном правительстве на местные выборы было распространено всеобщее избирательное право. В результате они почти целиком подпали под влияние социалистов, а в значительной степени в них проникли малограмотные люди. Получившие преобладание крестьяне рассматривали свое депутатство не как право участия в гражданском самоуправлении и в решении общественных дел, а как возможность приобретения разных льгот лично для себя (подобно многим современным депутатам). Пресса отмечала непрофессионализм новых земств, которые в той же степени имитировали свою деятельность, «как статисты на подмостках театра изображают народ»[260]. К тому же, выборы проходили при повсеместной пассивности населения. В феврале 1919 года управляющий Акмолинским уездом докладывал управляющему областью: «Население совершенно не имеет представления, а если имеет, то самое смутное, о земстве… На местах совершенно почти нет людей, знакомых вообще с делом о земстве и техникой производства выборов»[261].

Записка министра внутренних дел В.Н. Пепеляева для союзников «Основы гражданского управления в освобожденных местностях»

30 мая 1919

[ГА РФ. Ф. Р-200. Оп. 1. Д. 334. Л. 87–87 об.]

При Колчаке избирательный закон был изменен: на городские выборы был распространен мажоритарный принцип, в земствах восстановлены степенные (непрямые) выборы, высокий возрастной ценз (25 лет) и ценз оседлости, избирательных прав лишены (как и до революции) военные, служащие правоохранительных органов и монахи[262]. Это привело к определенному повышению делового уровня органов местного самоуправления и некоторому сокращению влияния социалистов, но, тем не менее, они продолжали играть весьма активную роль в земствах и городах, порой превращая их в гнезда оппозиции. Наиболее «левыми» и оппозиционными земствами (проэсеровской ориентации) были Томское, Енисейское, Иркутское и Приморское. Сохранялась и пассивность населения: в земских и городских выборах 1919 года в Сибири приняли участие всего 25–30 % избирателей.

Вместе с тем колчаковское правительство отвергло проект «Сибземгора» (Сибирского союза земств и городов), предлагавшийся демократическими партиями по аналогии с существовавшим до революции Всероссийским союзом земств и городов («Земгором»), который больше занимался политикой, чем деловой хозяйственной деятельностью. Опять же показательно, что против этого проекта активно выступили кадеты, ранее (до революции) бывшие активистами Земгора, что еще раз подчеркивает сильное «поправение» из позиций. Основным аргументом было, что органы местного самоуправления должны заниматься местными хозяйственными делами, а не политикой. Вместо этого правительство утвердило 8 августа 1919 года проект В.Н. Пепеляева[263], допускавший временные объединения земских и городских самоуправлений для координации деятельности по конкретным деловым вопросам (например, социальное страхование, санитарный надзор, школьное образование и т. п.). При этом (министру внутренних дел предоставлялось право отменять постановления земско-городских союзов, противоречившие их уставам, а союзам, в свою очередь – право обжаловать действия министра в Сенате[264].

Подобные структуры власти действовали и на Юге при А.И. Деникине, с тем отличием, что роль Совета министров исполняло при нем Особое совещание (в котором аналогами министерств были управления), управляющие губерниями назывались по-старому губернаторами, управляющие уездами – начальниками уездов, главные начальники краев – главноначальствующими областями (с той разницей, что при Деникине объединялись в области все губернии, кроме казачьих областей, а при Колчаке объединялись в края лишь прифронтовые губернии, да и то временно). Да еще при Деникине не было органа, подобного Совету Верховного правителя при Колчаке.

В кадровом вопросе А.В. Колчак проявил себя незаурядным прагматиком. В противоположность А.И. Деникину, вследствие своих либеральных комплексов избегавшему принимать на службу администраторов, кадровых полицейских и жандармов «царского режима» (исключение Деникин делал для военных и служащих судебного ведомства), Колчак делал ставку на профессионалов и не только не стеснялся привлекать на службу «старорежимные» кадры, но охотно это делал. Так, начальником Главного тюремного управления при нем был назначен бывший томский губернатор Гран, товарищем (заместителем) министра внутренних дел – бывший петроковский (в Польше) губернатор Ячевский, список сенаторов пополнили бывшие камергеры императорского двора князь Куракин и Шелашников.

Польза от такого подхода наиболее наглядно проявилась в деятельности правоохранительных органов. Статус и деятельность правоохранительных органов при Колчаке (как судебных, так и силовых), системы образования и отношения государства с церковью вообще представляют особый интерес, поэтому рассмотрим их отдельно. Колчаковское правительство обеспечило населению хоть какое-то (большего в условиях Гражданской войны ожидать было нельзя) подобие правопорядка. В противовес советской власти, уничтожившей независимость судов, была возрождена судебная система дореволюционной России, со времен реформы Александра II 1864 года являвшаяся одной из самых демократических в мире, основанная на независимости судей, гласности судопроизводства, равенстве всех перед законом, праве каждого на судебную защиту (адвоката) и институте присяжных. Был возрожден и возглавлявший ее Правительствующий Сенат, собравшийся в Омске в январе 1919 года в составе «временных присутствий» из имевшихся в наличии сенаторов до взятия Москвы[265]. Именно перед лицом Сената, после его торжественного открытия 29 января 1919 года, освященного омским архиепископом Сильвестром, принесли присягу на верность государству и законам сам Колчак и его министры[266]. Текст присяги Верховного правителя гласил: «Обещаюсь и клянусь перед Всемогущим Богом, Святым Его Евангелием и Животворящим Крестом быть верным и неизменно преданным Российскому государству как своему Отечеству. Обещаюсь и клянусь служить ему по долгу Верховного правителя, не щадя жизни своей, не увлекаясь ни родством, ни дружбой, ни враждой, ни корыстью и памятуя единственно о возрождении и преуспеянии государства Российского. Обещаюсь и клянусь воспринятую мною от Совета министров верховную власть осуществлять согласно с законами государства до установления образа правления, свободно выраженного волей народа. В заключение данной клятвы осеняю себя крестным знамением и целую слова и крест Спасителя моего. Аминь»[267]. Текст присяги членов правительства был сходным, лишь слова о власти Верховного правителя заменялись словами: «Обещаюсь и клянусь повиноваться Российскому правительству, возглавляемому Верховным правителем». Аналогичная присяга была установлена для членов земских управ на местах.

Более того, при Колчаке деятельность демократических судов присяжных впервые была распространена на Восточную Сибирь и Дальний Восток[268]. При этом, в соответствии с законом Временного правительства от 25 сентября 1917 года, для присяжных отменялся существовавший до революции имущественный ценз (сохранялся лишь ценз грамотности)[269]. Ранее как адвокатура, так и разделение суда и предварительного следствия распространялись только на суды общих инстанций (окружные суды и судебные палаты), не затрагивая низшие – мировые и волостные суды; теперь должность следователя вводилась и для мировых судов, а адвокаты допускались во все суды, включая волостные[270]. Кроме того, было отдельно разработано положение о судебном устройстве в «киргизских» (казахских) областях. Для них по российскому образцу создавались выборные волостные и уездные суды (аналогичные мировым судам в русских губерниях), а в окружных судах учреждались специальные «отделения по делам киргизов». Члены всех этих судов и присяжные, согласно положению, были казахами, казахским был и делопроизводственный язык (с переводом на русский для Сената)[271]. Также было издано Положение об улучшении по судебной части в Урянхайском крае (современная Тува), «в целях вызвать у жителей Урянхайского края, находящегося под протекторатом России и оспариваемого Китаем, прочные симпатии к Российскому государству»[272].

Особый порядок в чрезвычайных условиях Гражданской войны действовал лишь при расследовании дел, связанных с большевизмом. Подробнее мы рассмотрим его ниже в разделе, посвященном «белому террору».

Другое дело, что в условиях Гражданской войны восстановление судебной системы так и не было закончено. Особую роль, подобно всем остальным военным органам, играли военно-полевые суды, выносившие скорые смертные приговоры (к их числу обычно относят и военно-окружные суды в тылу, и собственно военно-полевые суды в прифронтовой полосе). К их ведению были отнесены все дела о тяжких государственных преступлениях. Был восстановлен и дореволюционный внесудебный институт административной ссылки по решению МВД[273].

Не надо забывать, что революция и Гражданская война расшатали все традиционные устои русской жизни, в том числе и основы законности и правопорядка. «Мы пережили ураган, – справедливо писала по этому поводу кадетская пресса, – который буквально разгромил те привычки населения, в коих держатся порядок и законность»[274]. А поскольку этот «ураган» к тому времени еще далеко не улегся, эти понятия становились весьма относительными.

В условиях диктатуры строгие кары полагались за посягательства на власть и жизнь Верховного правителя. В декабре 1918 года Совет министров ввел смертную казнь за покушение на его жизнь или на насильственный переворот (дополнение к статье 99 дореволюционного Уголовного уложения). За подготовку покушения на жизнь Верховного правителя грозила каторга (ст. 101), и даже за печатное или публичное оскорбление его личности – заключение в тюрьму (ст. 103). Умышленное неисполнение его указов и приказов также каралось каторжными работами (ст. 329)[275].

Характерный штрих: при всем своем сложном отношении к монархии, именно Колчак организовал полноценное расследование дела о расправе большевиков с царской семьей, поручив его опытному следователю по особо важным делам Н.А. Соколову, которому предоставил самые широкие полномочия. Последний провел кропотливую работу и на основе раскопок, сбора и анализа документов, поиска и допросов свидетелей установил время, место и обстоятельства трагедии. Правда, останки убитых до отступления белых из Екатеринбурга в июле 1919 года найти не успели.

Большим делом стала реорганизация милиции под руководством директора Департамента милиции, а затем министра внутренних дел, видного кадетского лидера В.Н. Пепеляева (у Деникина аналогичную роль выполняла «государственная стража»; любопытно, что ни Колчак, ни Деникин не решились восстановить традиционное название «полиция», довольно-таки скомпрометированное в глазах широких масс народа при старом режиме). При этом о милиции, доставшейся по наследству от правительства А.Ф. Керенского и демократического Сибирского правительства, сам Пепеляев выражался так: «Революционная милиция представляет собой такую язву, от одного произнесения имени которой порядочные люди приходят в содрогание. Перед этой язвой поблекли и стали пустяками недостатки царской полиции»[276]. В пороках правоохранительной системы он винил не «старый режим», а революционное «безвременье». До прихода к власти Колчака в работе милиции царили произвол, коррупция и моральное разложение. В Семипалатинске дошло до того, что начальник милиции самовольно арестовал городского голову (!), мотивируя это «неисполнением приказа командира корпуса об очистке города»[277]. Нередко самоуправство милиции доходило до порки провинившихся граждан. Коррупции во многом способствовала низкая зарплата милиционеров.

Не боясь обвинений в «реакционности», Колчак и Пепеляев стали привлекать на службу в милицию старые полицейские кадры, как профессионалов своего дела, независимо от их политических убеждений[278] (напомним, что старые правоохранительные органы – полиция и жандармерия – были уничтожены еще Временным правительством). Среди них были и профессионалы сыскной полиции – по-нынешнему уголовного розыска. Начальники милиции Перми и Читы до революции были полицмейстерами. В 30 городах Сибири, Урала и Дальнего Востока были открыты учебные курсы и школы милиции.

В итоге, по воспоминаниям одного из министров, «в несколько месяцев милиция настолько укрепилась, что представляла из себя достаточно стойкую силу»[279]. Для нее была введена новая форма, был свой ОМОН (буквально) – пеший и конный[280]. В ее рядах проводилась чистка. В частности, за хищения бриллиантов был арестован начальник столичной омской милиции Суходольский; за пьянство и произвол предан суду начальник новониколаевской уездной милиции, за злоупотребления и махинации арестован начальник милиции Щегловска (ныне Кемерово)[281], арестован начальник тобольского ОМОНа. В порядке централизации управления, еще до колчаковского переворота (в октябре 1918 года) милиция была передана из ведения земств и городов в МВД[282]. Справедливости ради, однако, надо признать, что недостатки в работе милиции до конца так и не были изжиты: так, даже в сентябре 1919 года, как явствует из приказа по МВД № 934, на некоторых участках столичной омской милиции дежурные не могли назвать министру номер телефона ОМОНа[283]. В том же месяце в г. Камень Алтайской губернии польский военный суд расстрелял начальника милиции Ипатова по обвинению в содействии большевикам[284].

При этом полномочия милиции были достаточно широкими. Так, с февраля 1919 года милицейским чинам временно, в условиях войны, разрешалось задерживать подозреваемых в государственных преступлениях на срок до двух недель без санкции прокурора. Эти полномочия были даже шире действовавшего до революции знаменитого «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия», которое периодически применялось лишь в областях, объявлявшихся в состоянии «усиленной и чрезвычайной охраны». Здесь же в условиях военного времени они распространялись на всю территорию, занятую белыми.

При режиме Колчака (единственном из всех белогвардейских режимов Гражданской войны) параллельно военной контрразведке была возрождена профессиональная политическая полиция – государственная охрана, положение о которой было разработано под руководством того же В.Н. Пепеляева и утверждено 17 июня 1919 года[285] (сам проект ее учреждения был выдвинут его предшественником на посту министра А.Н. Гаттенбергером и утвержден 7 марта 1919 года[286]). У Деникина функции общей и политической полиции совмещала государственная стража, что на практике показало свою неэффективность, поскольку работа секретных политических спецслужб отличается особой спецификой. По существу же, при Деникине функции спецслужбы, аналогичной советской ЧК, выполняла лишь военная контрразведка. Но и того хуже: во все эти «силовые» правоохранительные структуры Деникин принципиально не брал профессионалов «царского режима», а поскольку служба в них давала большие возможности, в результате их заполнили на Юге различные сомнительные личности, зачастую тыловые армейские офицеры, уклонявшиеся от фронта. Моральные и служебные качества этих органов при Деникине были крайне низкими, о чем он сам с горечью признавал в своих воспоминаниях, говоря, что многие из органов контрразведки, по сути, превратились в «очаги организованного грабежа»[287].

При Колчаке дело было поставлено иначе. Во-первых, как уже было сказано, наряду с военной контрразведкой была воссоздана профессиональная политическая полиция – государственная охрана. Во-вторых, в контрразведку и государственную охрану стали набирать профессионалов царской жандармерии. В составе Департамента милиции МВД (аналог дореволюционного Департамента полиции) был создан Особый отдел государственной охраны. Управляющим Особым отделом был назначен кадровый «царский» жандармский генерал-майор В.А. Бабушкин. Соответственно, центральное управление военной контрразведки, подчиненной Ставке Верховного главнокомандующего, возглавил «царский» жандармский полковник Н.П. Злобин. С учетом опыта противника – советских чекистов, колчаковское правительство намного расширило (по сравнению с дореволюционными) штаты политической полиции. До революции жандармские управления (с охранными отделениями при них) существовали только на уровне губерний (и отдельно – на железных дорогах), в связи с чем кадров для борьбы с революционным движением катастрофически не хватало, да и количество общей полиции на душу населения было в авторитарной Российской империи вдвое меньше, чем в демократической Франции. При Колчаке же создавались не только губернские и областные управления государственной охраны, но и уездные отделения и отдельные пункты в городах. Из 19 губернских и областных управлений государственной охраны при Колчаке в архиве сохранились послужные списки 11 начальников, из которых 8 были жандармскими офицерами с большим опытом службы в чинах от ротмистра до генерал-майора[288]. По сравнению с милицией, государственная охрана пользовалась высокими отзывами[289], хотя ее развертывание так и не было завершено в полном объеме, да и профессиональных кадров не хватало (на Юге у Деникина, напротив, они были в избытке, но он их не использовал).

Проведенные меры обеспечили высокую отдачу. В результате их ядро большевистского подполья в Омске и других крупных центрах Сибири и Урала было уничтожено в ходе блестящей спецоперации колчаковской контрразведки и государственной охраны в апреле 1919 года[290].

Активное привлечение А.В. Колчаком на службу профессионалов «царского режима» как в сфере гражданского управления, так и – в особенности – в правоохранительные органы, воссоздание профессиональной политической полиции выгодно отличают его как прагматика от А.И. Деникина, подверженного либеральным комплексам и боявшегося принимать на службу «царских» администраторов, полицейских и жандармов. Вообще, организации тыла Колчак уделял значительно больше внимания сравнительно с Деникиным, понимая, что от этого во многом зависит победа на фронте.

Политика диктатуры отражалась и в организации системы образования. Правительство А.В. Колчака восстановило местные попечительские органы государственного надзора за учебными заведениями (во главе с уполномоченными – аналог дореволюционных попечителей учебных округов), ранее упраздненные демократическим Сибирским правительством, что привело к развалу единой образовательной системы (правда, в вузах, с учетом принципа университетской автономии, полномочия этих органов ограничивались совещательным голосом)[291]. При этом традиционная выборность руководства вузов, по сути, уничтоженная большевиками и восстановленная сменившей их демократической властью в 1918 году, при Колчаке сохранилась. Министерство народного просвещения работало над проектом реформы среднего образования в направлении создания единой школы (в этом вопросе они не расходились с большевиками, упразднившими прежнее деление школ на гимназии, реальные училища и т. д. уже в 1918 году). Обсуждался вопрос о реформе орфографии (уже проведенной большевиками), но во избежание путаницы он был отложен до конца войны. В общем и целом, в этом вопросе белые, как и Временное правительство, придерживались позиции, сформулированной незадолго до революции Академией наук: она признала необходимость реформы орфографии, но рекомендовала переходить к ней постепенно.

Лишь в отношении календаря еще демократические правительства 1918 года целиком признали ленинскую реформу. Колчаковское правительство также продолжало пользоваться «новым стилем» (в отличие от деникинского, которое по традиции придерживалось старого календаря).

Вопреки советскому мифу о «реакционности» культурно-просветительной работы колчаковского правительства, как раз эта отрасль его деятельности была достаточно плодотворной. В частности, была создана сеть школ для детей нацменьшинств и даже педагогические курсы для подготовки преподавателей в них[292]. Правительство и лично А.В. Колчак содействовали развитию науки и высшего образования, в том числе Томского, Пермского и Иркутского университетов, Омского сельскохозяйственного института, были основаны научный Институт исследования Сибири в Томске (закрытый впоследствии большевиками), Сибирский геологический комитет, организована научная экспедиция в устье Оби[293]. В Томске функционировала эвакуировавшаяся при большевиках из Петрограда Академия Генерального штаба. В Омске возобновила свою деятельность историческая комиссия под названием «Архив войны», помимо прочего собиравшая интереснейший материал о влиянии войны на народную психологию (на основе фольклора, писем, опросов с мест и т. п.). Были организованы одни из первых в России курсы по дошкольному воспитанию. Поощрялось привнесенное с Запада скаутское движение среди юношества и подростков. Пожалуй, можно согласиться с тем, что колчаковское правительство, в отличие от большевиков, тратило в тяжелое военное время излишне много на культуру и образование в ущерб агитационно-пропагандистской работе[294], имевшей исключительное значение в условиях Гражданской войны.

Приветственная телеграмма Верховного правителя адмирала А.В. Колчака съезду по организации Института исследования Сибири

20 января 1919

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 4. Д. 125. Л. 53]

Большую роль в воспитательной работе белые уделяли церкви. Колчаковское правительство отменило декрет об отделении церкви от государства и восстановило государственное финансирование церкви и преподавание закона Божьего в школах (от которого, впрочем, разрешили освобождать по заявлению родителей ученика, а с 16 лет – и по заявлению самого ученика). Вместе с тем, белые не предусматривали восстановления синодальной структуры управления церковью, признав итоги Поместного собора 1917–1918 годов и избрание Патриарха. Вместо этого при Российском правительстве А.В. Колчака было создано Главное управление по делам вероисповеданий во главе с профессором церковного права П.А. Прокошевым, которое вело отношения государства со всеми религиозными конфессиями. Летом 1919 года пастырское благословение Колчаку прислал митрополит Херсонский и Одесский Платон. До сих пор не опровергнуто, хотя и не доказано, известие о благословении А.В. Колчака Патриархом Тихоном. Тем не менее, в храмах шли службы во здравие «богохранимой державы Российской и благоверного Верховного правителя».

Одновременно в белых армиях восстанавливалось военное духовенство, по образцу дореволюционной русской армии: в армии Колчака его возглавлял главный священник армии и флота протоиерей Касаткин, а с октября 1919 года – епископ чебоксарский Борис[295]; в армии Деникина – протопресвитер армии и флота (занимавший эту же должность в дореволюционной русской армии) протоиерей Г. Шавельский, а при Врангеле – епископ Севастопольский Вениамин (Федченков, в должности епископа армии и флота; впоследствии, в годы Второй мировой войны выступал с патриотических позиций и затем вернулся в СССР, где стал митрополитом). Поддерживая режим Колчака (как и на Юге – Деникина), духовенство при этом старалось не вмешиваться в борьбу партий и официально провозгласило устами архиерейского собора в Томске в декабре 1918 года внепартийность приходских советов. Впоследствии, в сентябре 1919 года правительство А.В. Колчака поддержало идею добровольческих военных формирований на религиозной основе – дружин Святого Креста и мусульманских отрядов Зеленого Знамени, о чем подробнее мы расскажем в следующих главах.

Доклад помощника управляющего Морским министерством контр-адмирала В.В. Ковалевского в Совет министров о снаряжении экспедиции в Обскую губу

4 июня 1919

[РГАВМФ. Ф. Р-1722. Оп. 3. Д. 80. Л. 125]

Адмирал Колчак и его окружение прекрасно понимали, что ради завоевания общественного мнения и помощи демократических держав Антанты необходимо прикрытие диктатуры соответствующей фразеологией (что порой вводит в обман и неопытных историков). Хотя адмирал и не был профессиональным политиком, но как умный и образованный человек широкого кругозора прекрасно понимал, что в ХХ веке, особенно после произошедших после революции колоссальных сдвигов в общественном сознании, управлять страной без учета общественного мнения и без народного представительства уже невозможно. Поэтому ему приходилось гибко сочетать методы диктатуры с демократическими декларациями. Так, по поводу его знаменитого обращения «К населению России» после переворота 18 ноября, текст которого приводился в предыдущих главах и в котором Верховный правитель заверял в своем стремлении дать возможность народу «беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, и осуществить великие идеи свободы, ныне провозглашенные по всему миру»[296], любопытное свидетельство оставил в своем дневнике В.Н. Пепеляев: «Колчак сказал, что обращение нужно немедленно для союзников… чтобы было сказано о демократии, отсутствии реакционных намерений»[297]. Это подтверждал и видный идеолог сибирских кадетов Н.В. Устрялов: «Чтобы получить поддержку союзников, которая была необходима как воздух, надо было замаскироваться под демократический режим»[298].

В одном из первых интервью журналистам в ноябре 1918 года Колчак говорил: «Я сам был свидетелем того, как гибельно сказался старый режим на России, не сумев в тяжелые дни испытаний дать ей возможность устоять от разгрома. И, конечно, я не буду стремиться к тому, чтобы снова вернуть эти тяжелые дни прошлого, чтобы реставрировать все то, что признано самим народом ненужным… Государства наших дней могут жить и развиваться только на прочном демократическом основании»[299].

Беседа Верховного правителя адмирала А.В. Колчака с представителями прессы в изложении газеты «Правительственный вестник»

30 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 7. Д. 2. Л. 16–20]

В своей декларации по поводу окончания Первой мировой войны его правительство заверяло союзников в стремлении к «воссозданию государственности на началах истинного народовластия, свободы и равенства»[300].

Этот тезис декларировался и в ответе адмирала на обращение западных держав в июне 1919: «Россия в настоящее время является и впоследствии может быть только государством демократическим»[301].

И на встречах с собственной интеллигенцией, с представителями земств и городов он не уставал подчеркивать, что «безвозвратно прошло то время, когда власть могла себя противопоставлять общественности»[302]. Такие заверения были призваны рассеять возникшие в левых демократических кругах после переворота опасения о том, не намерен ли новоявленный диктатор вообще уничтожить представительный образ правления. Как бы отвечая на эти опасения, адмирал в цитированном выше интервью прессе заметил: «Меня называют диктатором. Пусть так – я не боюсь этого слова и помню, что диктатура с древнейших времен была учреждением республиканским» (выделено мной. – В. Х.). И далее приводил примеры из истории, когда республиканские граждане в критические для государства периоды избирали на время диктатора.

Официальную позицию Верховного правителя в данном вопросе авторитетно подтвердил за рубежом министр иностранных дел С.Д. Сазонов. По прибытии в Париж в январе 1919 года он сразу выступил с заявлением перед западной прессой, в котором опровергал слухи о «реставрационных» намерениях белых. А в апреле с аналогичным заявлением обратилось к французскому премьеру и председателю Версальской мирной конференции Жоржу Клемансо упоминавшееся Русское политическое совещание в Париже.

Для подкрепления этих заявлений в марте 1919 года была создана правительственная комиссия для разработки закона о выборах в Учредительное собрание после победы над большевиками[303] (сам Колчак, впрочем, не любил этого термина, вызывавшего ассоциации со старым Учредительным собранием, разогнанным большевиками, и предпочитал называть его Национальным собранием). Эта комиссия под председательством маститого либерального журналиста и деятеля Национального центра, редактора газеты «Отечественные ведомости» А.С. Белоруссова-Белецкого, в состав которой вошли в числе прочих видные либеральные юристы, разработала к августу 1919 года достаточно демократичный законопроект[304], в основу которого было положено провозглашенное еще Временным правительством всеобщее и равное избирательное право (по словам самого Белоруссова-Белецкого, без него парламент не имел бы «должного морально-политического авторитета»). Как и в законе Временного правительства (и по образцу, начавшему утверждаться на Западе после Первой мировой войны), избирательное право распространялось и на женщин (хотя не все были согласны с этим: так, сам Белоруссов аргументировал скептическое отношение к участию женщин в выборах следующим образом: «Русская женщина в массе своей не предъявляет требования политических прав, давать же эти права, когда на них нет спроса, или умножать вотум избирателей в силу каких-либо абстрактных соображений, исходя, например, из принципа равноправия женщин, не представляется целесообразным. Опыт же предшествующих выборов в Учредительное собрание свидетельствует, что женщины… в большинстве случаев свои голоса подавали под влиянием близких им мужчин»[305]).

Тем не менее, были и существенные отличия от избирательного закона, по которому было избрано Учредительное собрание 1917 года. Так, прямые выборы предполагались лишь в крупных городах с населением свыше 250 тыс. жителей, в остальных местностях – двухстепенные (через выборщиков), когда каждый избирательный округ численностью 250–300 тыс. жителей делился на множество участков по 2 тыс. человек, от которых избирались по одному делегату-выборщику (из жителей данного участка) на окружные выборы (чаще всего избирательным округом был уезд). Отменялись выборы по партийным спискам, депутатами могли избираться только «одномандатники» (по одному на каждый округ). Демократическая пропорциональная система выборов заменялась мажоритарной (более типичной для авторитарных режимов), когда для избрания необходимо набрать свыше 50 % голосов, а если ни один из кандидатов столько не набирает, то проводится второй тур между двумя ведущими кандидатами. По сравнению с законом Временного правительства, возрастной ценз для участия в выборах повышался до 25 лет, как это было до революции. Так же, как и до революции, избирательного права лишались военнослужащие в соответствии с классическим принципом «армия вне политики» (правда, в условиях Гражданской войны это звучало парадоксом, поскольку именно военные стояли во главе Белого движения) и милиционеры. И, напротив, из-за наплыва беженцев из Европейской России, среди которых были представители культурных слоев общества, был отменен ценз оседлости. В целом же, повторяем, законопроект выглядел вполне демократичным – по крайней мере внешне. При этом выборы в Национальное Учредительное собрание предполагались после взятия белыми Москвы.

Указ Верховного правителя адмирала А.В. Колчака о начале работы Подготовительной комиссии по разработке вопросов о Всероссийском представительном собрании учредительного характера

16 мая 1919

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 4. Д. 1. Л. 214]

Намечались также выборы в государственное совещание по народному образованию, отложенные на неопределенный срок из-за военных событий.

Несколько позднее, 16 сентября 1919 года, А.В. Колчак издал Грамоту о созыве Государственного земского совещания из «умудренных жизнью людей земли» на переходный период до того времени, когда соберется Национальное собрание[306]. В своем рескрипте премьер-министру он подчеркивал необходимость созыва совещания «по преимуществу из представителей крестьянства и казачества (выделено мной. – В. Х.), на которых выпала главная тяжесть борьбы» с большевиками[307] (таким образом он желал, чтобы интересы крестьян в совещании представляли сами крестьяне, а не партийные интеллигенты-эсеры). По поручению адмирала, для разработки законопроекта была создана комиссия под председательством государственного контролера Г.А. Краснова. В начале ноября 1919 года Совет министров утвердил (с незначительными поправками) разработанное комиссией положение об этом совещании[308], представлявшем собой подобие дореволюционного Государственного совета, но вдвое меньшем по числу членов (около 200 человек). Две трети из них должны были избираться земскими собраниями (причем крестьянские депутаты – низшими, волостными земствами), городами, профсоюзами, казачьими станицами и церковными приходами, а одна треть – назначаться правительством из числа опытных юристов (по первоначальному проекту соотношение выборных и назначенных членов предполагалось половина на половину, но возобновившиеся военные неудачи вынудили «демократизировать» проект). Показательно, что расходы по выборам от крестьян и казаков принимала на себя казна[309]. Обязательными условиями для избрания являлись грамотность и высокий возрастной ценз – 30 лет. Участвовать в выборах не могли, по традиции, учащиеся и военные. В случае разногласий совещания с правительством предполагалось образование согласительных комиссий. Чрезвычайные указы Верховного правителя по срочным вопросам должны были после их издания в недельный срок также вноситься на утверждение совещания. Либеральная пресса приветствовала этот жест правительства как «новую фазу в строительстве государственности», а церковь благословила это начинание (лишь отдельные социалистические газеты критиковали проект за половинчатость и недостаточную демократичность, и наоборот, часть правых кругов выражала недовольство, считая любые выборы «несвоевременными»).

По свидетельству близкого к правительству мемуариста, Колчак долго откладывал издание грамоты о Государственном земском совещании, выжидая военного успеха (наступившего в сентябре после тяжелых поражений летом), чтобы это выглядело не вынужденной уступкой, а добровольным почином власти[310]. Само издание грамоты было обставлено с необычайной торжественностью: духовенство читало и комментировало ее прихожанам в храмах[311], а Временное высшее церковное управление в своем воззвании к пастве от 1 октября 1919 года призывало избрать «воистину лучших по разуму и по совести» и к «единению народа с властью»; при этом большевики именовались «богохульниками, убийцами и предателями Родины», Верховный правитель адмирал Колчак – «вождем нашего народа», а выборы – «делом великим, делом святым»[312].

Указом Верховного правителя от 8 ноября 1919 года выборы в Государственное земское совещание намечались на декабрь. Но выборы в него проводились уже после случившейся катастрофы на фронте, при бойкоте со стороны левых партий, и собраться это совещание так и не успело[313].

Еще раньше по схожему принципу при правительстве А.В. Колчака было образовано Государственное экономическое совещание (но только по экономическим вопросам), состоявшее частью из назначенных членов, частью из представителей торгово-промышленных корпораций, банков, кооперативов, земств и городов[314].

Грамота Верховного правителя адмирала А.В. Колчака о созыве Государственного земского совещания

16 сентября 1919

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 4. Д. 7. Л. 43–43 об.]

Все эти демократические декларации, жесты и заявления Верховного правителя, впрочем, достаточно осторожные, в его указах, на многочисленных встречах с общественностью и в интервью прессе, укрепляя его авторитет, в то же время питали в интеллигентской среде иллюзии о его демократизме. В порыве умиления иркутская кадетская газета «Свободный край» писала 16 марта 1919 года: «Верховный правитель во всех его речах представляется нам вполне конституционным представителем высшей власти… Неоднократные указания на необходимость согласования общественности с городским и земским самоуправлением рисуют нам адмирала Колчака как человека, искренне проникнутого демократическими началами, которые он намерен неуклонно проводить в жизнь»[315].

На деле же все эти декларации А.В. Колчака и его окружения были скорее вынужденной данью времени, рассчитанной прежде всего на привлечение помощи оружием и снаряжением со стороны западных демократий, в которой он так нуждался, а также на поддержку широкой общественности. И это лишний раз доказывает хорошее политическое чутье адмирала. Показательны не только определенные ограничения демократии в рассмотренных выше законах, но и сам факт, что выборы в Учредительное собрание откладывались до победы над большевиками, а Государственному земскому совещанию предоставлялись только совещательные полномочия. Но и не это главное. Гораздо важнее многозначительные оговорки, которые при этом допускал сам Верховный правитель. Так, в ответе на обращение союзных держав в июне 1919 года он отмечал, что не считает возможным восстановление Учредительного собрания 1917 года как избранного в обстановке народной смуты. Куда откровеннее выглядят его высказывания на этот счет в узком кругу. Например, красноречивая реплика, приведенная в воспоминаниях генерала М.А. Иностранцева: «При выборе в Учредительное собрание пропущу в него лишь государственно здоровые элементы»[316]. И когда в одном из публичных выступлений (в Уфе в мае 1919 года) Верховный правитель выставлял одной из первостепенных задач после победы над большевиками «создание условий» для этих выборов, то ему даже не приходилось лукавить, хотя, конечно, он недоговаривал. В его понимании «создание условий» как раз и означало обеспечение любыми средствами победы тех самых «государственно здоровых элементов». Не случайно белые, желая подчеркнуть отличие этого будущего парламента от Учредительного собрания 1917 года, называли его несколько иначе: либо Национальное Учредительное собрание, либо просто Национальное собрание. В одном из первых своих интервью перед журналистами в качестве Верховного правителя Колчак так и сказал: «Я избегаю называть Национальное собрание Учредительным, так как последнее слово слишком скомпрометировано»[317].

Докладная записка членов Государственного экономического совещания Верховному правителю адмиралу А.В. Колчаку о мерах по укреплению власти

Июль 1919

[ГА РФ. Ф. Р-190. Оп. 5. Д. 2. Л. 1–1а об.]

А что касается относительно демократичного законопроекта о выборах… Сталинская конституция внешне выглядела одной из самых демократичных в мире, но Советское государство и уж тем более его «парламент» демократичными от этого не стали. Можно лишь предположить, что в случае победы Колчака при таком отношении и при умело организованной системе отсева («пропущу лишь государственно здоровые элементы») в парламент была бы допущена лишь самая умеренная оппозиция, как в Испании при диктатуре генерала Франко. Приходится признать, что в этом вопросе Карл Маркс был прав, когда сказал в своей работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», что всеобщее избирательное право – еще не показатель демократии.

Свое подлинное отношение к демократии адмирал Колчак наилучшим образом сформулировал в переписке с Анной Тимирёвой 30 января 1918 года: «Что такое демократия? Это развращенная народная масса, желающая власти. Власть не может принадлежать массам в силу закона глупости числа (здесь и далее выделено мной. – В. Х.): каждый практический политический деятель, если он не шарлатан, знает, что решение двух людей всегда хуже одного… наконец, уже 20–30 человек не могут вынести никаких разумных решений, кроме глупостей… Демократия не выносит хронически превосходства, ее идеал – равенство тупого идиота с образованным развитым человеком»[318]. Здесь показателен чисто военный подход к политическим вопросам – по принципу Наполеона: «один плохой главнокомандующий лучше, чем два хороших». Колчак переносил законы управления армией на жизнь гражданского общества.

При всей европейской образованности и даже известной «англомании» адмирала российская демократия по примеру 1917 года прочно ассоциировалась у него самого и его единомышленников с «керенщиной», то есть дряблостью, безволием и сплошной «говорильней» вместо реальных дел на фоне развала страны. Недаром управляющий делами правительства Колчака Г.К. Гинс позднее вспоминал: «До последнего времени адмирал больше всего ненавидел “керенщину” и, может быть, из ненависти к ней допустил противоположную крайность – излишнюю “военщину”»[319].

Тем не менее проэсеровские круги интеллигенции, не смирившись со своим поражением, продолжали муссировать вопрос о немедленном созыве на освобожденной территории Учредительного собрания старого состава или, по крайней мере, на скорейших выборах нового. Из наиболее влиятельных газет с такими требованиями неоднократно выступали омская «Заря» и иркутское «Наше дело» (обе впоследствии были закрыты). Впрочем, даже «Заря» оговаривалась, что не следует возрождать дискредитировавшее себя Учредительное собрание старого созыва, которое «не могло защитить себя против пьяного большевика-матроса» (имея в виду матроса А. Железнякова, который закрыл это собрание своей исторической фразой: «Караул устал!»).

А.В. Колчак реагировал на подобные предложения резко отрицательно. Вот что писал он генералу А.Н. Пепеляеву (брату неоднократно упоминавшегося министра) по поводу предложения срочного созыва «Земского собора» 28 июля 1919 года: «Это будет победа эсеровщины – того разлагающего фактора государственности, который в лице Керенского и К° естественно довел страну до большевизма». Далее адмирал добавлял, что никогда не допустит «гнусной эсеровщины» и «политического шутовства в стиле Керенского»[320]. Выше мы говорили, как Колчак относился к старому Учредительному собранию.

Как уже отмечалось, современные неокоммунистические публицисты – в противоположность своим предшественникам, клеймившим белых и Колчака «ярыми монархистами» – называют их «чуждыми России либералами-западниками» («февралистами»), приравнивая их таким образом к Временному правительству Керенского (хотя прообразом Белого движения стало выступление именно против Керенского еще до Октября генерала Л.Г. Корнилова), пытаясь сыграть таким образом на сегодняшнем антилиберальном тренде. Приведенные выше и далее откровенные высказывания (и действия) Колчака не оставляют от подобных манипуляций камня на камне.

Другое дело, что и сами либералы в большинстве своем (по крайней мере кадеты), как мы видели, на горьком опыте отказались от своего былого демократизма и понимали, что по крайней мере до окончания Гражданской войны диктатура необходима.

Характерно, что не только в военной среде, но и в органах гражданской власти на местах преобладало (за исключением земств и городских дум) враждебное отношение к демократии. Замечательный до курьеза пример в этом отношении приводила иркутская газета «Наше дело». Слюдянская волостная земская управа направила в уездную милицию ходатайство с просьбой уточнить наименование Российского государства. «Запрос вызван тем, – писала газета, – что лиц, едущих с паспортами, в которых указано, что они состоят гражданами Российской республики, останавливали в дальнейшем следовании и чуть ли не пороли». Еще замечательнее то, что милиция, не сочтя себя компетентной в этом вопросе, препроводила бумагу в уездное земство, а оно, в свою очередь, переправило ее далее по инстанции. «Надо полагать, – с иронией комментировала газета, – когда ходатайство исколесит все учреждения и вернется в Слюдянку – много воды утечет»[321].

Показательно и то, что Колчак отменил празднование самой годовщины демократической Февральской революции в 1919 году (хороший «либерал-февралист»!). Более того, были даже запрещены митинги и манифестации в ее честь. Мотивировалось это тем, что рано подводить итоги революции, обернувшейся большевистским переворотом. Впрочем, кадетская пресса высказывалась по этому вопросу еще резче. «Сибирская речь» писала, что эту годовщину «уместно помянуть… во всенародном стыде и молчании»[322], имея в виду плачевные последствия революции. При этом кадеты выражали надежду, что революция явилась историческим «испытанием на прочность» русского народа, который преодолеет ее бури и выйдет из них закаленным, как булат из огня.

Схожим было отношение и к рабочему празднику Первого мая. В его канун в 1919 году приказом коменданта Омска в белой столице были запрещены первомайские митинги и демонстрации под предлогом того, что город находится на военном положении. Предлог был слишком явной натяжкой, так как, несмотря на военное положение, в городе вовсю работали рестораны, кабаре, казино и прочие развлекательные заведения. Просто власти опасались беспорядков.

Надо отметить, что для такого недоверия к демократии имелись все основания. Отсутствие демократических традиций, малограмотность населения сказывались постоянно. Для демократии совершенно отсутствовал уровень гражданской зрелости. Если сегодня, при поголовной грамотности, люди не знают, за кого голосуют (не говоря о знании партийных программ), а потом возмущаются поддержкой депутатами (ими же избранными!) повышения пенсионного возраста, – что же говорить о том времени, когда больше половины населения было вообще неграмотным? Выше говорилось, какой непрофессионализм и стяжательство демонстрировали депутаты избранных по закону Временного правительства новых демократических земств, рассматривавшие зачастую свои депутатские мандаты как средство для приобретения льгот лично для себя (впрочем, о чем говорить, если аналогично поступают и многие сегодняшние «народные избранники», хоть и более просвещенные, чем тогдашние крестьянские депутаты?). Как уже говорилось, в муниципальных выборах принимало участие всего 25–30 % избирателей, настолько люди устали за три года революции.

К тому же в земствах и городских думах было немало социалистов, связанных с подпольными организациями своих партий, боровшихся против Колчака. Местами, хотя и в меньшинстве, они даже преобладали в этих учреждениях (из крупных городов – в Иркутске), занимаясь не столько местными хозяйственными делами, сколько политиканством.

Методы диктатуры проявлялись и в ограничении свободы печати. В первые недели после переворота 18 ноября была даже ненадолго введена предварительная цензура печати, контролировавшая ее реакцию на события. Две недели спустя ее отменили, но обычная цензура сохранилась[323]. Военные цензоры и начальники гарнизонов имели право возбуждать уголовные дела против редакторов и авторов, а начальник штаба Верховного главнокомандующего мог по их представлениям закрывать газеты и журналы.

Конечно, по сравнению с советским режимом, жестоко преследовавшим любую критику правительства, здесь была довольно широкая свобода мнений. В период наибольшего расширения подвластной Колчаку территории в апреле 1919 года (Урал, северо-восточные земли современного Казахстана, вся Сибирь и Дальний Восток) на ней издавалось (от Уфы до Владивостока), по данным отдела печати при Совете министров, 107 газет и 84 журнала[324]. Тем не менее нередки были случаи закрытия газет по распоряжениям правительства и военных властей. Так, за резкую критику правительства были закрыты омские газеты «Заря» и «Наша заря», иркутская «Наша мысль», новониколаевская «Народная Сибирь», владивостокские «Далекая окраина», «Эхо» и «Рабочий мир» и петропавловский «Рабочий», хотя все они были отнюдь не большевистскими и совсем не призывали к свержению правительства, а лишь критиковали ряд его действий. Только за январь – февраль 1919 года было закрыто 16 профсоюзных и эсеровских газет[325]. Писать о недостатках, беспорядках и злоупотреблениях считалось допустимым, но осуждать правительство – лишь в осторожной критике отдельных его мероприятий, и не дай Бог при этом задеть лично Верховного правителя. Это, однако, не мешало закрытым газетам «возрождаться» в новом обличье: так, известная оппозиционная омская газета «Заря», закрытая в июне 1919 года, вскоре вновь начала выходить под названием «Русь».

Помимо этого, на время войны запрещались политические уличные собрания, демонстрации и митинги.

При относительной терпимости к оппозиции, непримиримое отношение было лишь к большевикам. В одном из обращений колчаковского правительства к народу говорилось: «Мы ведем с большевизмом смертельную борьбу, которая не может окончиться договором или соглашением, ибо в этой борьбе мы защищаем Родину против Интернационала, свободу против тирании и культуру против одичания. В этой борьбе у нас нет честных противников, есть шайки грабителей, руководимых международными отбросами»[326].

Кстати, отношение к большевикам и со стороны либералов было крайне непримиримым. Многочисленные газетные статьи того времени пестрят такими эпитетами в их адрес, как «отстой российского дна», «нечисть», «человеческое отребье», «подонки общества из уголовных элементов», «международные преступники».

По поводу празднования Первого мая в 1919 году кадетская «Сибирская речь» писала:

«По улицам Петрограда, по улицам оскверненной и замученной Москвы сегодня бродят с красными флагами жалкие толпы советской челяди. Комиссарские латыши, китайцы и наши отечественные отбросы в рядах красной гвардии маршируют по Невскому и по Тверской. Перед наскоро построенными памятниками Карлу Марксу и другим великим учителям разбоя сегодня пляшут сарабанду красные бесы. Там, в Москве и Петрограде, сегодня праздник Красного Дьявола… Он клялся, что правы только надежды на земное счастье, которое все – в равенстве у полного корыта…

Великий обманщик показал, наконец, фокус, которым так долго тешил воображение черни… Земля залита кровью. Человек замучен и загнан… Дети Сатаны внушили ему соблазнительную мысль восстать против законов хозяйственного сотрудничества людей. Мщение природы обществу не замедлило прийти в образе голода, который терзает его тело, в образе смерти… Воистину несчастливы эти верующие в Сатану, которых Троцкий приобщает кровью жабы… у жалкого разбитого корыта сегодня топчется несчастное, голодное, вымирающее стадо… Но Тот, Кто справляет сегодня праздник в Москве и Петрограде, отменно доволен. Вечный Шутник, Козлоногий, он заливается неслышным дребезжащим смехом… Вечный Шутник знает, что его сила на земле только на срок… а пока незрячие… сегодня будут справлять Его праздник. Гнусавыми голосами споет ему сегодня приветственную речь социалистическая рать, на всякий случай отделив себя на вершок от большевиков… От всей души пожелаем простым и в сущности неплохим людям, чтобы 1 мая 1919 года было для них последним искушением поклоняться Великому Шутнику»[327].

И когда умеренно-социалистические газеты призывали правительство к политической амнистии и «прощению обид», либеральная пресса возражала против любых поблажек большевикам. Некоторые кадетские газеты предлагали предать большевистских вождей во главе с В.И. Лениным и Л.Д. Троцким международному суду – подобно тому, как державы Антанты добивались этого в отношении бывшего германского императора Вильгельма. Основанием для этого они считали международный характер и направленность преступлений большевиков. Любопытно, что Троцкий вызывал у них еще большую ненависть, чем Ленин. Сравнивая их, та же «Сибирская речь» писала: «Ленин – пусть безумный маньяк, готовый на преступления для достижения своих целей (ведь он верит твердо, что истину-то, формулу математически неопровержимую он знает), все-таки это человек мысли и идеи. Троцкий – откровенный преступник по профессии, по призванию, по страсти»[328]. Известный журналист С.А. Ауслендер, бежавший из Петрограда в Омск, рисовал такой отталкивающий портрет Троцкого: «Дурного тона элегантность, утрированная гримировка под демоническую личность и пожирателя женских сердец, наглая развязность выскочки, самоуверенная самовлюбленность… у других его коллег по кабинету я все же заметил известное чувство меры и приличия – Троцкому эти деликатные ощущения незнакомы. Он разваливается в кресле, готов положить ноги на стол, во всех жестах, в выражении лица чувствуешь только одно – невыносимую, карикатурную пошлость зарвавшегося наглеца. Все эти парады и смотры Троцкого, вся пышность его появлений, окруженного блестящей свитой красных генералов и офицеров – все это такой грубый, безвкусный балаган, над которым, к сожалению, нельзя смеяться, так как он слишком отвратителен»[329].

При Колчаке широко праздновалась летом 1919 года годовщина освобождения Сибири от большевиков. В каждом городе дата освобождения от советской власти была объявлена неприсутственным днем. От участия в праздновании демонстративно уклонилась лишь Иркутская городская дума, в которой сильное влияние имели эсеры.

Вместе с тем, когда говорят, что «белые и красные были одинаково жестокими диктаторами», это ложь и подтасовка. Советская власть изначально строилась как тоталитарный режим, основанный на сочетании насилия, абсолютного подавления инакомыслия и демократических свобод с мощной, всеобъемлющей идеологической пропагандой. Белогвардейская власть представляла умеренно авторитарную военную диктатуру с ограниченным допуском оппозиционных партий (кроме большевиков) и свободы печати, в газетах нередко подвергались критике управляющие губерниями и даже министры, а также общая политика правительства; вне критики, как и при монархии, оставалась лишь особа Верховного правителя.

Советская власть вплоть до 1936 года строилась на «диктатуре пролетариата» и правовой (не говоря об имущественной) дискриминации «социально чуждых элементов» (насколько широко трактовалось это понятие, мы уже приводили примеры в предыдущих главах). Создавался сословный строй наизнанку, тем более уродливый, что по сравнению с дореволюционным сословным строем (постепенно отмиравшим еще при монархии), в котором привилегированные сословия были по крайней мере носителями традиций, образования и культуры, в советской системе привилегии получали, наоборот, низшие, наименее культурные слои общества (и это было естественно – тем легче было большевикам опираться на их поддержку и «промывать» им мозги). Белогвардейская же власть строилась на идее правового равенства граждан.

Советская власть возвела террор в систему управления, от которой начала отходить лишь по мере своего разложения после смерти Сталина. Для белых же террор был лишь ответным и временным средством (причем несопоставимым с красным террором по масштабам и системной жестокости), в целом они ориентировались на возрождение правового государства, складывавшегося в России со времен реформ Александра II. Впрочем, о терроре мы поговорим отдельно, потому что певцы «комиссаров в пыльных шлемах» особенно любят спекуляции на эту тему.

В целом же, белая диктатура была настолько же «похожа» на красную, как путинский режим на сталинский, или как режим Франко в Испании – на Гитлера. И это – несмотря на то, что формально белая диктатура была более «классической» и ничем не ограниченной. Юридически, согласно Положению о временном устройстве государственной власти в России, принятому после переворота 18 ноября[330], власть Верховного правителя практически никем не ограничивалась (положение о «скреплении» Советом министров, им же и назначенных, его указов по гражданской части оставалось пустой формальностью), к тому же он соединял ее с властью Верховного главнокомандующего (что типично для режима военной диктатуры) с правами согласно дореволюционному военно-дисциплинарному уставу, дополненному статьей 46-1, предоставлявшей ему право в военное время разжаловать своей властью генералов и офицеров в рядовые. Впоследствии в эту практику были внесены дополнения: с одной стороны, указ Верховного правителя от 27 августа 1919 года предоставлял право Совету министров самостоятельно утверждать постановления, не затрагивающие «основ государственного строя»; с другой – постановление Совета министров от 29 августа предоставляло право Верховному правителю проводить без формального утверждения Совмином указы, «издаваемые в порядке чрезвычайной меры»[331].

Наоборот, большевистская власть чисто формально была декорирована и подобием (хотя и весьма уродливым, лишавшим избирательных прав миллионы граждан) выборных законодательных органов в лице Советов и их съездов, и пирамидой «как бы» выборных партийных органов, но при этом оставалась жесточайшей однопартийной диктатурой тоталитарного типа, в отличие от умеренно авторитарной власти белых. Само по себе наличие выборных представительных органов мало о чем говорит, и лучше всего это продемонстрировала сталинская эпоха, когда при формальном (опять же) устранении всех ограничений демократии, всеобщем, равном и прямом избирательном праве и декларированных демократической конституцией 1936 года правах и свободах граждан на практике царила такая абсолютная «вертикаль власти» и полное подавление любого не то что инакомыслия, а даже намека на него, которые не снились Ивану Грозному.

И если мы посмотрим на историю других стран, то увидим, что практически везде военные диктатуры носили гораздо более умеренный и относительно «мягкий» характер по сравнению с партийными диктатурами. Партийные диктатуры, как правило, устанавливались наиболее радикальными партиями либо фашистского (Гитлер, Муссолини и др.), либо коммунистического толка (Ленин, Сталин, Мао Цзэдун и др.) и имели ярко выраженную идеологическую окраску, когда идеология правящей партии навязывается обществу фактически в виде новой религии, крайне нетерпимой к любой конкурирующей идеологии; отсюда и жесткий тоталитарный характер с подавлением любого инакомыслия. В отличие от них, военные диктатуры (Колчак и Деникин в России, Франко в Испании, Хорти в Венгрии, Пиночет в Чили и др.), как правило, не носят жесткой идеологической окраски и призваны содействовать умиротворению общества после крупных социально-политических катаклизмов, носят «переходный» характер (значительно менее долговечны, чаще всего уступая в дальнейшем место плавной эволюции к демократии) и относительно терпимы к разным партиям и идеологиям, кроме радикальных.

Другой вопрос, что, в отличие от Ленина, имевшего – при всех просчетах и промахах эпохи «военного коммунизма» – в целом продуманную программу действий, Колчак недостаточно ясно представлял себе дальнейшее будущее. Над ним довлело в первую очередь стремление сокрушить большевиков, к которым он относился с подлинной (и вполне понятной) ненавистью. В письме к жене осенью 1919 года он писал: «Моя цель первая и основная – стереть большевизм и все с ним связанное с лица России, истребить и уничтожить его. В сущности говоря, все остальное, что я делаю, подчиняется этому положению»[332]. Ради этого он допускал в тактических целях и дипломатические уловки перед союзниками.

Несомненно одно: вопрос о форме государственного устройства не был для него принципиально важным – об этом свидетельствуют его вполне откровенные высказывания о монархии и республике, приводившиеся выше. Но несомненно и другое: демократия как способ управления была ему органически чужда, в особенности после событий 1917 года, связанных с плачевной деятельностью Временного правительства. Исключение составляет его доброжелательное отношение к местным учреждениям земского и городского самоуправления, обладавшим (при всех недостатках, о которых мы писали) незаменимым опытом в хозяйственных делах – но только на местном уровне и только в пределах хозяйственно-экономических нужд, не допуская их к вопросам общей политики.

А поскольку, как мы видели из его не менее откровенных писем, адмирал был по своим взглядам убежденным милитаристом, он, и будучи Верховным правителем, уделял политическим вопросам все же недостаточное внимание по сравнению с военными – и ошибался в этом, поскольку победа в Гражданской войне зиждилась в первую очередь на привлечении на свою сторону народа (один из его министров образно замечал по этому поводу: «Адмирал – Верховный главнокомандующий поглотил адмирала – Верховного правителя»[333]). Очень хорошо высказалась по этому поводу омская газета «Заря» в полемике с правительственным официозом «Русская армия» в феврале 1919 года. В своей статье «Идеи и штыки», отвечая на вопрос: кто же побеждает на войне – идеи или штыки, она писала: «И идеи, и штыки. Идеи, поддержанные штыками, но и штыки, одухотворенные освободительной идеей» [334].

И Колчак, и Деникин любили подчеркивать тезис о «надпартийности» своих правительств. Действительно, формально все министры при вступлении в должность выходили из партий. У многих это создавало иллюзию о чисто «деловом» характере их деятельности, направленном на решение текущих финансовых, хозяйственных и военных вопросов и подчиненном лишь одной объединяющей цели – борьбе с большевизмом. Конечно, было бы упрощением так считать. Бывают надпартийные правительства, но практически не бывает внепартийных. На опыте стран Европы газета «Отечественные ведомости» справедливо указывала в своей полемике с социалистической «Зарей»: любое, даже коалиционное правительство не может стоять вне вопросов общей политики. Сами кадеты, больше всех говорившие о надпартийности и обвинявшие других в узкопартийных интересах, оказавшись ведущей силой в белых правительствах, проявили все то же тяготение к навязыванию своей идеологии. Другой вопрос, что программа правительства может представлять собой более или менее удачный компромисс между различными партиями, но без формулировки общей политической и социально-экономической платформы ему не обойтись. Это подтверждал и опыт самих белых правительств. В чем этот компромисс был удачным, а в чем нет? Увидим далее.

В отношениях с различными политическими партиями Верховный правитель руководствовался принципом, изложенным в новогоднем обращении его правительства к народу в 1919 году, где говорилось, что правительство «не видит оснований для борьбы с теми партиями, которые, не оказывая поддержки власти, не вступают и в борьбу с нею»[335].

Выше говорилось, что основной политической опорой белых стала кадетская партия. При Колчаке это проявилось, пожалуй, как нигде более наглядно. Поддержка кадетами власти Колчака была абсолютной. В декабре 1918 года Восточный отдел ЦК партии постановил запретить «изолированные выступления от имени партии без санкций отдела ЦК» во избежание окружения Верховного правителя «советчиками-любителями»[336]. Очевидно, что эта дисциплинарная мера была вызвана прежде всего стремлением укрепить политическое влияние партии на власть. Кадеты постоянно подчеркивали надклассовый характер диктатуры А.В. Колчака: «Власть не может сделать себя средством мести отдельных классов, как бы ни были поруганы и нарушены их права», а «должна привлекать всех к одинаковому участию в строительстве Русского государства»[337].

Декларация Российского правительства о положении в стране и о задачах власти

12 января 1919

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 4. Д. 7. Л. 4–5]

В речи на открытии III Восточной конференции кадетской партии 17 мая 1919 года председатель Восточного отдела ЦК А.К. Клафтон подвел итоги идейной эволюции партии за период Гражданской войны. Знаменательным стало признание кадетского лидера: «Революция с огромной силой ударила по нашей программе и по нашей привычной идеологии»[338]. Изданное после переворота обращение А.В. Колчака к населению, названное Клафтоном «государственно мудрым в своей краткости и простоте», стало, по его словам, «программой нашего правительства в борьбе за русскую государственность и русскую национальную культуру». С тех пор, прямо заявил Клафтон, «мы стали партией государственного переворота, благодетельное историческое значение которого только теперь начинают понимать великие западные демократии. Мы приняли на себя всю политическую ответственность… Партия… отдала все свои силы… на прямую службу правительству». Под «бурные и долго несмолкаемые овации» делегатов оратор провозгласил А.В. Колчака «национальным вождем, с величайшим мужеством, энергией и прямотой которого связаны все наши надежды и вера в светлое русское будущее», и призвал «отдать власти все, что мы можем – жизнь, знания, труд и состояние свое… объединиться вокруг Верховного правителя, как единого главы Русского государства». Программа его правительства была названа «мудрой и глубоко демократичной». Парадокс утверждения о «демократизме» программы диктаторского режима был скорее внешним, поскольку диктатура подразумевалась лишь до окончания Гражданской войны.

Конференция направила приветственную телеграмму А.В. Колчаку, заверяя, что видит в его власти «глубокую историческую правду». В ответ адмирал выразил «чувство глубокого удовлетворения» линией поведения «искони и неизменно государственной» партии и уверенность в том, что она и впредь будет «неустанно содействовать» ему в работе. Основной задачей партии конференция поставила выработку конкретных тактических путей к достижению победы над большевизмом. Одним из них виделось перенимание лучшего у противника, в чем они не расходились с лидерами партии. В 1919 году один из последних, В.А. Маклаков, говорил в Париже: «Надо взять все, что есть справедливого у большевиков, и предложить это самим (выделено мной. – В. Х.)»[339], подобно тому, как это делали сами большевики, заимствовавшие в своем Декрете о земле элементы эсеровской программы.

С этим соглашались и непартийные либеральные газеты более левого направления. Так, томская «Сибирская жизнь», говоря об «обаянии» большевистской пропаганды в народных массах, писала: «Этому обаянию надо противопоставить нечто равноценное»[340]. К сожалению, эти трезвые мысли не подкреплялись реальными делами: в коренных вопросах русской жизни ограничились по большей части заявлениями программно-декларативного порядка, откладывая их практическое решение до будущего Национального собрания, оно казалось второстепенным перед лицом главной объединяющей цели – военного разгрома большевиков, в полном соответствии со словами самого А.В. Колчака: «Полное уничтожение военной живой силы противника – по отношению к таковой основной задаче все остальное должно получить характер служебный». Подхватывая его мысль, «Сибирская речь» писала: «И лишь там, в Москве, заколов дракона, можно будет думать о длительных задачах национального и государственного существования», когда наступит «новый Московский период собирания России воедино»[341].

Более детальную политическую программу партии на ближайшее будущее определяла резолюция конференции по тактическому вопросу от 26 мая 1919 года. По вопросу об устройстве центральной власти она сводилась к следующим тезисам: 1) подтверждение верности идеям демократии, надклассового правового государства и социальной справедливости; 2) временный (до полной победы над большевиками) и ограниченный законом характер диктатуры Верховного правителя; 3) разграничение функций гражданских и военных властей с приоритетом гражданской в отношении административных вопросов; 4) созыв после победы над большевиками «Всероссийского Национального собрания с учредительными функциями»; 5) поддержка «исключительных мероприятий» власти в условиях военного времени; 6) ответственность министров перед Верховным правителем; 7) формирование совещательного органа при Верховном правителе из представителей общественности по назначению и без особых привилегий для его членов (это было еще до издания грамоты о выборах в Государственное земское совещание); 8) улучшение условий быта госслужащих[342].

Своим девизом кадеты провозгласили «национальное восстановление России при помощи новой, по существу и духу всероссийской, внепартийной, внеклассовой власти Верховного правителя»[343]. У многих это создавало иллюзии о чисто «деловом» характере их деятельности во власти, но, как уже говорилось, в реальности кадеты, оказавшись ведущей силой в белых правительствах, проявили все то же тяготение к навязыванию собственной идеологии.

Отдельные органы кадетской прессы стремились превзойти самого Колчака в стремлении к диктатуре (в этой связи их иронически называли «большими католиками, чем папа Римский»). Когда в апреле 1919 года правительство выдвинуло проект временного законосовещательного органа – Государственного совета, «Сибирская речь» заявила о нежелательности любого выборного госучреждения до полной победы над большевиками. Екатеринбургские «Отечественные ведомости» требовали на «переходный период» диктатуры сверху донизу, вплоть до назначения членов земств, на что даже Колчак не пошел.

Кадеты имели мужество признать демократизм партии в 1917 году «роковой ошибкой», поскольку «законодательное творчество и словесные убеждения действуют в порядке мирного времени, а во время войны, революции и государственного переворота волеизъявления государственной власти достигают своей цели применением силы и требуют для своей защиты меч»[344].

Изменившееся отношение к демократии требовало теоретических обоснований. Независимо от знаменитого немецкого социолога Макса Вебера, высказавшего мысль о неизбежном отрыве демократии от народа, иркутский кадетский «Свободный край» писал: «Избранники народа, ставшие на верхах государственного и общественного устройства… станут снова обособленным классом»[345]. Кроме того, утверждала газета, никакая демократия не в состоянии разрешить полностью противоречия между классами, между работниками умственного и физического труда.

Кадетские лидеры взяли на себя роль политических консультантов колчаковского правительства по всем вопросам. Перекличка резолюций кадетских конференций и выступлений кадетских деятелей с заявлениями А.В. Колчака и официальными декларациями его правительства позволила утверждать, что «по взглядам Колчак был очень близок к правому и доминирующему крылу кадетов в Сибири»[346]. Их идейным кредо в эпоху Гражданской войны стал постоянно акцентируемый приоритет воссоздания общероссийской государственности над демократией и партийно-классовыми интересами: «Нельзя говорить… о защите интересов того или другого отдельного класса, раз не обеспечено самое бытие необходимой совокупности классов, то есть государства»[347]. Но этот тезис был скорее декларативным, т. к. без урегулирования противоречий между классами государственное объединение очевидно состояться не могло.

Кадеты и примыкавшие к ним либералы вели активную общественную деятельность в поддержку диктатуры. Среди них выделялась профессура. Выше назывались ее представители, непосредственно участвовавшие в правительстве А.В. Колчака. Кроме того, профессор Томского университета Э.В. Диль работал в следственной комиссии по делу об убийстве царской семьи, а также стал инициатором и организатором движения скаутов в Сибири. Профессор Томского университета Б.П. Иванов был в числе организаторов религиозных добровольческих «дружин Святого Креста» в колчаковской армии. Профессор Томского технологического института кадет А.В. Лаврский при Колчаке был председателем Томской городской думы. Постоянно и активно выступал на страницах газеты «Сибирская жизнь» в защиту режима Колчака профессор Томского университета И.И. Аносов. В годовщину Московского университета 25 января 1919 года являвшиеся его выпускниками томские профессора выступили с обращением к ректорам университетов союзных стран Европы и Америки, в котором содержался призыв к «защите культуры, ныне вандалически истребляемой в частях России, находящихся под властью коммунистов-большевиков» и к «помощи гибнущему под властью большевиков русскому народу»[348]. Под документом, в частности, подписался ректор Томского университета профессор А.П. Поспелов. В политической деятельности на стороне Колчака активно участвовали и профессора Сибирского института сельского хозяйства и промышленности в Омске – директор института, бывший профессор Петроградских высших женских (Бестужевских) курсов сенатор В.Т. Шевяков, Д.В. Алексеев, С.М. Кочергин, Н.И. Никифоров, член Государственного экономического совещания П.П. Маслов, активный деятель колчаковского пропагандистского ведомства А.Ф. Оссендовский, Н.Я. Новомбергский; из профессоров Иркутского университета – В.Н. Охоцимский.

Позиции сибирских кадетов разделяло и высшее руководство кадетской партии. В письме «патриарху» партии И.И. Петрункевичу ее лидер П.Н. Милюков 2 октября 1919 года писал о необходимости безоговорочно поддерживать диктатуру Колчака и Деникина – «этот свершившийся факт, полезный и благодетельный для России», и выступал «против формального ограничения фактического диктатора какой-либо коллективной волей, пока его дело не сделано»[349]. 2-й параграф резолюции июльского (1919 года) совещания ЦК партии в Екатеринодаре гласил: «В отношении общенациональной платформы признать руководящими начала, провозглашенные в декларациях Верховного правителя адмирала Колчака и генерала Деникина». Кадетский ЦК объявлял недопустимой «безответственную критику» их, считая, что она будет лишь на руку врагу. В унисон сибирским коллегам ЦК подчеркивал, что «не может быть возврата к системе управления Временного правительства Львова и Керенского, представлявшей собою бессилие и преклонение власти перед революцией». Особо отмечалась необходимость борьбы против «большевизма слева и справа»; под последним разумелся произвол отдельных полевых командиров и казачьих атаманов. Безоговорочно признавалась необходимость единоличной диктатуры в обстановке Гражданской войны, тактики блокирования по отношению к умеренным политическим группировкам слева и справа и бескомпромиссной борьбы с национальным и региональным сепаратизмом. Обобщая опыт революции в целом, резолюция ЦК гласила: «Революцию надо преодолеть, взяв у нее достижимые цели и сломив ее утопизм, демагогию, бунтарство и анархию»[350].

Такую же позицию занимало находившееся на Юге России руководство Национального центра. В приветствии, подписанном М.М. Фёдоровым, князем П.Д. Долгоруковым, Н.И. Астровым, графиней С.В. Паниной, Н.К. Волковым, А.А. Червен-Водали и А.В. Салазкиным (почти все они были и членами кадетского ЦК), говорилось: «В условиях переживаемой тяжелой разрухи только военная диктатура, единоличная и непреклонная в своих решениях, способна допустить страну до того состояния устроенности и умиротворения, когда возможно будет передать правление постоянной власти»[351].

Позицию российского предпринимательского класса наиболее отчетливо выразил С.Н. Третьяков, находившийся тогда на Юге, а в дальнейшем приехавший в Сибирь и вошедший в правительство Колчака, в письме В.Л. Бурцеву: «Все мы… непоколебимо убеждены, что только в форме военной диктатуры мыслимо создание той твердой власти, которая необходима для возрождения русской государственности»[352]. Развивая свою мысль, Третьяков писал: «Нужно приять ту реальную силу, которая одна в состоянии сломить силу большевистскую, и нужно приять ее как она есть, с ее достоинствами и недостатками», а не сближаться с «разными промежуточными социалистическими группами, вяло критикующими большевиков, но духовно близкими им», и с «разного рода самостийниками, висящими в воздухе со своими надуманными националистическими планами»[353].

Как уже отмечалось, из социалистических партий и движений коалицию с белыми сохранили немногочисленные наиболее правые группировки этого толка: партия народных социалистов («энесов») во главе с ветераном движения народников Н.В. Чайковским, правое крыло сторонников сибирской автономии – областников (группировавшееся вокруг Г.Н. Потанина), незначительное число наиболее правых эсеров (группа «Воля народа» Б.В. Савинкова) и столь же незначительная группа наиболее правых меньшевиков «Единство» (последователи Г.В. Плеханова). Их представители входили в Союз возрождения России и в Омский национальный блок и в целом стояли на позициях сотрудничества с белыми правительствами при свободе их конструктивной критики (в чем-то похоже на современную «системную оппозицию» в Государственной думе). Некоторые из них даже занимали отдельные посты в правительстве. Так, эсер С.С. Старынкевич до мая 1919 года был министром юстиции. Меньшевик Л.И. Шумиловский на всем протяжении правления Колчака занимал пост министра труда. Интересно, как излагал Шумиловский впоследствии на суде мотивы, по которым часть социалистов поддержали Колчака: «Я считал, что адмирал Колчак, как сильная личность, сможет сдержать военную среду и предохранить государство от тех потрясений, которые неизбежно грозили справа. Эти мотивы: популярность в демократических странах – Америке, Англии, умение поставить себя в военной среде, подтвержденное его положением в Черноморском флоте, – и заставили меня подать голос за него»[354]. Б.В. Савинков и Н.В. Чайковский входили в главное зарубежное представительство Белого движения – Русское политическое совещание в Париже. Соратник Савинкова, прославленный журналист В.Л. Бурцев возглавил центральное заграничное пресс-бюро правительства Колчака в Париже.

При этом Савинков и Бурцев даже стояли на позициях безоговорочной поддержки Колчака и Белого движения в целом. На страницах парижской газеты «Матэн» в мае 1919 года темпераментный, увлекающийся Бурцев (впоследствии, в 1927 году написавший в Париже знаменитый обличительный памфлет против большевиков под ярким названием «Юбилей предателей и убийц») призывал демократов «пойти навстречу» адмиралу. «Адмирал Колчак, – писал Бурцев, – является для нас гарантией, что нам нечего бояться возвращения старого режима. Мы горячо приветствуем адмирала и призываем во имя Отечества, находящегося в опасности, все политические партии к признанию его правительства и к оказанию ему поддержки… Время колебаний прошло. Перед нами – Колчак или Ленин… В настоящую минуту, при существующих политических условиях наша программа действий определяется одним словом – Колчак»[355]. И даже конференция партии энесов в Омске в январе 1919 года вынесла резолюцию о «всемерной поддержке» правительства Колчака, отмечая, что оно «стоит на уровне требований исторического момента, переживаемого Родиной»[356].

Среди видных общественных деятелей Сибири социалистического «происхождения», поддержавших тем не менее А.В. Колчака против большевиков, были лидер сибирской кооперации, старый народник А.В. Сазонов, первым бросивший крылатый клич «Да здравствует русский Вашингтон!» по адресу Колчака, и даже старый революционер-народоволец, отсидевший при монархии 14 лет в Шлиссельбургской крепости В.С. Панкратов (при Керенском охранявший Николая II и его семью в Тобольске) и другие. Оба названных деятеля были в числе лиц, подписавших обращение сибирской общественности к державам Антанты с призывом признать де-юре правительство Колчака в качестве всероссийского[357].

В целом же, несмотря на общее признание диктатуры, правые социалисты оставались при особом мнении и оставляли за собой право на критику правительства. Такие газеты, как омская «Заря» и ее преемница «Русь», харбинский «Вестник Азии», владивостокское «Эхо» и другие писали об «оторванности от широких общественных кругов», узости социальной опоры власти, основу которой составляли, по их мнению, буржуазия и кадетская партия, о «разладе администрации с органами местного самоуправления». Наибольшим нападкам с их стороны подвергались лидер правых кадетов, министр внутренних дел В.Н. Пепеляев и особенно стяжавший всеобщее озлобление министр финансов И.А. Михайлов. Между ними и кадетами не утихала острая полемика по вопросам государственного строительства. Особенно язвительной она была между ведущим органом кадетов «Сибирской речью» и рупором энесов и кооператоров газетой «Заря». «Сибирская речь» презрительно называла «Зарю» органом «обезьяньего народа бандерлогов», а «Заря», в свою очередь, иронически обещала подарить «Сибирской речи» на Рождество 1919 года «картонную царь-пушку с мешочком гороха для стрельбы по воробьям и меховые колпачки для ушей, чтобы не выглядывали».

Отношения основной массы социалистов к белым после переворота Колчака можно охарактеризовать как плохо скрытую враждебность. Прежде всего это наиболее крупные партии «демократического социализма» – эсеры и меньшевики. Но если меньшевики – последователи Ю.О. Мартова, будучи классическими социал-демократами и имея влияние в рабочих профсоюзах, при всем своем скрытом тяготении к солидарности с советской властью против белых, ограничивались в основном ролью пассивной оппозиции, иначе обстояло дело с эсерами. Будучи крупнейшей в России партией, набравшей 75 % на выборах в Учредительное собрание, популярной среди крестьян, социалисты-революционеры имели террористическое прошлое (как и их идейные предшественники – народовольцы) и были традиционно активны. В предыдущих главах отмечалось, что основная масса эсеров в этот период раскололась на две больших группы – откровенных сторонников временного союза с советской властью против «генеральской реакции» как более опасной, с их точки зрения, для судеб революции, во главе с признанным лидером партии В.М. Черновым и главой бывшего самарского Комуча В.К. Вольским, и поборников «третьего пути» под девизом «Ни Ленин, ни Колчак!», наиболее значительными представителями которых были эмигрировавшие к тому времени экс-глава Временного правительства А.Ф. Керенский и его близкий соратник, бывший глава омской Директории Н.Д. Авксентьев.

Но уже 20 июля 1919 года IX съезд партии эсеров принял окончательное решение о прекращении вооруженной борьбы с советской властью «перед лицом грозной опасности, грозящей всем завоеваниям революции… от рук Колчака, Деникина, Юденича и других представителей внутренней и внешней реакции»[358]. Аналогичную резолюцию об отказе от вооруженной борьбы с большевиками приняли еще раньше меньшевики на своем сибирском съезде 5 февраля 1919 года[359].

Щекотливость ситуации состояла в том, что эсеры (как и меньшевики), в отличие от преследуемых властью большевиков, на практике оставались полулегальной оппозиционной партией. Разумеется, открытые вооруженные выступления против правительства и публичные призывы к его свержению были запрещены, поэтому со времен подавления колчаковцами очагов сопротивления перевороту в Екатеринбурге и Уфе, описанных выше, и закрытия призывавших к свержению «узурпатора» газет эсеры на это и не шли (во всяком случае, вплоть до разгрома колчаковской армии красными, когда в условиях агонии режима они возобновили мятежи в тылу). Однако под прикрытием легальности они, занимая хорошие позиции в местных органах земского и городского самоуправления и в кооперативах (в Сибири была очень распространена кооперация), имели гораздо больше возможностей для антиправительственной деятельности. Это проявлялось и в форме газетной критики, и шедших вразрез с постановлениями правительства деклараций, находившихся под их влиянием земских собраний и управ, и городских дум и управ, и в форме скрытой антиправительственной агитации среди населения. Большевикам, находившимся в подполье, было гораздо труднее, поскольку сам факт обнаружения принадлежности человека к большевистской партии уже влек за собой немедленное предание суду. А факт антиправительственной агитации конкретного эсера, члена легальной партии, надо было еще доказать. Поэтому борьба с подрывной деятельностью эсеров представляла настоящую головную боль для белогвардейских спецслужб.

При этом отношения между основной массой социалистов и кадетами резко обострились после переворота, участие кадетов в котором и поддержка ими власти Колчака были слишком явными. Газета иркутских кооператоров «Наше дело» прямо указывала: «Не кто иной, как гг. Жардецкие, Пепеляевы, являются идейными вдохновителями гг. Красильниковых»[360]. Они обвиняли кадетов, как и само правительство А.В. Колчака, в деятельности, направленной на «реставрацию дореволюционных порядков». Даже бывший министр юстиции эсер С.С. Старынкевич уже после своего увольнения в отставку в мае 1919 года, выступая в Иркутске, заявил, что правительство «изолировало» себя от демократии[361].

Со своей стороны, белая и кадетская печать видела косвенную вину в организованном большевиками восстании 23 декабря 1918 года самих эсеров и меньшевиков, «развративших» невежественные массы обещаниями прав без каких бы то ни было обязанностей[362]. Подводя итоги деятельности эсеров в Сибири, кадеты аттестовали их как «милостью чехов получивших власть людей, имевших 2-летний стаж образования в уездном училище и 20-летний стаж каторги за грабежи»[363]. Замечательную оценку деятельности эсеров дал впоследствии (уже в эмиграции) бывший управляющий делами колчаковского Совета министров Г.К. Гинс: «Глубокое заблуждение оппозиции, считавшей, что она опирается на народ, забывшей, что она – тоже русская интеллигенция, с тем же великим грехом отчужденности от жизни и миропонимания народных масс, мешало ей понять, что судьба наша будет одинакова. Мы с ними были на одном тонущем корабле, но в ослеплении своем они думали, что потонем только мы»[364].

Особенно активизировалась антиправительственная фронда с лета 1919 года с началом военных неудач колчаковской армии. Финансовую подпитку ей обеспечивали учреждения сибирской кооперации, в которых эсеры имели сильное влияние. Кадеты не раз призывали правительство ужесточить меры против разлагающей тыл агитации эсеров. «Сибирская речь» писала: «Проказы обезьяньего народа – партии социалистов-революционеров – принимают характер, заставляющий подумать о дезинфекции»[365].

В отличие от деникинского Юга, не представляли заметной величины и не проявляли активности крайне правые группы открыто монархической ориентации (за исключением Забайкалья, где они вели себя несколько активнее под крылом атамана Г.М. Семёнова, но и тот, как уже отмечалось, в мае 1919 года окончательно подчинился Колчаку). В одном из секретных докладов управляющего Иркутской губернией П.Д. Яковлева министру внутренних дел констатировалось определенное разочарование ультраправых итогами колчаковского переворота, поскольку «те надежды, которые они возлагали на омское правительство, не сбылись». Автор доклада отмечал, что это направление «умирает»[366]. Сходно оценивал правые партии сенатор А. Новиков, писавший председателю Национального центра М.М. Фёдорову, что они «силой не являются»[367]. По поводу настроений этих кругов среди сибирских кадетов гуляло популярное ироническое стихотворение омского фельетониста, писавшего под псевдонимом «Конёк-Горбунок», под названием «Держиморда Патриотов»:

Идиот из идиотов,Держиморда Патриотов,Одержим гражданским рвеньем,Всем готов намять бока,Недоволен обращеньемАдмирала Колчака.И ворчит он зло и хмуро:«Разве это диктатура?!Из одиннадцати десятьНадо было бы повесить,Остальным же – в морду, в зубы,Чтобы помнили всегда,А газеты, книги, клубыИзничтожить навсегда!»Идиот из идиотов,Держиморда Патриотов!Слава Богу, что РоссияНе тебе поручена,Что в годины роковыеПатриоты есть иные —Люди дела и ума[368].

Огромное значение в условиях Гражданской войны имела организация пропаганды среди населения. Известно, как преуспели в этом деле большевики. В докладе начальника оперативного отдела управления генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего подполковника Колегова от 6 мая 1919 года отмечалось: «За время войны нашей с австро-германцами и большевиками выявился новый вид оружия для поражения духа неприятельских армий и граждан враждебного государства – агитация… Постепенно, с усилением влияния общественного мнения на действия правительства, значение агитации еще более увеличится… Агитация имеет в виду подавить и уничтожить дух армии противника и разложить ее тыл… Агитация в Гражданской войне является могучим средством и для внешней политики… местное население привлекается на службу в ряды армий обоих противников, и весьма важно создать себе его сочувствие по обе стороны фронта, а также возбудить недовольство противной стороной»[369].

Казалось бы, белые уделяли внимание этому вопросу. В каждой губернии и в каждом уезде были образованы специальные комиссии во главе с управляющими губерниями и уездами, отвечавшие за ведение пропаганды, изготовление и распространение антибольшевистской литературы и т. п. В одном из отчетов отдела печати колчаковского Совета министров указывалось: «В настоящий исторический момент… когда на целые века вперед определяется судьба стран и народов, роль государственной информации становится чрезвычайно важной, какою никогда не была до сих пор»[370].

28 мая 1919 года Верховный правитель обратился к командирам и бойцам Красной армии с воззванием, в котором призывал их переходить на сторону белых, обещая каждому добровольно сдавшемуся в плен полную амнистию. «Не наказание ждет его, – говорилось в обращении, – а братское объятие и привет… Все добровольно пришедшие офицеры и солдаты будут восстановлены в своих правах и не будут подвергаться никаким взысканиям, а наоборот, им будет оказана всяческая помощь»[371]. В дополнение к этому личному обращению Колчака его штаб в тот же день издал воззвание к населению Советской России, в котором называл «наглой ложью» утверждения советской пропаганды о том, будто белые «несут возврат к старому» и репрессируют всех, кто в поисках хлеба насущного вынужден служить советской власти. В воззвании подчеркивалось, что белые несут лишь законность и порядок и ведут страну к Национальному собранию, а карают лишь активных коммунистов.

Местами белые находили удачные решения в пропагандистских вопросах. Так, например, в Сибирском казачьем войске была открыта передвижная выставка фотографий и вещественных документов, демонстрировавших факты преступлений большевиков, вызванного ими голода и разрушений, а также наступление и победы белой армии. В июне 1919 года правительственное бюро печати объявило конкурс пропагандистских брошюр, листовок и прокламаций по самому широкому кругу вопросов: сравнение целей и результатов деятельности большевиков и белых, отношение красных к крестьянству, рабочим, интеллигенции, церкви, мораль большевиков, их связь с немцами и изменническая роль в годы мировой войны, вызванная ими хозяйственная разруха, террор, обман населения и т. д. Одновременно белогвардейская пресса гневно громила тыловых «злопыхателей», трусов и паникеров.

Вот один из удачных образцов белых прокламаций[372]:

Воззвание Верховного правителя адмирала А.В. Колчака к красноармейцам

28 мая 1919

[ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 2. Д. 479. Л. 15]

Но на практике пропаганде уделялось недостаточно внимания и средств, по сравнению с тем, как она была поставлена у большевиков, раньше всех остальных уловивших все значение информационной войны в новых исторических условиях. Как справедливо отмечал капитан 1-го ранга Лодыженский в своем докладе управляющему делами правительства Колчака Г.Г. Тельбергу: «Значение пропаганды у нас недооценивается и в полной мере необходимость ее не сознается… Солдаты в Гражданской войне не могут стойко сражаться, если, не внушая им необходимость борьбы, полезность ее для их будущего существования, их будут, как раньше, только сгонять в казармы, обучать и отправлять на фронт»[373].

При этом специфика Гражданской войны заключалась в необходимости вести пропаганду не только среди солдат и населения на своей территории, но и на территории противника, и за границей среди союзных держав для формирования общественного мнения. И, хотя была создана система органов, отвечавших за пропаганду, работа их была недостаточной. Отчасти вредило делу отсутствие единства: существовало два параллельных, независимых друг от друга пропагандистских аппарата – военный во главе с Осведверхом (Осведомительным отделом штаба Верховного главнокомандующего под руководством генерал-майора Г.И. Клерже) и гражданский во главе с Русским бюро печати (руководитель – лидер сибирских кадетов А.К. Клафтон). Хотя их работу было призвано координировать межведомственное Совещание по делам печати при Совете министров под председательством управляющего делами Совмина Г.Г. Тельберга, в реальности оно контролировало лишь гражданские информационные службы и мало влияло на армейские в условиях военной диктатуры[374].

Причем гражданские информационные службы поначалу находились целиком в руках правительственного отдела печати, и лишь летом 1919 года для активизации их деятельности и привлечения общественности они были переданы акционерному «Русскому обществу печатного дела» (²/₃ акций которого принадлежало государству и ¹/₃ – частным лицам)[375] и объединены под общим названием «Русское бюро печати», а в руках отдела печати Совмина осталась лишь официальная газета «Правительственный вестник» под редакцией кадета В.А. Кудрявцева.

Листовка «Красноармейцам и мобилизованным»

Не ранее 3 апреля 1919

[ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 2. Д. 839. Л. 9–9 об.]

Листовка «Адмирал Колчак о земле и политике»

Апрель 1919

[ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 2. Д. 482. Л. 13]

Одной из важнейших составных частей Русского бюро печати было Русское телеграфное агентство под руководством кадета С.Б. Сверженского, имевшее 22 корпункта[376]. Но его деятельность была в большей степени осведомительной, чем пропагандистской, т. е. предназначалась прежде всего для правительства и его органов на местах: недаром инструкция корреспондентам требовала от них оперативной (с опережением всех газет) и вместе с тем всесторонней и беспристрастной информации, без авторских комментариев и оценок[377]. Инструкция требовала уделять «особое внимание отношению местных властей и организаций к правительству и вопросам: военному, продовольственному, земельному и рабочему»[378].

Собственно пропагандистские функции выполняло пресс-бюро во главе с томским писателем Г. Вяткиным, а затем профессором-кадетом Н.В. Устряловым. Информационно-пропагандистская работа велась по трем направлениям: 1) пресса и листовки, 2) лекции, 3) кино и концерты на фронте. Был организован штат корреспондентов и отделений Русского бюро печати за границей в Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Стокгольме, Токио, Иокогаме, Пекине, Шанхае и Тяньцзине[379] (центральное заграничное отделение в Париже, как уже говорилось, возглавил знаменитый журналист В.Л. Бурцев, в прошлом эсер, прославившийся разоблачением провокаторов царской охранки в революционном движении – Гапона, Азефа, Малиновского).

Другим минусом было недостаточное выделение средств на пропаганду – существенно меньше, например, чем на образование. Кроме того отсутствовали профессиональные агитаторы, «интеллигентский» язык листовок и прокламаций был малопонятным простому народу (как писал один из агентов Осведверха, «вся агитационная литература, как составленная литературным языком, крестьянами усваивается очень плохо»[380]). В связи с этим, помощник начальника Осведверха подполковник Стромилов в докладе 27 июля 1919 года указывал на чрезмерную ориентацию правительственной агитации и пропаганды на интеллигенцию, а не на народ, и даже предлагал создать особое Министерство пропаганды[381]. Была и другая крайность: многие прокламации отличались примитивно погромным характером, что давало большевикам лишний повод обвинять белых в реакционности и антисемитизме.

В одном из отчетов Русского бюро печати прямо признавалось: «Красные превосходят нас в приспособленности ко вкусам и настроениям масс»[382]. В качестве других проблем отмечались отставание агитационных материалов от стремительно развивавшихся событий и худшее (сравнительно с большевиками) полиграфическое качество изданий и особенно плакатов («в этом отношении, – говорилось в отчете, – у нас даже нет надежды с ними сравниться»[383]). Эффективность пропаганды и элементарной информационно-осведомительной работы среди населения оставалась низкой. Основная масса народа была политически отсталой и плохо понимала цели Гражданской войны; иные солдаты толком не знали, за какую власть воюют. Особенно плохо была информирована деревня, не получавшая газет и питавшаяся слухами. Иркутская газета «Свободный край» в апреле 1919 года так писала о состоянии деревни: «Газеты почти нигде не получаются. Что делается на белом свете – не знают. Живут слухами и сплетнями». Ей вторил владивостокский «Голос Приморья»: «Деревня совершенно не знает, что делается в Сибири, в России, как развивается борьба с большевиками, какие цели преследует правительство»[384]. Полковой священник 52-го Сибирского стрелкового полка протоиерей Анастасьев писал в отдел печати МВД в июле 1919 года: «Сибирский крестьянин в массе и богат, и сыт, и земли у него вволю, и скота всякого много, деньги он давно перестал ценить и, казалось бы, что общее между сытым сибирским крестьянином и “пролетарием”-большевиком?» Причину он видел в «народной темноте» и успехах большевистской агитации[385].

Не лучше обстояло дело и среди солдатской массы, состоявшей в основном из крестьян. Премьер-министр П.В. Вологодский писал в своем дневнике 6 июля 1919 года: «В армии обнаружилось полное незнакомство с тем, что представляет из себя правительство в Омске, каковы его задачи и планы. О законах этого правительства весьма смутное представление»[386]. Хрестоматийной стала фраза из перехваченного военной цензурой письма новобранца домой в деревню: «Сегодня приезжал на фронт какой-то англицкий адмирал Кильчак, видно, из новых орателей, и раздавал папиросы»[387].

Вспомним еще раз, что 60 % населения России были неграмотны. В этом отношении большевики, умевшие разговаривать с людьми простым и доходчивым, «рубленым» языком, далеко опережали либеральных интеллигентов и белых генералов.

Признавая, что сила большевиков – не только в красном терроре, но и в умелой, хорошо организованной пропаганде, «Сибирская речь» призывала отвечать достойной контрпропагандой, «удесятерить, довести до максимума возможного напряжения… агитационную работу в прифронтовой полосе», привлечь к этому делу всех журналистов[388]. Позднее та же газета писала: «В смысле умения разлагать социалистический враг почти гениален, если к его сообразительности и настойчивости прибавить нашу собственную свободу от мысли, рассеянность и наш разброд управления»[389]. В статье «Будем учиться у врагов» говорилось: «Большевики в деле пропаганды своих сумасбродных идей достигли высокого совершенства, и нам не мешает у них усердно учиться, подобно тому, как великий Петр учился у шведов… Каждая, даже самая незначительная, воинская часть получает аккуратно и, главное, своевременно, газету, написанную простым, понятным солдату языком. Между тем у нас бойцы часто целыми неделями не видят печатного слова»[390].

Обращение Верховного правителя адмирала А.В. Колчака к солдатам и крестьянам

28 июля 1919

[ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 2. Д. 479. Л. 49 об.]

Воззвание Верховного правителя адмирала А.В. Колчака к крестьянам и солдатам

29 июля 1919

[ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 2. Д. 479. Л. 52]

Призывая учиться у врага организации пропаганды, некоторые аналитики предлагали вербовать агитаторов из среды самого народа, например, из числа враждебных большевикам уральских рабочих, из беженцев от большевистского «рая» (а такие попадались и среди «раскулаченных» крестьян). В частности, начальник Главного военного цензурно-контрольного бюро подполковник Павловский в одном из докладов призывал привлекать «рабочих и крестьян – беженцев прифронтовой полосы к беседам с рабочими и крестьянами Сибири, как лучшее орудие в борьбе с большевизмом»[391].

Значительно большее внимание информационной и пропагандистской работе среди населения стало уделяться с началом военных неудач летом 1919 года. Газеты призывали: «К оружию, граждане!» А.В. Колчак обратился с набатными воззваниями к крестьянам и солдатам против «грабителей, предателей и обманщиков», за землю, Национальное собрание и победу. Его приказ от 28 июля обязывал офицеров разъяснять солдатам цели войны, упирая на такие вопросы, как единство и целость России, решение насущных для народа вопросов через Национальное собрание, защита православной веры и национальных святынь, и требовал обличать перед солдатскими массами большевиков[392].

После этого был вдвое увеличен суммарный ежедневный тираж рассылавшихся на фронт агитационных брошюр, листовок и плакатов, организовано издание дешевой, доступной для народа «Нашей газеты» тиражом до 50 тыс. экземпляров, в 5 раз превышавшим тираж официального «Правительственного вестника», а к осени увеличенным до 80 тыс. экз.[393] С июня по октябрь 1919 года Русское бюро печати выпустило 10 млн экз. листовок, 1,7 млн экз. агитационных брошюр, 53 плаката в 500 тыс. экз., 50 тыс. портретов, 45 тыс. открыток[394]. Тиражи отдельных листовок доходили до 600 тыс. экз., брошюр – до 100 тыс. (в частности, биография А.В. Колчака, написанная С.А. Ауслендером), плакатов – до 50 тыс.[395] (правда, плакаты выпускались невысокого качества из-за отсутствия литографии и цинкографии). Для деревни выпускались лубочные картинки. В городах демонстрировались фотовыставки «зверств большевиков». 29 октября Совещание по делам печати постановило открыть краткосрочные осведомительные курсы для крестьян в десяти городах Сибири[396]. 23 августа 1919 года в составе Русского бюро печати был образован специальный отдел агитации и пропаганды, при котором был организован агитпоезд, курсировавший в тылу по железной дороге, созданы курсы агитации и пропаганды[397]. Кадры агитаторов подбирались из духовенства, сельской интеллигенции, народных учителей, был один ижевский рабочий. Для ведения агитации были сформулированы 5 главных лозунгов, в противовес социальной демагогии большевиков: «религия, нация, собственность, правовое государство, Учредительное собрание»[398].

Воззвание Верховного правителя адмирала А.В. Колчака к крестьянскому съезду

Сентябрь 1919

[ГА РФ. Ф. Р-1700. Оп. 5. Д. 46. Л. 6–7 об.]

Бросается в глаза, насколько эти высокие лозунги были не близки народу сравнительно с куда более доступными и понятными массам лозунгами и обещаниями большевиков. Неумение белых идеологов и пропагандистов по-настоящему приспособиться к языку и понятиям малограмотных масс простого народа сказывалось на всей работе органов агитации и пропаганды.

Хотя попытки сделать это были, и иногда удачные. О содержании пропаганды и агитации говорят названия сохранившихся в архиве листовок, прокламаций, брошюр и плакатов: листовки и прокламации – «Мужику – фунт, комиссару – пуд», «Друзья и враги русского народа», «Чем сильна наша армия», «За что борется наша армия», «Из-за чего мы воюем», «Что я сделал для возрождения Родины?», «За что боремся мы, русские», «Большевистские документы», «Жизнь России под большевиками», «Характеристики деятелей Совдепии», «Крестьяне и война с большевиками», «Что большевики обещали и что дали», «Что дали большевики крестьянам», «Что дали большевики рабочим», «Что говорит Священное Писание о лжеучителях», «Проклятие вам, большевики!» и др., популярные брошюры – «Верховный правитель адмирал Колчак», «В красной России», «Кому земля достанется», «Как и для чего большевики уничтожили суд» и др.[399] Многие листовки печатались не только на русском, но и на украинском языках. Плакат «Федеративная советская монархия» изображал коронованных Ленина и Троцкого в мантиях, над коронами – человеческие черепа. Надпись на плакате гласила: «Хлеб, мир, свобода – кричали эти люди, явившиеся в Россию после революции. Прошло 2 года. Всякий видит, что дали эти комиссародержавцы – голод, войну и чрезвычайку»[400]. В прокламации «Что дали большевики сибирскому крестьянину» Гражданская война сравнивалась с кораблекрушением, из чего делался вывод, что во имя спасения необходима единая власть, а не митинги и демократия[401]. Большой успех имела переделанная басня И.А. Крылова «Ворона и лисица», в которой иносказательно и иронически описывались события революции[402].

Образец советской антиколчаковской листовки

25 февраля 1919

[ГА РФ. Ф. Р-9550. Оп. 5. Д. 2050. Л. 1]

Не менее активную работу вел армейский Осведверх. Только за июнь 1919 года он организовал 7 бесплатных спектаклей для солдат в Омске, зафрахтовал драматическую труппу на 33 спектакля в гарнизонах крупных городов, занялся набором двух трупп для передвижного фронтового театра, организацией стационарных кинематографов в Омске и передвижных на фронте и железных дорогах, лекций для солдат[403].

Для усиления пропаганды в войсках правительство обратилось ко всем подписчикам газет с призывом по прочтении отправлять их на фронт почтой из-за нехватки бумаги и мощностей типографий. Отклик на этот призыв был, впрочем, довольно вялый. Одновременно белые, перенимая опыт противника, стали сбрасывать с аэропланов свои прокламации на позиции красных. Опять же перенимая методы врага, с целью его компрометации печатали фальшивые декреты советской власти и номера «Правды».

Еще советские исследователи подсчитали по обнаруженным в архивах агитационным брошюрам, выпущенным правительственными органами Колчака и Деникина, что их авторами были (в процентном соотношении): на территории Колчака: 65 % – кадеты, 30 % – бывшие октябристы, 5 % – бывшие черносотенцы; на территории Деникина: 56 % – кадеты, 31 % – бывшие октябристы, 8 % – бывшие черносотенцы[404]. Эти данные лишний раз подтверждают абсолютное преобладание кадетов в политических и пропагандистских структурах белогвардейских режимов, и прежде всего – режима А.В. Колчака, т. к. окружение А.И. Деникина было несколько правее. Под редакцией незаурядного публициста В.А. Жардецкого главный кадетский рупор в Сибири – омская газета «Сибирская речь» превратилась в настоящего трубадура режима А.В. Колчака и лично Верховного правителя. Схожими были и пропагандистские методы и приемы рупоров кадетской прессы при Колчаке и Деникине: статьи «Свободной речи» К.Н. Соколова и «Великой России» П.Б. Струве по тону и направлению не отличались от «Сибирской речи» В.А. Жардецкого и «Отечественных ведомостей» А.С. Белоруссова-Белецкого.

О попытках сделать пропаганду более доступной говорит инструкция Осведверха культурно-просветительным отделам при штабах армий, военных округов, корпусов, дивизий и полков: «Беседы и лекции должны быть по возможности не отвлеченными… должны носить характер непринужденный, естественный, без непонятных для аудитории иностранных слов, без длительных периодов с большим количеством придаточных предложений… Продолжительность лекции не должна превышать 45–50 минут, так как дольше внимание слушателей утомляется. Если тема лекции не укладывается в этот срок, то необходимо разбить ее на две части и между ними делать перерыв в 10–15 минут… Брошюры должны быть не больше половины печатного листа, написаны простым языком, не только без иностранных слов, но и без интеллигентских оборотов и выражений. Шрифт крупный… Воззвания следует различать двух сортов – «заборные» (напечатанные на одной стороне, наклеиваемые на видных местах) и «домашние», раздаваемые по рукам, печатаемые с двух сторон… Первые выпускаются для быстрого воздействия на толпу, рассчитанного на ее инстинкты, они должны быть зажигательными и могут быть ценны исключительно в минуты потрясений. Вторые имеют целью воздействовать более длительно и глубоко на чувства и рассудок отдельного индивида, что достигается при прочтении в интимной домашней обстановке, а не мимоходом на улице»[405].

Осенью 1919 года власти приступили к организации сети курсов военных информаторов, готовившие профессиональных агитаторов в войсках (первые такие курсы были открыты в Томске)[406]. Для фронтовиков устраивались выездные концерты артистов (прием, который впоследствии широко использовал И.В. Сталин в годы Великой Отечественной войны).

Но слишком поздно белые спохватились в этом вопросе, и изобретательности у них не хватало: как мы уже отмечали, в деле пропаганды они далеко отставали от своего врага. Не случайно даже умеренно либеральная «Сибирская жизнь» упрекала Колчака за то, что обращение к пропаганде запоздало[407]. Да и распространение агитационной литературы было организовано плохо: по информации начальника Осведверха Г.И. Клерже, она поступала на фронт лишь с «оказиями» или через специально командированных офицеров в штабы армий[408].

Понимая недостаточность пропаганды, белогвардейская пресса ставила задачи нравственно-политического воспитания масс. «Задача восстановления страны, – писал “Свободный край”, – не может быть достигнута при содействии обывателей, а нуждается в активной поддержке граждан. Перед властью, таким образом, встает живая задача, заключающаяся в перевоспитании масс»[409]. При этом газета подчеркивала, что эта задача невыполнима без устранения подрывающих авторитет власти злоупотреблений и коррупции.

Но времени на решение воспитательных задач в условиях Гражданской войны катастрофически не хватало…

В целом следует признать, что все усилия белых в этом направлении были мало профессиональны и явно недостаточны – по сравнению с красной пропагандой их можно назвать кустарными. Это и неудивительно: ведь большевики были исключительно опытными и превосходно подготовленными агитаторами и пропагандистами, в то время не знавшими себе равных в этом отношении. В итоге слабость пропаганды стала одной из основных причин поражения белых армий.

Своеобразным колоритом отличались быт и нравы белого тыла. Стремясь придать своей временной столице внушительность и блеск, Колчак ввел в Омске обычай, аналогичный петербургскому: подобно тому, как там со времен Петра Великого и до наших дней ежедневно ровно в полдень с кронверка Петропавловской крепости стреляет пушка, он установил точно такой же порядок в своей сибирской столице.

Быт белого Омска и вправду отдаленно напоминал столичный город. По улицам разъезжало множество автомобилей, извозчиков-лихачей на рысаках. Бросалось в глаза обилие иностранных солдат, среди которых выделялись англичане своей бравой военной выправкой и канадцы в экзотических меховых халатах и остроконечных шапках. Даже в обстановке Гражданской войны в городе с избытком хватало продовольствия по низким ценам, обед в лучшем ресторане стоил не дороже 6–7 рублей.

И такая ситуация была не только в Омске. По воспоминаниям очевидцев, «зимой 1919 года Сибирь изобиловала мясом, маслом и чудным пшеничным хлебом»[410]. Все это резко контрастировало с полуголодным положением регионов, находившихся под властью большевиков.

Зрители старых советских фильмов о Гражданской войне задавались вопросами: почему же при «правильных» большевиках фильмы демонстрируют разруху и повальный дефицит товаров (списываемые на ту же войну), а при «вражеских» белых в тех же фильмах в городах работают магазины, рестораны и театры, и почему-то не видно нищих, несмотря на ту же войну? Что это, Антанта их «кормила»? Нет. Таким образом, даже советские фильмы невольно отражали абсурдное несоответствие пропаганды исторической реальности.

Разумеется, обстановка войны и разрухи накладывала неизбежный отпечаток и на Сибирь, и даже на белую столицу. За исключением продуктов, все остальные товары были непомерно дорогими. Из-за дефицита угля, керосина и электроэнергии бывали перебои с освещением. В городе не хватало домашней прислуги, водовозов. Водопровод исправно работал только в центре города, канализация была плохой. Наплыв военных и гражданских чиновников, а также беженцев увеличил численность населения города к лету 1919 года до 600 тыс. – в 5 раз по сравнению с дореволюционной. Из-за этого практически не было свободного жилья, комнаты сдавались по бешеным ценам. Даже правительственные учреждения были стеснены в помещениях, а многие служащие, не найдя квартир, жили прямо в своих канцеляриях, где деловые бумаги «живописно» перемежались с туалетными и постельными принадлежностями.

В наиболее тяжелом положении оказались беженцы. Многим из них приходилось жить за городом в землянках, в антисанитарных условиях, что способствовало распространению эпидемий (особенно тифа). Большую благотворительную помощь беженцам оказывал американский Красный Крест, безвозмездно снабжавший их бельем, одеждой, обувью и медикаментами.

Неизбежным в обстановке Гражданской войны был и рост преступности, бандитизма. Однажды в Чите был даже совершен налет на железной дороге на поезд самого министра путей сообщения Устругова (впрочем, удачно отбитый охраной).

Жизненный уровень населения Сибири и Урала был хотя и низким из-за войны, но в среднем значительно выше, чем в Советской России, где в обстановке «военного коммунизма» царили голод, всеобщий дефицит и полная хозяйственная разруха. Во всяком случае, продовольствия в «Колчакии» хватало с избытком. Что было общим в годы Гражданской войны, так это неумеренное пьянство, притом, что большевики продлили действие введенного с началом Первой мировой войны «сухого закона» (он действовал до 1924 года, и несмотря на это, процветало самогоноварение), а их противники, напротив, отменили его.

Другой вопрос, что при относительном – по сравнению с красными – материальном благополучии, моральный дух белого тыла оставлял желать много лучшего. В буржуазной и просто обывательской среде господствовал махровый эгоизм. Пресса негодовала по поводу ничтожно малых денежных пожертвований от имущих классов в помощь армии, в то время как в тылу шли «гомерические кутежи» и «просаживались» огромные суммы в ресторанах, казино и кабаре. Некоторые современники сравнивали нравы белого Омска с Римом эпохи упадка империи. Томская газета «Сибирская жизнь» в июле 1919 года писала, что имущие классы, призывая народ к патриотизму, прежде сами должны подавать им пример собственным поведением. «На фронте – жертвы, в тылу – вакханалия наживы», – писала омская «Наша заря»[411]. «Сибирская жизнь» с возмущением описывала случай, когда в Томске отобрали помещение у отдела внешкольного образования и воспитания солдат, в то время как в театрах по-прежнему шли пьесы водевильного содержания, а богачи разбрасывали актрисам баснословно дорогие подарки[412]. Газета с негодованием вопрошала: что нужнее в условиях войны – просвещение солдат или развлечение публики в тылу увеселительными пьесами?

Самые благородные идеи зачастую опошлялись до неузнаваемости. Омская «Заря» в статье «Пир во время чумы»[413] описывала, каким способом на одном бал-маскараде проводился сбор средств в пользу семей погибших воинов: был устроен «конкурс женских ножек», и за право стать членом жюри взимались деньги, которые и шли в пользу несчастных семей… Обобщая подобные факты, «Сибирская жизнь» с горечью писала: «Мы ничему не научились… у нас нет граждан, а есть только обыватели… Мы стараемся за спиной армии поскорее “опериться”, забывая, что если мы не поддержим эту армию, то все старания наши пропадут даром»[414]. Даже в разгар военных побед весной 1919 года сенатор А. Новиков в письме председателю Национального центра М.М. Фёдорову удрученно отмечал, что настроение общества «по большей части преподлое», «высокие порывы» наблюдаются только в армии, интеллигенция же занимается «бессмысленной болтовней, которая немало вредит делу», а в подавляющей массе населения царит «колоссальная усталость» и апатия[415].

Отводя исключительную роль предпринимательскому классу как экономически господствующему и наиболее организованному, кадетская пресса писала: «Буржуазия должна понять, что ее участие не должно ограничиваться изъявлениями готовности поддерживать власть; эта поддержка должна носить реальный характер, и в известных случаях, может быть, потребуются жертвы. Каковы бы ни были усилия власти, они не в состоянии разрешить кризис, если само общество, в лице представителей его культуры и материальной мощи, не окажет поддержку власти»[416]. Тем временем, по многочисленным свидетельствам, большинство предпринимателей вели себя эгоистично. Они использовали свои организации (торгово-промышленные съезды, военно-промышленные и биржевые комитеты) для наживы и мало внимания и денег уделяли армии. По замечанию современника, они «не доросли еще до понимания своих классовых интересов и сознания необходимости затрачивать некоторые средства для их защиты… Вместо активной поддержки правительства многие торгово-промышленники… обхаживали передние разных министерских канцелярий и пронюхивали, нельзя ли схватить какой-нибудь подрядец или поставку… Мининых у нас в то время не было, а одни Пожарские оказались не столь сильны, чтобы одолеть врага»[417]. Н.В. Устрялов с горечью писал в дневнике про белый Омск при Колчаке: «На каждом шагу – или бывшие люди царских времен, или падучие знаменитости революционной эпохи… Увы, это не новая Россия, это не будущее. Это отживший старый мир, и не ему торжествовать победу… Нужно побывать в обеденные часы в зале ресторана “Россия”, чтобы почувствовать это живо и осязательно»[418].

Однако и в «низах» дело обстояло не лучше. Фактически после революции и в период Гражданской войны всякие понятия о законности в сознании широких масс русского народа были уничтожены. Это наблюдалось на территории и белой, и советской, и всех остальных властей того смутного времени.

Но, несмотря на относительное материальное благополучие, контроль над тылом у белых был поставлен хуже, чем у красных. И дело не в том, что в управлении, особенно на местах, не хватало опытных кадров: трудности с кадрами испытывали в хаосе Гражданской войны и большевики. Беда в том, что белые вожди – и Колчак, и в особенности Деникин – недостаточно внимания уделяли тылу, сосредоточив свое внимание на армии, и это можно поставить им в упрек. Показательно в этом отношении признание одного из лидеров кадетской партии Н.И. Астрова, сделанное после поражения белых. Большевики, писал он, «бесконечно опередили нас… в умении организовывать. Мы с нашими старыми приемами, старой психологией, старыми пороками военной и гражданской бюрократии… не поспеваем за ними»[419].

Разумеется, рассчитывать на «голый патриотизм» буржуазии было затруднительно, и даже военно-промышленные комитеты («вопромы») – организации, созданные самой буржуазией для помощи правительству в условиях войны, – обвинялись прессой в том, что работают не столько в помощь фронту, сколько ради прибыли. Эгоизм предпринимательского класса вызывал раздражение и самого А.В. Колчака[420]. Так, широкую огласку получил факт спекуляции Омского военно-промышленного комитета казенными заказами, послуживший причиной увольнения недосмотревшего министра торговли и промышленности Щукина[421]. Нередкими были случаи сокрытия доходов путем занижения в отчетах Госконтролю численности и зарплаты персонала, «двойной бухгалтерии» (совсем как в наше время) и т. п.

Тыл кишел спекулянтами и аферистами всех мастей. Впрочем, понятие спекуляции было растяжимым и вызвало обширную дискуссию. К спекулянтам причисляли и так называемых «мешочников», которые, подобно «челнокам» 1990-х, возили товары из Китая. Приезжие китайские торговцы вообще развили в тот период (как и сейчас) большую активность в Сибири: даже в Иркутске они прибрали к рукам основную массу местной торговли. В частности, китайцы перекупали золото у золотых приисков, давая за него по 50 рублей за золотник при казенной цене 32 рубля.

Иногда борьба со спекуляцией приобретала необычные формы. В борьбе с ней облагали налогами лиц, сдававших внаем жилье, в размере 50 % от суммы найма, ограничивали предельные цены за его наем (в условиях острого жилищного кризиса в городах из-за наплыва беженцев закон стоял на страже интересов квартирантов и запрещал владельцам квартир не только завышать квартплату, но и досрочно выселять исправного и платежеспособного квартиранта и даже отказывать ему в продлении договора[422]), штрафовали извозчиков за превышение таксы с пассажиров (из томской газеты «Сибирская жизнь»: «Управляющим губернией оштрафован извозчик [имярек] за неисполнение обязательного постановления о таксе. Думается, что несколько таких уроков заставят извозчиков быть поскромнее в требованиях платы»[423]). Налогом облагали даже тех, кто давал домашние обеды (в те времена такое было распространено: обеды, дававшиеся по объявлениям на дому, были значительно дешевле ресторанных). Неуплата налогов каралась, откуда бы они ни исходили. Так, в Иркутской губернии за непоступление податей от одной волости управляющий губернией арестовал на 7 суток председателя волостной земской управы.

В марте 1919 года была создана правительственная межведомственная комиссия по борьбе со спекуляцией[424]. По воспоминаниям управляющего делами Совета министров Г.К. Гинса, «гражданская власть не умела проявить инициативы в этом деле, и борьбу со спекуляцией начала по всей линии железной дороги Ставка Верховного главнокомандующего… Объявлена была повальная реквизиция всех задержанных грузов»[425]. За припрятывание товаров со спекулятивными целями командующий Сибирской армией Р. Гайда в одном из приказов угрожал военно-полевым судом и даже расстрелом.

Но отдача от этих мер была минимальной: спекуляция продолжала процветать. Кадетская пресса напоминала, что первое же крупное мероприятие Временного правительства А.Ф. Керенского по борьбе со спекуляцией – хлебная монополия государства – окончилось крахом, положив начало голоду в городах; та же судьба постигла и последующие мероприятия большевиков: «Стоило тот или иной предмет подвергнуть нормировке, а тем паче объявить монопольным, как этот предмет немедленно исчезал с рынка и становился объектом самой злостной и беззастенчивой спекуляции». С другой стороны, те же авторы признавали, что восстановление свободы торговли Сибирским правительством и в полном объеме – правительством А.В. Колчака привело к резкому скачку цен на товары первой необходимости[426].

Понимая, что в условиях свободной торговли само понятие «спекуляция» выглядит двусмысленно, правительство пыталось ввести борьбу с ней в некие рамки. Предостерегая от излишне широкого толкования этого понятия, Министерство снабжения в своей инструкции уполномоченным разъясняло: «Опыт последнего времени показал, что всякие запретные меры лишь… развивают спекуляцию»[427]. Тот же В.А. Жардецкий указывал: «Уголовная борьба со спекуляцией объясняется обычным стремлением людей в момент государственных катастроф найти живых людей и сделать их ответственными за все несчастья. Но… явления, охватывающие всю жизнь народа, не могут быть объектом уголовного законодательства. Само определение спекуляции весьма неопределенно… Не нужно смущаться, что торговый оборот лишен моральных стимулов, но следует помнить, что всякая попытка насильственно регулировать хозяйственные отношения ведет к краху. Борьба должна быть направлена против преступных средств спекуляции, как то: мошенничества, подлога, взятки, тогда как законодательное нормирование процента прибыли при современных условиях транспорта невозможно»[428]. Полемизируя с социалистами, требовавшими скороспелых мер государственного регулирования в борьбе со спекулянтами, кадетская «Сибирская речь» со знанием дела писала: «Принципиальная борьба с современным вздорожанием жизни не может состоять ни в чем ином, кроме уничтожения или ослабления основной ее причины – уменьшения реального общественного дохода»[429]. Рынок вообще очень чутко реагировал на малейшие изменения: так, настоящую финансовую панику вызвал апрельский декрет колчаковского правительства об изъятии из обращения популярных среди населения «керенок».

В конце концов, особое совещание экономистов и юристов при Министерстве продовольствия и снабжения в мае 1919 года пришло к выводу, что борьбу надо вести с причинами дороговизны, а не с ней самой. В материалах совещания говорилось: «Уголовный закон (здесь и далее выделено мной. – В. Х.) рассматривает спекуляцию как деятельность, направленную на получение чрезмерной прибыли, не оправдываемой условиями производства и сбыта. Но установить границу между чрезмерной и нечрезмерной прибылью, учесть все условия производства и сбыта представляется совершенно невозможным. Экономика трактует спекуляцию как торговое действие, которому присуща большая степень риска, больший азарт. При таком определении нельзя провести грань между спекулятивной и нормальной сделкой, так как каждая торговая операция заключает в себе элемент риска и азарта. С обывательской точки зрения, спекулянт – всякий, кто получает больший процент на капитал, чем это допустимо по его, обывателя, мнению». В итоге совещание пришло к выводу о необходимости прекращения всяких карательных мер и замене их борьбой за нормализацию транспорта, конкуренции и других условий торговли, которые должны привести к стабилизации цен[430].

Опыт истории (в том числе «перестройки» эпохи М.С. Горбачёва) показывает, что для создания ажиотажного спроса на товары в кризисной ситуации достаточно исчезнуть с прилавков хотя бы некоторым из них. В обществе сразу возникает нервозность, тревожное ожидание новых дефицитов. Этой психологической атмосферой пользуются хищники из среды торговцев и работников снабжения, припрятывая даже имеющиеся в достатке товары на складах с целью взвинчивания цен. Но карательные меры здесь, по существу, бессильны. Те же большевики применяли в годы революции самые суровые кары к «мешочникам», вплоть до расстрелов, – но к появлению на прилавках дефицитных товаров и сокращению инфляции они не привели. Однако стоило им в 1921 году ввести нэп с его свободной торговлей и свободными ценами, как все появилось словно по мановению волшебной палочки.

Серьезную борьбу вела колчаковская власть с коррупцией, ставшей подлинным бичом белого тыла. Само правительство, одержимое добрыми намерениями, в условиях войны и народной нужды стремилось всячески ограничить привилегии власть имущих. Например, на железных дорогах право пользования целыми поездами отводилось только нескольким должностным лицам: Верховному правителю, начальнику его штаба, премьер-министру и командующим армиями. Приказами военного командования запрещалось использование в личных целях служебных автомобилей. Но реально на местах процветали не только всевозможный произвол и самовольное присвоение различных привилегий (когда на тех же служебных авто катались в рестораны, причем не только с женами, но и с кокотками), а и прямое взяточничество и вымогательство. Особенно велики были злоупотребления на железных дорогах. Однажды бесследно исчез в дороге целый маршрутный поезд с хлебом[431]. Порой исчезали целые эшелоны с обмундированием для армии.

За взяточничество, хищения и вымогательства были расстреляны ряд интендантских чиновников, арестованы начальник Омской уголовной милиции Суходольский, двое уполномоченных Министерства продовольствия и снабжения, начальник Томской губернской тюрьмы, возбуждено следствие в отношении министра продовольствия и снабжения Зефирова и главного начальника военных сообщений генерала Касаткина. Известны и отдельные случаи борьбы с произволом на местах: так, широкую огласку в прессе получили предание суду офицера, самовольно расстрелявшего бывшего председателя ревтрибунала в Бийске, расстрел по приговору военного суда поручика карательного отряда Нелюбина, в пьяном виде расстрелявшего нескольких крестьян-подводчиков «за медленную езду», и т. д. К сожалению, в большинстве случаев подобные преступления оставались нераскрытыми либо доходили до суда крайне медленно, как, увы, и сегодня (в отличие от дел о большевиках и других врагах режима). Произвол на местах, коррупция, общее моральное разложение получили в тылу широкое распространение и не способствовали престижу белой власти.

Произвол властей на местах был в равной степени характерен для красных и для белых в годы Гражданской войны, и это было естественно – и советская, и белогвардейская власть находились еще в стадии становления. При Колчаке он особенно проявлялся в злоупотреблениях и неоправданной жестокости отдельных окраинных казачьих атаманов – Г.М. Семёнова в Забайкалье, Б.В. Анненкова в Семиречье, И.П. Калмыкова в Уссурийском крае.

В обстановке военной диктатуры военные власти зачастую не считались с гражданскими. Главный начальник Уральского края С. Постников писал в Совет министров о «расправах без суда, порке даже женщин, смерти арестованных якобы при побеге» и отмечал, что ему «неизвестно еще ни одного случая привлечения к ответственности военного, виновного в перечисленном»[432]. То же отмечал А.С. Белоруссов-Белецкий в цитированном письме М.М. Фёдорову 10 марта 1919 года: «Произвол глупый и грубый царит повсюду, особенно в глухой провинции, и озлобляет население»[433]. В сводке Особого отдела государственной охраны за апрель 1919 года сообщалось, что при подавлении Кустанайского восстания местные военные власти самовольно брали заложников[434]. Дошло до того, что в Канске атаман Красильников в апреле 1919 года публично повесил без суда городского голову Степанова[435]. Премьер-министр П.В. Вологодский писал в дневнике: «Общий голос – мы много обещали, а мало даем. Главное зло – произвол и насилие агентов нашей власти на местах… Крестьяне далеко не на стороне нашего правительства… Особого тяготения к советской власти нет, но хотят своей власти, крестьянской»[436].

По мере сил власть боролась с этими явлениями, что вызывало живой отклик среди населения. В архиве сохранилось письмо крестьян села Ново-Петропавловского Атбасарского уезда Акмолинской области от 14 мая 1919 года командиру колчаковских соединенных казачьих отрядов, подавлявших большевистское восстание, полковнику Катанаеву (активному участнику колчаковского переворота), в котором говорилось: «10-го мая через наше селение проехал отряд казаков, вслед появились к нам киргизы, начали нас грабить на поле пашни, много забрали у нас рабочих лошадей, сбруи и семян… Мы вынуждены были пожаловаться начальнику отряда, который обратил особое внимание. Тут же были созваны киргизы, и виновники из них 5 человек лично при нас расстреляны, и все насилия и грабежи прекратились, за что господину начальнику отряда от имени общества приносим экстренную благодарность и всему храброму казачьему войску; мы ранее не верили и верить не будем солдатам-дезертирам и агитаторам-большевикам, которые не подчиняются обществу и никаким властям, вышли из воли своих родителей (выделено мной. – В. Х.)… Также от имени общества ручаемся, что все дезертиры и замеченные лица будут нами представлены, и в том подписуемся»[437]. А в селе Богородском Амурской области сход крестьян, озлобленных бесчинствами и грабежами партизан, вынес 30 марта 1919 года «приговор», гласивший: «1) Настоящим объявляем, что мы признаем только Всероссийское правительство, находящееся в городе Омске. 2) Обязуемся поддерживать всеми силами и всеми мерами указанное правительство. 3) Обязуемся не допускать в свою деревню красноармейцев и их агитаторов. 4) Обязуемся всех хулиганов – красноармейцев, появляющихся в нашей деревне, обезоруживать и представлять в город к надлежащей власти, а в случае нашего бессилия доносить властям в срочном порядке»[438].

Приказ А.В. Колчака по армии от 6 мая 1919 года призывал офицеров и солдат «вселить в население уверенность, что она (армия. – В. Х.) создает порядок, а не нарушает его…, чтобы личность каждого и его имущество были неприкосновенны, чтобы каждый мог спокойно работать и пользоваться плодами своего труда»[439]. Комментируя этот приказ, «Отечественные ведомости» указывали, что крайне важно обеспечить практическое проведение его в жизнь, чтобы он стал для войск «памяткой», а любые отклонения рассматривались «как прямое вредительство и измена»[440]. В дополнение к этому, приказ начальника штаба Верховного главнокомандующего от того же числа обязывал «строжайше запретить бесплатное пользование чем бы то ни было от населения»[441]. Был разработан законопроект об ограничении права производить реквизиции только в крайних случаях через Министерство продовольствия и снабжения с обязательным утверждением Советом министров, хотя в «исключительных случаях» военного времени такое право давалось также военным властям через реквизиционные и оценочные комиссии, которые должны были выплачивать населению компенсацию за реквизированное[442]. В обычных же случаях правительство рекомендовало уполномоченным по снабжению армии приобретать продовольствие у населения путем свободной торговли.

Но на практике это не всегда исполнялось. Незаконные реквизиции, произвол и злоупотребления оставались распространенным явлением. По этим и другим причинам нарастало недовольство широких слоев населения. Нередко оно выливалось в открытые выступления против власти – как, например, шахтерские волнения в Кузбассе и Черемховских копях под Иркутском.

Примечательно, что поборы на армию с населения и произвол являлись главными причинами недовольства широких масс как на белой, так и на красной территории, поскольку злоупотребляли этим и те, и другие. Прямо по легендарному фильму «Чапаев»: «Белые пришли – грабят, красные пришли – грабят». В результате крестьянские волнения вспыхивали в тылу у тех и у других.

Впрочем, порой к реквизициям воинских начальников толкали перебои со снабжением армии. В таких условиях белые генералы сами иногда были вынуждены поступать по-большевистски. Во время одного из таких перебоев генерал А.Н. Пепеляев после взятия Перми принудил местных финансовых магнатов снабдить свои войска всем необходимым под угрозой расстрелов за неповиновение (что легло в основу сюжета известного художественного фильма «Контрибуция»).

И тем не менее, насилие и произвол с обеих сторон вызывали отчуждение и недоверие населения. Насколько неоднозначными были настроения показывают документы. Из политической сводки врид управляющего Особым отделом государственной охраны генерал-майора С.А. Романова за февраль 1919 года: «На армию, как на организованную силу… направлены почти все силы антигосударственных кругов с целью привести ее в разложение. Такую позицию заняли социалисты-революционеры и социал-демократы, большевики примкнули к ним… Интеллигенция в массе настроена благожелательно к новой власти… Еврейская интеллигенция настроена резко оппозиционно, видя в современном строе переходную ступень к монархизму. Кооперативы… видят в новой власти яркий пример попрания демократических принципов и симпатизируют социалистическим течениям… Торгово-промышленные сферы (крупные) ожидают от… правительства спасения от создавшейся разрухи… Лица мелкой торговли и промышленности поглощены исключительно спекуляцией и совершенно индифферентны относительно к организации власти. Крестьянство (землеробы) в массе индифферентно, среди здорового населения наблюдается тяготение к порядку, ожидая этого от новой власти. Распропагандированные части крестьянства (безземельные) питают склонность к большевизму. Среди железнодорожных служащих ведется усиленная агитация… с целью созвать забастовку и тем самым воспрепятствовать переброске войск», причем автор сводки обвиняет в этом эсеров. «Рабочие… распропагандированы и смотрят на существующую власть как на гибель демократических принципов»[443].

Более красочно донесение одного из сотрудников Осведверха: «Крестьянство, в лучшей и большей его части, к существующей власти относится доброжелательно, железнодорожники (низовые агенты) отрицательно, ибо почти все поголовно заражены большевизмом… Зажиточная часть крестьянства… терроризованы крестьянскими лодырями, которые не делали запашек, в надежде поделить при приходе красных их имущество… Особенно скверное настроение у солдат, понюхавших гнилой запах керенщины. Эти господа ни на что, кроме уничтожения, не способны, горлопаня на сходах и не давая рта раскрыть старикам… Несомненен, под влиянием рассказов беженцев, подъем религиозности. Выборные сельские власти и милицейские в основном состоят из худших элементов деревни и пьянствуют и беззаконничают напропалую… Крестьянство соскучилось по твердой власти»[444].

Тем не менее, очевидцы, которым было что сравнивать, свидетельствовали, что порядка в тылу А.В. Колчака в целом было больше, чем в тылу А.И. Деникина. При всем уважении к генералу А.И. Деникину как к полководцу и патриоту, прибывшие летом 1919 года из деникинского Екатеринодара в колчаковский Омск представители Национального центра отмечали, что у Колчака значительно лучше организованы хозяйственная жизнь и транспорт, чем у Деникина (хотя и у Колчака они оставляли желать лучшего) [445].

В экономической и социальной политике правительства А.В. Колчака, в противоположность относительно консервативной «общей» политике, четко прослеживалась либеральная ориентация, но с признанием обязанности государства заботиться о малоимущих и ограждать их интересы от произвола сильных мира сего. Что лишний раз доказывает, что политический консерватизм вполне способен уживаться с экономическим либерализмом. Основой этого, обоснованного колчаковскими идеологами синтеза было убеждение, что имущественное уравнение, пропагандируемое социалистами и коммунистами, лишает человека стимула к производительной работе. Но разве это не так? Разве советская власть не потерпела в итоге закономерный крах «благодаря» неконкурентоспособной экономике, превращенной в монополию государства (читай: чиновников) и лишенной реальных стимулов к соревнованию, вследствие чего советская промышленная продукция, от бытовой техники до автомобилей, не выдерживала никакого сравнения с западными аналогами? Исключение составляли предприятия «оборонки», ибо здесь конкуренцию подстегивало противостояние с Западом на грани ядерной войны. И разве в современных, подверженных влиянию левых социалистов странах Запада многочисленные «профессиональные» безработные, включая мигрантов, не превратились в тунеядцев, живущих годами на «вэлфер» за счет налогов нормальных рабочих?

Недаром один из ведущих идеологов колчаковского режима, неоднократно упоминавшийся В.А. Жардецкий остроумно сравнивал понятие «научный социализм», как лишенное смысла, с выражениями «мудрый идиот» и «красноречивый немой», и напоминал, что именно развитие капитализма породило избыток доходов государства, сделавший возможным социальную помощь правительств обездоленным. Социалисты же увидели в этом «начало конца капитализма» и стали пропагандировать уравнительно-распределительный строй, который тот же автор называл «раем запуганного бездельника»[446].

Как же строилась экономика при Колчаке? В вопросе о собственности еще его предшественники вернули «национализированные» большевиками частные промышленные и торговые предприятия и банки их прежним владельцам, восстановили свободу торговли, хотя, будучи под влиянием тех же левых (эсеров и проч.), обставили это рядом ограничений.

Адмирал, придя к власти, пошел дальше: в декабре 1918 года он отменил государственное регулирование хлебной, мясной и масляной торговли[447]. И хотя перечисленные продукты после этого подорожали, но зато перестали быть дефицитом для голодных очередей (как и после «либерализации цен» 1992 года). Была сохранена госмонополия только на сахар (временно) и на спиртное – образованный читатель вспомнит, что водка стала монополией государства еще до революции, после реформы С.Ю. Витте 1894 года, из соображений доходности бюджета. При этом правительство Колчака отменило введенный с начала Первой мировой войны «сухой закон» как экономически нецелесообразный и в декабре 1918 года возобновило продажу водки («казенного вина»), а затем и виноградных вин и пива[448]. Частная торговля водкой разрешалась лишь на Дальнем Востоке, т. к. там отсутствовала система казенной водочной торговли[449].

В этом смысле правительство адмирала действовало решительнее, чем окружение А.И. Деникина (в других вопросах, как мы видели, напротив, одержимого ложными либеральными комплексами): на Юге России значительно позднее (в июле 1919 года) была восстановлена свобода торговли, а отдельные товарные монополии сохранялись и позже[450].

Для координации деятельности правительства Колчака по вопросам финансов и снабжения практически сразу после его прихода к власти (что лишний раз показывает, какое значение Колчак придавал экономике) было образовано Государственное экономическое совещание, в которое, наряду с министрами «экономического блока», были приглашены представители банков, торговли, промышленности, кооперации, а с июня 1919 года также земств и городов[451]. Делегаты от этих отраслей избирались соответственно Советом съездов торговли и промышленности, Советом кооперативных съездов, земскими собраниями и городскими думами, а представители банков назначались их правлениями. Председатель совещания имел право непосредственного доклада Верховному правителю, минуя главу правительства (кстати, первым председателем этого совещания стал последний государственный контролер царского правительства С.Г. Феодосьев, позднее его сменил Г.К. Гинс). Заседания проводились ежедневно и гласно, с мая 1919 года на них приглашались представители прессы[452]. В своем выступлении на совещании 19 июня 1919 года А.В. Колчак подчеркнул: «Всякая революция, всякий государственный переворот, в конце концов, имеет свои основания в экономическом положении государства»[453].

Уже на одном из первых заседаний 2 декабря 1918 года совещание сформулировало 6 принципов экономической политики: «1. Отказ от заранее зафиксированных цен. Излишнее вздутие цен должно регулироваться планомерным выпуском на рынок продуктов… 2-й принцип – отказ от реквизиций, к которым можно прибегать только в самых крайних случаях и преимущественно в прифронтовой полосе… 3-й принцип – полное уничтожение всяких ограничений ввоза и вывоза… 4-й принцип – желательно сокращение монополий, так как этот вид государственного хозяйства, требуя создания чрезвычайно громоздкого административного аппарата, поглощает огромные денежные средства… 5-й принцип – возможное сокращение хозяйственной деятельности казны в будущем. 6-й и последний – это контроль над покупками и перевозками продуктов»[454]. Позицию совещания, ставшую и позицией колчаковского правительства, наиболее емко выразил его участник князь А.А. Кропоткин: «Надо, чтобы государство было с глазами, но отнюдь не вмешивалось в частное хозяйство… Без ясного определенного признания права собственности нельзя ожидать возрождения экономической жизни России» (признавая нужным лишь ограждение отечественной промышленности таможенными пошлинами от конкуренции импортных товаров)[455].

Правительство полностью поддержало намеченный совещанием курс. Управляющий делами Совмина кадет Г.Г. Тельберг в своем интервью сказал: «Организацию хозяйственной жизни страны правительство от себя отводит, указывая на тот вред, который был принесен правительственным регулированием, и надеясь на живые силы страны»[456].

В более развернутом виде экономическая программа правительства была изложена в докладе на Государственном экономическом совещании 23 июня 1919 года. В нем вновь подчеркивалось, что «в основу должно быть положено частное хозяйство»[457], но при этом отмечалась и необходимость развития государственной, муниципальной и кооперативной собственности, иначе говоря, провозглашался курс на многоукладную экономику при доминировании частной собственности.

В том же докладе отмечалось, что защищать таможенными пошлинами от конкуренции импортных товаров имеет смысл лишь перспективные, развивающиеся отрасли, а не те, в которых господствуют отсталые технологии: что касается дефицитных товаров, то на их импорт предлагалось, наоборот, снижать пошлины. Таким образом, намечался гибкий подход в регулировании внешней торговли, исходя из соотношения рыночного спроса и потребностей развития собственной промышленности.

В этом документе говорилось и о необходимости привлечения иностранных капиталов для ускорения развития промышленности, восстановления и развития банковской системы. Поскольку восстановление крупной промышленности в условиях Гражданской войны и хозяйственной разрухи было делом нелегким и требовало длительного времени, придавалось большое значение поощрению мелкого и кустарного производства.

Проводился курс на всемерное поощрение предпринимательства, банковской системы, был основан новый Торгово-промышленный банк Сибири. Владельцы, территориально отрезанные от своих предприятий Гражданской войной, получали право управлять ими через доверенных лиц. Отдельные предприятия могли по стратегическим соображениям передаваться в собственность государства только путем выкупа у хозяев (например, Черемховские угольные копи под Иркутском), но ни в коем случае не конфискации.

Поощрялся, выражаясь современным языком, «малый бизнес». Это относилось и к крестьянству. В Сибири, славившейся до революции развитой кооперацией, восстанавливались ее силы. Население приобретало облигации займов. Возрождалось частное кредитование промышленности. Совершенствовалось сберегательное дело: так, держателям вкладов была предоставлена уникальная по тем временам возможность получать деньги с них в любой сберкассе города, в котором проживал вкладчик.

В целях улучшения положения среднего класса, страдавшего от разрухи, в марте 1919 года был принят законопроект Минфина об оценке облагаемого налогом имущества не по доходности (как это делалось ранее), упавшей вследствие разрухи, а по стоимости.

Самым сложным был, пожалуй, земельный вопрос. Как уже говорилось, программа правительства А.В. Колчака в общих чертах означала частичный возврат земель помещикам при установлении максимальных норм землевладения с передачей «сверхлимитных» излишков крестьянам за компенсацию.

Белые осознавали резко возросшее после революции значение крестьянства. Их газеты писали: «Революция и социальные реформы, усилив экономическую мощь крестьянства, разрушили вместе с тем материальную силу тех слоев населения, которые составляют необходимое звено в процессе капиталистического развития страны… Торгово-промышленный класс, как одна из движущих сил капиталистического хозяйства, был отдан на поток и разграбление… Крестьянство, как производитель продуктов первой необходимости, становится хозяином положения»[462].

В феврале 1919 года на заседании Екатеринбургской городской думы А.В. Колчак заявил: «Возврата к старому земельному строю не будет и быть не может… Земельная политика должна иметь целью создание многочисленного крепкого крестьянского и мелкого землевладения за счет землевладения крупного»[463]. Этот тезис был развит адмиралом в выступлении перед земскими деятелями в Омске 4 апреля 1919 года: «Мелкое крестьянское земельное хозяйство есть основа экономического благополучия страны (выделено мной. – В. Х.)… Правительство… будет всемерно поддерживать его за счет крупного землевладения… Крестьянство, составляющее 85 % населения государства, имеет право на преимущественные о нем заботы правительства»[464].

В самой Сибири искони не было помещиков. Но поскольку колчаковское правительство претендовало на роль всероссийского, оно должно было учитывать положение по всей стране, а не только в Сибири. Бежавшие от большевиков из Европейской России помещики неоднократно обращались в колчаковское Министерство земледелия с просьбами восстановить принадлежавшие им до революции земли в полном объеме.

Да и само сибирское крестьянство по составу и настроениям было неоднородным. Крестьяне-старожилы – коренные жители Сибири, никогда не знавшие крепостного права, – были зажиточны и консервативны. Напротив, многочисленные переселенцы из Европейской России, наводнившие Сибирь после столыпинской реформы (около 3 млн чел.), в основном были бедны, поддерживали советскую власть и были не прочь поживиться за счет коренных жителей. С другой стороны, в Гражданскую войну на этой территории очутилось более полумиллиона беженцев от советской власти, представлявших надежную опору белых.

В целом, как особенности колчаковского режима по сравнению с деникинским, можно отметить, с одной стороны, все же более широкую социальную опору – за счет наиболее зажиточной части крестьянства, которому на Востоке страны не грозил возврат помещиков. Влияние большевиков в этом промышленно отсталом регионе было слабым, и даже рабочие промышленного Урала, составлявшие до революции высокооплачиваемую «рабочую аристократию» (благодаря работе на предприятиях оборонного значения) и при этом сохранявшие тесную связь с деревней, как мы уже видели, выступали против них. О неоднозначности взаимоотношений между народом и белой властью свидетельствуют и многочисленные приветствия Верховному правителю, приходившие от волостных крестьянских сходов. Чаще всего они исходили именно от крестьян-«старожилов». А, например, крестьяне Красноуфимского и Златоустовского уездов Урала, озлобленные большевистской продразверсткой, массами вступали добровольцами в армию Колчака. Позиции среднего крестьянства оставались колеблющимися. Справедливости ради еще раз отметим, что реквизиции продовольствия, к которым нередко вынужденно прибегало военное командование в условиях перебоев с транспортом, вызывали раздражение крестьян.

Особое внимание колчаковское правительство уделяло казачеству, которое, наряду с предпринимательским классом и офицерством, составляло одну из главных и наиболее надежных социальных опор белых – помимо либеральной и патриотической интеллигенции, малочисленного дворянства, слабого духовенства и колеблющейся массы зажиточных крестьян. В специальной «Грамоте Российского правительства казачьим войскам» от 1 мая 1919 года А.В. Колчак гарантировал нерушимость «всех правовых особенностей земельного быта казаков, образа их служения, уклада жизни, управления военного и гражданского, слагавшегося веками»[465].

Грамота Российского правительства адмирала А.В. Колчака казачьим войскам

1 мая 1919

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 4. Д. 7. Л. 30–31]

Одной из причин слабой поддержки режима Колчака со стороны крестьян, их относительной инертности являлось то обстоятельство, что советская власть до прихода белых продержалась в Сибири сравнительно недолго и не успела, с одной стороны, закрепиться в крае, с другой – показать себя в полной мере. Ее свержение ускорил внешний фактор – восстание чехословацкого корпуса. Это отмечал, в частности, в своих мемуарах управляющий делами Совета министров Колчака Г.К. Гинс[466]. То есть, с одной стороны, сравнительно зажиточное население Сибири, с практическим отсутствием в ней кадрового промышленного пролетариата, было мало восприимчиво к большевистской агитации (за исключением столыпинских переселенцев-«новоселов»), – но с другой – не успело почувствовать на себе все негативные стороны советского режима. В большей степени их успели ощутить горожане, но сибирские города того времени были относительно малочисленны и не определяли общей картины. В деревне же преобладали анархические настроения.

Во многом именно этим (хотя и не только) объясняется существенное недовольство значительной части населения своим экономическим положением, связанным с войной, несмотря на гораздо худшую экономическую (и прежде всего продовольственную) ситуацию в Советской России. Управляющий Иркутской губернией П.Д. Яковлев докладывал товарищу министра внутренних дел в марте 1919 года: «Деревню возмущают налоги и отсутствие товаров. При самодержавии у них были товары, а при большевиках не собирали налогов (не успели развернуть продразверстку, которая из перешедших к Колчаку регионов затронула лишь Урал. – В. Х.)»[467].

Что же представляла из себя на практике политика правительства Колчака в земельном вопросе? В конце февраля 1919 года был принят закон о передаче всех государственных земель в долгосрочную аренду губернским земствам или – по их рекомендациям – крестьянам; 14 марта 1919 года – закон о выделении земли участникам войны и семьям погибших. В первую очередь ими наделялись георгиевские кавалеры, инвалиды войны и семьи погибших[468]. Несомненно, этот закон поощрял вступление малоземельных крестьян в белую армию. Такие участки выделялись и за счет конфискации земли у дезертиров и крестьянских повстанцев против власти Колчака, которых было особенно много в Енисейской губернии и которые именовались, как и большевики, «предателями Родины». В данном случае правительство нарушало принцип неприкосновенности чужой собственности, но надо признать, что в условиях Гражданской войны у него были основания так поступать.

Докладная записка управляющего Енисейской губернией П.С. Троицкого министру внутренних дел В.Н. Пепеляеву о конфискации земель повстанцев

11 июля 1919

[ГА РФ. Ф. Р-141. Оп. 2. Д. 12. Л. 33–33 об.]

Декларация Российского правительства о земле

8 апреля 1919

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 4. Д. 7. Л. 6–7]

Идя навстречу пожеланиям крестьян Европейской России, 5 апреля 1919 года колчаковский Совет министров отменил постановление Временного Сибирского правительства от 6 июля 1918 года о возврате захваченных земель прежним владельцам, ориентированное на Сибирь (где не было помещиков)[469]. А.В. Колчак, претендовавший на роль всероссийского правителя, понимал, что в масштабах всей России так поступать нельзя, это настроит крестьян против белых. Не случайно постановление правительства было принято в разгар наступления его армий на Волгу.

8 апреля 1919 года была издана «Декларация о земле», дополненная «Правилами о порядке производства и сбора посевов»[470]. Эти документы давали право сбора урожая тем, кто фактически обрабатывал землю, откладывая окончательное решение вопроса до победы над большевиками и созыва после войны Национального собрания. Одновременно правительство заверяло крестьян, что в будущем за ними будет сохранена та часть бывших помещичьих земель, которая относилась к категории «нетрудового пользования», а также им будет передана часть государственных земель. В документах содержался также проект поощрительных мер для перехода земли в частную собственность крестьян.

13 апреля 1919 года вышел закон «Об обращении во временное заведование правительственных органов земель, вышедших из фактического обладания их владельцев и поступивших в фактическое пользование земледельческого населения»[471]. Этот закон, как и сохранившийся в архивном фонде премьера П.В. Вологодского документ под названием «Основы аграрной политики правительства», датированный мартом 1919 года[472], позволяют проследить дальнейшую аграрную программу правительства Колчака. Бывшие помещичьи земли Европейской России объявлялись временно переданными в хозяйственное ведение государства с правом передачи в аренду крестьянам, а частновладельческие леса – во временное распоряжение губернских земств[473].

Конечно, такое компромиссное решение не могло удовлетворить ни крестьян, ни помещиков: для первых оно означало (несмотря на аренду и ряд оговорок) опись и изъятие захваченных земель из их собственности государством, для вторых – еще больший ущерб, т. к. для них эти земли были «кровными». В самом правительстве многие министры считали этот проект неудачным; показательно, что он прошел с перевесом всего в один голос.

Возврату помещикам, согласно проекту Министерства земледелия, подлежали усадьбы и земли «трудового пользования» (т. е. обрабатывавшиеся силами самих владельцев и их семей), а также образцовые хозяйства и земли, занятые построенными ими техническими заведениями (от фабрик до простых мельниц). Но и этот умеренный законопроект был «забракован» после резкой критики слева и справа и отправлен на доработку[474].

Закон 13 июня 1919 года отменял указ Временного правительства А.Ф. Керенского от 12 июля 1917 года об ограничении сделок на куплю-продажу и аренду земли. В деревне были в полном объеме восстановлены рыночные отношения. И здесь правительство Колчака продолжало традицию П.А. Столыпина, как и в поощрении выхода крестьян из общины в частную собственность. Правда, закон предусматривал длительную процедуру оформления сделок и личное разрешение министра земледелия в каждом конкретном случае «во избежание спекуляции»[475].

По сути дела, в перспективе предполагалось многоукладное сельское хозяйство, сочетающее технически развитые помещичьи земли, крестьянские частные и общинные, казачьи общинные (учитывая специфику казачьего сословия) и инородческие частные, с приоритетом развития крестьянской частной собственности, что продолжало столыпинскую традицию.

В докладе правительства на Государственном экономическом совещании 23 июня 1919 года по земельному вопросу говорилось, что низкая производительность мелких крестьянских хозяйств и невозможность их быстрой механизации вынуждают к расширению их площадей за счет «нетрудового» землевладения путем его принудительного отчуждения, и заявлялось, что государство заплатит помещикам выкуп за отчужденные земли, а крестьяне постепенно возместят государству сумму этого выкупа (как это было после отмены крепостного права). При этом сумма выкупа должна была определяться путем соглашений сторон в каждом отдельном случае[476]. Такая схема была, признаем, мало удовлетворительной, поскольку при ней помещики постарались бы выжать из крестьян максимум.

Позиция А.И. Деникина по этому вопросу была примерно схожей – с той разницей, что если Колчак отдавал крестьянам весь урожай, то Деникин изымал из него ¹/₃ в пользу бывших владельцев («указ о третьем снопе», как прозвали его крестьяне). Как видим, в этом вопросе Деникин, испытывавший сильное давление помещичьего лобби на Юге России, занимал еще более консервативную позицию. Кроме того, аграрная программа А.В. Колчака была несколько полнее и детальнее деникинской[477].

Сторонники навязанного коммунистами трафаретного образа Колчака как «защитника помещиков и капиталистов» могут прочесть строки из телеграммы Верховного правителя генералу Деникину от 23 октября 1919 года: «Я считаю недопустимой земельную политику, которая создает у крестьянства представление помещичьего землевладения. Наоборот, для устранения наиболее сильного фактора русской революции – крестьянского малоземелья… я одобряю все меры, направленные к переходу земли в собственность крестьян участками в размерах определенных норм. Понимая сложность земельного вопроса и невозможность его разрешения до окончания Гражданской войны, я считаю единственным выходом для настоящего момента по возможности охранять фактически создавшийся переход земли в руки крестьян, допуская исключения лишь при серьезной необходимости и в самых осторожных формах». И далее, понимая щекотливость положения Деникина, окруженного на своей территории бывшими помещиками, и желая «подстраховать» его, адмирал добавлял: «Ссылка на руководящие директивы, полученные от меня, могла бы оградить Вас от притязаний и советов заинтересованных кругов»[478]. В ноте союзным правительствам Верховный правитель подчеркивал: «Только тогда Россия будет цветущей и сильной, когда многомиллионное крестьянство наше будет в полной мере обеспечено землей»[479]. Он считал многочисленные мелкие крестьянские хозяйства более перспективной формой землевладения, чем единичные крупные помещичьи латифундии. Этой уверенности способствовал тот факт, что в годы Первой мировой войны за счет работы немецких и австро-венгерских военнопленных в Сибири увеличились запашка земли и сборы урожая. Все эти факты позволили исследователям сделать вывод, что колчаковская аграрная программа была глубже деникинской, а также наиболее последовательно продолжала столыпинский курс на развитие частной крестьянской собственности на землю[480].

Таким образом, в целом, колчаковское правительство избрало линию компромисса между крестьянами и помещиками и затягивания окончательного решения земельного вопроса – как показала жизнь, линию ошибочную. Жизнь порой требует срочных решений, не дожидаясь удобных условий мирного времени. Но и политические советники Верховного правителя в большинстве своем полагали программные заявления адмирала и его правительства по земельному вопросу вполне достаточным дополнением к принятым законам. Кадеты, полностью поддерживавшие эту программу, вообще делали акцент не на расширение крестьянского землевладения, а на улучшение агрокультуры. Словно в поддержку их замыслов, с целью механизации отсталой земледельческой техники правительство заказало в США в немалом количестве сельскохозяйственные машины.

О том, какая непростая борьба шла вокруг земельного вопроса, говорят документы. Так, весной 1919 года Союз сельских хозяев Поволжья и Сибири, состоявший из крупных собственников, в обращении к Колчаку писал по поводу законопроекта правительства «Об обращении во временное распоряжение государства частновладельческих земель и лесов»: «Земельные отношения, с момента введения закона в действие, окажутся еще более запутанными, чем это произошло во время революции… Провозглашенный Вами принцип необходимости создания в России мелкого крестьянского хозяйства на правах собственности за счет излишков крупного землевладения, этим законом серьезно колеблется, ибо закон… тем самым запрещает немедленную продажу этих земель крестьянам… не дает уверенности сельским хозяевам в целесообразности приложения к земле капитала и труда и практически направляет землепользование к форме краткосрочной аренды, – к хищническому хозяйству… Намерение правительства отдать под надзор земских учреждений культурные хозяйства приведет к тому, что культурные ценности, собранные в таких хозяйствах, окончательно погибнут»[481]. Верховный правитель передал эту записку министру земледелия Н.Н. Петрову, который в своем ответе написал: «Законопроект… как раз имеет в виду позднейшее закрепление на основе купли и продажи этих земель за крестьянами, а не за кем-либо другим… Сами авторы записки под конец вскрывают свои истинные намерения… Разрешение бесконтрольной продажи земли означает собой полный срыв всех тех оснований земельной реформы, о коих Вам было угодно не раз публично объявлять. При принятии предложений земельных собственников земля попадет не в руки тех, кто в ней нуждается, а в руки земельных спекулянтов… Может быть, для земельных собственников, с точки зрения их частных интересов, это и выгодно, но для государства это гибель»[482].

С началом военных поражений Колчак стал более решительно выступать по земельному вопросу. В обращении к крестьянам 29 июля 1919 года он заявлял: «Мы считаем справедливым и необходимым отдать всю землю трудящемуся народу»[483]. Но эти запоздалые заявления не подкреплялись реальными законами. Политика компромисса не удовлетворяла ни правых, ни левых. Первые противились любому отчуждению помещичьей собственности, вторые (эсеры), наоборот, были против любой частной собственности на землю – как помещичьей, так и крестьянской, выступая за традиционное общинное землевладение.

Но главное – позиция белых в земельном вопросе не могла удовлетворить самих крестьян, в том числе и одетых в солдатские шинели. 27 июля 1919 года начальник Осведверха полковник (в дальнейшем генерал-майор) Г.И. Клерже докладывал о «неблагоприятном впечатлении, производимом в армии и среди прифронтового населения неопределенностью правительственных актов в области вопросов земельного и созыва Национального Учредительного собрания, а также в области рабочего законодательства»[484].

Практически единственное, что успели крестьяне по факту получить при Колчаке – это конфискованные 21 июня 1919 года по указу Верховного правителя в пользу семей белых воинов (в соответствии с законом от 14 марта) государственные земли, находившиеся в пользовании мятежных крестьян села Тасеево Каинского уезда и села Степно-Баджейского Красноярского уезда Енисейской губернии[485]. Также в мае 1919 года МВД внес в Совмин проект «Положения о государственном призрении лиц, пострадавших от преступных деяний, совершенных приверженцами советской власти по политическим побуждениям, и семейств сих лиц», по которому пострадавшим назначались одинаковые пенсии и пособия[486].

Отдельные, наиболее дальновидные политики призывали правительство признать факт крестьянского «черного передела» помещичьих земель нерушимым – и сделать это немедленно, до созыва Национального или Учредительного собрания, чтобы обнадежить крестьян в сохранении всей земли за ними. Ведь от позиции крестьянства, составлявшего (без казаков) около ³/₄ населения России, в конечном итоге зависел исход Гражданской войны. Даже большевики, при всей своей «пролетарской» ориентации, понимали это, и в марте 1919 года В.И. Ленин на VIII съезде РКП(б) провозгласил лозунг привлечения на сторону советской власти среднего трудового крестьянства (при сохранении непримиримой позиции к «кулакам»).

Компромисс в этом вопросе не сулил перспектив, ибо дворянство как класс сошло с исторической сцены. Это понимали и отдельные члены правительства. В «Записке о направлении аграрной политики правительства» премьер П.В. Вологодский в марте 1919 года писал. «То неопределенное и выжидательное отношение к аграрному вопросу, которое имеет место в настоящее время, уже не может и не должно продолжаться долее», особенно при распространении власти правительства на Европейскую Россию «с острым и нервным отношением ее населения к вопросу о земле»[487].

О том, что привлечь крестьян на свою сторону было вполне реально, показывают настроения крестьянства, порожденные советской политикой продразверстки. Как свидетельствуют приговоры волостных сходов, крестьяне Кашагачской волости Корум-Алтайского уезда постановили 2 мая 1919 года пожертвовать на армию 10 тыс. рублей и 20 лошадей[488]. Одна из апрельских сводок Особого отдела государственной охраны отмечала поворот крестьян Амурской области на сторону белых под влиянием бесчинств партизан[489]. И таких примеров масса. А задержки с окончательным решением земельного вопроса, политика компромисса показывают недооценку злободневности проблемы как военными лидерами белых, так и большинством их политических советников. Те и другие оставались в плену идеи земельной компенсации помещикам и формальных законодательных процедур. Верность принципам довлела над тактическими соображениями момента.

Резолюция Дальневосточного отдела Всероссийского крестьянского союза в поддержку адмирала А.В. Колчака

2 октября 1919

[РГИА ДВ. Ф. Р-720. Оп. 2. Д. 106. Л. 298–298 об.]

Характерно, что советская газета «Беднота» писала: «Советская власть умирает с голоду, а сибирские крестьяне и казаки жрут до отвалу, не дают нам ни крошки хлеба… Сибиряки крестьяне поголовно народ богатый, все деревенские кулаки… о казаках говорить не приходится – все казаки деревенские капиталисты еще богаче крестьян… Красные войска должны идти в Сибирь, отобрать у зажиревших крестьян и казаков хлеб по твердым ценам» [490].

В целом же можно согласиться со словами американского историка Р. Пайпса: «В Гражданской войне крестьянство держалось особняком, поносило обе воюющие стороны и мечтало, чтобы его оставили в покое»[491].

Подводя итоги, признаем очевидным, что идея компромисса между помещиками и крестьянами была безнадежно запоздалой, поскольку первые были уже «экспроприированы» большевиками. Одно дело – возврат промышленных и торговых предприятий или банков их хозяевам от государства (в конце концов, какая разница рабочему, на государство работать или на хозяина, главное, чтобы платили достойно и отношение было человеческим). И совсем другое дело, когда вопрос стоял о возврате земли старым владельцам – пусть даже частичном! – не от абстрактного государства, а от вполне конкретных новых владельцев – крестьян, составлявших большинство населения России. Ведь советский Декрет о земле 26 октября 1917 года хотя и конфисковал помещичьи земли в собственность государства, но большую часть их (за исключением образцовых имений, преобразованных в совхозы) передал в пользование крестьянам (до их ограбления и фактического прикрепления к колхозам «руки дошли» только в 1929–1933 годах).

Белые же в данном вопросе оказались заложниками идеи компромисса. И если в Сибири положение было проще (за отсутствием помещиков), то на Юге России крестьяне готовы были скорее предпочесть продразверстку возврату помещиков. Если вспомнить историю Франции, то вернувшиеся к власти через четверть века после революции Бурбоны удержались достаточно долго лишь потому, что не стали поднимать вопроса о возвращении земли дворянам (вместо этого им выплатили частичную денежную компенсацию за счет государства). К сожалению, белые вожди, будучи людьми военными (да и их политическое окружение – тоже), не до конца осознали, что в такой войне, как Гражданская, для победы над противником важно первым делом перетянуть на свою сторону народ, причем конкретными мерами, не дожидаясь удобных времен и созыва парламента. В отличие от них, большевики прекрасно понимали, что для привлечения народа на свою сторону одних обещаний – в которых они тоже не скупились и далеко превосходили своих противников – мало, необходимо подкреплять их какими-то крупными конкретными действиями популистского характера и делать это немедленно, не дожидаясь мира и других благоприятных обстоятельств.

Факт остается фактом: если поначалу большинство населения Сибири и Урала приветствовало колчаковский режим, то в дальнейшем его социальная база резко сузилась. Со стороны крестьянских масс поддержка сменилась преобладанием пассивности или даже сопротивлением (в виде дезертирства из армии и восстаний в тылу). И главная причина этого – вовсе не в произволе на местах и не в жестокости, как считали многие. Большевики были не менее, а то и более жестоки. Причина – в нерешенности насущнейшего земельного вопроса.

В рабочем вопросе были сохранены данный большевиками 8-часовой рабочий день и расширенные права профсоюзов (хотя официально закон о рабочем дне так и не был принят, оплата сверхурочных работ производилась исходя из 8-часовой нормы[492]). Правда, помимо того, что эти блага были уже предоставлены рабочим распропагандировавшими их (в своей массе) большевиками, вопрос осложнялся еще и тем, что часть рабочих, особенно низкоквалифицированных, выиграла от проведения коммунистами уравнительного принципа оплаты. Попытки администрации предприятий при белых изменить положение вещей часто вызывали протесты и проводились с трудом.

Учитывая интересы рабочих, Колчак сохранил Министерство труда во главе с меньшевиком Л.И. Шумиловским, знавшим их нужды и с помощью инспекторов труда добившимся известных результатов. Были восстановлены биржи труда, больничные кассы, в которые вносили ¹/₄ денег сами рабочие, а ³/₄ – хозяева предприятий; при этом в советах касс хозяева имели лишь ¹/₃ мест[493]. Несколько повысились льготы кадровым рабочим: если раньше администрация обязана была предупреждать об увольнении за две недели и выплатить выходное пособие на этот же срок, то по новому закону, если человек проработал на предприятии более года, эти сроки повышались до месяца[494]. Разрабатывались коллективные договоры между трудовыми коллективами заводов и фабрик и их владельцами. При конфликтах рабочих с хозяевами нередко создавались примирительные камеры, третейские суды.

Сохранились и профсоюзы. Министр труда даже ратовал за развитие профсоюзного движения, говоря, что только оно «выведет рабочий класс в русло деловой работы… и поможет ему избавиться от гипноза заманчивых, но нереальных большевистских лозунгов»[495], имея в виду демагогию коммунистов о превращении рабочих в «подлинных хозяев» предприятий. При этом правительству пришлось преодолевать сопротивление части буржуазии (так, в марте 1919 года группа уральских горнопромышленников выступила против заключения коллективных договоров, ссылаясь на «разнообразие условий труда», низкую грамотность рабочих и т. п. «помехи»). Белогвардейская пресса писала: «Путь здорового профессионализма, избранный английскими тред-юнионистами, считающими себя не “его величеством пролетариатом”, а только частью великого единого целого государства, – путь доверия к государственной власти и участия в строительстве жизни, а не разрушения ее – единственный путь, идя по которому, русский рабочий может добиться улучшения своего экономического положения и расширения своих социально-экономических прав»[496].

С таким подходом соглашался и сам А.В. Колчак: выступая на открытии особого совещания представителей уральской промышленности в мае 1919 года в Екатеринбурге, он особо отметил необходимость улучшения быта и положения рабочих для эффективной работы на оборону[497].

И хотя в целом численность профсоюзов при Колчаке сократилась из-за преследований по обвинениям в антиправительственной деятельности, причастности к забастовкам и восстаниям (в случаях, когда их возглавляли скрытые большевики), сохранились и продолжали работать в основном те профсоюзы, где рабочие проявляли недовольство политикой большевиков и лояльность к белым. По некоторым данным, в Сибири профсоюзы объединяли всего около ¹/₃ рабочих и имели относительно слабое влияние[498]. На Урале этот процент был выше: из 42 тыс. уральских рабочих были объединены в профсоюзы 24 тыс., но из 26 уральских профсоюзов лишь 7 имели свои фабзавкомы[499].

При этом циркуляр Министерства труда от 31 мая 1919 года запрещал профсоюзам заниматься политической деятельностью. С марта 1919 года на время войны были также запрещены забастовки[500]. Строго говоря, так действовали и большевики: более того, они приравнивали забастовки против своей власти к «саботажу», т. е. к уголовно наказуемому преступлению и «измене революции». Не случайно пострадавшие от большевистских репрессий против стачек и от уравниловки рабочие Урала (в Перми, Ижевске, Воткинске), до революции хорошо зарабатывавшие на оборонных заводах, активно поддержали Колчака; к тому же, уральский пролетариат – в отличие от питерского, московского или донецкого – сохранял тесные связи с деревней, разоренной большевиками. В частности, рабочие Верх-Исетского завода в Екатеринбурге в своей телеграмме Верховному правителю, принятой на общем собрании, изъявляли готовность «всемерно помочь восстановить разоренную злоумышленниками и предателями (т. е. большевиками. – В. Х.) родину»[501]. Рабочие Златоустовского оружейного завода заслужили от Колчака особую благодарность за отличную работу. Исправно трудились на белую армию и рабочие военных заводов в Екатеринбурге, Перми, Нижнем Тагиле. Именно при Колчаке на уральских заводах впервые после революции начался рост производительности труда[502]. Выше говорилось и о практике индексации зарплаты в соответствии с прожиточным минимумом.

Нередко колчаковское правительство даже становилось на сторону рабочих в их конфликтах с предпринимателями, что показывает борьба вокруг законов о больничных кассах и примирительных камерах. В мае 1919 года совещание горнопромышленников в Екатеринбурге высказалось за необязательность решений примирительных камер, паритетность состава больничных касс от рабочих и от администрации и за неоплату их работы за счет предприятий. С резким протестом выступило совещание бюро профсоюзов Урала и бюро больничных касс, обвинившее горнопромышленников в классовом эгоизме в тяжелый для родины момент[503]. В этом конфликте министр труда Шумиловский поддержал рабочих и уведомил горнопромышленников, что «не видит достаточных мотивов» для удовлетворения их требований[504].

Об уровне жизни рабочих при Колчаке говорит тот факт, что в Екатеринбурге, например, в 1919 году слесарь Мотовилихинского завода получал 676 рублей в месяц, в то время как постовой милиционер – всего 375 рублей, то есть вдвое меньше[505].

Из этого, конечно, не следует, что правительство Колчака совсем игнорировало запросы предпринимателей. Правительственные ссуды частным предприятиям в 6 раз превышали ссуды земствам. Но при этом правительство стремилось учитывать интересы всех слоев общества, действовать в качестве объединяющей силы.

Другой вопрос, что политика белых не могла привлечь рабочий класс в целом (не считая наиболее высокооплачиваемой его части, как то было на Урале) на их сторону, поскольку рабочие в своей массе немало получили от большевиков (достаточно широкие права, 8-часовой рабочий день), были распропагандированы ими, считали их своей партией и верили им. (Именно поэтому в свое время советская пропаганда представляла русский рабочий класс исключительно грамотным и политически развитым. В памятной исторической кинотрилогии о Максиме этот рабочий-большевик легко побеждает в споре интеллигента-меньшевика на удивление точными дословными цитатами из К. Маркса. Конечно, это большое преувеличение: коммунистам было выгодно представлять свой «классовый авангард» именно таким. Да, постольку, поскольку рабочие относились к городским жителям, они были, как правило, грамотнее деревенских, но далеко не все, и даже грамотные в смысле образования и политической культуры в своей массе находились на низком уровне.)

Фактический распад государства в обстановке Гражданской войны и образование самостоятельных правительств на национальных окраинах бывшей Российской империи обострили значение национального вопроса. В отличие от большевиков, демагогическим провозглашением «права наций на самоопределение» заложивших бомбу замедленного действия под Россию (что отмечал и президент В.В. Путин), белые твердо отстаивали восстановление единой неделимой России в дореволюционных границах, признавая лишь независимость Польши (признанную еще Временным правительством в марте 1917 года) и соглашаясь предоставить внутреннее самоуправление остальным национальным окраинам. Это, в частности, выражалось в официальном заявлении министра иностранных дел белой России С.Д. Сазонова представителям Антанты, сделанном в начале апреля 1919 года, что «помимо этнографической Польши, никакие вопросы не могут быть решены без участия и согласия России»[506]. При этом, признавая независимость Польши, колчаковское правительство считало последнюю обязанной «принять на себя падающую на нее часть нашего государственного долга и стоимость переходящих к Польше государственных, общественных и частных имуществ»[507]. Главный боевой клич Белой армии: «За единую неделимую Россию!» – объединил вокруг нее патриотические круги общества. И А.В. Колчак, и А.И. Деникин выступали горячими поборниками национального единства. Одновременно они выступали за присоединение к России Западной и Закарпатской Украины («Галицкой и Угорской Руси») и Буковины, после распада Австро-Венгрии отданных Антантой по частям Польше и Румынии, и за переход под ее контроль проливов Босфор и Дарданеллы[508] (то и другое были целями Российской империи в Первой мировой войне).

При этом они категорически отрицали идею федерации, как противоестественной и деструктивной для государства со сложившимися унитарными традициями, и выступали их защитниками (выше мы писали о полемике кадетов с эсерами по этому вопросу).

Несмотря на официальное заявление А.В. Колчака перед союзниками в ответ на их ноту от 3 июня 1919 года, в котором он, демонстрируя свой «демократизм», хотя и в несколько двусмысленной форме, но признавал право Финляндии на «самоопределение», а прибалтийских, закавказских и закаспийских народов – по крайней мере на автономию, с оговоркой, что «окончательное» решение данных вопросов откладывается до будущего Национального собрания[509], на практике Колчак поступал с противоположных позиций, как бескомпромиссный поборник единства Империи. Особенно ярко это проявилось в финляндском вопросе.

В 1919 году встал вопрос о предоставлении финнами военной помощи Северо-Западной армии генерала Н.Н. Юденича во взятии Петрограда в обмен на признание белыми независимости Финляндии (уже признанной большевиками). В переписке, завязавшейся по этому поводу, на полях телеграммы министра иностранных дел С.Д. Сазонова Верховный правитель начертал резолюцию: «Я не считаю кого-либо правомочным высказаться по вопросу о признании финляндской независимости до Всероссийского национального или народного собрания, а потому не могу уполномочить Вас сделать какие-либо заявления по этому предмету от моего имени. Адмирал Колчак. 8.III.1919»[510].

Тем временем, командующий Северной армией генерал Е.К. Миллер сообщал 4 мая премьеру колчаковского правительства П.В. Вологодскому о «панфинской пропаганде» финнов в Карелии и опасался их стремления отторгнуть Карелию от России[511]. В апреле 1919 года финны под предлогом помощи белым предприняли интервенцию в Карелию. В гельсингфорсских газетах было опубликовано воззвание штаба финской «белой гвардии», в котором открыто говорилось: «У карельского народа одна общая цель с финскими добровольцами – освободить карельскую землю от русских»[512]. Находившийся в Финляндии при Юдениче контр-адмирал В.К. Пилкин сообщал о «сильной ненависти» основных финских политических групп к России и выражал мнение, что операция по взятию Петрограда допустима только под русским флагом во главе с Юденичем и под контролем союзников, иначе финны, «при их ненависти к России и их характере мясников», вырежут в северной столице всех русских[513]. Все это лишний раз подтверждает правоту жесткой позиции, занятой в финляндском вопросе А.В. Колчаком.

Телеграмма министра иностранных дел С.Д. Сазонова из Парижа Верховному правителю адмиралу А.В. Колчаку по вопросу о Финляндии. Собственноручная резолюция А.В. Колчака от 8 марта

3 марта 1919

[ГА РФ. Ф. Р-200. Оп. 1. Д. 341. Л. 31]

Телеграмма Верховного правителя адмирала А.В. Колчака посланнику в Швеции К.Н. Гулькевичу для передачи генералу Н.Н. Юденичу по вопросу о Финляндии

26 мая 1919

[ГА РФ. Ф. Р-200. Оп. 1. Д. 396. Л. 58]

С учетом всей обстановки, А.В. Колчак в телеграмме Н.Н. Юденичу 26 мая 1919 года писал: «Признание независимости Финляндии может исходить только от Учредительного собрания. В настоящее время никто не правомочен вступать в формальное соглашение по этнографическим вопросам от имени России»[514].

В унисон с его мнением, 8 мая, после принятия Версальской мирной конференцией решения признать независимость Финляндии, представлявшее белую Россию за рубежом Русское политическое совещание в Париже обратилось к конференции с заявлением, в котором говорилось: «Юридический статус никакой территории не может быть изменен без согласия или без ведома того государства, часть которого составляет эта территория… Вследствие этого решение держав, признавших себя вправе провозгласить независимость Финляндии без предварительного на то согласия России, должно считаться лишь временной мерой при условии последующего принятия ее Россией»[515].

23 июня 1919 года адмирал А.В. Колчак направил официальное обращение главе финляндского правительства генералу Г. Маннергейму (бывшему генералу русской армии), гласившее: «В эти решительные дни нашей борьбы с разрушительным и анархическим началом большевизма я не исполнил бы своего долга перед Россией, если бы не обратился к Вашему Превосходительству с совершенно откровенным, исполненным глубокого доверия призывом, к которому меня побуждает забота о спасении неисчислимых человеческих жизней, томящихся под режимом большевиков. Я исхожу из убеждения, что должно быть сделано все возможное для достижения наиболее скорого сокрушения большевизма. Поэтому я хотел бы надеяться, что Вы побудите финляндское правительство принять участие в общем деле и перейти к решительным мерам для освобождения северной столицы России, начав активные военные операции в направлении Петрограда. От имени русского правительства я хочу Вам заявить, что сейчас не время сомнениям или колебаниям, связанным с какими-либо политическими вопросами. Не допуская мысли о возможности в будущем каких-либо неразрешимых недоразумений между освобожденной Россией и финляндской нацией, я прошу Вас, генерал, принять это мое обращение как знак неизменной памяти Русской армии о Вашем славном прошлом в ее рядах и искреннего уважения России к национальной свободе финляндского народа. Адмирал Колчак»[516].

Ответ Маннергейма гласил: «Прошу Ваше Превосходительство принять мою благодарность за телеграмму от 23 июня, полученную мною 4-го сего месяца. Большинство финляндского народа вместе со мною с сочувствием следит за борьбой, которую Вы во главе храбрых русских войск ведете с целью истребить большевизм, тем более, что и мы принимаем в ней участие, раздавив в Финляндии красное восстание, поддерживавшееся и управлявшееся советским правительством, а затем в лице добровольцев откликнувшись на зов эстонского народа и населения Олонецкой губернии (Карелии. – В. Х.) в их тяжелой борьбе против большевиков. Хотя я уверен в том, что впредь в состоянии уничтожить всякую попытку поднять в Финляндии красное знамя революции, но тем не менее [мы] знаем, что существующая в них советская власть представляет для нас постоянную угрозу и далеко не безучастны к страданиям, переживаемым русским народом под игом большевиков. Помимо гуманитарной стороны вопроса, взятие Петрограда имело бы большое значение, [учитывая роль] этого города как опорного пункта военных действий советской власти в Северной России, ввиду сосредоточения в нем всех нитей северо-российской революционной пропаганды. Поэтому финляндскому народу и его правительству далеко не чужда мысль об участии регулярных войск финляндских и об освобождении Петрограда. Не стану от Вас скрывать, господин адмирал, что, по мнению моего правительства, финляндский сейм не одобрит предприятия, приносящего нам хотя и пользу, но требующего тяжелых жертв, если не получим гарантию, что новая Россия, в пользу которой мы стали бы действовать, согласилась на некоторые условия, исполнение которых мы не только считаем необходимым для нашего участия, но также необходимой гарантией для нашего национального и государственного бытия. Г. Маннергейм. Стокгольм, 10 июля 1919 г.»[517].

Что это были за условия, записал в своем дневнике министр внутренних дел Колчака В.Н. Пепеляев: «Финны из участия во взятии Петрограда требуют признания безусловной независимости, самоопределения населения Карелии и Олонецкой губернии»[518]. Колчак отверг сделку, что с удовлетворением констатировал Пепеляев в дневнике 10 июля: «Притязания Финляндии, выставленные ею при переговорах с Юденичем по вопросу о походе на Петроград, признаны явно неприемлемыми. Документ есть»[519]. Между тем, были и противники такого решения: так, помощник военного министра барон А.П. Будберг негодующе записал по этому поводу в своем дневнике: «Какой ужас и какой идиотизм!»[520]

Телеграмма Верховного правителя адмирала А.В. Колчака регенту Финляндии Г. Маннергейму с призывом к оказанию военной помощи во взятии Петрограда

23 июня 1919

[ГА РФ. Ф. Р-200. Оп. 1. Д. 707. Л. 1]

Когда же Юденич предложил соглашение с Маннергеймом на условиях признания независимости Финляндии и «самоопределения» Карелии[521], Верховный правитель не только не утвердил этот проект, но, по словам верховного комиссара Англии сэра Ч. Элиота, назвал его «фантастическим и сказал, что можно подумать, что Финляндия покорила Россию… Если от него просят уступки, когда он в затруднительном положении, то он предпочел бы бороться в одиночестве, несмотря на риск. Он подчеркнул, что у него два убеждения: что Россия сама справится с большевизмом без посторонней помощи и что Россия должна быть единой»[522].

29 июля управляющий колчаковским МИДом И.И. Сукин телеграфировал генералу Е.К. Миллеру: «Верховный Правитель просит срочно передать генералу Юденичу: “…Не вступайте ни в какие договорные обязательства с финляндским правительством. Условия соглашения неприемлемы, и нет уверенности [в] сильной помощи Финляндии. Адмирал Колчак”»[523].

Тем временем, в июле Маннергейм проиграл президентские выборы социал-демократу К. Стольбергу, совсем не настроенному помогать русским белогвардейцам.

Однако в разгар боев за Петроград, 27 октября 1919 года Юденич снова телеграфировал Колчаку через поверенного в делах в Англии Саблина с просьбой войти в соглашение с Финляндией, настаивая на срочном признании ее независимости ради привлечения финнов к наступлению на Петроград[524]. В свою очередь, Маннергейм 28 октября написал открытое письмо президенту Финляндии Стольбергу с призывом к походу на Петроград вместе с Юденичем, опубликованное в начале ноября в финских газетах и лондонской «Таймс». Но Стольберг не счел возможным даже выносить это предложение в сейм, большинство в котором составляли социалисты[525].

В эти же дни, 1 ноября адмирал Колчак телеграфировал в Париж свою резолюцию по поводу привлечения Финляндии к Петроградской операции. Считая ее помощь более чем желательной, Колчак, тем не менее, писал: «Категорически заявляю, что ни при каких обстоятельствах я не дам со стороны своей заверения о признании независимости Финляндии»[526]. Из другой телеграммы Колчака Сазонову: «Никаких соглашений за счет русской территории я не допускаю и не считаю себя правомочным решать подобного рода вопросы. Тенденции новых государственных организаций, возникающих за счет России, использовать тяжелые условия, в которых мы находимся, мне понятны, но удовлетворить аппетиты создавшихся за счет России и руками союзников за письменным столом в Версале государств я не могу и не буду. Если новые государства не понимают своего положения, тем хуже для них»[527]. В другой телеграмме Сазонову от 5 декабря 1919 года Колчак разъяснял свою позицию: «Образование самоопределяющихся республик в виде Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Польши, Украйны и других социалистических образований, ставит Россию в положение Московии после Столбовского трактата. 300-летний исторический путь России дает основание считать, что в дальнейшем будущем Россия не откажется от этого пути, определяемого государственными операционными направлениями на морские пути сообщения. Отказ от этих направлений и суверенных прав на территории, соприкасающиеся с выходами на Балтийское, Черное и Средиземное моря и в Тихий океан, означал бы историческую гибель русского народа и одичание его в глубине равнин Европейской России и Сибири»[528].

Изложенные документы лишний раз опровергают, с одной стороны, старые советские мифы о «распродаже России» белогвардейцами, с другой – убедительно доказывают не только попечение ведущих лидеров Белого движения во главе с А.В. Колчаком о государственных интересах России, но и их прагматизм в рассматриваемом вопросе. И стремления финских националистов к захвату Карелии, и – в еще большей степени – политическая ситуация в самой Финляндии (вначале позволявшая сомневаться в ее помощи, а затем и практически исключившая надежды на нее) наглядно свидетельствовали, что поспешное признание ее независимости и претензий на Карелию не только не дало бы ожидаемой отдачи, но и внесло бы раскол в ряды самого Белого движения, шедшего под великодержавно-патриотическими лозунгами, создало бы опасный прецедент для остальных национальных окраин, и наконец, породило бы упреки в нелегитимности узурпации воли будущего Национального собрания. В связи с этим, следует признать позицию Колчака и его единомышленников в данном вопросе не только проникнутой заботой об интересах России, но и политически оправданной[529]. В данном вопросе солидарность с Верховным правителем проявили и А.И. Деникин, и большинство остальных белых (включая кадетского лидера П.Н. Милюкова)[530], обосновывая необходимость сохранения Финляндии в составе Российской державы близостью к Петрограду, сравнивая ее географическое значение для России с значением Ирландии для Англии[531]. Хотя сам большевистский вождь В.И. Ленин полагал: «Нет никакого сомнения, что самой небольшой помощи Финляндии (белым. – В. Х.)… было бы достаточно, чтобы решить судьбу Петрограда»[532].

Телеграмма Верховного правителя адмирала А.В. Колчака министру иностранных дел С.Д. Сазонову в Париж по национальному вопросу

5 декабря 1919

[ГА РФ. Ф. Р-200. Оп. 1. Д. 333. Л. 52]

Ясно, однако, что даже гипотетическое взятие Петрограда не решило бы исход войны: судьбы гражданских войн всегда решаются изнутри, а не внешней помощью, тем более слабых национальных окраин. К тому же, как справедливо отмечал в этом отношении один из членов Русского политического совещания в Париже В.А. Маклаков, «даже если преступить моральную границу и обещать лимитрофам все, нет гарантий, что они вступят в борьбу с большевиками», поскольку «толкать в войну страну, которая все получила, что ей нужно – задача безнадежная»[533].

Однозначно отвергались требования независимости со стороны прибалтийских провинций, отношение к которым отражено тем же С.Д. Сазоновым 27 апреля 1919 года: «Убежден, что никогда нельзя будет согласиться на независимость Эстонии и Латвии, но нужно будет дать этим областям широкую местную автономию»[534].

О крайне националистически настроенном правительстве Польши, мечтавшем о возрождении Речи Посполитой в границах XVIII века, нечего и говорить. Враждебно относились к белым, выступая за независимость, националистические правительства Украины (Петлюра), Латвии, Эстонии, Литвы, Грузии, Азербайджана.

Письмо Верховного правителя адмирала А.В. Колчака хану Хивинскому

30 сентября 1919

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 14. Д. 296. Л. 1–2]

Письмо Верховного правителя адмирала А.В. Колчака эмиру Бухарскому

25 сентября 1919

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 14. Д. 296. Л. 3–4]

Традиционное тяготение к России проявляла Белоруссия, глава ее временного правительства А. Баханович в письме Колчаку 27 февраля 1919 года заверял: «Белоруссия не мыслит себя иначе, как в составе общей Родины – единой великой России»[535]. В случае победы белых не возражала вернуться в состав России на условиях автономии Армения. Лояльно относились к власти Колчака и туркестанские басмачи, о чем свидетельствуют его грамоты хану Хивинскому и эмиру Бухарскому[536] (хана Хивинского Колчак даже произвел в генерал-майоры Оренбургского казачьего войска[537]). В докладе руководителя Туркестанской военной организации белых полковника Зайцева, установившего контакты с басмачами, сообщалось, что местное население в основном придерживается антисоветской, но пророссийской ориентации, против англичан (высаживавших десант в Средней Азии в 1918 году), местные предводители («баи») в Туркестане и Хиве лишь желают сохранения автономии, Бухара колеблется; националистическое крыло «самостийников» под руководством части мусульманского духовенства пребывало в меньшинстве[538].

Как видим, в то время стремление к независимости проявляли лишь относительно развитые национальные окраины, да и то не все. «Внутренние» нацменьшинства России и народности Северного Кавказа в своем большинстве не помышляли об этом и в Гражданской войне участвовали, подобно русским, либо за красных, либо за белых. В архиве сохранилось обращение к А.В. Колчаку от представителей башкир в октябре 1919 года, авторы которого свидетельствовали о преданности башкирского народа России, отмежевывались от предводителя башкирских националистов Валидова, бывшего в союзе с белыми, но переметнувшегося к красным, отмечали, что «башкирский народ не стремится к созданию какого-либо отдельного государства… он стремится только обеспечить национальный быт, историческое право на землю… и обеспечить право на автономное башкирское духовное управление», и выражали «самое искреннее заверение от имени 2,5-миллионного героически храброго в боях башкирского народа помогать Вам в святом деле водворения правового порядка в великой нераздельной России до последней капли крови», прося за это учредить Башкирское казачье войско, предоставить беспроцентный кредит на 25 лет для восстановления разоренных хозяйств и обеспечить башкирам представительство в Государственном земском совещании[539].

Тяготение к белым с целью воссоединения с Россией проявлялось и среди русин (карпаторуссов), освобожденных после окончания Первой мировой войны из-под господства распавшейся Австро-Венгрии, но подпавших (по частям) под власть Польши и Румынии, – тем более, что сами белые, признавая независимость Польши, выступали за воссоединение Галиции (Западной Украины) и Закарпатья с Россией. 12 декабря 1918 года собрание карпаторуссов в Киеве вынесло резолюцию, в которой говорилось: «Прикарпатская (т. е. Галицкая, Буковинская и Угорская) Русь составляет в историческом и национально-этнографическом отношении искони русский край… огромное большинство карпаторусского населения всегда считало и ныне считает себя русским». Собрание высказалось «за присоединение всей этнографической территории Прикарпатской Руси к вновь объединяющейся единой и неделимой России»[540]. Национальную Россию карпаторуссы видели в лице белогвардейских правительств Колчака и Деникина, а не революционно-интернационального советского правительства, начертавшего на своих знаменах: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» «Галицко-русское общество» в Одессе приветствовало Колчака как Верховного правителя России. По словам уполномоченного Русского исполнительного комитета во Львове Э. Вальницкого, «громадное большинство русского населения Восточной Галичины, Лемковщины, Угорской Руси и Буковины… ждет только возможности свергнуть ненавистное иго румын (в Буковине), поляков (в Лемковщине) и украинских мазепинцев (в Восточной Галиции) и объединиться, как это было со времени Святого Владимира до 1340 года, со всем русским народом»[541]. В Омске был сформирован Центральный карпаторусский совет, который в начале работы Версальской мирной конференции обратился к президенту Франции Р. Пуанкаре со словами: «Мирное культурно-национальное развитие Прикарпатской Руси возможно только в пределах Российского государства, с предоставлением населению областной автономии… Центральный карпаторусский совет просит Вас, господин Президент, выслушать голос забытой и забитой Прикарпатской Руси… и дать ей возможность воссоединиться с родной великой Россией»[542]. Из русинских добровольцев были сформированы один карпаторусский полк в составе деникинских Вооруженных сил Юга России и один – на колчаковском Восточном фронте (впрочем, в дальнейшем 1-й Карпаторусский стрелковый полк армии Колчака попал почти в полном составе в плен к красным). II карпаторусский съезд в Омске 14–15 апреля 1919 года призвал всех русин «остаться верными заветам Богдана Хмельницкого» и «теснее сплотиться вокруг собирателя земли Русской Верховного Правителя», испрашивая для себя лишь областной автономии в составе России[543]. Сходную резолюцию принял 5 апреля 1919 года карпаторусский конгресс в США[544]. Не случайно колчаковский МИД 14 февраля 1919 года констатировал: «В настоящий момент наиболее близкими для России и по своим симпатиям, и по общим интересам являются карпаторуссы и югославяне», – и ходатайствовал перед Совмином об ассигновании на их поддержку 1 млн 250 тыс. рублей[545].

Сходную позицию занимал в национальном вопросе главнокомандующий Вооруженными силами Юга России генерал А.И. Деникин. Широко известна его реакция в октябре 1919 года на попытку Кубанской рады заключить договор с меджлисом горских народов Кавказа от имени «суверенной Кубани»: квалифицировав это как измену России, Деникин предал виновных военно-полевому суду и, поскольку пойман был лишь один из них, он был в течение суток осужден и повешен, после чего Кубанская рада встретила посланца Деникина овациями и выслушала его двухчасовую речь стоя: проявленная твердость обуздала зарвавшихся сепаратистов[546].

Со стороны белогвардейцев особенно непримиримое отношение было к украинским «самостийникам» – в тот период великорусская патриотическая мысль стояла на той точке зрения, что украинский («малороссийский») и белорусский народы являются лишь особыми ветвями русской нации. Попытки Франции устроить переговоры между А.И. Деникиным и лидером украинских самостийников Симоном Петлюрой об образовании единого фронта против большевиков на Юге России натолкнулись на категорический отказ Деникина. Белая пресса называла Петлюру «выкидышем русской революции», с которым «недостойно даже разговаривать»[547]. Русское политическое совещание в Париже заявило также решительный протест на Версальской мирной конференции против претензий Румынии на аннексию родственной ей Бессарабии (современной Молдавии), до революции входившей в состав Российской империи.

Не надо забывать, что в те времена имперское сознание господствовало во всех великих державах и выражалось в прямом обладании колониями (и кстати, обладателями наиболее обширных колониальных империй были как раз демократические государства – Великобритания и Франция). Белогвардейская пресса писала: «Прежде чем Россия не “определится” сама, в ней никто не может “самоопределяться”, в этом смысле позиция национальной России непоколебима»[548]. Как выразился один из представителей колчаковской дипломатии, «если вложить в понятие самоопределения народов идею создания самостоятельных образований, то от России ничего не останется; с другой же стороны, все эти вновь возникшие мелкие национальные государства… не будут в состоянии сохранить свою полную самостоятельность и фактически подпадут под власть более сильного экономически и политически соседа, т. е. Германии»[549]. Когда же один из влиятельных британских парламентариев С. Хор стал убеждать белых в лице С.Д. Сазонова пойти на внешнеполитические уступки ради расширения помощи Запада, Сазонов с достоинством ответил, что «Россия приобрела ее нынешние границы по определенным причинам, и что, даже если бы она временно была от них оттеснена, ей пришлось бы обретать их заново»[550]. В свою очередь, один из идеологов белой России П.Б. Струве подчеркнул, что «борьба с большевизмом не может вестись за счет силы и единства России»[551].

Эти слова стали политическим кредо патриотической части русской эмиграции на долгие годы. Его она придерживалась и в годы Второй мировой войны, став в оппозицию Гитлеру и в ряды Сопротивления, в противоположность тем эмигрантам, которые были готовы сотрудничать «хоть с чертом, но против большевиков». К чести русской интеллигенции и русской эмиграции, последних оказалось меньшинство.

Более того, в своей пропаганде белогвардейцы часто делали упор на то, что актив большевистской партии и Красной армии состоит из «международного сброда авантюристов», чуждых русским людям. В одном из приказов Колчак называл Красную армию «кровавой армией германо-большевиков, с основой и примесью немцев, мадьяр, латышей, эстонцев, финнов и китайцев». В этом была доля правды: активную роль в Красной армии играли латышская дивизия, «интернациональные батальоны» венгров или мадьяр (из военнопленных австрийской армии), китайцев и корейцев (последние отличались особой жестокостью). На Восточном фронте их численность в красных войсках одно время доходила до 30 %. А всего, по подсчетам исследователей, из 2 млн иностранных военнопленных в Гражданской войне в России приняли участие 700 тыс. чел.[552]

Нередко в обстановке Гражданской войны в России враждебные друг другу народы сводили счеты между собой. Так, один из предводителей венгерских коммунистов, бывший лейтенант австрийской армии К. Лигети в одном из выступлений прямо заявил, что «на полях Сибири решается исторический чешско-мадьярский спор»[553].

В общем русле национального вопроса выделялся еврейский вопрос. Вопреки распространенному (особенно на Западе) мнению об «антисемитизме» белых, А.В. Колчак считал, что еврейство в своей массе «буржуазнее и консервативнее» русского населения, и если оно должно нести ответственность за Троцкого, Свердлова и Йоффе, то в той же мере, как русские – за Ленина, Крыленко и Луначарского[554]. И это несмотря на то, что сохранились сведения о том, что он без симпатий относился к евреям (об этом вспоминали и его министр Г.К. Гинс, и встречавшийся с ним в 1917 году Г.В. Плеханов[555]). Но при этом адмирал был достаточно разумным и широко мыслящим человеком, чтобы понимать бесперспективность антисемитской политики. Колчак отменил изданный начальником гарнизона Кустаная 25 февраля 1919 года приказ о выселении из города всех евреев[556]. После этого Омское отделение Национального совета евреев Урала и Сибири подало премьеру П.В. Вологодскому пространную «Записку о тревожном положении евреев в прифронтовой полосе»[557], где, сетуя на предвзятое отношение к евреям, отмечалось, что большевиками являются в основном «отбросы еврейского народа», и приводились противоположные примеры евреев, расстрелянных большевиками, отмечались факты участия евреев в покушении на Ленина и убийстве Урицкого, реквизиции большевиками имущества состоятельных евреев и т. д. В заключение авторы записки просили принять меры для прекращения антисемитской пропаганды в войсках. На полях записки стоит приписка Вологодского от 14 марта 1919 года: «Доложено. Такая же записка оказалась поданной Верх[овному] Пр[ави]-телю, который приказал по войскам прекратить юдофобскую агитацию»[558]. После этого были уволены два редактора газеты «Русская армия» и несколько сотрудников Осведверха, допустившие антисемитские выпады.

Проблема в том, что евреи были единственным народом в Российской империи, подвергавшимся до революции прямой национальной дискриминации, правда, не по принципу крови (как в нацистской Германии), а по признаку веры. Для евреев иудейского вероисповедания до революции существовали «черта оседлости», процентная норма при поступлении в вузы и гимназии, запрет состоять на госслужбе и другие ограничения; евреи-«выкресты» (перешедшие в православие ради карьеры, как дед по матери В.И. Ленина Израиль Бланк), становившиеся изгоями в еврейской среде, приобретали все права. Памятны были и еврейские погромы, возродившиеся в годы Гражданской войны. Не случайно среди евреев было много активистов революционного движения и, в частности, высокий процент членов большевистского руководства, что, в свою очередь, провоцировало среди белых ненависть к «жидовским комиссарам».

Между тем, евреи-большевики редко поддерживали связь не только с мировой еврейской диаспорой, но и с собственной, считая себя интернационалистами. Но сам факт их активности провоцировал население на антисемитские настроения, хотя большинство евреев даже на выборах в Учредительное собрание голосовало против большевиков за демократические партии (да и какой нормальный еврей будет ратовать за уничтожение частной собственности?). По этому поводу главный раввин Москвы Яков Мазех остроумно заметил, что «троцкие делают революцию, а бронштейны платят по счетам»[559].

Многие еврейские общины, страхуясь от погромов, изъявляли готовность к сотрудничеству и вносили пожертвования на военные нужды. В компенсацию за это они просили оградить их от притеснений. Верховный правитель не раз изъявлял в печати благодарность им за денежные взносы на армию, а в выступлениях перед еврейскими общинами Омска и Уфы высказался «против национальной травли» и выразил уверенность, что «с общим успокоением страны исчезнет и острота национального вопроса» (вместе с тем, он возражал против отдельного национального еврейского представительства на Государственном земском совещании). В беседе с представителем Американского еврейского комитета доктором Розенблатом А.В. Колчак также подчеркнул, что «не допустит розни и расовой вражды по отношению к евреям»[560]. В мае 1919 года открылись еврейские учительские курсы в Томске[561].

В целом можно согласиться с мнением специалистов, что «колчаковская администрация… признавала гражданское равенство евреев и не препятствовала их самоорганизации»[562]. И даже на Юге России, где евреев было гораздо больше, чем в Сибири, и еврейские погромы не являлись редкостью, по данным исследователей, 45 % погромов было совершено украинскими националистами (петлюровцами), 30 % – различными анархистскими «батьками» и атаманами, всего 17 % – белыми войсками Деникина и 8 % (что вообще любопытно) – красноармейцами[563]. Это к вопросу о «белом Холокосте», миф о котором поддерживает даже англоязычная Википедия.

Советская (да и современная прокоммунистическая) пропаганда много места уделяла белому террору. Одним из наиболее обсуждаемых по теме Гражданской войны является вопрос о соотношении красного и белого террора. Излюбленная версия советской пропаганды с давних пор гласит, что красный террор был лишь «ответом на белый террор», поскольку белые якобы развязали Гражданскую войну. На самом деле, мы уже видели, что привело к Гражданской войне. Странно было бы предполагать, что такие меры советского правительства, как лишение собственности имущих классов (вплоть до выселения из домов), их правовая дискриминация, грубый произвол, ограбление крестьян продотрядами и комбедами, преследования оппозиции и церкви и навязывание обществу своей идеологии, вплоть до разгона всенародно избранного Учредительного собрания и запрета забастовок, ломка всех национально-государственных устоев и обычаев, вкупе с позорным и кабальным Брестским миром, не приведут к массовому вооруженному сопротивлению (тем более, что после Первой мировой войны оружие на руках у населения было), ибо любое сопротивление мирным путем подавлялось. Обо всем этом немало говорилось в предыдущих главах. Сам В.И. Ленин прекрасно понимал это и еще в 1915 году выдвинул знаменитый лозунг «превращения войны империалистической в войну гражданскую», т. е. предвидел возможность Гражданской войны и, как подобает революционеру, не боялся ее.

Таким образом, правильнее говорить о том, что Гражданская война была спровоцирована действиями большевиков, а уже в ходе войны взаимная эскалация насилия вызвала к жизни как красный, так и белый террор. Но насколько их можно сравнивать? Обратимся к фактам.

Репрессивное законодательство Колчака – как и все остальное законодательство его правительства – опиралось на аналогичное законодательство дореволюционной России, начиная с «Положения об усиленной и чрезвычайной охране» 1881 года. Практически все чрезвычайные меры против повстанцев и партизан, санкционированные А.В. Колчаком и его правительством в чрезвычайной обстановке бунтов, повторяли аналогичные меры правительства П.А. Столыпина (с карательными отрядами, военно-полевыми судами и проч.) против революционеров в 1906–1907 годов. Соответственно, повстанцы и партизаны рассматривались не как «комбатанты» неприятельской державы в соответствии с правилами Гаагской конвенции (которых, например, запрещалось заставлять воевать против своего отечества), с соответствующими правами при взятии в плен и т. д., а как бунтовщики и преступники. Аналогично относились к своим противникам и красные.

Теперь о самом «белом терроре». Как уже говорилось, при Колчаке существовал особый порядок при расследовании дел, связанных с большевизмом. Для них в каждом судебном округе назначался особоуполномоченный МВД, с последующим направлением дел в окружную следственную комиссию при окружном суде; председатель каждой такой комиссии назначался МВД, а члены – 3 от Министерства юстиции и 1 офицер по назначению начальника гарнизона[564]. В эти следственные комиссии, а от них – в прокуратуру передавались дела после задержаний и предварительных дознаний органами контрразведки и государственной охраны. На незаконные действия контрразведки можно было подать жалобу в штаб военного округа или в Ставку[565].

Другое дело, что в условиях Гражданской войны особую роль играли (в местностях, объявленных на военном положении, и отнюдь не только в прифронтовой полосе) военно-полевые и военно-окружные суды, выносившие скорые смертные приговоры; к их ведению относились дела о тяжких государственных преступлениях. При этом командующие армиями и военными округами получали право при конфирмации приговоров военно-полевых и военно-окружных судов своей властью усиливать наказания до смертной казни[566]. В целом законодательство ужесточилось, что было вызвано чрезвычайными обстоятельствами Гражданской войны. 4 апреля 1919 года было принято специальное «Положение о лицах, опасных для государственного порядка вследствие прикосновенности их к бунту, начавшемуся в октябре 1917 года»[567]. Дополнения к статьям 99 и 100 дореволюционного Уголовного уложения, принятые в декабре 1918 года, предусматривали наказание вплоть до смертной казни за «воспрепятствование к осуществлению власти»; при желании эту растяжимую формулировку можно было трактовать очень широко, чем часто пользовались военно-полевые суды. Уже говорилось о том, что карались смертной казнью покушение на насильственный переворот или на жизнь Верховного правителя, а подготовка на такое покушение и даже публичное оскорбление его личности – лишением свободы. Статья 329 карала каторгой за умышленное неисполнение распоряжений правительства в обстановке военного времени. Каторжными работами наказывалось даже укрывательство большевиков[568]. Впрочем, правительство стремилось действовать в правовых рамках: так, предварительный внесудебный арест не мог длиться более двух недель[569]. При этом пенитенциарная система была рассредоточена: тюрьмы находились в ведении Министерства юстиции, концлагеря – в ведении Военного министерства (в условиях военного времени, поскольку там содержались и военнопленные)[570].

Сам Верховный правитель прямо говорил: «Я приказываю начальникам частей расстреливать всех пленных коммунистов. Или мы их перестреляем, или они нас. Так было в Англии во время войны Алой и Белой розы, так неминуемо должно быть и у нас, и во всякой гражданской войне»[571]. Его приказ по армии от 14 мая 1919 года гласил: «Лиц, добровольно служащих на стороне красных… во время ведения операций… в плен не брать и расстреливать на месте без суда; при поимке же их в дальнейшем будущем арестовывать и предавать военно-полевому суду»[572]. В письме жене он подтверждал: «Я продолжаю вести беспощадную борьбу с большевиками, ведя ее на истребление, т. к. другой формы нет и быть не может»[573].

Кроме того, согласно разработанным в апреле 1919 года «временным правилам», въезжавшие из-за границы русские подданные обязаны были предоставить правоохранительным органам подтверждения авторитетных лиц о своей «непричастности к большевизму»[574]. В марте был издан приказ начальника штаба Верховного главнокомандующего о предании военно-полевому суду «за государственную измену» офицеров и генералов, служивших в Красной армии, за исключением добровольно перешедших на сторону белых. Постановлением от 20 марта правительство учредило следственные комиссии для расследования сотрудничества офицеров с большевиками[575]. Циркуляр МВД подвергал «чистке» государственные и общественные учреждения от лиц, ранее замешанных в сотрудничестве с большевиками. Между тем, часть либеральной прессы указывала на негибкость такой кадровой политики, призывая «во имя России поступиться на время романтическими принципами»[576]. Ясно было, что какое-то время многие были вынуждены сотрудничать с коммунистами из-за куска хлеба, особенно те, кто имел семьи. Осенью 1919 года рассматривалось дело начальника Академии Генерального штаба генерал-майора А.И. Андогского, еще в 1918 году перешедшего к белым с другими сотрудниками Академии и обеспечившего перевозку ее имущества. Контрразведке стало известно, что Андогский привлекался советской властью в качестве эксперта к участию в мирных переговорах с немцами в Брест-Литовске; генерал был обвинен в активном сотрудничестве с большевиками. Дело дошло до Колчака. Он нашел обвинения неосновательными и повелел дело прекратить. В изданном по этому поводу приказе от 20 октября 1919 года Верховный правитель распорядился отложить до победы в войне расследование всех дел, связанных с вынужденной службой кого бы то ни было у красных, поскольку, как говорилось в приказе, в обстановке временного разъединения России нельзя выяснить всех обстоятельств этих дел.

На практике вопрос о красном и белом терроре и их соотношении слабо изучен по причине отсутствия полного статистического учета что с красной, что с белой стороны. Подсчеты велись историками навскидку, на основе уцелевших документов с приговорами и постановлениями соответствующих органов (у красных – ЧК, ревкомов, ревтрибуналов, у белых – военно-полевых и окружных судов). В связи с этим они очень приблизительны. Наиболее общепринятой является версия, зафиксированная в Википедии, по которой жертвами красного террора были примерно 1 млн 200 тыс. человек, белого террора – около 300 тыс. человек.

Это не мешает неосоветским пропагандистам упорно повторять заклинания советского агитпропа о якобы ужасающих масштабах «белого террора», в сравнении с которыми красный террор, по их утверждениям, во-первых, носил «умеренный» характер, а во-вторых, являлся «вынужденным ответом на белый террор». В реальности дело обстояло с точностью до наоборот. Задолго до официального объявления красного террора любые попытки сопротивления советской власти, включая мирные демонстрации и забастовки, беспощадно подавлялись, что вызывало, по мере усиления радикальных мероприятий власти (связанных с отъемом собственности, выселением из жилищ, правовой дискриминацией целых слоев населения), и нарастание сопротивления, которое вскоре стало приобретать вооруженный характер и вылилось в Гражданскую войну. В дальнейшем эскалация насилия и ожесточения стала взаимной, как это обычно бывает в гражданских войнах. И, с одной стороны, можно признать, что эксцессы на местах, связанные с проявлениями жестокости, насилиями над пленными (а иногда – и над их родственниками и прочим мирным населением), были с обеих сторон достаточно массовыми. Как уже говорилось, большими жертвами сопровождалось подавление Омского восстания 23 декабря 1918 года, причем в числе убитых в результате самосудов оказались несколько депутатов Учредительного собрания, непричастных к восстанию.

Мрачную известность в Гражданской войне стяжали карательные отряды – как войсковые (в том числе казачьи), так и милицейские (омоновские). Составленные из добровольцев, кровно ненавидевших советскую власть, они порой чинили дикие зверства. Страшной славой пользовалась контрразведка, в которой на практике допускались и пытки к подследственным. У красных аналогичной славой пользовались ЧК и ЧОНы (части особого назначения, исполнявшие функции карательных отрядов).

Докладная записка управляющего Енисейской губернией П.С. Троицкого министру внутренних дел В.Н. Пепеляеву о бесчинствах местных военных властей

21 ноября 1919

[ГА РФ. Ф. Р-1700. Оп. 7. Д. 20. Л. 2–2 об.]

В советское время много писалось и говорилось в пропагандистских целях о фактах белого террора и проявлениях зверств, вещественными доказательствами на эту тему изобиловали экспозиции краеведческих музеев. Действительно, такие факты имели место. Но как себя вели красные? Об этом тоже сохранилась масса архивных документов, многие из них опубликованы. Повстанческие партизанские вооруженные формирования зверски вырезали всех сторонников белых. Так, в селе Всесвятском Петропавловского уезда в мае 1919 года красные партизаны после жестоких пыток убили местного врача и его жену, предварительно изнасиловав ее[577]. В Канском уезде красные партизаны в том же месяце распяли священника[578]. По Томско-Алтайской епархии партизанами было убито около 30 священников, при этом, как правило, они подвергались предварительным истязаниям, а храмы осквернялись[579]. В селе Колыванском Томской губернии они подвергли групповому изнасилованию местную учительницу[580]. В селе Салбе Минусинского уезда Енисейской губернии соратники партизанского вожака Щетинкина прямо в его штабе по очереди изнасиловали беременную жену убитого ими белоказака[581].

Не лучше партизан порой вели себя и регулярные части Красной армии, и представители советской власти на местах. Перед бегством из Перми в декабре 1918 года большевики утопили в Каме викарного епископа Феофана и 6 священников; пленным белым выкалывали глаза, вырезали ремни из кожи, отрезали уши и половые органы[582]. После занятия красными Екатеринбурга в июле 1919 года город подвергся жестокому погрому, беженцы сообщали о 3 тыс. убитых мирных жителей[583]. А уже впоследствии, после падения власти А.В. Колчака, советские каратели буквально утопили в крови Западно-Сибирское восстание крестьян, когда в марте 1921 года председатель Сибревкома И.Н. Смирнов телеграфно доносил В.И. Ленину, что при подавлении восстания в одном только Петропавловском уезде убито 15 тыс. крестьян, а в Ишимском уезде – 7 тыс.[584] Разумеется, такие «неудобные» документы в советское время всячески замалчивались.

И дело не только во взаимном ожесточении, сопровождавшем Гражданскую войну. Уже говорилось, что само по себе смутное время, сопровождавшееся частой сменой властей, разрушило в сознании масс народа нормальные представления о законности. Обесценилась и человеческая жизнь. Партизаны истребляли представителей власти, офицеров, милиционеров, богачей, грабили казенные и частные учреждения, золотые прииски, пускали под откос поезда (не только товарные, но и пассажирские). Карательные отряды поступали в ответ с не меньшей свирепостью.

Но в данном вопросе важно другое, а именно: позиция власти. И здесь следует признать, что красный террор был качественно иным, намного более массовым, системным и организованным. В основу его легли два документа: постановление Совнаркома РСФСР от 5 сентября 1918 года «О красном терроре»[585] и приказ народного комиссара РСФСР от 4 сентября 1918 года «О заложниках»[586]. Эти документы определили два главных отличия красного террора от белого: 1) предоставление органам ВЧК права внесудебных расстрелов; 2) массовое взятие заложников из «классово враждебных» слоев населения с применением к ним расстрелов как меры устрашения. Таким образом, советская власть ввела в систему в этот период внесудебные расправы и массовые расправы над мирным населением (известны, в частности, массовые расстрелы заложников в ответ на покушение на В.И. Ленина и на убийство М.С. Урицкого). Иногда террор применялся к целым социальным группам, как в известной директиве Оргбюро ЦК РКП(б) 29 января 1919 года о «расказачивании»[587], подписанной Я.М. Свердловым и предписывавшей поголовный террор в отношении «богатых казаков». Само понятие права трактовалось в ст. 1 «Руководящих начал по уголовному праву» РСФСР 1919 года следующим образом: «Право – это система (порядок) общественных отношений, соответствующая интересам господствующего класса и охраняемая организованной его силой»[588]. То есть право рассматривалось исключительно как инструмент захватившей власть группировки, отрицалась его самоценность.

Ничего подобного со стороны белых правительств А.В. Колчака, А.И. Деникина и других вождей Белого движения не было – как в их правоустанавливающих документах, так и на практике (в связи с чем говорить о «белом терроре» можно лишь с натяжкой). Лица, заподозренные в подпольной деятельности в пользу большевиков либо совершившие преступления при советской власти, подлежали суду; исключение из этого правила при А.В. Колчаке допускалось в прифронтовой полосе в боевой обстановке – как уже говорилось, приказ по армии от 14 мая 1919 года предписывал коммунистов и добровольцев Красной армии в боях в плен не брать и расстреливать на месте[589]. Подобная практика применялась иногда и в отношении лиц, пытавшихся вести работу по разложению войск хотя бы и в тылу. Из приказа коменданта Омска от 17 февраля 1919 года: «Агитаторов и подстрекателей, появляющихся на местах расквартирования войск, расстреливать на месте»[590]. Система же заложничества, принятая у красных, у белых в централизованном виде отсутствовала. Единственным широко известным документом на эту тему, который постоянно смакует просоветская пропаганда, был приказ колчаковского генерала С.Н. Розанова от 28 марта 1919 года о взятии заложников при подавлении Енисейского восстания. Однако этот приказ был отменен по настоянию министра юстиции правительства А.В. Колчака[591], равно как приказ чехословацкого полковника Крейчего от 11 мая 1919 года о взятии заложников вдоль Транссибирской железной дороги был отменен как «незакономерный» Комитетом по обеспечению порядка и законности при правительстве Колчака[592]. Недаром сами большевики, давшие миру образец куда более жестокой диктатуры, нежели колчаковская, между собой (не для публики) называли Колчака «маргариновым диктатором».

Просоветская пропаганда часто повторяет в доказательство тезиса о «преступлениях Колчака» якобы имевшее место его распоряжение от 23 марта 1919 года, переданное Розанову, в соответствии с которым будто бы и был написан этот приказ. Однако, как показало расследование историков, в тексте распоряжения, переданного по телеграфу 20 (а не 23) марта от имени А.В. Колчака военным министром Н.А. Степановым командующему Иркутским военным округом генералу Артемьеву[593], ни о каких заложниках речи не шло. Пункт о заложниках появился в передаче этого распоряжения со своими дополнениями самим Артемьевым генералу Розанову телеграммой от 23 марта[594] (кому интересно, подробности этой фальсификации и расследования по ней можно прочитать в примечании по предыдущей ссылке).

И это далеко не единичный пример пропагандистской фальсификации. В свое время советская пропаганда без стеснения тиражировала в качестве «жертв колчаковского террора» фотографии умерших от тифа, которых не успевала хоронить отступавшая в жестокие сибирские морозы армия В.О. Каппеля, и собственных жертв (например, в Иркутске).

Уже говорилось, что в июне 1919 года при колчаковском правительстве был создан межведомственный Комитет по обеспечению порядка и законности в управлении, в составе министра внутренних дел, министра юстиции и военного министра[595].

Не поощрялось белыми и анонимное доносительство, махровым цветом распустившееся при советском режиме. Так, в мае 1919 года командующий Омским военным округом официально объявил, что анонимные доносы впредь рассматриваться не будут.

Также просоветские публицисты любят цитировать известный «меморандум» чехословацкого Национального совета, изданный после падения Омска (13 ноября 1919 года) и обращенный к союзникам, в котором чехи, изображая себя мучениками долга, поставленными в невыносимые условия, и требуя немедленного возвращения на родину, заявляли: «Под защитой чехословацких штыков русские военные органы позволяют себе такие дела, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир», приводя в пример «выжигание деревень, убийства мирных русских граждан целыми сотнями»[596] и т. п. При этом умышленно «забывалось», что колчаковская власть держалась вовсе не чехословацкими, а русскими штыками, поскольку чехи составляли в общей массе войск в разное время от ¹/₈ до ¹/₃, к тому же давно уже стояли в тылу (последний эпизод их участия в боевых действиях относится к декабрю 1918 года). Более того, сами чехи позволяли себе подобные действия, о чем красноречиво говорит упомянутый выше приказ полковника Крейчего о взятии и расстреле заложников, отмененный правительством Колчака. Но об этом, конечно, «скромно» умалчивали и сами чехи, давно желавшие одного – попасть домой и ради этого готовые на любые подлоги, и современные просоветские авторы, известные своим «выборочным» цитированием.

Не меньше любят ссылаться «свидетели советской власти» и на «подтверждения» французского генерала М. Жанена и американского генерала У. Гревса о «зверствах колчаковской военщины». При этом генерал Гревс, известный своими левыми взглядами и предубеждением против белых, находился на Дальнем Востоке и имел дело в основном с атаманами Семёновым и Калмыковым, действительно известными своими злоупотреблениями в отдалении от Омска и при поощрении японцев – соперников американцев. Что касается генерала Жанена, то этот деятель, ответственный за выдачу А.В. Колчака вопреки ранее данному слову офицера, по возвращении на родину готов был на любые очернения, лишь бы оправдаться, так как его поступок вызвал осуждение даже в официальных кругах Франции, не говоря об англичанах (впрочем, это ему не помогло, и карьера генерала на родине на этом закончилась).

При этом ревнители СССР совсем обходят молчанием воспоминания других союзных деятелей, вроде того же полковника Дж. Уорда, свидетельствующие в пользу Колчака. Все это вполне укладывается в их пропагандистскую схему «выборочного цитирования».

Все это, разумеется, не исключает наличия действительно жестоких эксцессов, происходивших в хаосе Гражданской войны с ведома отдельных полевых командиров (вроде атаманов Г.М. Семёнова, Б.В. Анненкова и И.П. Калмыкова у Колчака, генерала В.Л. Покровского у Деникина и др.), хотя по массовости они меркнут в сравнении хотя бы с широко известными массовыми расправами большевиков над сдавшимися на милость победителя военнослужащими врангелевской армии в Крыму, жертвами которых, по подсчетам современного крымского историка-краеведа Д.В. Соколова, стало около 20 тыс. человек. Да, расстрелы и виселицы на фонарных столбах (как и порка шомполами) были типичными явлениями с обеих сторон в ходе Гражданской войны. Но масштабы были разными.

Важно другое: если белогвардейские власти в лице их высших руководителей все-таки старались ввести репрессии в какие-то рамки законности и пресекать злоупотребления, то советская власть своими актами всячески поощряла, выражаясь словами В.И. Ленина, «энергию и массовидность террора». И в этом принципиальная разница между красным и белым террором.

Внешняя политика белых строилась на союзе с державами Антанты, что прямо вытекало из непризнания заключенного большевиками сепаратного мира с Германией. Таким образом, и в этом А.В. Колчак и другие белые вожди следовали традиции, сложившейся в ходе Первой мировой войны. Соблюдая принцип правопреемственности от дореволюционного Российского государства, правительство Колчака приняло на себя не только внутренние, но и внешние его обязательства, в частности, внешние долги Российской империи и Временного правительства специальной декларацией от 21 ноября 1918 года[597]⁹⁷ (к концу 1917 года внешний долг России превышал 12 млрд рублей).

В глазах белых большевики были к тому же еще и «немецкими наймитами». Не случайно в их стане так велика была ненависть к немцам. Даже в канун 1919 года, когда Германия была уже повержена, «Сибирская речь» в своем новогоднем обращении во всеуслышание и без околичностей посылала «новогоднее проклятие Германии и всему германскому народу – народу отравителю»[598]. Хотя, разумеется, считать немцев главными виновниками Октября так же наивно, как распространенное ныне мнение об определяющей вине американцев и «происков ЦРУ» в крушении советской власти и распаде СССР в 1991 году.

Декларация Российского правительства о принятии на себя денежных обязательств Российского государства

21 ноября 1918

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 4. Д. 7. Л. 1–1 об.]

Советская пропаганда представляла белых как ставленников «мирового капитала», и в частности А.В. Колчака – как ставленника англичан. Ее современные последователи пошли дальше и дошли до сочинения небылиц о том, будто адмирал еще в годы Первой мировой войны был «завербован британской разведкой», не приведя при этом ни одного существующего документа в подтверждение. Единственное зерно правды в этом мутном потоке лжи и клеветы – тот факт, что Колчак, узнав по пути из командировки в США об Октябрьском перевороте и сепаратных мирных переговорах большевиков с немцами и не желая признавать новой власти, которую считал преступной, и позорного мира, официально поступил в начале 1918 года на британскую службу ради продолжения войны с Германией (при том, что Великобритания была союзницей России). Этот сюжет мы рассматривали в предыдущих главах. И, как уже говорилось, фактически «британская служба» Колчака закончилась, так и не начавшись, в марте 1918 года, когда он, не успев добраться до места этой службы на Месопотамском фронте, получил известие о том, что нужда в его услугах отпала и что по настойчивым просьбам русских антибольшевистских кругов ему предлагается вернуться на Дальний Восток. Повторимся: все сплетни о том, будто адмирал «принял присягу британской короне» и затем «прибыл в Россию как британский военнослужащий», являются абсолютным вымыслом, не подтвержденным ни одним документом, а главное – полностью опровергаются всеми его действиями на посту Верховного правителя. Выше мы писали и о том, что к самому перевороту, который привел Колчака к власти, британская военная миссия не имела никакого отношения, вопреки измышлениям советской пропаганды, не нашедшей для этого никаких подтверждений, кроме «предположения» французского генерала М. Жанена. И приводили документы о том, что для Англии (как и для остальных держав Антанты), готовившейся официально признать Директорию, переворот Колчака стал полной неожиданностью.

Добиваясь международного признания от союзников и практической помощи от них, правительство Колчака, в полной солидарности с А.И. Деникиным и другими региональными лидерами Белого движения, при этом твердо отстаивало принцип единства и неделимости России в границах 1914 года (за исключением Польши), подробно рассмотренный в предыдущей главе. Во многом это определило сложность отношений Верховного правителя (как и всего Белого движения) с союзниками. Как уже говорилось, державы Запада хотя и относились к большевикам враждебно, как к носителям агрессивной идеологии «мировой революции» и «изменникам», заключившим от имени России сепаратный мир с Германией – что выразилось в разрыве ими дипломатических и торговых отношений с Советской Россией после Брестского мира, – но и отношение их к Белому движению было весьма неоднозначным. И прежде всего потому, что после победы над Германией в Первой мировой войне, по времени практически совпавшей с переворотом Колчака и последовавшей консолидацией Белого движения вокруг адмирала, возрожденная сильная Россия была никому не нужна. Пока шла война, державы Антанты еще были как-то заинтересованы в восстановлении Восточного фронта против Германии с помощью чехов и русских антибольшевистских сил (в случае свержения ими большевиков), но когда война закончилась, такая потребность отпала. Плоды общей победы были поделены союзниками без России, и они совсем не были заинтересованы в появлении нового сильного игрока на мировой арене – а ведь именно на эту роль претендовали белые, провозгласив своим лозунгом возрождение «единой и неделимой России».

При этом единой позиции Запада по русскому вопросу в те годы вообще не существовало, и это признают практически все западные историки. Общим тоном русской белогвардейской прессы было недовольство по поводу отсутствия военной помощи от союзников. Сама «интервенция» стран Антанты на отдельных окраинах России, о которой столько лет трубил советский агитпроп, началась еще весной и летом 1918 года с целью не дать в руки большевиков военные запасы, скопившиеся в таких портах, как Архангельск, Мурманск, Владивосток, в результате их же поставок еще царскому правительству – чтобы от большевиков эти запасы, в свою очередь, не попали в руки немцев.

По окончании войны и этот фактор, и перспектива возрождения Восточного фронта против Германии отпали. Что делать с этими солдатами дальше, никто не знал. Союзники стали терять интерес к России.

К тому же ведущие державы – Англия и Франция были сами истощены четырехлетней мировой войной, находились в финансово-экономическом кризисе и поэтому совсем не были настроены ввязываться в русскую «кашу» военными силами. «Интервенция» великих держав не затронула коренные, внутренние области России и практически не сопровождалась вооруженными столкновениями. Ни одна из них не находилась в состоянии войны с Советской Россией. За исключением Крайнего Севера, где англичане оказывали локальную помощь в боевых действиях третьестепенной белой Северной армии генерала Е.К. Миллера, на остальных фронтах все подразделения союзников (насчитывавшие в начале 1919 года около 110 тыс. без чехов и 160 тыс. – вместе с чехами) стояли, как правило, в глубоком тылу. Сами чехи, как уже говорилось, прекратили участие в боевых действиях по окончании мировой войны, когда в результате распада Австро-Венгерской империи образовалась независимая Чехословацкая республика, после чего всякий смысл участия чехов в русской смуте (раньше видевшийся им и державам Антанты в перспективе восстановления Восточного фронта против Германии и ее союзников) для чехов исчез. И только большими усилиями эмиссаров Антанты удалось уговорить их остаться на время в Сибири для охраны Транссибирской железной дороги на участке от Новониколаевска (ныне Новосибирск) до Иркутска, пока у союзников не было возможности вывезти чехов на родину. Сами чехи рвались домой, среди них была популярной карикатура: поросший мхом и грибами старик в форме чешского легионера безнадежно дожидается на берегу Тихого океана парохода союзников, под картинкой была надпись: «1989 год».

Да и поведение союзных войск было далеко не однозначным. На Дальнем Востоке широкую известность получили заигрывания командовавшего американскими войсками генерала В. Гревса с большевиками на Сучанском руднике, а затем отказавшегося передать армии Колчака полученные для нее из США винтовки[599]. Некоторые американские военные прямо выражали опасения в случае перспективы победы белых[600]. Контрразведка доносила и о деятельности на Дальнем Востоке американского «Христианского союза молодых людей» по пропаганде среди населения демократических и социалистических идей. В архиве сохранилась резолюция Колчака: «Необходимо принять меры для воспрепятствования этой разлагающей работе»[601].

Между прочим, в одном из докладов контрразведки о политике союзных правительств отмечалось, что после русской революции и вступления в Первую мировую войну США первыми провозгласили одной из целей войны самоопределение народов через Лигу Наций. Свежие, не обескровленные (и почти не имевшие колоний) США сразу стали диктовать свои условия. Тяготы войны, вкупе с русской революцией, вызвали рост влияния социалистов в Европе. В заключение делался вывод, что настоящим победителем в войне, несмотря на минимальное участие в ней и минимальные жертвы, являются Соединённые Штаты[602].

Да и те тыловые военные формирования союзных держав, значение которых так раздувала советская пропаганда, были в разы меньше по численности русских белых армий, к весне 1919 года достигавших общей численности свыше 500 тыс. солдат, казаков и офицеров. Само по себе присутствие войск держав Антанты на окраинах России было настолько непопулярно в их странах, что уже в апреле 1919 года покинули ее территорию и эвакуировались на родину французы (из Одессы и Крыма), в сентябре – англичане (с Севера), в начале 1920 года – американцы и за ними чехи (с Дальнего Востока), и лишь японцы, занимавшие выжидательную позицию, оставались на Дальнем Востоке до конца Гражданской войны, не вступая при этом в боевые действия с большевиками. Таким образом, значение «интервенции» как военного фактора была практически нулевым.

Созданный в сталинскую эпоху советский пропагандистский миф об «интервенции 14 держав», с помощью которых якобы только и держались белые и которая в лице «вооруженных до зубов полчищ белогвардейцев и интервентов» якобы была отражена «раздетой, разутой и полуголодной Красной армией», не выдерживает никакой критики (а попутно возникает вопрос: если уж тогда начинающая Советская Россия сравнительно легко отразила целых «14 держав», в перечень которых почему-то включают и отколовшиеся национальные окраины России, то почему же в 1941–1942 годах уже действительно мощные и по-современному вооруженные советские войска отступали от одной Германии с ее четырьмя слабыми союзниками-сателлитами до Москвы, Ленинграда и Волги?). На Восточном фронте недолгое время находились лишь небольшой французский отряд да английская бригада, в которой рядовой состав был набран в основном из русских. За исключением этих подразделений, по свидетельству британского полковника Дж. Уорда, «ни один… союзный солдат не сделал ни одного выстрела (выделено мной. – В. Х.) после того, как адмирал Колчак принял на себя высшее командование»[603]. И это несмотря на то, что, например, японцы держали на Дальнем Востоке 40-тысячный корпус (первоначально даже до 70 тыс. солдат) на территории от Тихого океана до Забайкалья, а американцы – 8 тыс. солдат.

На практике основная миссия союзных войск на территориях, подконтрольных Колчаку, свелась к охране железной дороги к востоку от Омска: до Байкала – в основном силами чехов, от Байкала до Тихого океана – силами японцев и американцев, чередовавшихся на разных участках.

Ситуацию того времени красноречиво характеризует письмо домой одного из колчаковских солдат, перехваченное военной цензурой: «Газеты пишут, что союзники идут к нам на помощь, а на самом деле ни один черт в наши дела не суется, а приходят вместо союзников наши же»[604].

Вместе с тем, уже говорилось, что сама Красная армия в значительной степени состояла из добровольческих интернациональных формирований.

При этом не забудем, что русская революция поначалу была популярна среди рабочих и левой интеллигенции на Западе – они горой стояли против интервенции и какой-либо помощи белым, выражали сочувствие Советской России, в защиту которой звучали голоса таких моральных авторитетов, как Бернард Шоу, Анатоль Франс, Герберт Уэллс, Теодор Драйзер, Ромэн Роллан и другие. Из крупнейших представителей западного культурного мира тогда лишь один Р. Киплинг, как человек правых взглядов, последовательно выступал против большевиков и в поддержку белых. Было создано международное общественное движение под лозунгом «Руки прочь от Советской России». В Англии докеры бастовали, отказываясь грузить пароходы с оружием, предназначенным для белых. Со всеми этими настроениями общественного мнения правительства Англии, Франции и США были вынуждены считаться (особенно учитывая влияние партии лейбористов в Англии и социалистов во Франции, дружественно настроенных к советскому правительству).

А.В. Колчак был одним из немногих, кто все это прекрасно понимал. О его трезвом, прагматичном отношении к союзникам свидетельствовал в мемуарах управляющий его МИДом И.И. Сукин: «Колчак лично никогда не рассчитывал на иностранцев и относился холодно к понятию “союзники”»[605]. 15 декабря 1918 года на первой встрече с французским генералом М. Жаненом Колчак высказал ему: «Я нуждаюсь только в сапогах, теплой одежде, военных припасах и амуниции. Если в этом нам откажут, то пусть совершенно оставят нас в покое». Нахождение иностранных войск на территории России в качестве свидетелей и помощь на кабальных условиях он расценивал как использование временной слабости России в корыстных целях[606].

В этих условиях белые могли рассчитывать лишь на моральную поддержку западных правительств и на их помощь оружием и боевым снаряжением. И вопрос международного признания правительства А.В. Колчака как всероссийского (признанного в этом качестве всеми региональными белыми правительствами к июню 1919 года) в этом отношении значил очень много. Как уже отмечалось, интересы белых правительств за границей представляли Русское политическое совещание в Париже (существовавшее до июля 1919 года), в качестве министра иностранных дел – занимавший эту же должность до революции в Российской империи С.Д. Сазонов (входивший в состав этого совещания), а деятельность русских военных миссий за рубежом объединял генерал Д.Г. Щербачёв.

Практически сразу же после прихода к власти А.В. Колчака его правительство стало добиваться допуска своих представителей на Версальскую мирную конференцию, собравшуюся в январе 1919 года для подведения итогов Первой мировой войны. Было создано «особое совещание» по подготовке к мирной конференции под председательством управляющего МИДом И.И. Сукина[607]. Достичь этого не удалось – хотя, казалось бы, Россия понесла огромные потери на войне и на протяжении трех лет держала второй фронт, без которого невозможна была бы победа союзников. С.Д. Сазонов и другие члены русской делегации были допущены лишь к участию в заседаниях конференции (длившейся до июня 1919 года) в качестве наблюдателей без какого-либо официального статуса и без права решающего голоса. Тем не менее, они попытались воспользоваться и этим для выражения твердой позиции Белого движения по национальному вопросу. 9 марта 1919 года русская делегация огласила на мирной конференции меморандум о том, что «освобождаемая от большевизма» Россия уважает права национальностей, но вопросы о независимости, поднятые ими как реакция на большевизм, не могут быть решены без согласия русского народа, имеющего с нацменьшинствами общие оборонные интересы[608].

Декларация Российского правительства в связи с окончанием Первой мировой войны

6 декабря 1918

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 4. Д. 7. Л. 3–3 об.]

В итоге единственное, что Россия получила от мирной конференции – это право на возмещение причиненного войной ущерба от Германии и ее союзников. Германия также передала победителям 300 млн золотых рублей, полученных от Советской России в счет контрибуции по Брестскому миру, условия которого были аннулированы. Отсутствие официального признания союзниками правительства А.В. Колчака позволило им благополучно присвоить это русское золото. Так, в период обсуждения планов помощи Финляндии в походе Юденича на Петроград, когда финны стали требовать денег на поход, С.Д. Сазонов предложил использовать это золото как гарантию на получение кредита на 100 млн франков. Но поскольку союзники не собирались отдавать это золото, непризнание ими правительства Колчака послужило им формальным поводом для отказа. Золото так и осталось у них[609].

Недоумевали порой сами иностранцы. Влиятельная парижская газета «Фигаро» писала, что отсутствие полномочных представителей России на мирной конференции есть «странное явление», чреватое последствиями, о которых история потребует отчета от современных политиков[610].

Между тем, такое признание статуса «полномочных представителей» не могло быть сделано без юридического признания союзниками правительства А.В. Колчака в качестве правительства России. В результате Версальская конференция вынесла решение: отложить вопрос о России, ее международном статусе и границах до окончания в ней Гражданской войны, когда на всей ее внутренней территории будет установлено единое правительство, после чего созвать специальную международную конференцию по всем связанным с ней вопросам.

К тому же, как уже говорилось, некоторые западные лидеры считали, что возрождение единой и мощной России совсем не в интересах их стран. Так, британский премьер Д. Ллойд-Джордж в одной из своих речей в парламенте напомнил слова одного из своих предшественников, лорда Б. Биконсфильда (Дизраэли), видевшего в расширении Российской империи прямую угрозу могуществу Великобритании[611]. Некоторые западные политики предпочитали планам уничтожения большевизма военной силой идею окружения Советской России «санитарным кордоном» буферных пограничных государств, включая ее национальные окраины (в особенности к этому склонялась Франция). Такая позиция у части западных лидеров сформировалась из-за недооценки опасности возрождения милитаристской Германии, единственным противовесом которой на востоке могла быть Россия.

Лишь наиболее правые западные политики последовательно выступали за помощь белым и против расчленения России, как противовеса Германии. С этих позиций выступали вся правая французская пресса от «Матэн» до «Фигаро», американская «Нью-Йорк таймс» и партия республиканцев, британская «Таймс» – рупор консервативной партии и военного министерства У. Черчилля. Лично Черчилля, по словам управляющего колчаковским МИДом И.И. Сукина, «по справедливости считали лучшим другом национального движения за границей». Об этом же свидетельствовал В.Н. Пепеляев, а генерал Н.Н. Головин писал: «В лице Черчилля мы имеем не только симпатизирующего нам человека, но энергичного и активного друга», который, по его словам, при встрече с ним в мае 1919 года сам выразился так: «Я сам исполняю распоряжения Колчака»[612].

Более того, наиболее дальновидные западные лидеры, понимая всю степень опасности большевизма для европейской цивилизации, готовы были до известной степени идти навстречу великодержавным устремлениям белогвардейцев. И особенно это проявлялось в позиции того же У. Черчилля. 27 сентября 1919 года возглавляемое им военное министерство Великобритании уведомило правительство Колчака, что по вопросу о Прибалтийских республиках «британское правительство считает этот вопрос подлежащим обсуждению Лиги Наций, которая, в свою очередь, не в состоянии его разрешить без содействия Учредительного собрания, которое будет, вероятно, созвано в большей части территории России»[613].

Телеграмма главы британской военной миссии генерала А. Нокса Верховному правителю адмиралу А.В. Колчаку с выражением поддержки

5 февраля 1919

[ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 4. Д. 125. Л. 103–104]

В ответном меморандуме колчаковского МИДа, врученном 7 октября (всего за месяц до падения Омска) главе британской военной миссии генералу А. Ноксу, бескомпромиссно подтверждалось: Российское правительство стоит по-прежнему на той позиции, что этот вопрос не будет разрешен без согласия русского народа. Сожалея о позиции «вновь образовавшихся балтийских самоуправляющихся единиц» относительно мира с большевиками, свидетельствующей, по мнению авторов документа, об их «глубокой деморализации», правительство Колчака на правах равного рекомендовало союзникам «воздержаться от дальнейшей помощи указанным областям», добавляя, что это и будет лучшим средством предостеречь их от такого шага[614].

И это не все. Не говоря уже об измышлениях советской пропаганды о белых как о «марионетках Антанты» (согласитесь, с марионетками так не разговаривают и они так не отвечают), широко распространено мнение, будто окончательным решением союзников в Версале было признание де-факто независимости Польши, Финляндии и прибалтийских республик и непризнание самопровозглашенных республик Закавказья (украинских «самостийников» никто всерьез не принимал, а о «независимости» Белоруссии и Средней Азии вопрос даже не поднимался). Это не совсем так. После успехов белых армий на востоке весной 1919 года и на юге, и северо-западе летом и осенью 1919 года позиция западных лидеров поколебалась в сторону уступок великодержавным позициям белых. Поверенный в делах (и. о. посла) в Лондоне Саблин в телеграмме управляющему колчаковским МИДом И.И. Сукину от 24 октября 1919 года сообщал, что Черчилль в своей записке британскому МИДу рекомендует признать правительство Колчака и пойти на уступки России в отношении не только Кавказа, но и Прибалтики (хотя и не Финляндии): «Относительно Польши и Финляндии – никаких разговоров, обе страны окончательно и бесповоротно независимы. Эстония, Латвия и Литва – автономные провинции федеральной России. Россия не может быть отрезана от моря… Вопрос об Украине создан искусственно»[615]. Итого получаются ровным счетом границы будущего СССР.

Можно с уверенностью предположить, что именно твердая позиция, занятая в вопросе о Прибалтике правительством А.В. Колчака, и вызвала существенные уступки Черчилля, предложенные им британскому правительству в октябре 1919 года.

Благодаря Черчиллю, добросовестную помощь белым оказывали главы английских военных миссий в белой России: при Колчаке – генерал сэр Альфред Нокс и при Деникине – генерал Герберт Холмэн. Генерал Нокс, ранее служивший военным атташе в России, а во время Первой мировой войны – представителем при русской Ставке, хорошо владевший русским языком, возглавлял всю работу по снабжению колчаковской армии, работал на совесть и к адмиралу относился лояльно. В письме к Черчиллю в январе 1919 года он откровенно признавался, что «всем сердцем симпатизирует Колчаку»[616], а в письме к своему американскому коллеге генералу В. Гревсу в марте 1919 года писал: «Я ни на минуту не допускаю мысли о том, что Колчак является архангелом Гавриилом, но он обладает энергией, патриотизмом и честностью»[617]. Позднее Нокс с гордостью говорил: «Каждый патрон, выстреленный русским солдатом в течение этого года в большевиков, сделан в Англии английскими рабочими из английского материала и доставлен во Владивосток английскими пароходами»[618]. Под стать Ноксу были и другие сотрудники его миссии. Так, полковник Джон Уорд – сам выходец из рабочих, состоявший в тред-юнионе и бывший членом парламента – писал в английский парламент, что «британское рабочее движение… сделает ошибку всей жизни», если выразит солидарность с большевиками, которых он именовал «сверхчеловеческими чудовищами», и что британская демократия совершит преступление, если откажет в помощи белым[619]. Вместе с профессором Г. Персом Уорд с одобрения Колчака ездил по городам Сибири и выступал перед русскими рабочими и пленными красноармейцами с лекциями о британских профсоюзах и о положении рабочего класса в Англии, пропагандируя мирные методы экономической борьбы за улучшение своего быта.

Глава британской военной миссии при Колчаке генерал Альфред Нокс

[Из открытых источников]

Поддерживавшая Черчилля консервативная лондонская «Таймс» писала: «Оставить Россию в ее настоящем состоянии было бы такой же угрозой будущему миру, как выход Германии победительницей из мировой войны»[620]. Опять же благодаря усилиям Черчилля, Великобритания до сентября 1919 года истратила на помощь белым (включая «интервенцию» на Севере) 60 млн фунтов стерлингов – больше, чем остальные союзники вместе взятые. Между прочим, последний том своих воспоминаний о Первой мировой войне Черчилль посвятил «нашим верным союзникам и товарищам – воинам русской императорской армии».

Правительство Франции, понимая важность сохранения России в качестве весомого фактора международной политики в противовес потенциальной угрозе возрождения германского милитаризма и опасаясь сближения Советской России с Германией (в дальнейшем пакт Молотова – Риббентропа и последовавший за ним разгром Франции Гитлером в одиночку вполне подтвердили эти опасения), также помогало белым. Но помощь эта носила откровенно «торгашеский» характер и не шла ни в какое сравнение с помощью Великобритании, хотя амбиции французских представителей порой доходили до курьеза: так, они болезненно следили за тем, чтобы на официальных церемониях быть впереди других союзников, дабы подчеркнуть «престиж Франции».

Глава французской военной миссии при Колчаке генерал Морис Жанен

[Из открытых источников]

Лично адмирал Колчак пользовался авторитетом в союзных державах. Бывший лидер монархической партии октябристов А.И. Гучков в телеграмме ему 17 октября 1919 года после беседы с У. Черчиллем писал, что относительно просимого Н.Н. Юденичем ввода английского флота в Кронштадт «крайне важно Ваше личное обращение к Черчиллю… Ваш личный авторитет настолько высок у союзников, что Ваше личное вмешательство произведет лучшее впечатление»[621].

Однако на практике позиции союзных держав определяли не личные отношения, а холодный политический расчет. Им хотелось уяснить политическую программу правительства Колчака, проверить его прочность, оценить перспективы на победу в Гражданской войне. А впредь до официального признания они заявили, что военные запасы во Владивостоке временно остаются под совместным союзническим контролем представителей Англии, Франции, США и Японии. Тем временем «запускались пробные шары» в отношениях: шел периодический обмен приветственными телеграммами между А.В. Колчаком, с одной стороны, и французским премьером Ж. Клемансо, министром иностранных дел С. Пишоном и британским военным министром У. Черчиллем – с другой.

Но, как мы увидим далее, практически международное признание так и не было достигнуто…

Поклонники версии о «зловещей руке англосаксов» цепляются за известную фразу У. Черчилля о том, что это не англичане отстаивали «дело враждебных большевикам русских», а напротив, «русские белогвардейцы сражались за наше дело». А что Черчилль мог еще сказать в парламенте в ответ на нападки оппозиции лейбористов, обвинявшей его в нерациональной трате денег на провальное мероприятие? Только попытаться объяснить как-то, что свержение большевизма было в интересах Британии. На самом деле, оно было в общих интересах как России, так и Запада. Но по-настоящему понимал это в то время лишь Черчилль – единственный из всех западных политиков активный и последовательный сторонник интервенции. Подавляющее большинство западного истеблишмента склонялось к мысли, что российский большевизм не представляет для них радикальной угрозы, в крайнем случае предпочитая отгородиться от него «буфером» (или «санитарным кордоном») в лице Польши, Румынии и других Восточноевропейских государств. Сам тогдашний шеф Черчилля, британский премьер Д. Ллойд-Джордж, подтрунивая над его призывами к широкомасштабной интервенции и непримиримым антибольшевизмом, иронически замечал, что всему виной «голубая кровь сэра Уинстона Черчилля».

Что касается тогдашних США, одной рукой пославших на Дальний Восток экспедиционную бригаду своих солдат, а другой рукой тайно направлявших в советскую Москву миссию У. Буллита, то ее один из деятелей американского Красного Креста прямо характеризовал как «флирт с большевиками»[622] (из конфиденциального письма, перехваченного колчаковской военной цензурой).

В принципе Запад не верил в долговечность режима большевиков и поэтому сохранял интерес к инвестициям в российскую экономику. Крупные западные компании питали живейшие надежды на возобновление и развитие своего участия в разработках русской нефти, угля и железа, в строительстве новых предприятий. Американцы, например, при Колчаке даже заявляли о своем намерении строить в городах Сибири небоскребы по образцу своих. В Иркутске было открыто сибирское представительство Союза американских фабрикантов. Однако полноценной помощи, не считая ограниченных поставок оружия, союзники белым так и не оказали.

Сводка Главного штаба об отношении США к России

28 апреля 1919

[РГАВМФ. Ф. Р-1722. Оп. 1. Д. 67. Л. 7–11]

Прошло тридцать лет, и западные политики, очутившись перед лицом оккупированной Советским Союзом Восточной Европы и перспективой распространения коммунистического режима на всю остальную Европу, с запозданием поняли, насколько прав был в 1919 году Черчилль, призывавший еще тогда «задушить большевизм в колыбели». Тоталитарно-коммунистический СССР оказался для Запада куда более страшным соседом, чем ушедшая в историю могучая, но не навязывавшая никому разрушительных идей Российская империя.

Волну возмущения в стане белых вызвало выдвинутое в январе 1919 года американским президентом В. Вильсоном и британским премьером Д. Ллойд-Джорджем предложение созвать на Принцевых островах в Мраморном море специальную международную конференцию по русскому вопросу с участием представителей всех противоборствующих сторон, включая большевиков. Белая пресса сравнивала идею переговоров с большевиками с «троянским конем». Ее восприняли как уход Запада от реальной помощи, попытку «умыть руки». Даже такой оппозиционный правительству Колчака рупор социалистов, как омская «Заря», резко осудил это предложение. С официальными протестами выступили, среди прочих, ЦК партии кадетов, Русское политическое совещание в Париже, Всероссийский совет кооперативных съездов. Омский национальный блок в резолюции от 9 февраля 1919 года требовал от союзников «международного карательного законодательства против большевиков как врагов мира, цивилизации и культуры»[623]. Лишь часть социалистических кругов поддержала идею «диалога» на Принцевых островах, в том числе в выступлениях своих делегатов на международном конгрессе II Интернационала в Берне.

Между тем, как раз советское правительство В.И. Ленина, которое современные ревнители СССР пытаются рядить в патриотические одежды, не только откликнулось на это предложение (опасаясь в то время крупномасштабной интервенции Антанты после ее победы над Германией – правда, эти опасения оказались напрасными – и желая выиграть время), но даже выразило через своего представителя Г.В. Чичерина готовность обсудить вопрос о возврате дореволюционных долгов России, от чего раньше и позже демонстративно отказывалось.

Попытки позднейшей советской пропаганды утверждать, будто инициатива Вильсона и Ллойд-Джорджа с конференцией на Принцевых островах была лишь обманным демократическим жестом в надежде, что большевики не примут его, а белые лидеры были лишь участниками «спектакля», полностью лишены оснований и являются абсолютными фантазиями, в подтверждение которых не приведено ни одного документа. О полной неожиданности этой инициативы для белых свидетельствуют с исчерпывающей полнотой мемуары Г.К. Гинса и дневник В.Н. Пепеляева, писавшего в эти дни: «Если правительство хоть сколько-нибудь поколеблется в ответе на предложение конференции, оно достойно проклятия»[624] (в том же месте Пепеляев язвительно называл президента В. Вильсона, инициатора переговоров с большевиками, «товарищ Вильсон»).

Да и на Западе далеко не все одобрили эту идею. Против выступила Франция, больше других пострадавшая в Первой мировой войне и не желавшая прощать виновников сепаратного мира с немцами. Ряд деятелей Великобритании во главе с У. Черчиллем тоже считали участие своего премьера в затее с Принцевыми островами политической ошибкой. В США против инициативы Вильсона выступила партия республиканцев.

В свою очередь, Колчак и Деникин отказались послать представителей на Принцевы острова. В приказе по армии от 26 января 1919 года Колчак назвал слухи о переговорах с большевиками «провокационными» и заявил: «С убийцами и мошенниками, для которых ни закон, ни договор не писан, разговаривать не приходится»[625].

В результате конференция не состоялась. Да и нереальной была сама идея «примирить» в разгар Гражданской войны, в обстановке накала взаимной ненависти, враждующие политические полюсы. Владивостокская газета «Голос Приморья» писала в те дни, что идея примирения «безмерно далека от понимания современной русской действительности»[626]. Уже в феврале 1919 года министр иностранных дел Франции С. Пишон заявил журналистам, что идея конференции, очевидно, утратила смысл ввиду отказа антибольшевистских правительств послать своих представителей. А британский министр иностранных дел лорд Дж. Керзон, оправдываясь от обвинений в примиренческих настроениях к большевикам, заметил: «Разговаривать с разбойником еще не значит признавать разбой»[627].

Телеграмма управляющего МИД И.И. Сукина советнику на Дальнем Востоке В.О. Клемму об отношении правительства к идее конференции на Принцевых островах

12 февраля 1919

[ГА РФ. Ф. Р-1383. Оп. 1. Д. 2. Л. 23–24]

Когда же президент США В. Вильсон предложил союзникам рассмотреть идею оказания продовольственной (как бы сказали сейчас, «гуманитарной») помощи голодающему населению Советской России, страдавшему от разрухи и международной экономической блокады, это не нашло отклика даже у союзников, не говоря о белогвардейцах. По простой причине невозможности контроля за распределением этой помощи в условиях абсолютной диктатуры большевиков, что могло лишь укрепить их власть. Другое дело, если бы большевики пошли на капитуляцию – но это, разумеется, было нереальным. Они готовы были на любые жертвы ради осуществления своего «великого эксперимента». Да и отступать им было некуда – все мосты были давно сожжены.

В итоге основная помощь союзников свелась к снабжению белых армий. Если Красной армии достались огромные запасы со складов и арсеналов бывшей русской армии, то белые были вынуждены прибегать к помощи Запада. При этом, если англичане и на Востоке, и на Юге (см. мемуары А.И. Деникина[628]) помогали белым практически безвозмездно, отдавая излишки оружия и снаряжения, оставшегося после мировой войны, то со стороны французов по сути имела место не помощь, а обыкновенная торговля (в «оправдание» их можно сказать, что Франция понесла наибольший из союзных держав урон в Первой мировой войне и сама переживала в те годы тяжелый кризис). Но такой же позиции придерживались и США, со стороны которых доброе слово заслужил своей помощью лишь Красный Крест. Американское же военное командование и вовсе враждебно воспринимало режим Колчака из-за его «недемократичности» и белого террора (в отличие, впрочем, от дипломатов, которые не были столь категоричны). В ответ на запрос японцев о помощи в подавлении большевистского восстания в тылу весной 1919 года генерал В. Гревс прямо заявил, что «не смотрит на большевиков как на врагов, так как они представляют одну из политических партий в России».

В противоположность американцам, японцы, не обремененные «демократическими» предрассудками, не только вмешивались в русские дела, но и активно проводили свою корыстную политику, стремясь подчинить своему влиянию русский Дальний Восток. При всех слащавых дипломатических заверениях в типично восточном стиле, на деле они не считались ни с русскими, ни с другими союзниками. Чтобы закрепить свое влияние в крае, они поддерживали таких откровенных бандитов, как атаман Г.М. Семёнов, и не столько «помогали» Белому делу, сколько дискредитировали его и вредили Колчаку. Англичане даже считали, что переворот Колчака помешал планам японцев установить полный контроль над Дальним Востоком и Восточной Сибирью (см. мемуары полковника Уорда). При этом и США, и Япония выжидали развитие ситуации и соперничали между собой за экономическое влияние в этом крае. Показателен в этом плане сохранившийся в архиве обзор японской прессы за октябрь 1919 года: часть ее опасалась перехода Камчатки в американские руки и считала, что в русском вопросе союзники «должны исключить Америку, которая сочувствовала большевикам», а другая часть полагала, что «неясность целей интервенции не дает возможности решить, когда, собственно, задача наших войск может считаться выполненной» и высказывалась против усиления японских войск в Сибири ввиду затратности[629].

Советская версия о противостоянии «полураздетой» Красной армии «вооруженным до зубов Антантой белогвардейским полчищам» является абсолютным вымыслом. И это признавали даже ранние советские историки, в числе которых наиболее фундаментальным является исследование бывшего «военспеца» Н.Е. Какурина (позднее репрессированного), не потерявшее научного значения и по сей день[630]. Это уже в сталинскую эпоху, когда было дано указание подменить истину пропагандистским мифом, работы этих историков были изъяты в «спецхраны». Из их исследований, сопровождающихся подробными цифровыми выкладками, видно, что не только численно, но и по вооружению красные превосходили белых на протяжении почти всей Гражданской войны.

Возникает вопрос: как же это могло случиться, если Советская Россия опиралась лишь на собственные силы, а белые армии получали снабжение от союзников по Антанте? Ответ прост: после Октября советской власти достались огромные запасы оружия и боеприпасов с военных складов и арсеналов развалившейся к тому времени старой русской армии, скопившиеся к концу Первой мировой войны. Белые же армии, формировавшиеся в процессе борьбы с советской властью, изначально таких запасов не имели и вынуждены были в основном опираться на военные поставки союзников. Получался парадокс: интернационалистское, космополитическое по своим лозунгам советское правительство в тех условиях опиралось на собственные ресурсы, а патриотические белые правительства материально зависели от союзных иностранных держав. Отсюда известные иронические куплеты тех лет о Колчаке, подхваченные советской пропагандой: «Погон российский, мундир английский, табак японский, правитель омский…»

И несмотря на это, оружия катастрофически не хватало. Известный факт: в ходе весенней мобилизации 1919 года Колчаку удалось увеличить численность призванных солдат почти до 800 тыс. человек, но половину их пришлось распустить из-за того, что нечем было вооружать. Причина в том, что относительно активную помощь оружием, как уже говорилось, оказывали одни англичане (благодаря У. Черчиллю), да и у них эта помощь вызывала сильнейшее недовольство и критику со стороны левой оппозиции лейбористов и забастовки рабочих. И это несмотря на то, что у союзников после Первой мировой войны накопились огромные излишки оружия, ненужные им в таких объемах в условиях мирного времени (так, англичане поставили белым – прежде всего А.И. Деникину – всего несколько десятков танков, хотя имели их тысячи, и после войны им такое количество было совершенно излишним).

Поскольку же в руках А.В. Колчака находился золотой запас, ему приходилось выделять из него средства и на приобретение оружия для бедного финансового ресурсами А.И. Деникина (так, в феврале 1919 года генерал Д.Г. Щербачёв доносил из Парижа Колчаку, что Деникину для закупки во Франции 100 аэропланов нужно 18 млн рублей, а у него свободных лишь 5 млн, и просил адмирала перевести недостающие деньги)[631].

Советские историки преувеличивали военную помощь союзников белым, чтобы показать, какую силу одолели большевики. Так, один из них писал, что «в период с 6 февраля по 14 мая 1919 г. к Юденичу прибыло из Англии 7 пароходов с вооружением», хотя известно, что до конца июля Юденич вообще никакой помощи от союзников не получал[632]. А генерал А.П. Будберг прямо отмечал в своем дневнике 6 июня 1919 года: «Наши холсты и наша деревенская армячина вне всякого сравнения с той дрянью и гнилью, которые под видом сукна и разных подделок самого отвратительного качества валят к нам заграницы и которые оплачиваются золотым рублем»[633]. Как отмечает современный историк А.В. Шмелёв, «для поддержания иллюзии, что союзники приложили все силы к снабжению белых, исследователи часто приводят голые цифры: сколько обещано союзниками, сколько выкуплено белыми и т. п. При этом забывается, что обещания далеко не всегда выполнялись: выкупленное не значит отправленное, отправленное не значит полученное (как в случае с винтовками для Сибири, поставленными в Архангельск), а полученное… отнюдь не значит годное к использованию»[634].

Телеграмма управляющего МИД И.И. Сукина послу во Франции В.А. Маклакову о ходе снабжения союзниками колчаковских армий

19 марта 1919

[ГА РФ. Ф. Р-5822. Оп. 1. Д. 38. Л. 24]

Не случайно общим тоном сибирской и уральской печати того времени было недовольство отсутствием военной помощи от союзников. Омская газета «Заря» недоумевала: «Становится все более туманной и непонятной линия поведения союзников. Каких-нибудь полтора иностранных корпуса… в связи с частями нашей молодой армии могли бы решить в несколько приемов судьбу советских фронтов»[635]. Ей вторила «Наша заря»: «Со стороны союзников нельзя уловить даже признака установившегося взгляда на современную жизнь России и ясной последовательной политики»[636].

При этом все союзники не доверяли друг другу. Так, в сводке генерал-квартирмейстера Ставки М.А. Иностранцева за октябрь 1919 года отмечались враждебные отношения между английской и японской военными миссиями[637]. В письме У. Черчиллю глава британской военной миссии при Колчаке генерал А. Нокс писал: «Его (Колчака. – В. Х.) трудная миссия почти невыполнима из-за эгоизма японцев, тщеславия французов и безразличия остальных союзников»[638].

Разногласия между ними дополнялись слабым знакомством с ситуацией в России. Белогвардейская пресса иронизировала: «За границей о нашей внутренней жизни имеют такое же представление, как мы о Китае»[639]. Анекдотическую славу приобрело заявление Ллойд-Джорджа в британской прессе о том, что Англия оказывает регулярную помощь «генералам Деникину и Харькову»; эта фраза о «генерале Харькове» породила многочисленные остроты и пародии в белогвардейской прессе.

И даже англичане не желали помогать в одиночку. 10 октября 1919 года У. Черчилль в телеграмме А.В. Колчаку, воздавая дань его «непоколебимому мужеству и твердости», сообщил о решении британского правительства сосредоточиться на помощи Деникину (под предлогом большей близости его фронта), а помощь армиям Колчака переложить на США[640].

Телеграмма военного министра Великобритании У. Черчилля Верховному правителю адмиралу А.В. Колчаку

10 октября 1919

[РГАВМФ. Ф. Р-1722. Оп. 1. Д. 19. Л. 15]

Двойственность поведения союзников просматривалась постоянно. С одной стороны, они официально приветствовали белых как представителей «великой России»: об этом заявляли премьер-министр Франции Ж. Клемансо, министр иностранных дел С. Пишон, военный министр Великобритании У. Черчилль. Они не признали суверенитета новоиспеченных государств Закавказья и петлюровской «самостийной Украйны». В то же время, летом 1919 года последовали заявления лидеров ведущих западных держав о признании де-факто независимости Финляндии и республик Прибалтики. Сделанные без согласования с Россией, они вызвали возмущение русских белогвардейцев. Белая пресса задавала вопросы: почему западные державы, с легкостью признающие независимость чужих территорий без согласия их хозяев, не признают независимость собственных колоний – например, почему англичане не дадут ее народам Индии или Ирландии, которые давно борются за нее? и разве «прибалтийские губернии», а не вся Россия была их союзником в войне, спасая Париж в 1914 году и более трех лет оттягивая почти половину всех сил Германии и ее союзников на свой фронт? Обращалось внимание и на невыполнение союзниками обязательства перед Россией передать ей после победы над Германией черноморские проливы и Константинополь (хотя их и передавать было некому, пока в России шла Гражданская война). Русское политическое совещание в Париже заявило Верховному совету Антанты протест по поводу обсуждения судьбы бывшей Османской империи без участия России[641]. В политике Запада отчетливо проявлялась мораль двойных стандартов. Правительства Англии и США, одной рукой поддерживая белых, другой (через В. Буллита, Б. Локкарта и других дипломатов) вели закулисные переговоры с Советской Россией.

После этих событий отношение к союзникам ухудшилось. Отмечая непоследовательность и эгоизм в их заявлениях и действиях, наиболее трезвые политики призывали относиться к ним соответственно. Такое прагматическое кредо выразил в своем дневнике В.Н. Пепеляев в апреле 1919 года: «Мы не должны быть ни японофилами, ни американофилами. Мы должны пользоваться всеми – это русская ориентация… Для нас на первом месте наша Россия, и мы должны быть свободны в выборе союзников»[642].

Когда просматриваешь белую прессу периода Гражданской войны, бросается в глаза, насколько чутко она реагировала на каждое действие и высказывание союзников. Это резко контрастирует с традиционным равнодушием старой русской интеллигенции к вопросам внешней политики. В прежние времена ее гораздо живее занимали проблемы внутренней политики государства. Многолетняя оппозиция к российской имперской власти привела к тому, что патриотические чувства в кругах интеллигенции были развиты слабо. Задаваясь вопросом, почему иностранцы порой позволяют себе пренебрежительное отношение к нам, газета «Сибирская жизнь» делала наблюдательный вывод: «Причина эта – в отсутствии самоуважения у русских. Иностранцы знают о нас немного, но наше отношение к своей же стране им, конечно, известно»[643]. Не правда ли, удивительно точное наблюдение и, увы, актуальное до сих пор?

В Гражданскую войну проблемы внешней политики стали так сильно занимать интеллигенцию потому, что вопросы внутренние и внешние слишком тесно сплелись воедино. Чтобы победить большевиков изнутри, требовалась помощь извне. Но в связи с постепенным разочарованием в ожиданиях широкой помощи и неприглашением представителей белой России на Версальскую конференцию родилось чувство обиды на державы Антанты, вызванное ущемлением национального достоинства. Белогвардейская пресса возмущенно писала, обращаясь к союзникам: «Мы испытали горькое удовлетворение нашей общей победой. Да, милостивые государи – общей, потому что в эту войну русский народ вложил, по вашим собственным источникам, около 9 миллионов своих жертв (имеется в виду убитыми, ранеными и пленными; безвозвратные потери убитыми со стороны России составляли около 2 млн. – В. Х.). Не правда ли, это слишком большая сумма вклада для изменников?»[644]

Трезво подходя к вопросу, А.В. Колчак заявлял: «Несмотря на все великие принципы, провозглашенные на мирной конференции, во всех международных отношениях царствует право силы. Мы должны снова стать сильными во всех отношениях»[645]. (Позднее он писал жене: «Все отношения, на иностранной политике основанные, определяются успехом или неуспехом… Победителя не судят, а уважают и боятся, побежденному – горе! Вот сущность всех политических отношений, как внешних, так и внутренних»[646].) Подхватывая его мысль, белогвардейская пресса писала: «Помощь будет не так велика, как мы ждали. Но тем меньше придется за нее платить… Даром нам никто ничего не сделает, как не сделает и в счет наших прежних заслуг». «Пока Россия будет слаба и беспомощна, никакие напоминания бывшим друзьям об их моральных обязательствах ее не спасут. Больше того, всякое лишнее напоминание будет принято, как подчеркивание нашего бессилия»[647] (золотые слова! Почаще бы их вспоминать тем, кто в трудные времена склонен уповать на бескорыстную помощь Запада). Чем дальше, тем больше становилось ясно, что надеяться на союзников можно лишь «постольку, поскольку», а в основном, выражаясь каламбуром Ильфа и Петрова, «спасение утопающих – дело рук самих утопающих».

И, хотя в условиях зависимости от поставок союзников Колчак был вынужден порой считаться с их позицией, диктовавшейся собственными выгодами этих держав, он никогда не переходил грань и (вопреки утверждениям советской пропаганды, изображавшей белых «ставленниками международного империализма») твердо отстаивал национальные интересы России, как он их понимал, не допуская вмешательства союзников в свои внутренние дела. Об этом говорит целый ряд фактов. Так, в ответ на врученный ему в декабре 1918 года мандат французского генерала М. Жанена, уполномоченного Антантой командовать всеми войсками в Сибири, в том числе русскими, Верховный правитель заявил, что скорее вообще откажется от иностранной помощи, чем согласится на это (до этого высадившийся во Владивостоке Жанен в интервью местной прессе самоуверенно заявил, что «в течение ближайших 15 дней вся Советская Россия будет окружена со всех сторон и будет вынуждена капитулировать»). В итоге Жанен в соответствии с приказом Колчака от 19 января 1919 года получил командование только над союзными войсками[648], то есть чехами, а также прибывшими позднее небольшими отрядами сербов, итальянцев, румын и поляков (японцы и американцы ему не подчинялись). Именно тогда у амбициозного Жанена возникло чувство уязвленного самолюбия и неприязни к Колчаку, которое, возможно, сыграло впоследствии не последнюю роль в предательстве им адмирала. В последующих донесениях своему правительству он (в отличие от своего британского коллеги генерала Нокса) не упускал случая «уколоть» его. Так, после одной из официальных телеграмм Колчака министру иностранных дел Франции, содержавшей дежурные, дипломатично шаблонные заверения в уважении принципов демократии, Жанен не удержался и шифром отправил в Париж язвительный комментарий: «В телеграмме выражены те мысли, которыми, по нашему мнению, здешнее правительство должно было бы руководствоваться. Было бы счастьем, если бы оно их действительно разделяло. К сожалению, этого нет»[649].

Любопытный факт: в состав французской миссии при Колчаке входил… родной брат известного большевистского деятеля, председателя ВЦИК Якова Свердлова, приемный сын Максима Горького Зиновий Пешков. Пути двух братьев давно уже разошлись. Зиновий был далек от революционного движения, порвал с родной еврейской средой, еще до Первой мировой войны уехал во Францию и принял ее гражданство, позднее вступил во французскую армию и впоследствии дослужился в ней до «полного» генерала. Так причудливо расходятся людские судьбы…

В дальнейшем адмирал отказался передать под охрану союзников золотой запас. По воспоминаниям Г.К. Гинса, при этом он прямо и резко заявил: «Лучше пусть это золото достанется большевикам, чем будет увезено из России»[650].

И еще яркий пример. После информации о подготовке восстания во Владивостоке в сентябре 1919 года командующий военным округом генерал С.Н. Розанов ввел в город дополнительные войска, в том числе на территорию, занятую японцами и американцами. «Союзное» командование в ответ потребовало полного вывода русских войск из Владивостока, угрожая силой. Реакция Колчака была предельно жесткой. В приказе Розанову от 29 сентября 1919 года он писал: «Повелеваю Вам оставить русские войска во Владивостоке… Сообщите союзному командованию, что Владивосток есть русская крепость, в которой русские войска подчинены мне и ничьих распоряжений, кроме моих и уполномоченных мною лиц, не исполняют. Повелеваю Вам оградить от всяких посягательств суверенные права России на территории крепости Владивосток, не останавливаясь, в крайнем случае, ни перед чем… Адмирал Колчак»[651].

Содержание и тон данного документа не оставляют камня на камне от инсинуаций старых и новых просоветских пропагандистов о «марионетке иностранного капитала». Благодаря проявлению твердости Колчак достиг результата: «союзники» стушевались. Как сообщал генерал Розанов, виновник инцидента, «начштаба американских войск левый социалист полковник Робинсон… уволен [в] отставку и отозван [в] Америку»[652]. Отпор бесцеремонным союзникам произвел огромный общественный резонанс. В том же Владивостоке в сентябре 1919 года полковник Шарапов застрелил американского солдата, в пьяном виде оскорбившего и ударившего его. Несмотря на протесты американцев, колчаковский военный суд оправдал полковника[653].

Независимая позиция адмирала в ряде вопросов даже осложняла отношения с союзниками. Как вспоминали его сотрудники, Колчак, «мало эластичный и слишком твердо державшийся идеи великодержавной России, в сношениях с иностранцами шел неизменно по линии наибольшего сопротивления»[654].

На фоне военных побед Колчака весной 1919 года в правящих кругах Запада внешне наметилась склонность к признанию его правительства в качестве всероссийского. В мае – июне такие призывы зазвучали на страницах британской «Таймс», французских «Фигаро» и «Матэн», «Пти Паризьен» и «Виктуар», «Эко де Пари», «Деба» и «Коз коммюн», американской «Нью-Йорк таймс», японской «Ямато», в выступлениях политиков (в США такое предложение внес сенатор Кинг). Этому способствовало и официальное подчинение А.В. Колчаку лидеров других «белых» регионов России – А.И. Деникина, Н.Н. Юденича и Е.К. Миллера (о котором говорилось в предыдущих главах), означавшее формальную консолидацию всего Белого движения вокруг него.

Сказывалась и благоприятная в целом информация о деятельности Колчака, поступавшая к союзным правительствам от их военных и дипломатических представителей. «Недавние победы на Уральском фронте, – писала в июне 1919 года японская газета “Владиво-Ниппо”, издававшаяся во Владивостоке, – способствовали росту его популярности, и благодаря этому он пользуется доверием не только со стороны членов правительства, но и со стороны торгово-промышленников»[655].

Нота Российского правительства адмирала А.В. Колчака союзным представителям против вмешательства союзного командования во внутренние дела России

29 сентября 1919

[ГА РФ. Ф. Р-1383. Оп. 1. Д. 2. Л. 57–57 об.]

В июне 1919 года популярная парижская газета «Фигаро» публикует на своих страницах большую хвалебную биографию Колчака. Министр иностранных дел Франции C. Пишон на заседании палаты депутатов 27 июня аттестовал его как «солдата и хорошего патриота». А лидер кадетов Павел Милюков, обращаясь к союзникам, назвал правительство Колчака «единственным прочным правительством России». Влиятельная парижская газета «Матэн» писала: «Омское правительство стало моральной силой, которой подчинились в России все, ведущие борьбу с большевизмом»[656]. А американский консул в Омске Дж. Эмбри в интервью «Нью-Йорк таймс» в июле 1919 года даже назвал Колчака «величайшим человеком, которого выдвинула революция»[657] (хотя в общем-то американцы не «баловали» адмирала, а их военный представитель генерал В. Гревс относился к его режиму откровенно негативно). Многие сравнивали его с Наполеоном, который «усмирит и обуздает» революцию, сохранив все лучшее из ее завоеваний.

Парижская газета «Тан» предлагала признать колчаковское правительство без проволочек, чтобы не портить отношений с «будущей Россией», – ведь падение советской власти казалось уже близким; иначе, предупреждала газета, будущая Россия может опасно сблизиться с Германией[658], чего французы определенно боялись.

В это время польская газета «Курьер Поранны» отмечала: «Колчак так же теперь в моде на Западе, как некогда царь»[659]. В ответной телеграмме А.В. Колчаку на его поздравление с заключением мира с Германией в июне 1919 года премьер-министр Франции Жорж Клемансо писал: «Я горячо желаю, чтобы под Вашим благородным водительством защитники свободы и национального бытия России вышли в свою очередь победителями из той борьбы, которую они ведут. Союзники твердо надеются, что Россия скоро снова займет свое место в ряду великих демократических наций»[660].

На этом фоне многие русские либеральные политики, «воспрянув духом», поторопились с чересчур оптимистическими прогнозами. Екатеринбургские «Отечественные ведомости» уже писали о том, что «молодая государственная власть наша входит как свой, как равноправный и признанный член единой семьи, в круг народов великой государственной культуры», более того – «в круг государств наибольшего фактического могущества»[661].

Более трезвые политики, и, в частности, сам Колчак, понимали, что до этого еще далеко. Они задавались вопросами: слова – словами, а как насчет увеличения реальной помощи союзников, по-прежнему недостаточной? и не потребуют ли они в обмен на это признать «самоопределение» национальных окраин России, шедшее вразрез с ее геополитическими интересами и прямо противоречившее лозунгам белых? и когда стали известны условия, на которых Запад готов признать правительство Колчака, некоторые белые газеты («Уссурийский край», «Дальневосточное обозрение») задались вопросом: что же это за признание на каких-то условиях, как не попытка давления извне, навязывания своей позиции?

В этом давлении, кстати, сыграла не последнюю роль все та же наша социалистическая демократия. Находившиеся на Западе бывший премьер Временного правительства А.Ф. Керенский (прозванный кадетами «Хлестаковым русской революции»), бывший глава Директории Н.Д. Авксентьев и их единомышленники призывали союзные державы прежде признания потребовать от Колчака «гарантий демократии».

Даже правая французская газета «Матэн» предостерегала союзников от предъявления каких-либо условий Колчаку, замечая по этому поводу: «Когда адмирал Колчак будет в Москве, он сделает то, что сам найдет нужным, а не то, что потребуют от него союзники. Невыгодно говорить в повелительном тоне с теми, над кем не имеешь реальной власти»[662]. Лондонская «Таймс» также отмечала «упрямо высокомерное стремление навязывать свои приемы и предрассудки русскому народу»[663].

Тем не менее условия от союзников все-таки последовали. 26 мая 1919 года пять ведущих держав Антанты: Великобритания, Франция, США, Япония и Италия – направили Колчаку совместное обращение, подписанное главами государств и правительств: премьер-министром Франции Ж. Клемансо, премьером Великобритании Д. Ллойд-Джорджем, президентом США В. Вильсоном, итальянским премьером В. Орландо и представителем Японии маркизом Сайондзи. В обращении изъявлялась готовность к признанию правительства адмирала в качестве всероссийской власти при условии внятных заверений с его стороны, что он, во-первых, преследует демократические цели и, во-вторых, не будет посягать на права национальных меньшинств (по некоторым сведениям, на предъявлении этих условий настояли все те же два автора затеи с «Принцевыми островами» – Вильсон и Ллойд-Джордж)[664].

Верховный правитель был поставлен в сложное положение. Его воззрения были весьма далеки от демократии, хотя он и понимал, что управлять страной в ХХ веке без учета общественного мнения нельзя (другой вопрос, как его использовать. Такие корифеи тоталитарных режимов, как Сталин, Гитлер и Муссолини, проявили замечательное искусство манипулирования общественным сознанием, при этом оставаясь абсолютными тиранами). А в национальном вопросе Колчак был убежденным сторонником единства Империи. Однако игнорировать позицию союзников он тоже не мог, поскольку остро нуждался в военных поставках.

В результате ответ на обращение союзников, врученный их представителям 3 июня (в тот же день, когда его получил Колчак), был составлен в осторожной дипломатической форме, в общих словах обтекаемо подтверждая приверженность двум запрошенным союзниками принципам, но с такими оговорками, что его можно было истолковать по-разному[665]. Сходный по содержанию ответ представил А.И. Деникин[666].

В целом ответ адмирала удовлетворил союзников. Но даже после этого конференция ведущих держав Антанты в послании от 24 июня, хотя и выразила свое одобрение и обещание предоставлять всевозможную помощь, вопрос о признании правительства адмирала «де-юре» обошла молчанием[667]. Для ознакомления с положением на месте США несколько позже командировали в Омск своего посла в Японии Морриса. Он вынес благожелательное впечатление от встречи с Колчаком, а антисоветский настрой сибирских земств (по незнанию России) принял за общее мнение народа. В своем резюме посол рекомендовал союзным державам признать правительство Колчака де-юре.

Но акта формального признания так и не последовало. Союзники заняли выжидательную позицию. Все дальнейшее зависело от исхода борьбы на фронте. По этому поводу еще раньше справедливо выразился в газетном интервью неоднократно упомянутый Г.К. Гинс: «Первый наш дипломат – это армия»[668].

Единственным иностранным государством, де-юре признавшим правительство Колчака правительством всей России, была Югославия (официально именовавшаяся тогда Королевством сербов, хорватов и словенцев), издавна связанная еще до своего объединения в 1918 году, в лице Сербии и Черногории, с Российской империей союзными узами и сохранившая благодарность по отношению к ней за помощь, оказанную в Первой мировой войне. Ее правители видели в белых преемников старой России. Особенно подчеркнуто демонстрировал свою дружбу с ними принц-регент Александр (будущий король), в свое время окончивший в России привилегированный Пажеский корпус в Петербурге, прекрасно владевший русским языком и считавший русских белых офицеров братьями по оружию. В мае 1919 года Югославия обменялась послами с правительством Колчака[669] (также на помощь белым было направлено несколько сербских добровольческих частей). Но позиция этой небольшой страны серьезного значения не имела.

В целом же, если не считать англичан, которые помогали белым больше всех остальных, вместе взятых, и при этом вели себя вполне корректно, прочие «союзники» не столько помогали им, сколько вредили своими междоусобными склоками и амбициями. Французские представители погрязли в борьбе мелких честолюбий (как иронически замечал председатель Восточного отдела ЦК кадетской партии А.К. Клафтон, «французская миссия много и пышно говорит, но на весах действительной помощи ее значение ничтожно»[670]). США и Япония в основном ограничивались ролью наблюдателей на Дальнем Востоке, при этом американцы отказывались участвовать в подавлении большевистских восстаний, заявляя, что считают большевиков «одной из политических партий в России» и не желают «вмешиваться в ее внутренние дела», и конкурировали с японцами, которые под шумок занимались эксплуатацией природных богатств края.

Впоследствии, когда предприятие, в котором союзники так или иначе принимали участие, окончилось неудачей (для них прежде всего – материальными убытками), их представители обвиняли в этом друг друга, что видно из их мемуаров: англичане винили французов в нерадивости и амбициях; французы англичан – в безоговорочной поддержке режимов Колчака и Деникина без попыток их коррекции, что, по их мнению, привело к развитию «реакционных» черт этих режимов; те и другие обличали американцев в попустительстве большевизму; наконец, все вместе возмущались откровенно хищническим поведением японцев. Это старая истина: когда общее дело кончается крахом, потерпевшие начинают искать виноватых между собой…

Со временем надежды на союзников таяли, особенно после заявления Ллойд-Джорджа в парламенте 8 ноября 1919 года о том, что Англия не может бесконечно помогать белым[671]. Незадолго до падения Омска газета Н.В. Устрялова «Русское дело» прямо заявила, что «в тяжелом положении адмирала Колчака и его правительства виноваты союзники. От них не ждут помощи живой силой, но они расшатывают веру в то, что союзникам нужна единая Россия, они не признают правительства адмирала Колчака и тем помогают его врагам»[672]. Как минимум доля правды в этом обвинении очевидна. Хотя бы потому, что в годы Второй мировой войны державы Запада признали эмигрантские правительства Франции (де Голля) и Польши, вообще не располагавшие на тот момент территориями, в то время как белые армии занимали в 1919 году огромные территории (Колчак – Сибирь, Урал, Казахстан, Дальний Восток, Деникин – Северный Кавказ, Крым, Новороссию, Украину, Дон, часть Поволжья, Черноземье, Миллер – Северный край, Юденич – подступы к Петрограду) и были объединены вокруг Верховного правителя адмирала А.В. Колчака.

После разгрома колчаковской армии и падения Омска союзные правительства практически прекратили всякую помощь, а правительство США в декабре 1919 года заявило об этом официально[673].

Изложенные факты полностью опрокидывают как советские и неосоветские пропагандистски-клеветнические измышления о «марионеточности» белой России и лично А.В. Колчака, показывая его последовательно самостоятельную, несмотря на сложные условия, патриотическую и великодержавную внешнюю политику, так и неолиберальные представления о ее «негибкости». Советская пропаганда любила упоминать историю с «Северо-Западным прави-тельством», сформированным в Ревеле (Таллине) в августе 1919 года по ультимативному требованию английского представителя генерала Марча. Забывая добавить, что это «правительство» не было признано ни Юденичем, ни Колчаком, а уже 24 октября поверенный в делах в Англии Саблин телеграфировал колчаковскому МИДу про английского генерала-самодура: «Великобританское правительство окончательно решило отозвать из балтийских провинций генерала Марча. Помимо других причин, правительство отзовет его ввиду полученного здесь на днях предложения названного генерала занять Кронштадт эстонским гарнизоном на случай падения этой крепости. Это предложение сочтено здесь слишком глупым»[674].

Подводя итоги, можно сказать, что помощь союзников была крайне недостаточной, и не только по причинам их собственной истощенности после Первой мировой войны и послевоенного кризиса, а также сопротивления левых партий, демократической интеллигенции и рабочих. Когда Первая мировая война закончилась, а плоды ее были поделены победителями, стремление белых возродить Российскую империю уже не отвечало интересам союзников. Можно согласиться с мнением уже цитированного современного историка А.В. Шмелёва: «Правящие круги союзнических стран боялись большевизма, который представлял собой нечто новое и неизведанное. Но они боялись и белых, которые представляли собой старое и слишком хорошо известное. Великая единая Россия отпугивала очень многих (хотя некоторые видели в ней необходимый противовес Германии). Во внешней политике белых, проникнутой этой идеей, другие державы видели потенциальную опасность для себя»[675].

Что же касается А.В. Колчака, то он, как и А.И. Деникин, твердо отстаивал национальные интересы, как он их понимал, и не допускал вмешательства иностранцев в наши внутренние дела. Если проводить параллель с Францией 1940 года, то большевики, заключившие капитулянтский договор с Германией, выступают здесь в роли предателя Петэна, а белые и лично Колчак – в роли патриота де Голля, эмигрировавшего в Англию (или что, тоже «британский агент»?) и объявившего о начале Сопротивления с помощью английских и американских союзников. На первом месте для белых стояли единство и неделимость России.

С приходом А.В. Колчака к власти армия была окончательно переформирована на единообразных началах строгой старорежимной уставной дисциплины. В предыдущих главах говорилось о преемственности в этом отношении от русской императорской армии (как и о военной атрибутике, принципе «армия вне политики» и об офицерстве как опоре Белого движения). Успешнее пошло формирование новых частей и соединений под эгидой единой власти. В армию призывали с 18 лет (до революции – с 20). Под предлогом облегчения сельского населения расширялись категории подлежавших призыву горожан, в том числе и среди интеллигенции. Не брали лишь нерусских аборигенов Сибири и Крайнего Севера, поголовно неграмотных и плохо понимавших русский язык. В отличие от Первой мировой войны, в Гражданскую войну в армию призывали нередко даже людей с явными болезнями, например, с грыжей. Особенно поголовными были мобилизации среди казачества. Как тут не вспомнить рассуждения замечательного персонажа шолоховского «Тихого Дона», ординарца Григория Мелехова Прохора Зыкова: «В германскую, бывало, самострел палец себе отобьет – и его в чистую домой списывают. А тут хоть всю руку отбей – все равно воевать заставят! Косых в строй берут, кривых берут, хромых берут, грызных берут, одноруких берут – всякую сволочь берут, лишь бы на двух ногах телипал!»

За уклонение от призыва в условиях военного времени грозили суровые кары. Известны случаи, когда дезертиров и злостных «уклонистов» расстреливали. Кроме того, у них, как и у повстанцев, конфисковывали имущество и земли. Контроль за исполнением призыва был довольно строгим. Так, все пассажиры железных дорог призывного возраста были обязаны иметь при себе удостоверения от милиции о том, что по какой-то причине не подлежат призыву. Помимо этого, специальный приказ начальника штаба Верховного главнокомандующего предписывал предавать военно-полевому суду за распространение ложных и панических слухов о положении на фронте.

Текст воинской присяги гласил: «Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь всемогущим Богом перед святым его Евангелием и животворящим крестом в том, что, вступая в ряды Российской армии, я буду верно и нелицемерно служить государству Российскому до последней капли крови; клянусь радеть о пользе и славе государства; исполнять законы и приказания начальников, хранить вверенную мне как воину служебную тайну и поступать во всем как честному, верному, послушному, храброму воину надлежит, памятуя, что за неисполнение сего я понесу ответственность перед Богом и законом, в чем да поможет мне Господь Бог всемогущий. Аминь»[676].

Поощрялось и добровольное вступление в армию. Добровольцем мог стать любой гражданин, достигший 17 лет, по контракту на срок от полугода до двух лет, кроме ранее осужденных и членов комитетов политических партий[677], поскольку правительство старалось предохранить армию от проникновения враждебных власти агитаторов. Семьям добровольцев выплачивались пособия (равно как и вдовам, и сиротам погибших на фронте; пособия семьям мобилизованных выдавались только продуктами и в меньшем объеме). Сами добровольцы получали усиленное довольствие (на 50 % больше мобилизованных), а также единовременные пособия при поступлении на службу и по увольнении с нее по выслуге двух лет (в размерах соответственно 200 и 1 000 рублей. Позднее они были повышены соответственно до 1 000 и 5 000 рублей, а также добавлены промежуточные пособия по выслуге каждого полугодия – 600 рублей за первое, 1 000 за второе и 1 500 за третье). Кроме того, они получали право выбора воинской части, в которую шли служить, и другие льготы (последнее, впрочем, приводило к тому, что иные обыватели записывались в «добровольцы», чтобы, пользуясь правом выбора места службы, избежать фронта и пристроиться в интендантстве или в обозной части). Призванным в армию государственным и муниципальным служащим выплачивали разницу между их гражданским и воинским жалованьем, если последнее было меньше.

Приказ Верховного главнокомандующего адмирала А.В. Колчака с благодарностью Воткинской дивизии за боевые отличия

24 января 1919

[РГАВМФ. Ф. Р-1722. Оп. 3. Д. 7. Л. 122]

При этом кадровый состав колчаковской армии был слабее деникинской (хотя и лучше красной), в которой сражался цвет русского офицерства и цвет казачества. В разгар побед весной 1919 года на всю 350-тысячную армию приходилось около 18 тыс. офицеров; из них кадровых, то есть окончивших военные училища еще до Первой мировой войны – немногим более 1 тыс. Некомплект офицеров достигал 10 тыс. Значительную часть армии составляли казаки: оренбургские, уральские, сибирские, в тылу также забайкальские. Наиболее отборными и привилегированными частями были личный конвой Верховного правителя под командованием полковника А.Н. Удинцова, знаменитая Ижевская дивизия генерал-майора В.М. Молчанова и «родственная» ей Воткинская дивизия (командиры которой неоднократно менялись) из антибольшевистски настроенных уральских рабочих, штурмовые егерские батальоны, формировавшиеся при каждой бригаде на фронте, и 25-й Екатеринбургский адмирала Колчака полк горных стрелков – тот самый, что, не дожидаясь приказа свыше, разогнал в свое время съезд «учредиловцев» в Екатеринбурге (его командир, полковник Б.А. Герасимов, был родным братом будущего прославленного советского кинорежиссера Сергея Герасимова). Эти части носили свою специальную форму, подобно «цветным» дивизиям в армии Деникина. Позднее особо выделился своей стойкостью 1-й Волжский корпус генерал-лейтенанта В.О. Каппеля.

В подчинении Морского министерства, наряду с речными флотилиями, был учрежден корпус морских стрелков – предшественники современной морской пехоты[678].

Высший командный состав также уступал деникинскому в уровне профессионализма и опыте. Как писал тот же А.П. Будберг, «старшие должности заняты молодежью, очень старательной, но не имеющей ни профессиональных знаний, ни служебного опыта»[679].

Как уже говорилось, и сам А.В. Колчак, будучи профессиональным моряком, недостаточно разбирался в военно-сухопутных вопросах. Начальником же его штаба стал, по сути, случайный человек – малокомпетентный генерал-майор Д.А. Лебедев, лишь летом 1919 года замененный опытным профессионалом генерал-лейтенантом М.К. Дитерихсом. Тот же Будберг злословил, что боевой и штабной опыт в Ставке подменяется «молодой решительностью, легкомысленностью, поспешностью, незнанием войсковой жизни и боевой службы войск, презрением к противнику и бахвальством»[680].

Несмотря на перечисленные недостатки, в целом колчаковская армия, как и деникинская, наследовала лучшие традиции старой русской армии, а в отношении организации была абсолютно регулярной. Превосходя в этом отношении противника, она одерживала победы до тех пор, пока численное и техническое соотношение радикально не изменилось в пользу красных.

Сравнительно высоким профессиональным уровнем отличалась служба военной разведки в армии Колчака. Советские чекисты в своих донесениях аттестовали ее как «превосходную», а ее руководителей – как «людей, одаренных большими организаторскими способностями и талантами», особенно выделяя искусство белых разведчиков в радиоперехватах и организации железнодорожных диверсий в тылу красных[681].

Как же развивались военные действия на Восточном фронте? Известный советский миф о «трех походах Антанты», сложенный в сталинскую эпоху, гласил, будто военные действия белых на всех фронтах велись по общему плану, который координировали военные представители держав Антанты: сначала наносили главный удар на Востоке, а на Юге и других фронтах – вспомогательные, потом, когда этот план потерпел крах, распределили роли наоборот. На самом деле никакой планомерной координации действий между белыми армиями Колчака, Деникина, Юденича и Миллера не было из-за отсутствия территориального единства и прямой телеграфной связи между ними. Красноречивый факт: после официальной декларации генерала А.И. Деникина о подчинении А.В. Колчаку южные отделения Национального центра, Совета государственного объединения России и Союза возрождения России приняли 5 июня 1919 года совместную декларацию в поддержку его правительства, но Колчак ее получил лишь 25 сентября, т. е. почти через 3 месяца. И даже телеграммы от Колчака к Деникину и обратно шли окольными извилистыми путями через весь земной шар, как уже говорилось, по 2–3 суток. В стремительно менявшихся условиях Гражданской войны такая разорванность во времени вела к удручающим последствиям.

На самом деле наступления велись там, где оказывалось больше сил и где более уязвим был противник. Сначала успех сопутствовал колчаковской армии, потом, когда красные перебросили против нее все свои резервы и сломали ей хребет, ударная роль перешла к армии А.И. Деникина, пока ее не постигла та же участь. А Запад больше помогал тем из белых армий, которые на данный момент были сильнее и удачливее. И сам этот сталинский миф создавался лишь затем, чтобы подчеркнуть другой миф, политически выгодный большевикам, – о якобы руководящей роли «западных империалистов» по отношению к Белому движению. В реальности же о полном отсутствии единства и согласованности в отношении и действиях держав Антанты по русскому вопросу (подробно мы рассмотрели этот вопрос в предыдущей главе) говорят и мемуары их представителей при Колчаке, и работы западных историков (Р. Пайпса, Дж. Кеннана, П. Флеминга, Н. Перейра и др.).

Поначалу Ставка Верховного главнокомандующего ошибочно направила основной удар на север, в расчете соединиться с находившимися в Заполярье белой армией генерала Е.К. Миллера и английским экспедиционным корпусом. В конце декабря 1918 года стремительным ударом войск 1-го Средне-Сибирского армейского корпуса генерал-майора Анатолия Николаевича Пепеляева (одного из наиболее молодых и способных генералов колчаковской армии), в жестокие морозы преодолевшей за две недели более 100 верст, была взята Пермь. Здесь красным войскам было нанесено тяжелое поражение, захвачено более 30 тыс. пленных и огромные трофеи: 120 пушек, свыше 1 тыс. пулеметов, 180 поездных составов, 9 бронепоездов и весь обоз разбитой 3-й Красной армии[682]. На некоторых участках фронта красные войска в результате поражения достигли полной деморализации, иногда сдавались в плен целые полки (4-й Камский полк).

Генерал Анатолий Николаевич Пепеляев

[Из открытых источников]

Премьер-министр Франции Жорж Клемансо лично поздравил Верховного правителя телеграммой с взятием Перми. А колчаковский премьер Петр Вологодский в интервью прессе даже приравнял взятие Перми к походам А.В. Суворова.

Но дальнейшее наступление в направлении на Вятку было остановлено красными. Для расследования причин сдачи Перми ЦК партии большевиков направил чрезвычайную комиссию в составе Ф.Э. Дзержинского и И.В. Сталина, которые крутыми мерами сумели восстановить дисциплину и порядок в войсках. Кроме того, неблагоприятная обстановка, сложившаяся в Поволжье, где белые вынуждены были оставить Уфу и Оренбург, заставила колчаковскую Ставку усилить войска на этих направлениях и приостановить активность на северном участке. К концу января 1919 года на основных участках фронта наступило затишье.

В последующем Колчак провел мобилизацию и на время достиг численного превосходства над красными. К маю 1919 года его войска на фронте составляли 150 тыс. солдат и офицеров (120 тыс. пехоты и 30 тыс. конницы), 270 орудий и тысячу пулеметов; правда, к тому времени перевес был уже опять у красных. Его войска на растянувшемся на 1 400 км фронте составляли 4 армии: на центральном направлении – Западная армия генерала от артиллерии М.В. Ханжина (бывшая Народная армия Комуча), на северном – Сибирская армия генерал-лейтенанта Р. Гайды (перешедшего с чешской службы на русскую), на южном – две сравнительно небольшие казачьи армии: Оренбургская (атамана А.И. Дутова, одновременно занимавшего пост походного атамана всех казачьих войск) и Уральская атамана В.С. Толстова, а также отдельный Степной корпус.

Им противостояли 6 армий красного Восточного фронта (1-я, 2-я, 3-я, 4-я, 5-я и Туркестанская) под общим командованием бывшего полковника Генерального штаба С.С. Каменева (позднее его сменил бывший генерал-майор В.А. Ольдерогге, а Каменев занял пост главнокомандующего Вооруженными силами республики, сменив в этом качестве бывшего полковника И.И. Вацетиса в июле 1919 года). Нередко приезжал на фронт председатель Реввоенсовета республики, фактический глава Красной армии Л.Д. Троцкий.

По количеству же военной техники белые постоянно уступали красным, несмотря на широко разрекламированную помощь союзников. В армиях Колчака численность артиллерийских орудий составляла всего ¹/₃ от нормы, и это признавали наиболее честные советские историки, вроде Н.Е. Какурина и Г.Х. Эйхе. Вопрос о вооружениях стоял настолько остро, что 15 сентября 1919 года колчаковский Совет министров принял постановление о смертной казни за умышленную порчу военного имущества в военное время (во изменение ст. 260 Воинского устава о наказаниях и ст. 298 Свода морских постановлений)[683]. Справедливости ради надо отметить, что и у красных не все обстояло с этим благополучно. Так, сводки колчаковской разведки сообщали, что при изобилии винтовок и патронов красные испытывают определенную нехватку артиллерийских снарядов и обмундирования[684].

Как уже отмечалось, из круга всех вопросов Колчак выделял военный. Он не только занимался военными операциями, но и следил за состоянием военного производства, совершал регулярные поездки по оборонным заводам и на фронт. Военными вопросами он не переставал заниматься даже во время длительного и тяжелого воспаления легких в декабре 1918 – январе 1919 года. В своем кругу адмирал говаривал, что на фронте он отдыхает. У него, военного, тыловые правительственные интриги вызывали чувство брезгливости.

Генерал Радола Гайда

[Из открытых источников]

О личном влиянии Колчака на солдатскую и матросскую среду сохранились противоречивые мнения. Военный министр барон А.П. Будберг, критиковавший всех и вся, считал, что «говорить с солдатами он не умеет… голос глухой, неотчетливый, фразы слишком ученые, интеллигентные»[685]. Морской министр адмирал М.И. Смирнов, наоборот, называл его «прекрасным военным оратором… способным увлекать за собой массы»[686]. А полковник легендарной Ижевской дивизии А.Г. Ефимов так вспоминал о встрече Верховного правителя с солдатами-ижевцами в августе 1919 года: «Он старался объяснить цели борьбы с большевиками, хотел сказать что-то о положении рабочих, но смешался и смутился. Ижевцы постарались выручить адмирала – послышались голоса: “Не надо говорить”, “Мы вам верим”, “С вами пойдем до конца” и т. д.»[687].

Атаман Александр Ильич Дутов

[Из открытых источников]

Речь Верховного правителя адмирала А.В. Колчака в Михайловском полку

12 августа 1919

[ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 2. Д. 482. Л. 1 об.]

К тому времени Красная армия уже представляла собой серьезную силу. Показательно, как изменились взгляды большевиков на устройство армии со времени прихода их к власти. Поначалу, ведя борьбу за эту власть в 1917 году, они всемерно способствовали разложению армии через введенные тогда солдатские комитеты. Придя к власти, они сами поняли, что управлять такой армией невозможно, и начали создавать новую, Красную армию уже на условиях прежней регулярной дисциплины. Первое время в ней еще имели место анархические и митинговые тенденции, но после ряда поражений на фронте большевики взялись за дело круто. Возглавивший Красную армию второй по значению лидер большевиков Л.Д. Троцкий проявил себя не только революционным лидером и оратором, но и талантливым военным организатором. В армии были восстановлены, как и у белых, прежняя суровая дисциплина и регулярная организация, даже отдание чести, не было только погон и воинских званий. В частях, опозоривших себя на поле боя, по приказу Троцкого расстреливали каждого десятого по списку. Ни о каких комитетах и армейской «демократии» больше не было и речи. Сводки колчаковской разведки сообщали, что у красных теперь «адская дисциплина, приказания исполняются беспрекословно… Никаких митингов по инициативе красноармейцев нет»[688]. Вопреки сопротивлению недоумков из среды слишком революционных коммунистов и недовольству красноармейцев, Троцкий привлек на командные должности старых военных специалистов.

В позднейшей советской и современной просоветской литературе много говорилось об этом, причем делались (и до сих пор делаются) попытки представить все так, будто многие офицеры добровольно пошли к красным, желая «остаться с народом» и презрев в порыве служения этому народу свои прежние привилегии. Вокруг них создавался ореол самоотверженных героев (наподобие декабристов), проливались слезы о тех из них, которые потом пали жертвами сталинских репрессий, как М.Н. Тухачевский и другие. В реальности, если среди белых офицеров был высокий процент добровольцев, то среди «красных» офицеров таких было крайне мало, в основном это политически беспринципные карьеристы (к каковым можно отнести и упомянутого Тухачевского), поскольку при остром дефиците опытных командиров у красных сделать головокружительную карьеру было намного проще, чем у белых. И провокационная деятельность большевиков по разложению армии в 1917 году, и их тогдашние космополитические, чуждые патриотизму лозунги были диаметрально противоположны устоям и воспитанию русского офицерства. Подавляющее большинство красных «военспецов» были мобилизованными. При этом они были поставлены под строжайший контроль приставленных к ним партийных комиссаров, следивших за каждым их шагом. За измену военспеца комиссар отвечал головой. А чтобы отбить охоту переходить к белым у самих военспецов, их семьи брали в заложники и в случае измены главы семейства репрессировали. Какое уж тут «остаться вместе с народом»!

Но факт остается фактом: большевикам удалось организовать свою армию на регулярных началах и превратить ее в боеспособную силу. И у белых хватило ума это оценить. «Сибирская речь» писала: «Надо признать открыто – мы имеем дело с противником, обладающим огромной энергией и волей, с противником, доведшим идею централизации воли до своего апогея»[689].

К весне 1919 года общая численность войск Колчака была доведена почти до 400 тыс. Но из-за огромной территориальной протяженности Сибири две трети из них находились в тылу. Силы белых и красных были примерно равны: первые поначалу имели некоторое превосходство в живой силе, а вторые – в огневой мощи.

Пока армии сопутствовали победы, «уклонистов» и дезертиров было немного. Весенний призыв 1919 года прошел отлично и даже с перевыполнением плана. Колчак лично выразил в приказе свою благодарность новобранцам и их родителям.

Весной 1919 года было наконец избрано правильное направление главного удара – по центру, чтобы перерезать Волгу и соединиться с А.И. Деникиным. Кульминационные события военной эпопеи колчаковской армии развернулись с марта по июнь 1919 года. В марте колчаковцы силами Западной армии перешли в генеральное наступление, овладели Уфой и в апреле приближались к Казани, Симбирску и Самаре, достигнув рубежей Чистополь – Бугуруслан – Бугульма – Белебей. На отдельных участках наступления армия продвинулась до 600 километров на запад. Это наступление было прозвано «полетом к Волге». До Казани оставалось 80 верст. Красное командование не сумело верно оценить обстановку и разгадать стратегический замысел белых, и это впоследствии признавали наиболее честные советские военные историки (Н.Е. Какурин, Г.Х. Эйхе). На сторону белых переходили целые полки красных (так, в полном составе сдался без боя 10-й Московский полк). Нередко пленные изъявляли добровольное желание вступить в белую армию.

Одновременно находившаяся севернее Сибирская армия переправилась через реки Каму и Вятку, взяла Ижевск и продвинулась вглубь Вятской губернии и современной Удмуртии (до рубежей Глазов – Ижевский и Воткинский заводы – Сарапул – Елабуга), а на севере ее лыжники вошли в соприкосновение с передовыми частями белой армии генерала Е.К. Миллера на реке Печоре. По этой реке между армиями Колчака и Миллера было установлено пароходное сообщение, и совсем близким казалось их соединение.

На юге оренбургские и уральские казаки овладели в Туркестане городами Верный (современная Алма-Ата), Орск и Актюбинск.

По данным оперативной сводки, за период с начала наступления 5 марта до 16 апреля 1919 года было захвачено до 10 тыс. пленных, 36 орудий, около 200 пулеметов, 9 тыс. винтовок, 20 тыс. снарядов, 5 млн патронов, 50 паровозов, 600 вагонов, 2 бронепоезда и более 100 пароходов[690].

Фронт растянулся длинной лентой от Камского бассейна на севере, через участок Среднего Поволжья на подступах к Казани и Самаре, далее «подковой» через южный Урал под Оренбургом и Уральском и упирался на юге в пустынные прикаспийские степи (к западу от Гурьева). На Каспии он почти соприкасался с фронтом А.И. Деникина, охватывавшим Каспийско е побережье с запада.

Успешное широкое наступление армии вызвало оживление и подъем в буржуазных и общественных кругах и надежду на скорую победу над большевиками. Эти настроения и надежды были общими для всей антибольшевистской прессы весной и в начале лета 1919 года. Премьер-министр П.В. Вологодский в своем интервью 29 апреля заявил, что «верит в звезду Верховного правителя» и что к осени его армия достигнет Москвы[691], а потому уже был озабочен предстоящими выборами в Национальное (или Учредительное) собрание. «Крушение звериного социализма и уголовного коммунизма большевиков не за горами», – писала омская «Заря»[692]. На Колчака со всех сторон посыпались поздравления в связи с успехом победоносного наступления. Постановлением Георгиевской думы от 20 апреля 1919 года он был награжден орденом Святого Георгия Победоносца 3-й степени «за разгром армий противника»[693].

Белая пресса уже грезила вожделенной златоглавой Москвой и Кремлем. На радостях она даже преувеличивала «громадные» военные успехи белых. В Омске церковь организовала патриотические крестные ходы. В Пасхальном крестном ходе Верховный правитель принял личное участие. Газеты бросили клич: «Всё на помощь армии!» Резко возросли прежде мизерные пожертвования на нужды фронта. Так, в одном лишь Томске за одну неделю подписки на военные нужды среди предпринимателей было собрано 1 млн 200 тыс. рублей, а в Екатеринбурге с уездом – 1,5 млн рублей. Ленские золотопромышленники постановили на своем съезде отчислять в пользу армии по тысяче рублей с каждого добытого пуда золота. Несколько позже омские коммерсанты по решению своего съезда провели самообложение в пользу армии в размере от 3 до 7 % основного капитала; имена уклонившихся были вывешены на омской бирже на позорную «черную доску»[694]. Некоторые газеты (вроде «Сибирской речи») требовали даже принудительной мобилизации женщин для шитья белья для солдат.

На местах образовывались различные общества помощи армии, больным и раненым воинам, посылавшие на фронт солдатам теплые вещи, продукты, табак (так, по сообщению томской газеты «Сибирская жизнь», в канун 1919 года некое дамское общество в Тюмени послало на фронт 50 тыс. пельменей к Рождеству).

Возрос и личный авторитет самого Колчака. Некоторые называли его уже не только «русским Вашингтоном», но «великим вождем Земли Русской» (из приветствия одного из окружных казачьих съездов Сибирского казачьего войска). Портреты Верховного правителя и брошюры с его биографией в магазинах и лавках продавались нарасхват. «Сибирская речь» писала в эти дни: «Мы шлем наш земной поклон ее (армии. – В. Х.) солдатам, ее офицерам и ее первому солдату и первому офицеру – Верховному вождю»[695].

В.И. Ленин объявил Колчака главным врагом Советской республики и призвал к «самому крайнему напряжению сил» в борьбе с ним[696].

Активизировалась и помощь союзников. Последних отчасти «подстегивало» и ширившееся опасное распространение большевистских идей в Европе, одним из результатов которого стал коммунистический переворот в Венгрии. Колчак получил поздравления в связи с победами на фронте в ходе мартовско-апрельского наступления от премьер-министра Франции Ж. Клемансо, военного министра Великобритании У. Черчилля и министра иностранных дел Франции С. Пишона. В телеграмме Клемансо, переданной через главу французской военной миссии генерала М. Жанена, говорилось: «Благоволите передать адмиралу Колчаку мои поздравления по случаю блестящих побед, одержанных его войсками на фронте Восточной России. Я не сомневаюсь, что сибирская армия под руководством своих выдающихся вождей, поддерживаемая качествами храбрости и выносливости, которые она недавно доказала, осуществит ту цель освобождения России, которую мы себе поставили»[697]. В аналогичной телеграмме министра иностранных дел Франции С. Пишона большевики назывались «врагами человечества». Западная печать, в особенности лондонская, все больше интереса и внимания уделяла сообщениям с востока России.

Но дальше произошел перелом. Подтянув резервы, красные восстановили численный перевес. Используя растянутость колчаковского фронта, которая за время наступления увеличилась на 260 верст, они нащупали его уязвимое место южнее Самары и подготовили контрудар. К началу мая наступление белых замедлилось (официально это объяснялось «весенней распутицей»). Последовавшее затем майско-июньское контрнаступление красных (южной группы армий Восточного фронта) под командованием одного из лучших советских военачальников, большевика Михаила Васильевича Фрунзе, после ряда упорных боев с переменным успехом завершилось в июне взятием Уфы (в советской военной историографии это контрнаступление подразделялось на 3 операции: Бугурусланско-Бугульминскую, Белебеевскую и Уфимскую).

Сыграло свою роль и чрезмерное увлечение наступлением соревновавшихся между собой колчаковских генералов, в котором они оторвались от баз и израсходовали ресурсы. По словам неоднократно цитировавшегося барона А.П. Будберга, «войска вымотались и растрепались за время непрерывного наступления-полета к Волге»[698]. Ему вторил в своем дневнике и премьер-министр П.В. Вологодский: «Мы все идем вперед и вперед, не закрепляя за собой тыла, не налаживая в нем надлежащего управления»[699].

Начатое позднее наступление Сибирской армии запоздало по времени и к концу июня захлебнулось. Оказавшись под угрозой быть отрезанной от Западной армии, уже отступавшей на восток, она тоже была вынуждена отступить. Сказывался и недостаток людских ресурсов: несмотря на огромную территорию, занимаемую Колчаком и включавшую всю русскую Азию, на ней проживало не более ¹/₄ населения России.

Показательно, что белогвардейские военные поначалу не придали серьезного значения маневру Фрунзе. Даже военно-академическая профессура в лице генерал-майора А.И. Андогского в конце мая, когда перелом уже явно обозначился, по-прежнему давала оптимистические прогнозы и призывала не обращать большого внимания на «замедление наступления на небольшом участке фронта в 100 верст шириной в направлении на Симбирск»[700]. Эту иллюзию поддерживал и тот факт, что еще в начале июня, когда в центре фронта армия уже отступала, на северном участке наступление, начатое позднее, еще продолжалось. Им казалось, что конец красных уже близок, а их частные успехи на отдельных участках фронта носят временный характер, что они не смогут постоянно «затыкать дыры» переброской войск с одного фронта на другой, так как одновременно ширилось наступление А.И. Деникина на Юге и Н.Н. Юденича на северо-западе. Белые недооценили внутренних резервов советской власти.

В результате Колчак отступил из Поволжья и потерял стратегическую инициативу. Боеспособность армии снизилась. Это позволило красным перебросить часть войск на Южный фронт, где разворачивал генеральное наступление Деникин. В июле красные вклинились в наиболее доступную часть Уральского хребта под Златоустом и захватили Пермь и Екатеринбург. Не имея сил сдержать их натиск, белые в августе эвакуировались с Урала на восток. Отрезанными от основных сил армии оказались на юге Урала оренбургские и уральские казаки. Их остатки во главе с атаманами А.И. Дутовым, Б.В. Анненковым, В.С. Толстовым вели партизанскую борьбу в Семиречье и Туркестане до весны – лета 1920 года, пока не были вытеснены в Китай и Персию.

Результатами были резкое сокращение численности армии, падение боеспособности, массовый рост дезертирства, истощение резервов, потеря на Урале больших запасов оружия и продовольствия, рост партизанского движения в тылу и сокращение помощи Антанты. С августа Англия и Франция сосредоточили свою помощь на наступавшей армии А.И. Деникина, а снабжение колчаковских войск оставили на попечение Америки и Японии, но со стороны этих последних помощь была крайне слабой.

Несмотря на все это, колчаковцы отступили с Урала в Сибирь организованно, избежав окружения. С Урала успели эвакуировать часть заводов, в том числе крупный Златоустовский оружейный завод. Дисциплина в войсках была подтянута; дезертиров стали расстреливать буквально пачками. Так, за попытку к бегству группы солдат из одного эшелона, следовавшего из Томска на фронт, военно-полевой суд расстрелял сразу 38 человек. Имущество и земли дезертиров конфисковывались. Были подтянуты и офицеры: некоторых за трусость разжаловали в рядовые, и приказы об этом были доведены до сведения всей армии. На основании приказов Колчака и командующих армиями и военными округами десятки офицеров были разжалованы за пьянство, разгул и неисполнение служебного долга.

Армия была реорганизована, сменено практически все высшее командование: Сибирская армия разделена на 1-ю (генерал-лейтенанта А.Н. Пепеляева) и 2-ю (генерал-лейтенанта Н.А. Лохвицкого), Западная армия переименована в 3-ю (генерал-лейтенанта К.В. Сахарова). Была учреждена должность главнокомандующего Восточным фронтом, на которую назначен опытный генштабист генерал-лейтенант М.К. Дитерихс; он же стал начальником штаба Верховного главнокомандующего, сменив на этом ключевом посту малокомпетентного генерал-майора Д.А. Лебедева.

Была усилена централизация власти. По указу Колчака от 7 августа, Совету Верховного правителя предоставлялись дополнительные широкие полномочия по организации обороны. Параллельно, для увеличения денежных ассигнований на фронт, был резко сокращен разбухший бюрократический аппарат, штаты министерств и ведомств уменьшены на 38 %[701]. В июле 1919 года в белой столице начали реквизировать для нужд армии автомобили и экипажи.

Не избежали мобилизации даже многие женщины. Ряд женщин, состоявших на государственной службе, были призваны на военно-санитарную службу в качестве медсестер.

Помимо мобилизаций, колчаковское правительство издало постановление о гражданской повинности, запрещавшее чиновникам до конца войны увольняться и переходить на частную службу[702], что имело целью пресечь в условиях войны отток госслужащих на лучше оплачиваемую работу в частные компании и таким образом сохранить их кадры. Согласно этому постановлению, на госслужбу и в земские и городские учреждения привлекались также незамужние и не обремененные детьми женщины интеллигентных профессий. Из безработных мужчин соответствующего образования освобождались от повинности лишь больные, ранее осужденные или исключенные со службы за злоупотребления.

Войне сопутствовали и поборы на армию, особенно в отношении продовольствия. С осени 1919 года, когда помощь союзников по снабжению армии резко сократилась, был введен также особый «бельевой» подоходный налог: все имущие граждане, в зависимости от своих доходов, были обязаны посылать в армию определенное количество комплектов белья.

Одновременно, как уже говорилось в предыдущих главах, была усилена пропаганда в войсках (как и среди гражданского населения).

В своем обращении «К населению России» по поводу отступления за Урал, опубликованном в сибирских газетах 26 июля, А.В. Колчак заявлял (и это было правдой), что своим весенним наступлением на Волгу его армия оттянула на себя резервы красных и тем самым дала возможность Деникину разбить их на Юге, лишить советскую власть хлеба, угля и железа. Неудачи на Юге большевики компенсировали контрнаступлением на Востоке в погоне за сибирским хлебом, кузбасским углем и уральским железом (действительно, В.И. Ленин писал в те дни: «Если мы до зимы не завоюем Урала, то я считаю гибель революции неизбежной»[703]. Но вместе с тем, на самом деле красные предпринимали тогда же и отчаянные попытки контрнаступления на Юге, но до середины осени они оставались безуспешными, а мощь армии Колчака на Востоке была уже сломлена). Призывая опомниться тех, кто «забыл все, кроме собственного благополучия и честолюбия», и тех, кто «трусливо пытается укрыться бегством от большевиков», Верховный правитель выдвигал лозунг: «Победа или смерть»[704].

В изданном в те же дни приказе по армии от 25 июля по поводу создавшейся в тылу под влиянием отступления и большевистской пропаганды «животной трусливой паники» Колчак заявлял: «Только трусы, негодяи и изменники могут говорить о какой-то катастрофе»[705]. Он требовал от воинских начальников на местах применять к паникерам самые суровые кары вплоть до смертной казни, а прочих малодушных увольнять с государственной службы. Вторя ему, Омский национальный блок обратился к населению с призывом не поддаваться панике, а наоборот, еще теснее сплотиться вокруг своего вождя.

Почти исчерпав резервы мобилизованных, власть кинула клич добровольцам. В сентябре 1919 года по инициативе профессора Д.В. Болдырева, активно поддержанной начальником штаба Ставки генералом М.К. Дитерихсом, при участии церкви были организованы добровольческие «дружины Святого Креста» из верующих, из которых формировалась отдельная дивизия, а из добровольцев-мусульман – «отряды Зеленого Знамени». В этих дружинах создавалась своеобразная атмосфера «крестового братства», дружинники-«крестоносцы» именовали друг друга «братьями и сестрами», и даже к вышестоящим чинам обращались соответственно: «брат поручик», «брат капитан» и т. п. В эти дружины вербовали и беженцев, которым из-за отсутствия крыши над головой порой просто было некуда деваться.

Для поднятия боевого духа на фронте с августа месяца была установлена выплата «боевых» в размере 100 рублей в месяц на человека. Были повышены единовременные пособия добровольцам. Для фронтовиков устраивались выездные концерты артистов.

Остановить красных на западных водных рубежах Сибири было последней надеждой колчаковцев. На реке Тобол к концу августа они сумели закрепиться, пустив в дело последние резервы – сибирских казаков атамана П.П. Иванова-Ринова. В сентябре армия перешла в контрнаступление и в течение месяца отбросила красных на 100 верст на запад, пользуясь в том числе отвлечением основных сил Красной армии на борьбу с А.И. Деникиным (из шести красных армий с конца июля на Восточном фронте оставались две – 3-я и 5-я, решающую роль играл командарм 5-й, бывший подпоручик Михаил Тухачевский). Даже скупой на похвалы английский генерал А. Нокс пришел в восхищение, наблюдая за боем Ижевской дивизии и дружин «крестоносцев» против красных[706]. Английский полковник Дж. Уорд также отмечал, что Колчак создал «прекрасную, отлично дисциплинированную армию»[707]. Лучшие командиры подавали личный пример. Так, в критический момент боя под станицей Голышманово командующий 1-й армией генерал А.Н. Пепеляев приказал выйти в бой всем генералам и офицерам своего штаба, что ободрило солдат и способствовало успешному исходу боя[708].

Пока армия одерживала победы, вплоть до лета 1919 года наблюдался общий подъем в войсках и среди имущих и средних слоев населения. Надежды были так велики, что в июне 1919 года лидер Национального центра М.М. Фёдоров писал из Екатеринодара в Омск министру внутренних дел В.Н. Пепеляеву: «Людей мы вам не посылаем пока, потому что рассчитываем, что они скорее приедут к вам, когда произойдет соединение армий (Колчака и Деникина. – В. Х.)»[709].

В ходе тяжелого летнего отступления в тылу распространились настроения паники и недовольства. В августе газеты констатировали: «Все наблюдатели русской жизни в один голос отмечают рост оппозиционности, недовольства и глухого брожения в самых разнообразных общественных кругах»[710].

Письмо архиепископа Омского Сильвестра Верховному правителю адмиралу А.В. Колчаку о помощи духовенства в борьбе с большевиками

14 июля 1919

[ГА РФ. Ф. Р-9431. Оп. 1. Д. 153. Л. 1–3]

Но крутые меры, предпринятые Колчаком, стабилизация фронта и переход в сентябре в новое наступление утихомирили тыл и возродили надежды на победу. Более того, они подпитывались громкими победами армии А.И. Деникина, пик которых пришелся как раз на сентябрь – октябрь 1919 года, когда она наступала на Москву. «Скрипят виселицы для красных комиссаров, – писала “Сибирская речь” 18 октября 1919 года после известия о взятии Деникиным Орла, – мылятся веревки для них»[711]. Только в одном Хабаровске сбор купечества в пользу армии в конце сентября дал около 1 млн рублей[712].

Но надеждам не суждено было сбыться. Уже в октябре 1919 года наступление выдохлось. Продолжительные бои с переменным успехом кончились тем, что в конце октября в районе Петропавловска красные прорвали фронт. А вскоре началось и великое отступление армий Деникина.

В ходе отступления обострился вопрос обеспечения беженцев, большими массами уходивших с Белой армией из местностей, занятых красными. Используя этот вопрос в пропагандистских целях, белая пресса считала обилие беженцев наилучшим доказательством того, что народ больше не желает советской власти. Конечно, это было далеко не однозначно – ведь и с красными при их отступлении уходило много народу. Во всяком случае, наплыв беженцев по ходу отступления обострил продовольственное положение и жилищный вопрос. Их число едва не доходило до миллиона (лишь за первый месяц общего отступления – июнь 1919 года – через железнодорожную станцию Омска проследовало 100 тыс. беженцев).

Как водится, поражения на фронте усугубили нелады в «верхах». Возобновил свои интриги командующий Сибирской армией, знакомый нам генерал Р. Гайда. В июле он был уволен в отставку, а затем удален во Владивосток. Там опальный чех по осени сошелся с эсерами и в ноябре попытался при их помощи поднять мятеж в свою пользу; к нему примкнул глава бывшей Сибирской областной думы И.А. Якушев. Теперь Гайда, ранее непримиримый противник большевиков, демагогически призывал к мирным переговорам с ними. Его сторонники, числом не более полутора тысяч, захватили владивостокский вокзал. Однако авантюра провалилась. Союзники не поддержали Гайду. Быстрое сосредоточение в городе колчаковских войск позволило им после артобстрела с моря ликвидировать мятеж в считанные часы. Арестованный Гайда благодаря заступничеству союзников не был предан суду, а выслан на родину. Впоследствии этот авантюрист занимал высшие посты в армии Чехословакии, но и оттуда был уволен за попытку переворота. Впрочем, надо отметить, что в годы Второй мировой войны он сохранил патриотизм и враждебно относился к немецким оккупантам.

Письмо атамана Г.М. Семёнова полковнику А.В. Сыробоярскому об интригах генерала Р. Гайды

1 ноября 1919

[ГА РФ. Ф. Р-195. Оп. 1. Д. 10. Л. 1–2]

В конце октября сопротивление белых на фронте было окончательно сломлено. Не помогли ни суровые меры против дезертиров и паникеров, ни пропаганда, в организации которой белые все равно уступали советским мастерам, ни всевозможные поощрения отличившихся бойцов. Солдатские части все больше поддавались разложению; в меньшей степени оно затронуло казачьи войска и отборные элитные подразделения. Сибиряки, не успевшие познать реальных тягот большевизма, разлагались быстрее, чем волжане и уральцы. Ресурсы сопротивления, и в первую очередь – людские резервы, были исчерпаны. Конец октября и начало ноября 1919 года ознаменовали начало катастрофы и армии, и лично адмирала Колчака.

Телеграмма посла в Китае князя Н.А. Кудашева министру иностранных дел С.Д. Сазонову в Париж о подавлении мятежа генерала Р. Гайды против А.В. Колчака во Владивостоке

19 ноября 1919

[ГА РФ. Ф. Р-5805. Оп. 1. Д. 321. Л. 11]

Поздравление с подавлением мятежа генерала Р. Гайды представителей японских фирм главному начальнику Приамурского края генералу С.Н. Розанову

23 ноября 1919

[РГИА ДВ. Ф. Р-720. Оп. 2. Д. 106. Л. 371]

Дезертиры, а также часть крестьян, недовольных налогами и мобилизациями в армию, составляли ударную силу партизанского движения в тылу Колчака. Самый крупный очаг партизанского движения сложился на юге Енисейской губернии, где особенно прославился дерзкий, неуловимый и отличавшийся исключительной жестокостью партизанский предводитель П.Е. Щетинкин (моя бабушка вспоминала, как проходивший через их село Щетинкин привязал священника за длинные волосы к конскому хвосту и дал шпоры коню). Борьба с партизанами отнимала немало сил, хотя их значение не следует преувеличивать. Среди неосоветских публицистов распространилось утверждение, будто «режим Колчака был уничтожен сибирскими партизанами», то есть «простыми сибирскими крестьянами». Это чистый вымысел. До лета 1919 года общая численность партизанских отрядов не превышала 20 тыс. человек, а их очаги были немногочисленными и локальными. Лишь в ходе поражений белой армии от красной, а особенно после крушения фронта в ноябре, к зиме 1919/20 года она выросла до 140 тыс.[713], а с учетом участников восстаний – почти вдвое больше.

Таким же лживым является утверждение, будто бы партизанские отряды состояли из «сытых и зажиточных сибирских крестьян, доведенных до озлобления произволом колчаковской военщины». На самом деле, основную горючую массу населения в Сибири составляли, как уже говорилось, не действительно зажиточные коренные сибирские крестьяне-«старожилы», а столыпинские переселенцы-«новоселы», несмотря на все старания еще царской власти обеспечить их землей настроенные в своей массе оппозиционно и в первую очередь завидовавшие богатству «старожилов», мечтая поделить их земли. Из обращений крестьян-старожилов к А.В. Колчаку: «Мы, крестьяне села [неразборчиво] Новониколаевского уезда, собравшись на сходе, постановили: чествовать тебя, друг Отечества Александр Васильевич, да пошлет тебе Бог силы уничтожить предателей Родины большевиков, возобновить величие России, созвать всенародное Учредительное собрание. Тоже просим [неразборчиво] что под твоим верховным руководством мы, сибиряки-крестьяне, положим все силы на борьбу с предателями большевиками. Для борьбы с бандитами постановили организовать дружину самоохраны, на нужды армии устраиваем сбор пожертвований»[714]. Как отмечал, в частности, в своем донесении управляющий Минусинским уездом Енисейской губернии в октябре 1919 года, «коренные сибиряки… ждут порядка, новоселы ожидают Щетинкина»[715].

Воззвание партизанского отряда Туманова на борьбу с Колчаком

21 мая 1919

[ГА РФ. Ф. Р-147. Оп. 10. Д. 77. Л. 5–6]

Сюда же следует добавить часть солдатской массы старого призыва, развращенной вольницей и анархией времен Керенского, составлявшую большинство дезертиров, являвшихся, как правило, наиболее активными участниками тыловых партизанских отрядов, поскольку вынуждены были скрываться от кары за дезертирство.

Наконец, это значительная часть рабочих, прежде всего железнодорожников, испытавших в 1917 году наибольшее воздействие большевистской пропаганды. И, напротив, как уже говорилось, более квалифицированные и высокооплачиваемые, кадровые уральские рабочие оборонных заводов, пострадавшие от большевистской уравниловки, составили ядро легендарных добровольческих Ижевской и Воткинской дивизий, прославившиеся исключительной стойкостью в войне с красными, а Ижевская дивизия даже была награждена за выдающиеся подвиги Георгиевским знаменем. Об этом, разумеется, как старые, так и современные советские пропагандисты предпочитают стыдливо помалкивать.

Впоследствии значительная часть этих партизан приняла участие в знаменитом Западно-Сибирском восстании 1921 года против советской власти (о чем ее сторонники также предпочитают умалчивать), но это уже другая история…

Личность Верховного правителя была сильной и притягательной, но неровной, импульсивной. Это проявлялось и в походке, движениях и жестах: он был быстр, порывист, много курил (а в периоды нервного напряжения почти не выпускал папиросу изо рта), в гневе мог перейти на крик, а когда хотел сдержать волнение или досаду, то ломал карандаши или даже швырял на пол предметы. Симпатизировавший ему британский генерал А. Нокс отмечал: «Он обладает двумя качествами, необычными для русского: вспыльчивостью, вселяющей благоговейный ужас в его подчиненных, и нежеланием говорить просто ради того, чтобы поболтать»[716]. Об его приступах вспыльчивости ходили легенды. При этом он, как все типичные холерики, был отходчив и незлопамятен.

Из воспоминаний министра Г.К. Гинса: «Очень часто он становился угрюмым, неразговорчивым, а когда говорил, то терял равновесие духа, обнаруживал крайнюю запальчивость и отсутствие душевного равновесия. Но легко привязывался к людям, которые были постоянно возле него, и говорил с ними охотно и откровенно. Умный, образованный человек, он блистал в задушевных беседах остроумием и разнообразными знаниями и мог, нисколько не стремясь к тому, очаровать своего собеседника»[717].

Будучи Верховным правителем, адмирал жил довольно скромно. Он не счел возможным установить себе какой-то особый оклад, резко отличающийся от министерского: Совет министров определил ему жалованье в 16 тыс. рублей в месяц плюс 4 тыс. на представительские расходы[718].

Характерный бытовой штрих сделал в своем дневнике премьер П.В. Вологодский. Первоначально члены правительства собирались праздновать новый 1919 год в компании с представителями союзников, но, когда по смете выяснилось, что это обойдется в сумму по 300 рублей с каждого, затею отменили. Как ни старомодно это покажется современному читателю, Колчак не позволял тратить на подобные мероприятия казенные деньги.

А министру финансов Л.В. фон Гойеру (сменившему на этом посту И.А. Михайлова в августе 1919 года) Верховный правитель при назначении на должность поставил условием выйти из правления Русско-Азиатского банка, поскольку считал государственную службу несовместимой с коммерческой.

Атмосфера общего падения нравов, характерная для эпохи Гражданской войны, вызывала у него тяжелое впечатление. В одном из писем жене он писал: «Люди разложились нравственно, и огромная часть их – те же большевики по существу, т. е. люди, отбросившие всякие представления о долге, обязательствах, чести и совести»[719].

В деловых вопросах адмирал был по-военному точен и требователен, не терпел недомолвок и междометий. Министры вспоминали о его манере «говорить краткими, отрывистыми фразами, точными и определенными, не допускающими ни малейшей неясности»[720].

Распорядок дня Верховного правителя был таким. Вставал он рано и с утра, как правило, работал с бумагами в своем кабинете. С часу до трех принимал доклады министров и своего начальника штаба, а после обеда до позднего вечера участвовал в заседаниях различных правительственных и ведомственных совещаний. Раз в неделю посвящал полдня приемам общественных делегаций. Ездил по городу в служебном автомобиле безо всякой охраны, пока в августе 1919 года не произошел взрыв на задворках его резиденции. После этого случая милиция, заподозрив покушение, стала перекрывать движение при проезде машины Верховного правителя по улицам (подобно тому, как это делается сейчас при проезде машины Президента России). Один-два раза в месяц Колчак не меньше, чем на неделю, а когда и больше, выезжал на фронт, где любил бывать и, по собственному выражению, «отдыхал душой» от тыловых интриг.

В редкие часы отдыха адмирал любил прогулки верхом на лошади, тренировался в стрельбе, реже посещал театр. Отличался музыкальностью. Его любимым романсом был «Гори, гори, моя звезда…» Из иностранных языков отлично, без акцента говорил по-английски.

Любовью и нежностью поддерживала адмирала верная подруга Анна Васильевна Тимирёва, которая последовала за ним в Омск. В качестве переводчицы и общественной деятельницы, организовавшей мастерскую по пошиву белья для солдат, она бывала у адмирала в Ставке, иногда на официальных приемах и иных встречах, хотя жили они отдельно. Свои отношения они старались не афишировать, хотя все о них знали и, как правило, когда он отправлялся в неслужебные поездки по городу или в его окрестности, приближенные загодя предусмотрительно справлялись у него, надо ли пригласить «госпожу Тимирёву». Сплетни об их связи доходили до ушей жившей в Париже жены Колчака (о том, как он ответил на ее упреки, скажем ниже).

Распространенное мнение о Колчаке как о политическом романтике и донкихоте в целом не подтверждается, и это видно из многих эпизодов, изложенных в этой книге. При всей своей личной порядочности и развитом чувстве долга, несмотря на недостаток политического опыта, он вполне освоил практичную линию поведения в таких вопросах, как, с одной стороны, методы диктатуры и беспощадности в борьбе с большевизмом в экстремальных условиях Гражданской войны, с другой – осторожность и твердая, но все же дипломатичная позиция в отношениях с союзниками, понимание необходимости демократических деклараций и завоевания симпатий широкой общественности, сочетание репрессий с пропагандой. В общем и целом, он приближался и к правильному осмыслению причин революции, о чем говорит уже цитированная на этих страницах фраза: «Всякая революция, всякий государственный переворот, в конце концов, имеет свои основания в экономическом положении государства»[721], и то внимание, с которым он относился к экономике.

Колчак понимал важность налаживания контактов с широкими массами населения в послереволюционной обстановке. В своих частых поездках на фронт и в прифронтовую полосу он встречался не только с солдатами и представителями интеллигенции, но и с делегациями рабочих и крестьян, беседовал с ними. Особое внимание он уделял военным заводам, при посещении которых лично обходил цеха и знакомился с производством. Поездки адмирала на фронт и его встречи с общественностью проводились в запоминающейся, торжественной обстановке и широко комментировались в прессе.

Вот как описывала приезд Верховного правителя в Екатеринбург в феврале 1919 года газета «Отечественные ведомости» (приводится в сокращении):

«В ожидании поезда Верховного правителя на вокзале собрались представители высшей военной власти, городского и земского самоуправлений, общественных организаций и политических партий. Встреченного почетным караулом Верховного правителя приветствовали городской голова и председатель земской управы, которые поднесли хлеб-соль. Пропустив церемониальным маршем прибывшие на вокзал войска, Верховный правитель отправился в сопровождении встретивших его депутаций в кафедральный собор, где епископом Григорием было совершено молебствие…

В 4 часа дня в помещении Уральского горного училища состоялся устроенный городским самоуправлением торжественный обед в честь прибытия Верховного правителя. На обеде был произнесен ряд речей. Председатель городской думы приветствует Верховного правителя не только как храброго воина, но и как опытного и мудрого администратора… Главный начальник Уральского края отмечает в своей речи, что, хотя помыслы и деятельность правительства направлены по преимуществу на удовлетворение нужд фронта, но оно не оставляет своими заботами и государственное хозяйство, которое постепенно входит в норму. – Я верю, – заканчивает оратор, – что наше правительство, возглавляемое Верховным правителем, освободит Россию и дойдет до Москвы. Я пью за возрождение и процветание Родины! – Генерал-лейтенант Гайда приветствует адмирала Колчака от лица Сибирской армии, как Верховного главнокомандующего. Представитель биржевого комитета указывает, что торгово-промышленный класс давно пришел к выводу о необходимости для спасения России установления в ней единой и твердой власти… Взявший на себя тяжесть верховной власти, адмирал Колчак придерживается в своих государственных делах лозунга, провозглашенного им в его прекрасной декларации: он доказал свою решимость не идти “ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности”… Епископ Григорий… обращается к теперешней власти и сравнивает ее носителя, адмирала Колчака, с библейским Моисеем, который с Божьим благословением выведет русский народ в страну обетованную. Английский консул м[исте]р Престон указывает, что если Западная Европа может ошибаться в своих суждениях о происходящем в России, то представители союзных держав, бывшие очевидцами русской революции, хорошо знают, что такое большевики, и потому искренне желают русскому народу успеха в борьбе с ними»[722].

В ответной речи, по отчету газеты, Колчак отметил, что «борьба с большевизмом не окончится и в Москве. В Москве окончится борьба с большевиками. Но большевизм, как отрицание государственности, морали, долга и обязательств перед страной, есть явление, широко охватившее страну, требующее упорной и объединенной борьбы власти и общества». Особо адмирал остановился на земельном вопросе и заявил, что «возврата к старому земельному строю не будет и быть не может. По мысли Верховного правителя и правительства, земельная политика должна иметь целью создание многочисленного крепкого крестьянского и мелкого землевладения за счет землевладения крупного. Этого требуют государственные интересы».

Далее сообщалось, что вечером в честь Верховного правителя в здании музыкального училища был устроен банкет с присутствием «исключительно представителей военной власти». Торжества в виде смотра войск гарнизона, спектакля из отрывков опер «Аида» и «Кармен» и концертов продолжились и на другой день. При посещении театра «при звуках “Коль славен” Верховный правитель вошел в ложу, шумно приветствуемый. По требованию публики гимн был повторен много раз».

Комментируя его выступление в Екатеринбурге, «Сибирская речь» писала: «Речь Верховного правителя дает широкую струю свежего воздуха в спертую и удушливую среду нашей политической жизни»[723]. «Торжественная пышность встреч Верховного правителя, – писала газета, комментируя трехнедельную февральскую поездку адмирала по прифронтовой полосе, – показывает, что наша государственность приобретает внешние формы величия». Газета прославляла ее как «власть борьбы, жертвенных подвигов, пламенной любви к России…, власть твердую, опирающуюся на подлинную силу, непреклонную»[724]. «Отечественные ведомости» писали об этой поездке как о «новой фазе в процессе развития нашей новой государственности», которая вышла «не из программ и партийных манифестов, а из духа времени и его органически созревших задач, – не из тины событий, а из глубины, – не из верхушек книжной теории, а из недр национальной исторической жизни» и которая «находится в надежных руках»[725].

А вот как комментировало Русское телеграфное агентство в Омске приезд Колчака в город Троицк:

«15 февраля… поезд Верховного правителя прибыл в Троицк. На вокзале были выстроены казачьи и французские части. Верховный правитель принял парад. Представители города поднесли адрес… Солнечный морозный день. Верховный правитель с атаманом Дутовым и свитой отправились на тройках, сопровождаемые почетным казачьим конвоем и киргизскими всадниками в ярко-алых чалмах. Войсковой круг Оренбургского казачьего войска приветствовал Верховного правителя долго несмолкаемыми кликами “ура” и аплодисментами»[726].

После того, как казачий Круг просил о финансовой помощи ввиду подрыва войскового хозяйства и сожжения дотла 14 станиц, продолжает РТА, «в ответной речи, прерываемой кликами “ура” и рукоплесканиями, Верховный правитель в словах четких и твердых охарактеризовал казачество как подлинную демократию, притом демократию воинствующую, которая является одной из самых надежных опор государственности… Председатель Круга заявляет, что казачество будет верно служить Верховному правителю».

Далее, в пути «Верховный правитель принимал парады и награждал Георгиевскими крестами, восторженно приветствуемый войсками», объезжал госпиталя, лазареты и передовые позиции на фронте, где наблюдал за боевыми действиями.

А вот несколько слов о посещении им Перми: «Верховный правитель… сопровождаемый свитой, проехал в собор… После молебна состоялся грандиозный смотр войскам… При проезде по улицам, украшенным флагами и вензелями, Верховный правитель был предметом шумных торжественных манифестаций. В зале Благородного собрания Верховному правителю представился длинный ряд делегаций, поднесших адреса и хлеб-соль»[727]. Принимая далее в пути делегацию крестьян с хлебом-солью, он пригласил их на чай.

Немалых усилий стоило адмиралу разыскать свою семью. Связь с ней потерялась после бурных событий 1917 года. На момент его отъезда в загранкомандировку в США, куда он был отправлен А.Ф. Керенским, его семья оставалась в Севастополе в безопасности – до расправ с семьями адмиралов и офицеров на Черном море тогда дело еще не доходило. Командировка намечалась как относительно краткосрочная, на три-четыре месяца. За это время произошел Октябрьский переворот, после чего, как мы знаем, планы адмирала изменились, и в Россию он вернулся уже в разгар Гражданской войны осенью 1918 года. Тем временем, при большевиках с декабря 1917 года в Севастополе (как и во всем Крыму) уже забушевала настоящая анархия и волна самосудов над офицерами и их семьями. Опасаясь за себя и за ребенка, Софья Фёдоровна с сыном Ростиславом была вынуждена скрываться, а затем с помощью знакомых сумела выбраться за границу. В такой обстановке Александр Васильевич потерял их координаты, а она даже не знала, куда ему писать – подобное часто случалось с людьми в водовороте революции и Гражданской войны. Оказавшись в Омске и став Верховным правителем, адмирал предпринял меры по розыску семьи. Наконец в мае 1919 года он получил сведения из Франции, что жена с сыном находится в Париже, куда они приехали незадолго до этого. Адмирал немедленно установил связь с ней и регулярно переводил жене деньги. Переводы были относительно скромными – по 5 тыс. франков в месяц, но он и сам жил на жалованье, не позволяя себе ничего лишнего, хотя и располагал золотым запасом Империи. Но жена требовала больших средств, чем он переводил ей, мотивируя это тем, что у нее теперь, как и у него, «особое положение» как у жены Верховного правителя, нужны «расходы на представительство». Колчак писал жене, что за рамки служебного оклада он выйти не может: «Я живу в одной комнате и не делаю никаких приемов, а ты пишешь о какой-то светской жизни и спрашиваешь, надо ли сделать приемы. Наша Родина разорена и нищая, и я не имею много денег»[728].

В другом письме он пишет ей: «Являясь главой правительства и верховной властью той России, которая борется против большевизма, располагая диктаторской властью, я остался простым солдатом, каким был всегда. Я смотрю на свое положение как служебное, как такое же, как командование кораблем, дивизией или флотом. Я служу Родине своей, не преследуя никаких личных целей, и уйду при первой возможности, когда смогу передать власть в руки, которые смогут лучше сделать дело, чем я… Располагая неограниченной властью, я ничего не имею… и не считаю возможным брать у разоренной и нищей страны больше, чем это необходимо для самой простой жизни»[729].

Письмо А.В. Колчака жене

22 июля 1919

[ГА РФ. Ф. 10363. Оп. 1. Д. 19. Л. 5–6 об.]

В одном из последних писем к Софье Фёдоровне в октябре 1919 года он писал: «Мне странно читать в твоих письмах, что ты спрашиваешь меня о представительстве и каком-то положении своем как жены Верховного правителя. Я прошу тебя уяснить, как я сам понимаю свое положение и свои задачи… Я служу Родине своей, Великой России так, как я служил ей все время, командуя кораблем, дивизией или флотом. Я не являюсь ни с какой стороны представителем наследственной или выборной власти. Я смотрю на свое звание как на должность чисто служебного характера… Когда Россия и ее благо потребуют, чтоб я кому-либо подчинился, я это сделаю без колебаний… Моя сила в полном презрении к личным целям… Ты пишешь мне все время о том, что я недостаточно внимателен и заботлив к тебе. Я же считаю, что сделал все, что я должен был сделать. Все, что могу сейчас желать в отношении тебя и Славушки, чтобы вы были бы в безопасности и могли бы прожить спокойно вне России настоящий период кровавой борьбы до ее возрождения… Я знаю, что ты заботишься о Славушке, и с этой стороны я спокоен и уверен, что ты сделаешь все, что надо, чтобы воспитать его до того времени, когда я буду в состоянии сам позаботиться о нем и постараться сделать из него слугу Родины нашей и хорошего солдата… Относительно денег я писал, что не могу высылать более 5 000 франков в месяц, так как при падении курса нашего рубля 8 000 франков составят огромную сумму около 100 000 рублей, а таких денег я не могу расходовать, особенно в иностранной валюте. Из моего письма ты усмотришь, что никакой роли в смысле представительства и приемов не только не требуется исполнять, но, по моему мнению, она недопустима и может поставить тебя в очень неприятное положение»[730]. Письмо тяжелое, но из него видно, что о семье Колчак продолжал заботиться и обеспечивать ее, при этом на собственном примере внушая жене о недопустимости играть какую-либо «светскую» роль.

Письмо А.В. Колчака жене

15 октября 1919

[ГА РФ. Ф. 10363. Оп. 1. Д. 19. Л. 7–10 об.]

На упреки жены, по-видимому, связанные с А.В. Тимирёвой, слухи о пребывании которой в Омске возле него уже несомненно дошли до нее, адмирал отвечал коротко, но выразительно: «Если ты позволяешь себе слушать сплетни про меня, то я не позволяю тебе их сообщать мне. Это предупреждение, надеюсь, будет последним»[731].

К серии сплетен о личной жизни Колчака относится расхожая «байка» о том, что он якобы был «наркоманом-кокаинистом» (в другом варианте – «морфинистом»). Первоисточником этой байки был все тот же глава французской военной миссии при правительстве адмирала генерал М. Жанен, находившийся с ним в натянутых отношениях, а затем санкционировавший выдачу адмирала чехами повстанцам в Иркутске в январе 1920 года в нарушение данного ранее слова офицера и гарантий безопасности. Свое подозрение о пристрастии адмирала к наркотикам он высказал лишь как предположение, основанное на личной неприязни (которая была взаимной). Ни у одного из других – включая более приближенных – соратников и близких А.В. Колчака ни в мемуарах и дневниках, ни в переписке ничего подобного не встречается. Но советская пропаганда с удовольствием использовала эту байку Жанена, откуда она перекочевала в исторические романы отдельных писателей, а затем и в арсенал современных певцов большевизма.

Что касается морального облика адмирала, то выше уже цитировались слова министра труда, социал-демократа Шумиловского, сказанные на суде, о его безукоризненной честности.

В Перми Колчак встретился с сыном глубоко чтимого им прославленного вице-адмирала С.О. Макарова, которого считал своим учителем, погибшего на его глазах в Русско-японскую войну, – лейтенантом флота Вадимом Макаровым. Колчак задушевно встретил Вадима Макарова, обнял его, долго беседовал. Лейтенант Макаров сражался с большевиками на фронте, позднее эмигрировал.

А осенью 1919 года прибыла в Омск в распоряжение Колчака поручик Мария Бочкарёва – вторая в России женщина-офицер после легендарной «девицы-кавалериста» Надежды Дуровой, создатель и командир первого в России женского батальона. Но если жизнь Дуровой была многократно описана дореволюционными и советскими историками, то имя Марии Бочкарёвой – женщины не менее, если не более замечательной, достойной пера романиста, – оказалось незаслуженно забытым. Причина проста: Бочкарёва после революции оказалась в стане белых, и для советских историков ее имя стало табуированным. Женщина из народа, до войны жившая в Томске, в Первую мировую войну она добровольцем ушла на фронт: в отличие от Дуровой, маскировавшейся под мужчину, ушла в собственном обличье. Воевала, за храбрость была награждена Георгиевским крестом и произведена в офицерский чин. При Керенском она организовала и возглавила первый «женский ударный батальон» – одну из немногих воинских частей, до конца оставшихся верными Временному правительству. Вскоре после Октября Мария с приключениями выбралась за границу и посетила Англию и США с целью информирования общественности этих стран о положении дел в России, призывая союзников к помощи против большевиков. Там ее принимали самые знатные лица: английский король Георг V, американский президент В. Вильсон, многочисленные министры. Вместе с английскими экспедиционными войсками Мария отплыла в Архангельск, а после их эвакуации осенью 1919 года выехала в родную Сибирь и прибыла в Омск. Колчак уделил знаменитой женщине личную аудиенцию и предложил ей сформировать женский военно-санитарный отряд (как и большинство мужчин-военных того времени, он скептически относился к использованию женщин непосредственно в боевом качестве – в отличие от А.И. Деникина, у которого единичные женщины-добровольцы служили в армии). Но Бочкарёва прибыла слишком поздно: на дворе стоял конец октября 1919 года, через две недели белый Омск пал, началось крушение фронта и агония армии. В следующем году замечательная патриотка и амазонка трагически погибла: после победы большевиков ее расстреляла ЧК (несмотря на то, что она не скрывалась, сама явилась и сказала, что разочаровалась в борьбе и более не желает участвовать ни в какой деятельности. Но у большевиков были свои понятия…).

Адмирал Колчак верил в победу и в критические осенние месяцы 1919 года еще надеялся, что неудачи носят временный характер. В письме жене в Париж 15 октября 1919 года он писал: «Я знаю одно, что я нанес большевизму и всем тем, кто предал и продал нашу Родину, тяжкие и, вероятно, смертельные удары. Благословит ли Бог меня довести до конца это дело – не знаю, но начало конца большевиков положено все-таки мною»[732]. В другом письме от 16 сентября читаем: «Все пройдет, и проклятое пятно большевизма будет стерто как грязь с лица русской земли – я все-таки положил хорошее для этого основание, и десятки тысяч предателей уже не воскреснут»[733]. Но этим надеждам не суждено было сбыться…

Поражение армии на Тоболе поставило под вопрос само существование Белого движения на Востоке России, непосредственно возглавляемого А.В. Колчаком. Красная армия приближалась к колчаковской столице – Омску. Тем временем на Юге армии Деникина продолжали наступать на Москву и, казалось, вот-вот победоносно вступят в нее. Но их наступательный порыв был уже исчерпан, и на рубеже октября – ноября они потерпели решающее поражение на дальних подступах к Туле.

До этого предводители белых и либеральная пресса еще утешали себя тем, что неудачи на Восточном фронте компенсируются победами А.И. Деникина на Юге. Газеты острили, что большевики «латают Тришкин кафтан» по образцу персонажа басни Крылова, затыкая дыры то на одном фронте, то на другом. Когда же военное счастье изменило и Деникину, была подорвана вера в успех всего дела.

Тыл охватили настроения уныния и паники. Упала и вера в самого Колчака среди населения и в самом его окружении. По свидетельству одного из министров, теперь «кругом уже говорили, что адмирал несет с собой несчастье». Как вспоминал министр Г.К. Гинс, в эти дни «адмирал весь ушел в свои глаза. Его глаза смотрели мимо собеседников, большие, горящие, бездонные, и были устремлены в сторону фронта»[734].

Как бывает в таких случаях, люди начинают искать в поражениях конкретных виновников, даже когда причины лежат в объективной плоскости. Так и Колчак. В неудачах он винил генералов, тылы, военное и другие министерства, указывал на некомпетентность, небрежность, даже нечестность отдельных чиновников и аппарата в целом (что было отчасти правдой: как всегда бывает в смутные времена, и в гражданском, и в военном ведомствах, сильно раздувшихся, подвизалось немало временщиков и людей нечистых на руку).

С другой стороны, находилось все больше охотников обвинять в неудачах самого Колчака. Сам адмирал заметно менялся: становился все более неуравновешенным, то вспыльчивым до исступления, то молчаливо угрюмым. Нагрянувшую беду он переживал тяжело.

Из дневника генерала М. Жанена (7 ноября 1919 года): «Колчак похудел, подурнел, выглядит угрюмо, и весь он, как кажется, находится в состоянии крайнего нервного напряжения. Он спазматически прерывает речь. Слегка вытянув шею, откидывает голову назад и в таком положении застывает, закрыв глаза»[735].

После прорыва красных под Петропавловском серьезных боев на Восточном фронте не было. Началось поспешное отступление на восток. Колчак еще пытался воодушевить войска, возлагая последние надежды на добровольческие дружины Святого Креста. В своей речи на празднике «крестоносцев» 26 октября 1919 года он заявил: «Так хочет Бог, и потому я уверен, что мы победим»[736]. Но надежды эти были тщетными. Дружины «крестоносцев» были слишком малочисленны, основная часть войск потеряла боевой дух, а резервов больше не было.

Красная армия приближалась к Омску. Понимая, каким моральным ударом станет потеря этого города, Верховный правитель до последнего надеялся удержать его. Он уволил в отставку с поста главнокомандующего Восточным фронтом генерала М.К. Дитерихса, доказывавшего невозможность удержать Омск при соотношении наличных сил, и назначил на его место генерала К.В. Сахарова, заверявшего, что город не будет сдан. 1 ноября адмирал обратился к населению Омска с призывом к обороне города. Откликаясь на этот призыв, Омская городская дума и совещание представителей правительства и общественных организаций постановили превратить белую столицу в «вооруженный лагерь». Вокруг города начали спешно рыть окопы.

Письмо генерала М.К. Дитерихса адмиралу А.В. Колчаку после своей отставки

7 ноября 1919

[ГА РФ. Ф. Р-6219. Оп. 1. Д. 47. Л. 9–9 об.]

Но численное соотношение красных и белых войск и подорванное моральное состояние белой армии вынудили военачальников убедить Колчака, что в таких условиях Омск может стать ловушкой, в которой они будут окружены (патетические заверения Сахарова оказались беспочвенными). При этом они ссылались на пример М.И. Кутузова, который временно пожертвовал Москвой ради сохранения армии. Однако в душе все они, не исключая и Колчака, понимали, что при отсутствии резервов надеяться на реванш безнадежно. Надежда могла еще оставаться только на успех армий А.И. Деникина на Юге. Но и Деникину на рубеже октября – ноября боевое счастье изменило.

Делать было нечего. 14 ноября 1919 года Омск был сдан без боя, не дожив четырех дней до годовщины власти Колчака. Правительство переехало в Иркутск, где наглядно проявилось падение его авторитета: тамошняя городская дума, в которой преобладали оппозиционные правительству эсеры, демонстративно уклонилась от его встречи на вокзале, проявив таким образом верх неуважения (Иркутск и раньше был гнездом эсеров, что объяснялось его историей, традиционным влиянием многочисленных в прошлом политических ссыльных на общественную жизнь). «Прекращение Гражданской войны, примирение с большевиками – таков был лозунг момента в Иркутске», – вспоминал один из мемуаристов[737].

Вслед за правительством первыми ринулись чехи, захватившие (благодаря своему положению охраны магистрали) лучшие железнодорожные эшелоны, тогда как русские части отступали пешком по глубокому снегу.

С падением Омска была окончательно утрачена вера в победу среди армии и населения. Впечатление было тем более тяжелым, что власти до последнего заверяли всех, что Омск сдан не будет. Теперь уже не только оппозиционные, но и либеральные круги, ранее безоговорочно поддерживавшие Колчака, начинают почти открыто (хотя и не называя прямо) критиковать его.

Посещение А.В. Колчаком американского госпиталя Красного Креста в здании Омского среднего сельскохозяйственного училища в Омске. В центре – А.В. Колчак. Слева – морской министр, контр-адмирал Михаил Иванович Смирнов, за ним – служившая в госпитале сестрой милосердия Анна Васильевна Тимирёва. Справа – адъютанты Колчака Г.М. Сазонов и Д.С. Трубченинов. Крайний справа – начальник личной охраны Колчака полковник А.Н. Удинцов

25 мая 1919. [Из открытых источников]

Из статьи в томской газете «Сибирская жизнь», посвященной годовщине колчаковской власти и опубликованной на четвертый день после падения Омска: «Правительство не сумело завоевать того, что называют популярностью… Когда в прошлом году были свергнуты большевики… по дорогам ловили и выдавали красноармейцев те же самые деревни, которые теперь дают приют разбойничьим и большевистским шайкам… Для деревни ничего сделано не было. Даже такое, казалось бы, необходимое дело, как информация крестьянского населения, было предпринято с таким запозданием, которое, в сущности, почти сводило его на нет»[738].

Даже традиционно лояльный иркутский «Свободный край» писал в эти дни о «неспособности власти вести страну к победе» (разумея под страной, естественно, небольшевистскую Россию), о «глубоком несоответствии между декларациями и заявлениями Верховного правителя и способами их практического осуществления», попрании провозглашенных принципов законности и правопорядка и заключал: «Наши нескромные попытки делать всероссийскую политику окончательно обанкротились»[739]. Ему вторил владивостокский «Голос Родины»: «Власть утрачивает и тень авторитета»[740].

Резко обострились в этот период и отношения с чехами. Объективно говоря, чехи действительно оказались в двусмысленном и трудном положении. Фронт они покинули давно, еще до Нового года. Как уже говорилось, они и раньше не были сторонниками колчаковского режима, будучи настроены и в массе, и в верхушке демократически (за единичными исключениями, вроде Р. Гайды). Но под давлением эмиссаров союзных держав, которым они подчинялись, чехи сохраняли нейтралитет и внешнюю лояльность, хотя и отказались вернуться на фронт. Волею союзных правительств их удерживали в России и, поскольку вернуть на фронт так и не смогли, то использовали на охране железной дороги, где они не только «на славу» поживились, но и завладели подвижным составом. Однако затянувшееся стояние в Сибири, когда война с немцами была уже окончена и чехи рвались на родину, действовало на них угнетающе, они нервничали и винили во всем Колчака.

Но раньше, пока его власть была прочной, этот ропот был глухим. Теперь же, после падения Омска, он вылился в открытую конфронтацию. 13 ноября чешский Национальный совет во главе с докторами Б. Павлу и В. Гирсой обратился к союзникам со скандальным меморандумом, который мы цитировали в разделе о «белом терроре».

Все это, как уже говорилось, было чистой демагогией, поскольку подобным образом действовали и сами чехи (примеры чего мы приводили в разделе о «белом терроре»), а колчаковская власть держалась вовсе не чехословацкими, а русскими штыками, сравнительно с которыми чехи составляли подавляющее меньшинство.

Правда, после резкой реакции Колчака чешские руководители неуклюже оправдывались, что их якобы «неправильно поняли», что они имели в виду не лично Колчака и его правительство, а произвол местных военных начальников. Но это звучало неубедительно: ведь жалоба на этот произвол была направлена не Колчаку, которому эти «местные начальники» подчинялись, а именно иностранному командованию. Чехами был использован и инцидент с генералом Р. Гайдой. Хотя именно Гайда в свое время оказал активную поддержку Колчаку, в противоположность остальным чехам, и давно уже оставил чешскую службу, из ненависти к Колчаку чехословацкое телеграфное агентство в Сибири выступило в защиту Гайды и с выпадами против власти.

Власть самого Колчака после эвакуации его столицы стала призрачной. Напрасно он грозил генералу М. Жанену «силой усмирить чехов, наших военнопленных»[741] – после развала фронта он утратил реальное влияние на события. Чешское командование не постеснялось даже остановить поезда с беженцами, больными и ранеными, пока не пройдут их собственные эшелоны, в которых они везли и тонны награбленного добра, от золота до домашней утвари. Из 800 тыс. беженцев, уходивших с белой армией на восток, около 200 тыс. замерзли и погибли; среди них были семьи многих офицеров. Возмущенный генерал В.О. Каппель даже вызвал по прямому проводу на дуэль чешского командующего генерала Яна Сыровы, но тот не ответил на вызов…

Сам Колчак поначалу принял решение отходить вместе с войсками и дожидался их подхода. Из Омска он выехал 12 ноября, за два дня до его эвакуации, отдельным литерным поездом. Одной из его забот было стремление предотвратить захват чехами, союзниками или партизанами золотого запаса. Предложение генерала Жанена передать золотой запас под охрану союзников Колчак повторно отверг. Все ценности были погружены по его приказу тайно, ночами, в специальный эшелон под знаками Красного Креста, и его охрана ждала часа отправления. Среди специальных грузов был и вагон с вещами царской семьи и вещественными уликами ее убийства, собранными следователем Н.А. Соколовым. По поручению Колчака генерал Дитерихс доставил эти вещи во Владивосток, а там их погрузили на английский корабль.

В армии по ходу поражений назревала новая оппозиция в лице командующего 1-й армией, молодого генерала Анатолия Пепеляева (брата колчаковского министра Виктора Пепеляева). Еще в июле он установил связь с опальным Р. Гайдой и начал выступать за демократизацию режима и немедленный созыв Учредительного собрания. Тогда Колчак отчитал его и поставил на место.

Теперь же, после падения своей столицы, размышляя над путями выхода из кризиса, он решается на уступки и назначает председателем Совета министров вместо П.В. Вологодского В.Н. Пепеляева, который ранее был ярым сторонником диктатуры, но под влиянием катастрофы резко спланировал «влево». Пытаясь спасти положение, правительство по приезде в Иркутск обратилось 19 ноября с воззванием к народу, в котором пыталось внушить веру в лучшее будущее и заверяло, что выборы в Государственное земское совещание, намеченные на декабрь, будут проведены в срок. Новый премьер Виктор Пепеляев в интервью прессе заявил, что его новая программа имеет целью «примирить правительство, сознающее и исправляющее свои ошибки, с обществом» и включает «отказ от системы военного управления страной» с передачей основных полномочий гражданским властям и расширение прав Государственного земского совещания[742]. 8 декабря правительство принимает постановление, согласно которому состав Государственного земского совещания становится целиком выборным (во изменение изданного за месяц до этого положения о совещании, устанавливавшего смешанный состав: на ²/₃ выборный и на ¹/₃ назначенный). Чувствуя недостаточность этих мер, Пепеляев начинает добиваться от Колчака созыва Земского собора.

Но попытка спасти режим путем демократизации в условиях разразившейся катастрофы на фронте была обречена, будучи слишком явным жестом отчаяния. Это показала первая же встреча В.Н. Пепеляева с предводителями иркутских эсеров. Чтобы общество поверило новому правительству, с иронией заявили они Пепеляеву, «нужно устранить всех виновных в создании диктатуры и ее ужасов, и прежде всего одного человека… – Вас, Виктор Николаевич»[743].

Решившись на отчаянный шаг, Пепеляев едет к брату-генералу, и 9 декабря со станции Тайга они отправляют адмиралу (медленно двигавшемуся в пробке чешских эшелонов и по сути утратившему реальную власть) совместную телеграмму, в которой говорилось: «Умоляем в последний раз о немедленном издании акта о созыве Сибирского земского собора, в лице которого сам народ возьмет в свои руки устройство Сибири и изберет Сибирское правительство… Мы ждем до 24 часов 9 декабря… Во имя Родины мы решимся на все. Нас рассудят Бог и народ»[744]. Когда директор личной канцелярии Колчака генерал Мартьянов связался с Пепеляевым-старшим по прямому проводу и осведомился, как понимать последние слова их телеграммы, тот уклончиво ответил: «Как последнюю попытку спасти Верховного правителя помимо его воли»[745]. Одновременно братья Пепеляевы арестовали главнокомандующего Восточным фронтом генерала К.В. Сахарова, которого считали виновником крушения фронта.

Поскольку адмирал категорически отказывался принять ультиматум, члены правительства в переговорах по прямому проводу убедили Пепеляева на компромисс: «остаться при старой конструкции Земского совещания, давши этому совещанию законодательные функции… исключив членов по назначению». Колчак согласился на такой компромисс[746]. Смещенный с поста главнокомандующего Сахаров был освобожден, а его место занял популярный в войсках генерал-лейтенант В.О. Каппель. Два дня спустя сконфуженный Пепеляев оправдывался в телеграмме из Томска Колчаку: «Конец моей телеграммы мог быть понят неверно…, я ни теперь, ни когда-либо не предприму ничего против носителя Верховной власти», но добавил в конце, что без созыва Земского собора (ставшего, видимо, его идеей фикс) «государственность погибнет»[747].

Однако наспех подготовленный проект реорганизации власти адмирал нашел слишком радикальным и отказался подписать; особенно резко он высказался против контроля правительства над внешней политикой, которую считал своей исключительной прерогативой[748]. Переговоры затянулись. Отчаянные метания нового премьера между эсеровской оппозицией и оплотом крайне правых сил атаманом Семёновым демонстрировали его бессилие. Налицо была агония как армии, так и власти. Приехав к Колчаку для личных переговоров, Пепеляев в дальнейшем разделил его судьбу.

Впрочем, теперь, после оставления Омска и развала фронта, все эти метания имели уже чисто умозрительное значение. В декабре 1919 года был оставлен Томск. Трагическая развязка приближалась.

Стоит отметить, что похожая ситуация сложилась на Юге в период агонии власти А.И. Деникина в начале 1920 года, когда он пошел навстречу сторонникам демократизации его режима и передал широкие полномочия Верховному кругу казачества. И здесь это ничего не дало, а после отступления в Крым сменивший Деникина П.Н. Врангель вернулся к методам диктатуры.

И здесь роковую роль в судьбе Колчака сыграли союзники. В условиях поражений его армии и быстрого продвижения красных перед ними вырисовывались два выхода: либо оставаться на стороне белых, либо пойти на компромисс с красными и повстанцами с целью самосохранения и благополучной эвакуации на родину. Генерал М. Жанен и командование чехословацкого корпуса в конце концов избрали последнее. Благодаря тому, что они, спасая свои жизни и захватив практически все подвижные составы железной дороги, направили их первыми на восток, не пропуская никого, пока не пройдут чешские эшелоны, на магистрали создалась пробка. На произвол судьбы оказались брошенными не только русские воинские части и 5-я польская дивизия, но и многочисленные беженцы, больные и раненые.

Когда поезд Верховного правителя дошел до Новониколаевска (ныне Новосибирск), уперся в эшелоны чехов и Колчак потребовал пропустить его вперед на Иркутск, то получил отказ. И ничего не смог поделать, так как уже не имел под рукой вооруженной силы – разрозненные русские части отступали вдоль магистрали по снегу. Верховный правитель фактически превратился в заложника чехов, будучи оторванным и от правительства, и от армии.

Армия продолжала стремительно таять, и уже не столько от красноармейских частей, сколько от повстанцев и партизан. Восстания вспыхивали одно за другим, и в них вовлекались распропагандированные большевиками и эсерами деморализованные солдаты погибающей армии. После удара под Красноярском (где изменил Колчаку и перешел на сторону красных начальник местного гарнизона генерал-майор Б.М. Зиневич) армия фактически распалась. Ее немногочисленные остатки (до 30 тыс. чел.), не имея возможности отступать по железной дороге, занятой чехами, двигались к Иркутску в 30-градусные сибирские морозы по бездорожью, теряя людей от обморожений, тифа и недоедания. Лишь неукротимая воля 36-летнего генерал-лейтенанта Владимира Оскаровича Каппеля, назначенного командующим остатками фронта, сумела еще сплотить и удержать от гибели сохранившиеся остатки войска, в котором остались лучшие из лучших. Крутыми мерами Каппель и его соратники поднимали дисциплину. За неисполнение боевого приказа командующий 2-й армией генерал С.Н. Войцеховский лично застрелил командира корпуса генерала П.П. Гривина. По дороге теряли людей обмороженными, умершими от тифа. В историю эта драматическая одиссея сохранивших еще боеспособность остатков колчаковской армии под командованием Каппеля вошла под названием Великого Сибирского ледяного похода.

На станции Нижнеудинск за Красноярском поезда Верховного правителя (его собственный и с золотом) 25 декабря вновь были задержаны чехами. Сюда же прибыл навстречу из Иркутска с требованием «реформ» новый премьер В.Н. Пепеляев. Под предлогом охраны от нападения чехи фактически взяли поезда Верховного и его самого под контроль. Колчаку была вручена телеграмма генерала Жанена с предложением оставаться на месте до выяснения обстановки. А обстановка запуталась окончательно…

Незадолго до Нового года вспыхнуло восстание в Иркутске, где и раньше были сильны социалистические настроения. Пытаясь еще что-то спасти, группа министров из Иркутска телеграфировала Колчаку просьбу об отречении. К тому времени адмирал утратил реальную власть. Понимая это, 4 января 1920 года на станции Нижнеудинск в ответ на телеграмму министров он сложил с себя полномочия Верховного правителя, передав их А.И. Деникину (войска которого к тому времени уже тоже отступали по всему фронту) и одновременно предоставив власть на Востоке атаману Г.М. Семёнову[749]. Современные историки, однако, обращают внимание, что в телеграммах Колчака говорится лишь о предрешении им передачи власти Деникину и имеется важная оговорка, что официальный акт будет им подписан после проезда Иркутска в Верхнеудинске[750] (ныне Улан-Удэ): очевидно, адмирал хотел по приезде в мятежный Иркутск сохранять еще все необходимые для подавления мятежа полномочия.

Телеграмма Верховного правителя адмирала А.В. Колчака Совету министров и союзным державам о передаче верховной власти генералу А.И. Деникину

4 января 1920

[АВПРИ. Ф. Миссия в Пекине. Оп. 761. Д. 1586. Л. 44]

Атаман

Григорий Михайлович Семёнов

[Из открытых источников]

Одно время он обдумывал мысль пробиться со своим конвоем, состоявшим из 60 офицеров и 500 солдат, в Монголию. Но после откровенного разговора на эту тему солдаты конвоя, которым адмирал предложил свободу выбора, ночью покинули его. Офицеры же, не отказываясь в принципе следовать за ним, высказали мнение, что безопаснее уходить поодиночке, а адмиралу довериться предложению Жанена перейти под охрану чехов. По описанию очевидца этой драматической сцены, на вопрос Колчака: «Что же, вы бросаете меня?» – старший офицер почтительно ответил: «Никак нет, Ваше Высокопревосходительство, если Вы прикажете, мы пойдем»[751]. Но было ясно, что они не верят в успех. Ему ничего не оставалось, как положиться на судьбу.

Переносить подобные удары было тяжело. По воспоминаниям очевидцев, Колчак поседел за одну ночь. После «отречения» адмиралу было заявлено, что он взят под международную охрану. От имени командующего союзными войсками генерала Жанена Колчаку были обещаны гарантии безопасности. Личная охрана его (остатки конвоя) была заменена чехами. Отсюда ему был предоставлен только один вагон, расцвеченный союзными флагами, в который перешли верная Анна Тимирёва и те немногие приближенные адмирала, кто пожелал остаться с ним. «Золотой эшелон» тоже перекочевал под охрану чехов. Вагоны Колчака и Пепеляева прицепили к эшелону одного из чешских полков.

Когда 15 января поезд Колчака прибыл в Иркутск, город был уже в руках повстанцев (в критические дни накануне его падения атаман Семёнов послал отряд казаков на выручку, но генерал Жанен приказал чехам занять оборону вокзала и пригрозил, что в случае попытки вмешательства семёновских войск прикажет чехам стрелять из артиллерийских орудий). Они согласились пропустить дальше союзных представителей и чехов при условии выдачи адмирала. Несмотря на данные ранее заверения и «гарантии» безопасности и защиты, французский генерал и подчиненные ему чехи предали адмирала. Жанен предложил взять Колчака под охрану стоявшему неподалеку японскому батальону, но японцы уклонились, ссылаясь на отсутствие инструкций на этот счет. Таким образом, никто из них не хотел брать на себя ответственность.

В тот же день Колчаку и Пепеляеву объявили, что они будут переданы повстанческому «Политцентру», объявившему себя властью в городе. В 9 часов вечера их выдали и препроводили в губернскую тюрьму. За адмиралом добровольно последовала его верная подруга Анна Тимирёва.

Воззвание иркутского Политцентра о свержении правительства А.В. Колчака

5 января 1920

[ГА РФ. Ф. Р-341. Оп. 1. Д. 10. Л. 3]

Акт передачи А.В. Колчака представителями чешского командования иркутскому Политцентру

15 января 1920

[ГА РФ. Ф. Р-341. Оп. 1. Д. 78. Л. 29]

По всей видимости, чехи успели прихватить с собой часть русского золотого запаса. Впоследствии они основали в Праге банк для чешских легионеров; на сегодняшний день Легиобанк – один из крупнейших банков Чехии.

Тут следует пояснить. Согласно справке Наркоминдела СССР от 11 декабря 1924 года, из примерно 650 млн рублей золотом, захваченных в Казани войсками Комуча в августе 1918 года, у Колчака под конец оставалось свыше 400 млн, остальные ушли на оплату военных поставок союзников. При эвакуации Омска золото было погружено в специальный поезд из 40 вагонов, следовавший за поездом Верховного правителя из 7 вагонов. При передаче золота чехами советским представителям (при эвакуации их последнего эшелона из Иркутска в начале февраля), даже по данным этой справки, это золото не пересчитывали, а поскольку «с того момента, когда поезд с золотом остановился в Нижнеудинске, судьба этого золота не может быть определена с той [же] точностью, и вся ответственность за его сохранение падает на чехословаков»[752]. Указывалось и на то, что уже после перехода поезда с золотом под охрану чехов и до прибытия в Иркутск 13 ящиков с золотом бесследно исчезли[753].

Другая часть «золота Колчака» попала в руки к японцам. Это были те два вагона золота, которые в свое время были направлены в оплату союзных военных поставок и под пустяковым предлогом «задержаны» атаманом Г.М. Семёновым. Эта часть была передана японцам под расписку на временное хранение атаманом Семёновым и генералом Розановым. Впоследствии японцы отклонили ходатайство Семёнова о возврате золота на том основании, что он уже не является представителем России. Это золото так и осталось у них.

Основная часть «золотого эшелона» была передана чехами большевикам в обмен на пропуск на восток. Ценой этого золота и жизнью Колчака чехи и французский командующий, которому они были подчинены, откупились от красных. Как бы то ни было, поступок генерала Мориса Жанена, нарушившего свое слово, не вызвал одобрения даже на Западе, а бывшие члены правительства Колчака направили из Харбина телеграмму, в которой выражали возмущение и протест, называя выдачу адмирала в нарушение всех данных ранее гарантий «неслыханным вероломством» и «актом беспримерного предательства», а оправдания генерала Жанена в якобы «превосходстве революционных войск» – лживыми, ибо силы повстанцев никак не превосходили чешского гарнизона Иркутска[754]. Как бы то ни было, карьера генерала на этом закончилась, а среди русской эмиграции он «заработал» (наряду с подчиненным ему чешским генералом Я. Сыровы, отдавшим непосредственный приказ о выдаче) прочную репутацию предателя. Впоследствии, когда чехи грузились на предоставленные им наконец союзные пароходы во Владивостоке, группа русских офицеров передала Сыровы запечатанный пакет с 30 серебряными монетами, прямо намекая на библейскую цену предательства Иуды. Характерно, что после убийства белоэмигрантом Павлом Горгуловым президента Франции Поля Думера (впрочем, никак к этому делу не причастного) в 1932 году в жилище убийцы полиция обнаружила портрет Колчака с надписанными датами смерти адмирала и предстоящей смерти французского президента, т. е. одним из мотивов убийства было то, что «французы продали Колчака».

Заявление бывших членов Российского правительства с протестом против выдачи союзниками адмирала А.В. Колчака

Не ранее 29 января 1920

[ГА РФ. Ф. Р-196. Оп. 2. Д. 8. Л. 1–2]

И все-таки судьба значительной части «золотого эшелона» так и осталась неизвестной. Долгое время ходили легенды, будто колчаковцы при отступлении зарыли часть золота в тайге. Впоследствии поисками занимались чекисты и археологи, но все поиски оказались бесплодными. И до сих пор многих занимает проблема «таинственного золота Колчака».

А 21 января 1920 года, через 6 дней после выдачи Колчака, иркутский повстанческий эсеровский Политцентр вынужден был без боя (по ироническому выражению большевика А. Ширямова, «с пролитием лишь небольшого количества чернил») передать власть большевистскому ревкому. Но это уже не волновало чехов. Ими владело лишь одно желание – вернуться домой. И уже 7 февраля, в день расстрела Колчака, в переговорах с командованием 5-й Красной армии на станции Куйтун чехи подписали соглашение об его оставлении «в распоряжении советской власти под охраной советских войск» (как и о передаче золотого запаса, после эвакуации последнего чешского эшелона). Впрочем, реального значения это уже не имело – расстрел был предрешен и без них…

Листовка иркутского Политцентра о передаче власти большевистскому Ревкому

21 января 1920

[ГА РФ. Ф. 10073. Оп. 2. Д. 861. Л. 7]

Еще до передачи власти большевикам «Политцентр» создал Чрезвычайную следственную комиссию в составе профессиональных юристов из своих сторонников под председательством меньшевика К.А. Попова, которого затем принявший у «Политцентра» власть ревком (Военно-революционный комитет) заменил большевиком, председателем Иркутской губЧК Самуилом Чудновским. Следственная комиссия готовилась к обстоятельному допросу Колчака и приступила к нему 21 января. Последний допрос состоялся 6 февраля, когда вопрос о расстреле был уже решен.

Адмирал обвинялся «в захвате власти вопреки воле народа и в ведении Гражданской войны в целях восстановления дореволюционного режима… в частности: 1) в упразднении всех политических и социальных завоеваний революции, в особенности по отношению к рабочему классу и беднейшему крестьянству; 2) в расхищении прямым и косвенным путями народного достояния; 3) в создании целой системы организованных грабежей, вооруженных разбоев и всякого рода насилий над населением, разгромов и выжиганий целых сел и деревень; 4) в организации одиночных и групповых убийств политических противников и массового истребления населения»[755]. Все эти обвинения – за исключением пропагандистского пассажа о «целях восстановления дореволюционного режима» и пункта об «упразднении социальных завоеваний революции» можно с полным основанием применить к самим его судьям. Особенно в отношении террора и уничтожения политических свобод.

Для Колчака допрос имел особое значение. Он давал показания охотно, стремясь оставить для истории, для потомства и всего мира и собственные биографические данные, и сведения о тех крупнейших событиях, в которых ему довелось непосредственно участвовать. На допросах он держался с достоинством, вызывая невольное уважение следователей.

Но вот начавшийся без особой спешки, по определенному плану ход допроса (доведенного до переворота 18 ноября и событий, последовавших непосредственно за ним) был свернут, ибо поступил приказ о немедленной ликвидации.

Верный долгу генерал В.О. Каппель, узнав о выдаче адмирала, ускорил отступление своих войск от Нижнеудинска на восток к Иркутску, в лютую стужу (стояли 30-градусные морозы) и глубокие снега, стремясь на выручку адмирала. В походе он провалился с конем в ледяную полынью и отморозил ноги, часть которых ему ампутировали, но к этому добавилось тяжелое воспаление легких. До конца оставаясь со своими войсками, Каппель умер 26 января 1920 года. Популярность его среди солдат была так велика, что остатки его войск, многие из которых продолжили участие в Гражданской войне до самого ее конца в октябре 1922 года во Владивостоке, продолжали называть себя «каппелевцами».

Сменивший Каппеля его ближайший помощник, генерал-майор С.Н. Войцеховский продолжил марш-бросок на Иркутск в надежде освободить адмирала. Подойдя в первых числах февраля к Иркутску, он предъявил большевикам ультиматум об освобождении Колчака, обещая за это не штурмовать Иркутск и уйти в его обход за Байкал. На самом деле генерал блефовал – реальных сил для штурма города у Войцеховского было мало, а по пятам их преследовала 5-я Красная армия. Справедливости ради, ультиматум Войцеховского лишь ускорил конец адмирала…

Сам Колчак узнал об этом от Тимирёвой. Анна Васильевна, беззаветно любившая адмирала, добровольно последовала за ним под арест, чтобы разделить его судьбу. В тюрьме они пытались обмениваться через охранников записками. Иногда это удавалось. На ее сообщение об ультиматуме Войцеховского, трезво оценивая ситуацию, он ответил, что из этого «скорее… ничего не выйдет или же будет ускорение неизбежного конца». Он понимал, что его ждет, и предвидел свою участь.

Вместе с тем он оставался спокоен, его записка к ней дышит нежностью: «Дорогая моя голубка… спасибо за твою ласку и заботы обо мне… Я только думаю о тебе и твоей участи, единственно, что меня тревожит. О себе я не беспокоюсь – ибо все известно заранее…»[756] Несомненно, жертвенный поступок возлюбленной, по собственной воле последовавшей за ним в тюрьму, растрогал его. Позже, когда перед расстрелом он попросил о последнем свидании с ней, палачи расхохотались ему в лицо…

Долгое время считалось, что решение о расстреле Колчака без суда и до окончания следствия было принято на месте иркутскими коммунистами из опасения его освобождения каппелевцами. Иногда упоминалось о согласовании «акта возмездия» с Реввоенсоветом 5-й армии. Более 70 лет спустя, после падения советской власти, была извлечена из архива секретная записка В.И. Ленина заместителю Троцкого Э.М. Склянскому (на Западе ее текст был опубликован еще ранее в Париже на основе сохранившейся в личном архиве Троцкого копии в издании «Бумаги Троцкого»).

Записка гласила: «Шифром. Склянскому. Пошлите Смирнову (РВС-5) шифровку: Не распространяйте никаких вестей о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснением, что местные власти до нашего прихода поступили так под влиянием угрозы Каппеля и опасности белогвардейских заговоров в Иркутске. Ленин. Подпись тоже шифром. Беретесь ли сделать архинадежно?»[757]

Поскольку записка не датирована, по тексту невозможно определить, был ли это завуалированный приказ о ликвидации или же написанное постфактум предупреждение о мерах по сокрытию истинных организаторов расстрела. В любом случае, большевистский вождь выражал желание изобразить «акт возмездия», так сказать, «инициативой местных товарищей».

6 февраля председатель Сибревкома И.Н. Смирнов (конечный адресат Ленина в этой переписке) направил Иркутскому ревкому телеграмму: «Ввиду… движения каппелевских отрядов на Иркутск и неустойчивого положения советской власти в Иркутске настоящим приказываю вам: находящихся в заключении у вас адмирала Колчака, председателя Совета министров Пепеляева, всех участвовавших в карательных экспедициях, всех агентов контрразведки и охранного отделения Колчака с получением сего немедленно расстрелять. Об исполнении донести»[758].

Как видим, это было никакое не «согласование», а прямой приказ. И в любом случае, трудно представить, чтобы Смирнов отдал такой приказ без согласования с Москвой. А если даже это предположить, то зачем в официальной депеше после занятия Красной армией Иркутска Смирнов в точности воспроизводил ленинскую версию о принятии решения «местными товарищами»? и зачем нужна была сама эта лживая версия? Сомнительна и ее мотивировка: вряд ли советское командование, осведомленное о численном составе каппелевцев, могло поверить в реальность взятия ими Иркутска и освобождения Колчака.

Знаменательно, что решение о расстреле Колчака было вынесено вскоре после официального лицемерного постановления советского правительства и ВЦИК об «отмене» смертной казни от 17 января 1920 года. А Пепеляева даже не успели ни разу допросить.

Шифротелеграмма председателя Совета народных комиссаров В.И. Ленина заместителю председателя Реввоенсовета Республики Э.М. Склянскому для председателя Сибирского революционного комитета И.Н. Смирнова о неразглашении информации об А.В. Колчаке

Без даты

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 24362. Л. 1]

Приказание председателя Сибревкома И.Н. Смирнова исполкому Иркутского совета депутатов о расстреле адмирала А.В. Колчака и бывшего премьер-министра В.Н. Пепеляева

6 февраля 1920

[ГА РФ. Ф. Р-341. Оп. 1. Д. 100. Л. 6]

Постановление Иркутского военно-революционного комитета о расстреле бывшего Верховного правителя адмирала А.В. Колчака и бывшего председателя Совета министров В.Н. Пепеляева

6 февраля 1919

[ГА РФ. Ф. Р-341. Оп. 1. Д. 99. Л. 2–2 об.]

Официальное постановление Иркутского ревкома под председательством большевика А.А. Ширямова, опубликованное на следующий день в печати, гласило: «Бывшего Верховного правителя адмирала Колчака и бывшего председателя Совета министров Пепеляева – расстрелять. Лучше казнь двух преступников, давно достойных смерти, чем сотни невинных жертв»[759].

Главное было сделано – тайна приказа о расстреле Колчака надолго сохранена. И впоследствии руководители иркутских большевиков (С. Чудновский, А. Ширямов, И. Бурсак) в своих воспоминаниях выставляли организаторами расстрела именно себя. Им было даже лестно ощущать себя не просто исполнителями такого исторического решения, но и приписывать себе его принятие. В те времена это считалось не только не зазорным, но и почетным. Попутно заметим, что из четверых непосредственных организаторов и исполнителей бессудного расстрела (Смирнов, Ширямов, Чудновский, Бурсак) двое (Смирнов и Чудновский) были сами расстреляны в период повальных сталинских репрессий 1937–1938 годов. Как сказал перед гильотиной французский жирондист П. Верньо: «Революция – как Сатурн: она пожирает своих детей».

В морозную ночь на 7 февраля 1920 года, в пятом часу утра бывший Верховный правитель адмирал Колчак был расстрелян на льду Ангары (точнее, в устье реки Ушаковки при ее впадении в Ангару). Характерно, что даже непосредственные руководители расстрела (С. Чудновский, И. Бурсак) в своих воспоминаниях признавали, что адмирал встретил смерть с солдатским мужеством[760] (в противоположность Пепеляеву, который пал духом). Адмирал сохранил достоинство и перед лицом смерти.

Расстрелом руководили председатель губЧК Самуил Чудновский и начальник гарнизона и одновременно комендант города Иван Бурсак (Блатлиндер).

Из воспоминаний И. Бурсака:

«Полнолуние, светлая, морозная ночь… На мое предложение завязать глаза Колчак отвечает отказом. Взвод построен, винтовки наперевес. Чудновский шепотом говорит мне: – Пора.

Я даю команду: – Взвод, по врагам революции – пли!

Оба падают. Кладем трупы на сани-розвальни, подвозим к реке и спускаем в прорубь. Так «верховный правитель всея Руси» адмирал Колчак уходит в свое последнее плавание»[761].

В воспоминаниях неофициальных тот же Бурсак пояснял: «Закапывать не стали, потому что эсеры могли разболтать, и народ бы повалил на могилу. А так – концы в воду»[762]. Видимо, палачи неспроста опасались паломничества на могилу…

Так закончил свой жизненный путь адмирал Колчак. 26-летняя Анна Тимирёва намного пережила его (узнав о расстреле Колчака, Тимирёва на допросе пыталась задушить председателя Иркутской губЧК С.Г. Чудновского, а затем неудачно пыталась покончить самоубийством). Большую часть своей многострадальной жизни, до реабилитации в 1960 году, она мыкала горе по советским лагерям, тюрьмам и ссылкам, пережив 13 арестов, но пронесла свое чувство через всю жизнь. Лишь в 1960 году по ходатайству группы советских композиторов во главе с Шостаковичем и Хачатуряном – учеников ее отца, в прошлом директора Московской консерватории В.И. Сафонова – она была реабилитирована, получила пенсию и комнату в коммунальной квартире в Москве на Плющихе (в экранизации «Войны и мира» Сергей Бондарчук снял ее в эпизодической роли княгини на первом балу Наташи Ростовой). Незадолго до смерти – а умерла она в 1975 году в Москве – Анна написала удивительно чистые, одухотворенные и эмоциональные воспоминания[763]. В них есть стихи, посвященные Колчаку:

После гибели Колчака каппелевцы не решились на штурм Иркутска и ушли за Байкал, завершив в марте 1920 года Великий Сибирский Ледяной поход. Впоследствии большинство из них продолжили борьбу в Приморье, где составили ядро небольшой армии генерала М.К. Дитерихса. Падение Владивостока в октябре 1922 года стало последним крупным эпизодом Гражданской войны в России.

Из дневника контр-адмирала В.К. Пилкина.

Запись 19 января 1919 года: «Был у П.О. Шишко, вернувшегося из плена… Он герой, безусловно, но мне не нравятся такие герои. На вид скромный, он в глубине души преисполнен гордости… “Орел! Орлище!” – говорит о нем милейший Лушков. Не орел, а дятел! Орел – это Колчак, вот кто орел, с широким полетом, с быстрой мыслью. А этот говорит: “Предупреждаю вас, что буду беспощаден”. Отчего же он не был беспощаден, когда разразилась революция?»[767]

Запись 22 октября 1920 года: «Были у Юденичей. У них генерал [Н.Н.] Головин с женой… Я его спрашивал об А.В. Колчаке. Я был рад, когда Головин при Юдениче сказал мне, что Колчак самый замечательный человек, которого он встретил в своей жизни»[768].

Из очерка контр-адмирала В.К. Пилкина «Два адмирала»:

«В наружности его было что-то орлиное… Взгляд был орлиный. Выражение лица было суровое. При этом неожиданно, удивительно приятная, мягкая веселая улыбка…

Был ли Колчак жесток? Он был бешено вспыльчив… Из песни слова не выкинешь! Молодым офицером на “Аскольде” Колчак действительно жестоко дрался, и его принуждены были останавливать начальники и сослуживцы…

С годами, продвигаясь по службе, Колчаку пришлось занимать посты, где уже не приходилось “брататься”, но репутация жестокости прилипла к Колчаку. “Александр Васильевич, – писал ему… адмирал Непенин, – ты опять задумал какую-то операцию. Вспомни, какие праздничные дни стоят! Крови захотелось? Так я пришлю тебе барана, зарежь его на шканцах”… Но из песни слова не выкинешь, и Колчак не поднял после потопления неприятеля плававших и цеплявшихся за его миноносец немцев…

Колчак был высокообразованным моряком…

…Говорил он очень хорошо, всегда с большим знанием дела, всегда думая то, что он говорил, и всегда чувствуя то, что думал, т. е., по мысли Кони, обладал необходимыми для настоящего оратора данными. И действительно, он был “оратором Божьей милостью”. Речей своих не писал, образы и мысли рождались в самом процессе его речи, и потому он никогда не повторялся. Глубокое убеждение и настоящая сила всегда слышались в словах Колчака. Вот почему впоследствии даже распропагандированная толпа матросской вольницы на юге долго не могла выйти из-под влияния искреннего простого слова Колчака… Когда бунтующие матросы пришли отбирать у офицеров оружие, Колчак, переломив свое Георгиевское оружие, бросил его за борт… Посланного Временным правительством в отдаленную заграничную командировку, проезжавшего через Лондон, его узнавали даже на улицах, и равнодушные ко всему, что не свое, англичане приветствовали Колчака…

…Он не был спокойным и хладнокровным, как Бахирев. Большой недостаток в военном человеке. Но у него были качества, которых не было у Бахирева: была инициатива, была смелость замысла. Еще в [Порт-]Артуре он их выказал…

В Великую войну… Колчаком был задуман и приведен в исполнение ряд смелых и опасных операций, в которых он принимал почти всегда личное непосредственное участие. Немцы не хотели верить, что русские моряки на старых калошах – судах, принимавших участие еще в Японской войне, современники которых у немцев давно уже стояли блокшивами в их портах, если не были разобраны, осмеливались в зимние ночи, пробиваясь через лед, выходить в море и под самыми неприятельскими берегами, на немецких путях сообщения ставить мины, на которых один за другим взрывались суда неприятеля.

Во всех этих походах Колчак обнаруживал упорство и настойчивость в достижении поставленной цели…

Волна недаром выносила Колчака все выше и выше, сперва командующим Черноморским флотом, потом Верховным правителем.

Может быть, благородный, но горячий, бешено вспыльчивый Колчак не всегда бывал удобным и приятным начальником. “Хватили горячего”, – говорили офицеры “Вайгача” на походе на Дальний Восток…

…Он ушел в историю с именем Верховного правителя России, и тем, кто его признал таковым, не приходится краснеть за своего избранника. В трагическом облике адмирала Колчака нет ни одной низкой или комической черты… Он погиб в борьбе со стихией, как погибает капитан корабля на своем посту… Он только указал предателям на пять союзнических флагов на вагоне, из которого его вывели соц[иалисты]-революционеры, чтобы передать большевикам…»[769]

Из дневника премьер-министра П.В. Вологодского: «Адмирал подкупает своим благородством и искренностью»[770].

Из воспоминаний управляющего делами Совета министров Г.К. Гинса: «Как человек, адмирал подкупал своей искренностью, честностью и прямотой… Умный, образованный человек, он блистал в задушевных беседах остроумием и разнообразными знаниями и мог, нисколько не стремясь к тому, очаровать своего собеседника… Его непорочная репутация служила залогом честности движения, и под его знамя встали все противники большевизма»[771].

Там же, о днях накануне падения Омска: «Адмирал весь ушел в свои глаза. Его глаза смотрели мимо собеседников, большие, горящие, бездонные, и были устремлены в сторону фронта»[772].

Из воспоминаний управляющего Министерством иностранных дел И.И. Сукина: «Он не страдал ни тщеславием, ни величественностью, ни пафосом; наоборот, он обладал даром сосредоточения и уверенного обращения с сотрудниками, твердых и ясных приказаний подчиненным и полной достоинства беседы с иностранцами. Весь внешний облик, соответствовавший званию Верховного правителя, был им воспринят с инстинктивной легкостью и чуткостью»[773].

Там же: «Его политическое мировоззрение сводилось к весьма немногим, но зато резко очерченным убеждениям, в которые он до конца свято верил… Никакие соображения или аргументы политической целесообразности не могли его заставить, например, согласиться на отделение от России тех или иных ее окраин»[774].

Из дневника военного министра генерал-лейтенанта барона А.П. Будберга: «Едва ли есть еще на Руси другой человек, который так бескорыстно, искренне, убежденно, проникновенно и рыцарски служит идее восстановления Единой Великой и Неделимой России»[775].

Из биографического очерка о Колчаке морского министра контр-адмирала М.И. Смирнова: «Прекрасный военный оратор, он краткой образной речью проникал в сердца слушателей… Его правилом, как активного военного моряка, было нападать на врага, но он всегда умел взвешивать шансы успеха… Не случись революции, Колчак водрузил бы русский флаг на Босфоре… Белый цвет есть признак чистоты намерений, честности жизни, искренности души. Ни к кому другому так не подходит название Белый Вождь, как к адмиралу Колчаку»[776].

Из показаний министра труда меньшевика Л.И. Шумиловского на процессе колчаковских министров: «Я считал его безукоризненно честным человеком. И ни одного факта, который бы разбил мою веру в него, за весь последующий период мне не удалось узнать»[777].

Из воспоминаний министра снабжения, одного из лидеров сибирских областников И.И. Серебренникова: «Адмирал мог временами говорить хорошо и сильно, действуя на слушателей убежденностью и искренностью своих слов»[778].

Там же: «Честнейший и искреннейший русский патриот в лучшем смысле этого слова и человек кристальной душевной чистоты»[779].

Там же: «В самую страшную, последнюю минуту своей жизни А.В. Колчак не доставил своим врагам злорадного торжества… Он умер так же, как и жил, сохранив свою гордость и честное мужество, отличавшие собою весь его славный жизненный путь»[780].

Из донесения главы британской военной миссии генерал-майора А. Нокса в Военное министерство Великобритании: «Он обладает двумя качествами, необычными для русского: вспыльчивостью, вселяющей благоговейный ужас в его подчиненных, и нежеланием говорить просто ради того, чтобы поболтать»[781].

Из письма генерала А. Нокса американскому генералу В. Гревсу: «Я ни на минуту не допускаю мысли о том, что Колчак является архангелом Гавриилом, но он обладает энергией, патриотизмом и честностью»[782].

Из очерков одного из лидеров кадетов, затем идеолога «сменовеховцев» профессора Н.В. Устрялова: «Трезвый, нервный ум, чуткий, усложненный. Благородство, величайшая простота, отсутствие всякой позы»[783].

Из воспоминаний одного из лидеров кадетов Л.А. Кроля: «Колчак несомненно был искренним человеком… несомненный патриот, прекрасный человек и превосходный моряк»[784].

Из письма одного из лидеров кадетов В.А. Жардецкого: «Личные качества адмирала совершенно исключительны – это прежде всего крупнейшая одаренность, одновременно воин и ученый с широким политическим кругозором и тщательным в европейском смысле образованием. Высокий моральный строй и железная воля, которая выступает с беспощадностью в критические минуты… Силою нравственной личности своей он покоряет всех, с кем соприкасается»[785].

Из письма сенатора А. Новикова: «Образованный, культурный, государственный, высокой честности, А.В. Колчак наиболее приспособлен для роли верховного главы демократического государства»[786].

Из воспоминаний командующего 3-й (Западной) армией генерал-лейтенанта К.В. Сахарова: «Личность Верховного правителя вырисовывается исключительно светлой, рыцарски чистой и прямой; это был крупный русский патриот, человек большого ума и образования, ученый-путешественник и выдающийся моряк-флотоводец… Прямой, глубоко проникающий взгляд горящих глаз умел подчинить себе волю других, как бы гипнотизируя их силою многогранной души»[787].

Из воспоминаний генерал-лейтенанта Д.В. Филатьева: «Рыцарь без страха и упрека, никогда и ничего лично для себя не искавший и отдавший всего себя на служение Родине… До конца своих дней он оставался чистым идеалистом и убежденным рабом долга и служения Великой России»[788].

Американский историк Р. Пайпс: «У Колчака было много выдающихся качеств: замечательная честность и неподкупность, испытанное мужество, бескорыстный патриотизм. Он да, пожалуй, еще Врангель были самыми достойными руководителями Белого движения»[789].

Писатель, Нобелевский лауреат И.А. Бунин: «Настанет время, когда золотыми письменами, на вечную славу и память, будет начертано его имя в летописи Русской Земли»[790].

Писатель А.И. Куприн: «Лучший сын России погиб страшной, насильственной смертью… Будет ли для нас священно то место, где навсегда смежились эти суровые и страдальческие глаза, с их взглядом смертельно раненного орла? Или – притерпевшиеся к запаху крови… равнодушные ко всему на свете, кроме собственного сна и пищеварения, трусливые, растерянные и неблагодарные – мы совсем утратили способность благоговеть перед подвигом… и расчетливо преклоняемся только перед успехом, сулящим нам еду и покой?…

Когда-нибудь, очнувшись, Россия воздвигнет ему памятник, достойный его святой любви к Родине»[791].

Управляющий делами Совета министров Г.К. Гинс: «7 февраля 1920 года в Иркутске национальный вождь – адмирал Колчак – был расстрелян без суда и до окончания допроса. Адмирал встретил смерть мужественно, с глубоким презрением к убийцам… История бережно сохранит его имя, и потомство будет чтить его память… Будущая Россия оценит благородство адмирала Колчака и воздвигнет ему памятник благодарности… Мы должны оградить его имя от несправедливых, клеветнических обвинений… Предательство по отношению к адмиралу – великое злодеяние не только перед Россией, которая лишилась одного из лучших своих граждан, но и перед достоинством наций, флаги которых красовались в столице антибольшевистского движения – Омске… Скорбный образ адмирала Колчака, с его проницательными и печальными глазами и мученическими линиями лица, будет долго памятен… Как постоянный укор, он будет преследовать и тех, кто взял на себя неблагодарную роль предателей, и тех, чья вина привела Гражданскую войну к ее тяжелому финалу. Тех же, кто любит Россию, этот образ заставит склонить голову и мучительно вспомнить о глубине бедствий, переживаемых великим государством»[792].

Морской министр контр-адмирал М.И. Смирнов: «Минует лихолетье, воскреснет Россия, и благодарный русский народ не забудет своего вождя, в безвременье жизнь свою отдавшего в борьбе за честь и счастье нашей Родины»[793].

Он же: «Предательство адмирала есть великое злодеяние перед Россией. Его скорбный взгляд, отражавший в себе горе и мучение за несчастья Родины, всегда будет памятен и будет преследовать тех, которые совершили предательство над ним, над Сибирскими армиями и над национальной Россией»[794].

Министр снабжения, один из лидеров сибирских областников И.И. Серебренников: «Жестокость и подлость, соединенные с трусостью, эти основные свойства большевистской психологии, проявились и здесь, при расстреле адмирала Колчака. Даже и мертвый, он был грозен для них, его могила могла стать местом паломничества и постоянно взывала бы к отмщению – и они лишили его вечного упокоения в земле: тело адмирала было спущено в прорубь реки Ангары… В самую страшную, последнюю минуту своей жизни А.В. Колчак не доставил своим врагам злорадного торжества… Он умер так же, как и жил, сохранив свою гордость и честное мужество, отличавшие собою весь его славный жизненный путь. Его трагическая кончина, несмотря на все ухищрения большевиков придать ей недостойный и унизительный характер, еще более возвысила его»[795].

Жена И.И. Серебренникова (из дневника): «Итак, он все-таки погиб. Погиб в оказавшейся неравной борьбе за свободу и счастье русского народа – того народа, именем которого его убили. Честный патриот, мужественный сын своей Родины, на посту Верховного правителя призывавший все время к долгу и жертвам во имя Родины, к дружной работе, – все для Родины, ничего для себя, – он, в результате какого-то постыдного торга, предан союзниками в руки палачей. Трудно передать чувства возмущения, ужаса, скорби»[796].

Один из лидеров кадетов, в дальнейшем идеолог «сменовеховцев» профессор Н.В. Устрялов: «Конец его поистине овеян каким-то исключительным, мрачным и сложным трагизмом, перед которым бледнеют даже драматические очертания последних минут других героев несчастной русской Вандеи – Каледина, Корнилова»[797].

Один из лидеров кадетов Л.А. Кроль: «Выдача адмирала союзниками представляет акт высшего позора, акт, к которому с презрением относились даже те, кому выдали адмирала»[798].

Русский эмигрантский историк С.П. Мельгунов: «Гибель Колчака… будет всегда ощущаться как жгучее обвинение в нелепом предательстве… Подсудимый во всех отношениях оказался выше своих судей»[799].

Британский историк П. Флеминг: «Мы знаем, что было сделано, как сделано и почему сделано. Генерал Жанен и генерал Сыровой несут полную ответственность за происшедшее. История, сделав скидки на их трудности, должна предъявить им обвинение как инициаторам гнусного злодеяния»[800].